загрузка...
Перескочить к меню

Цикл: Исторические романы. Компиляция. (fb2)

- Цикл: Исторические романы. Компиляция. 10.06 Мб (скачать fb2) - Виталий Дмитриевич Гладкий

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Виталий Гладкий Ушкуйники

Пролог

Золотой солнечный ветер кружил над большим островом, затерянным в океане, и, плавно снижаясь, постепенно исчезал в чаше, напоминавшей невероятных размеров цветок лотоса. Чаша эта представляла собой раскрывающуюся кверху крышу-купол огромного беломраморного храма, венчавшего вершину Священного холма. Стены храма украшала ажурная серебряная сетка с многочисленными вставками фигурок диковинных животных и птиц, а фриз был отлит искусными мастерами из чистого золота. Золотыми были и лепестки купола-крыши, благодаря чему издали храм сверкал подобно огромному драгоценному камню.

С вершины Священного холма остров просматривался как на ладони. Гористую его часть покрывали леса, а низменность – ту, что не испещрена была реками и озерами, – островитяне расчертили аккуратными квадратами и прямоугольниками полей. Подножие холма было застроено трех– и четырехэтажными зданиями, а на широких улицах и просторных площадях, вымощенных тщательно подогнанными каменными плитами, толпился местный люд, в основном свободные граждане. Все с благоговением взирали сейчас на образованный воздушными струями золотой водоворот, становившийся над куполом-лотосом густым и плотным подобно дорогому вину многолетней выдержки, мощной струей вливавшемуся в храм.

Наконец это потрясающее зрелище закончилось: воздух над храмом снова стал прозрачным, а небо – голубым. Лепестки купола закрылись, явив публике сияющую великолепием золотую полусферу, и люди в едином торжествующем порыве вскинули руки вверх – свершилось! Жертва принята! Сегодня был день Высокого Солнца, и потому жрецы-правители – Посвященные – проводили традиционную церемонию жертвоприношения Матери Богов, Светозарной Атт, которой издавна поклонялись жители островного государства Атталанта. Всех присутствующих охватила неподдельная радость, ведь в виде золотого ветра богиня явила им сегодня свою милость!

А такое, увы, случалось нечасто: последнее десятилетие купол храма раскрывал свои лепестки всего два раза. В основном потому, что именно в день Высокого Солнца небо неожиданно заволакивалось тяжелыми грозовыми тучами, и никакие ухищрения жрецов-правителей, весьма искусных в разных науках, не помогали. Временами казалось даже, что на Атталанту кто-то наслал проклятие. Жители острова не знали, отчего так случается, да им и не положено было знать, но они с огорчением наблюдали, что и на лицах жрецов улыбки появляются все реже и реже. Пять лет назад в Атталанте случился мор, и половину домашних животных пришлось сжечь в огромной гекатомбе. А в позапрошлом году с небес обрушились невиданные доселе ливни, длившиеся не день и не два, а целый месяц: весь урожай сгнил тогда на корню. С той поры солнце редко показывалось из-за туч, даже летом. И не будь у государства заморских колоний, жители острова давно уже голодали бы.

Тем временем церемония в храме Светозарной Атт продолжалась. Правда, она не напоминала ни обряд жертвоприношения, ни молебен. Посреди храма стояла прозрачная, до блеска отполированная колонна, вершиной своею достигающая золотого купола и поражающая размерами и красотой воображение всякого смертного. Казалось, что ее возвели сами боги – из хрусталя или материала, похожего на хрусталь. Вместо привычных молитв согбенные жрецы-правители старательно крутили большое колесо-штурвал, из которого вырастала колонна, медленно уходившая потом под плиты пола. Работа была явно нелегкой: по лицам жрецов обильно струился пот. Внутри же колонны время от времени вспыхивали голубые и золотые молнии, попутно раздавался приглушенный треск, и тогда воздух внутри храма насыщался озоном и становился ощутимо наэлектризованным.

После каждого такого разряда жрецы инстинктивно втягивали головы в плечи, а затем продолжали работу с удвоенной энергией. Лишь один из служителей храма не принимал участия в столь странном «молебне». То был настоящий гигант. Он стоял чуть поодаль от жрецов-тружеников, широко раскинув руки, – словно хотел обнять колонну. Его темное лицо было напряжено, губы торопливо что-то шептали, а глаза цвета светлого янтаря неотрывно смотрели на хрустальный столб, внутри которого бушевали грозовые разряды. Со стороны казалось, будто он собственными руками и только ему ведомыми заклинаниями пытается удержать заключенную в прозрачном цилиндрическом коконе энергию немыслимой силы, чтобы она не вырвалась наружу и не натворила непоправимых бед.

Но вот колонна окончательно исчезла в подземных недрах храма, и у штурвала остался всего один жрец. Минутой позже раздался шум работающего механизма, и отверстие в полу накрылось массивной свинцовой плитой, практически не отличающейся по цвету от самого храмового пола, выложенного темными полированными плитками из гранита с врезанным в него золотым растительным орнаментом.

Жрецы облегченно вздохнули и выпрямились. И тотчас выяснилось, что ростом они лишь немного уступают сослуживцу-гиганту. Одежда их не отличалась разнообразием: белые тоги с широкой золотой каймой понизу и сандалии на толстой подошве из материала, отдаленно похожего на кожу. На груди у каждого Посвященного висел на массивной цепи круглый, выполненный из светлого металла медальон с изображением женской головы. Властное и несколько надменное выражение красивого лица было столь тонко передано искусным гравером, что женщина казалась живой. Во всяком случае, создавалось впечатление, что ее миндалевидные глаза неотступно следят за каждым движением беседующего со жрецом человека, – где бы тот ни стоял. При взгляде же на медальон сбоку лицо женщины и вовсе приобретало… объем.

То была Матерь Богов, Светозарная Атт.

– Сегодня звезды проявили к нам благосклонность, – нарушил тишину гигант. Он был главным жрецом-правителем, Сокрушителем Хаоса, и носил имя Аатум. – Прорицатели не ошиблись. Солнце не стало на сей раз прятать свой лик.

– Но процесс зарядки длился слишком долго, – озабоченно возразил жрец, выглядевший почти точной, только чуть моложе, копией Аатума. – Конечно, всем нам хочется, чтобы энергии хватило на целый год, однако мы изрядно рискуем. Это опасно. Если защита не выдержит, нас ждет печальный исход. Мне уже донесли, что на северном конце острова наметился тектонический разлом. Гайя[1] пришла в движение, – с тревогой в голосе подытожил свою речь Гееб, Творец Сущего, родной брат Аатума, в обязанности которого входило все, что было связано с земной твердью.

– Светильник Атт продолжает остывать, – мрачно добавил Раат. – И остановить сей процесс, полагаю, уже невозможно. Совсем недавно мы могли подзаряжаться в любой солнечный день, а теперь – лишь раз в году. Да и то если повезет. По счастью, пока нас выручают звезды. Но чтобы Туаой[2] работал, как должно, энергии звезд не хватает…

Раат следил за энергетикой государства, состоявшего из материковых земель и нескольких островов. Благодаря подаренному богиней Атт «огненному камню», имевшему вид прозрачной колонны, атталанты возводили величественные храмы и высокие каменные дома, мостили дороги, изобретали отсутствующие в природе вещества и материалы, добывали руду, выплавляли прочный металл для мечей и копий и даже в какой-то мере управляли погодой. Последнее, впрочем, происходило давно – когда Атталантой правили боги. Жрец-правитель Раат тоже имел второе имя – Глаз Света.

– Будем надеяться, что Светозарная Атт не оставит нас без своих милостей, – сдержанно отозвался Аатум, после чего звонко щелкнул пальцами.

На его зов из глубины храма тотчас явились два раба: принесли запечатанный древесной смолой глиняный кувшин и семь золотых кубков – по числу жрецов-правителей, находившихся в данный момент в храме. Издревле было установлено, что на службе их должно состоять десять, но трое жрецов сегодня отсутствовали по причине инспекционной поездки. Не слишком доверяя правителям подвластных Атталанте земель, Аатум считал, что лучше один раз увидеть вверенные им хозяйства воочию, нежели сто раз перечитать их пространные отчеты на бумаге.

Рабы были гораздо ниже атлантов и имели кожу черного цвета. Тем не менее они происходили из царского рода: их привезли сюда из завоеванной атталантами страны Нуб. И по сей день в Атталанту доставляли оттуда и дорогую слоновую кость, и живых слонов: вместе с другими экзотическими животными нубийские слоны паслись теперь на огороженной крепким забором территории. Разлив вино из кувшина по кубкам, чернокожие рабы с поклонами удалились.

– Пятнадцать лет назад хааома[3] плодоносила в сезон урожаев дважды, а за последние четыре годы всего лишь раз, – тяжело вздохнув, сказал жрец-правитель по имени Ураат. – Наши запасы тают быстрее, нежели пополняются. Теперь воины получают хааому только перед битвой – чтобы их раны заживали быстрее. И все-таки ветераны с каждым годом стареют, а заменить их пока некому.

Вторым именем Ураата было – Хранитель Меча. Под его командованием находились все войска и флот Атталанты. Лицо жреца-правителя было сплошь покрыто шрамами, а голос рокотал как боевая труба.

– Мы работаем над этим, – заверил Хранителя Меча жрец-правитель Фраат. – В следующем году все вернется на круги своя. Хаома снова начнет плодоносить два раза в год.

Среди жрецов Фраат был единственным, чьи волосы уже щедро украшала седина, и потому выглядел даже несколько старше главного жреца-правителя, Сокрушителя Хаоса, хотя лет тому было больше. Возможно, причиной преждевременного появления седины послужило то, что Фраат сутками пропадал в своих многочисленных лабораториях. В Атталанте он слыл мудрецом и отвечал за науку и образование.

– И как вы этого достигнете? – заинтересовался Аатум.

– Мы… продлим солнечный день.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что заручился согласием на то самой Светозарной Атт? – скептически ухмыльнулся Баал. – Что-то не верится в успех подобной затеи…

– К сожалению, божественный свет не в состоянии пока продлить плодоносный период развития хаомы, – миролюбиво ответил седовласый Фраат, – но мы вполне можем это сделать. Над плантациями хаомы уже развешаны светильники, которые превратят ночь в день и сделают ночной воздух теплее. Уверен, у нас все получится.

– Было бы обещано… – буркнул недоверчивый жрец.

Баал отличался сложным, противоречивым характером. В Атталанте он заведовал медициной, санитарией и семейными отношениями. Его жреческий титул звучал как Дарующий Жизнь. Баал был не в меру любвеобилен, за что не раз уже получал на советах жрецов-правителей взыскания. Особенно же всех возмутила в свое время его связь с собственной сестрой Аанат, которая каким-то образом умудрилась при этом остаться девственницей. Похоже, Баалу пригодились его непревзойденные познания в медицине…

– Как легко сегодня дышится! – воскликнул неожиданно Гоор, с наслаждением втягивая в себя воздух, очищенный зарядкой «огненного камня». – Словно мириады мелких иголок массируют все тело. Прямо как во время процедур в Термах Наслаждений.

Термами Наслаждений в Атталанте назывались термальные ванны на открытом воздухе. По керамическим трубам в них поступала горячая, сильно минерализованная вода из Долины Гейзеров. Ванны в Термах были высечены из оникса и располагались среди вечноцветущих деревьев, кустарников и клумб; к ним вели выложенные мраморными плитами дорожки, вдоль которых высились резные столбы из очень прочного красного дерева, увенчанные золотыми фонарями. Цветочные ароматы заглушали не очень приятные запахи термальных вод, и принимающие водные процедуры свободные граждане Атталанты не только поправляли и укрепляли в Термах свое здоровье, но и получали огромное наслаждение от массирующих тело воздушных пузырьков и чудесных окрестных видов.

Здесь же имелись и бассейны с ледяной водой, поступавшей из ближней горной реки. Вдоволь понежившись и разогревшись в Термах, в эти бассейны периодически ныряли любители острых ощущений, к коим принадлежал и Гоор. А еще он любил прыгать в море с высоких скал. При этом сторонним наблюдателям казалось, что он парит в воздухе подобно настоящему соколу. Стройный и гибкий, Гоор был самым молодым среди жрецов-правителей Атталанты и носил жреческое имя Повелитель Неба. В его обязанности входило наблюдение за погодой, ее прогнозирование, а также все, что касалось воздушной стихии.

– Однако нам пора, – объявил Аатум.

Напоминание Гора о Термах Наслаждения заставило его вспомнить о насквозь пропитанной потом одежде. Все-таки нелегкое это занятие – удерживать Туаой при зарядке от разрушения собственной аурой.

Лица жрецов-правителей сразу стали серьезными и сосредоточенными. Все дружно обернулись к огромной статуе Светозарной Атт и вознесли ей благодарственную молитву. Статуя была вырезана из молочно-белого камня и тщательно отполирована мастерами, в глазницах сияли бриллианты. Из высоко расположенных окон храма на статую падал рассеянный свет, и казалось, что лицо Матери Богов – живое, а глаза смотрят прямо в душу каждому из жрецов.

…Аатум нежился в своей личной ванной. Подобная привилегия полагалась всем жрецам-правителям. Жреческие Термы Наслаждений располагались на склоне Священного холма чуть выше терм, предназначенных для прочих граждан Атталанты, и представляли собой закрытое помещение, тогда как ванны для простых смертных были защищены от непогоды лишь легкими навесами. Термы жрецов напоминали большой хрустальный куб, однако извне их внутренний интерьер не просматривался. Зато из самого «куба» открывался прекрасный вид и на океан, и на прибрежные скалы.

Воздух в жреческих термах всегда был свежим, температура поддерживалась постоянная. Вместо клумб тут стояли огромные мраморные вазы, в которых росли карликовые вечнозеленые деревца, привезенные мореплавателями Атталанты из дальних стран. Эти чудесные заморские растения источали удивительно приятный и бодрящий аромат, благодаря чему жрецы покидали термы преисполненными сил и энергии. Пол в жреческих термах был устлан плитами из дорогого золотистого орихалка[4], украшенными искусными граверами изображениями обитающих в океане рыб и животных.

Однако сегодня наслаждение Аатума благами терм продлилось недолго. Он уже возлежал на подогретой мраморной плите, а юные обнаженные рабыни умащивали его тело оливковым маслом, предваряя приятную процедуру последующего массажа, когда в термы вбежал один из жрецов низкого ранга, причем явно чем-то взволнованный.

– Прости, о великий… – склонился он перед Аатумом. – Беда!..

– Что случилось?!

– В порт прибыло посыльное судно из флота Наэф-Тууна. Капитан просит срочной аудиенции. Плохие новости… Я уже отправил гонцов к членам Высшего Совета.

Аатум жестом приказал рабыням убрать с его тела излишки оливкового масла, что ими тотчас и было исполнено с помощью мягкой ткани, после чего быстро облачился в свежую белоснежную тогу.

Флот Наэф-Тууна был послан им накануне в дальнюю островную провинцию Атталанты с целью выяснения сложившейся там ситуации. Обычно связь между островами поддерживалась посредством взаимодействия энергии «огненных камней», представляющих собой светло-серые кристаллы разной величины и, следовательно, разной мощности. На всех островах были построены высокие, хорошо защищенные башни со специальными зеркалами. Отраженная этими зеркалами энергия «огненного камня» превращалась в тонкий луч, который быстрее мысли летел к соседнему острову. Там он принимался другим зеркалом и передавался по цепочке дальше. Тем временем успевшие принять этот луч специальные островные приспособления прожигали в намотанных на валик папирусных лентах крохотные отверстия, которые складывались в своеобразную шифрограмму. А та, в свою очередь, передавалась затем для прочтения обученным искусству дешифровки жрецам. Благодаря столь оперативной межостровной связи факт неожиданного нападения неприятеля на владения атталантов практически исключался. Точно таким же образом правители островов передавали в столицу и отчеты об обстановке на вверенных им территориях.

Остров, к которому ушел флот Наэф-Тууна, «умолк» неожиданно. Грешить на внезапную потерю «огненным камнем» островной башни необходимой энергии Аатум не мог – кристаллические друзы в отличие от Туаойя заряжались в любой солнечный день. Неужели врагам удалось захватить остров столь быстро, что дежурный жрец не успел даже передать сигнал тревоги?! Нет, это невозможно! Тревожное сообщение отправлялось автоматически при малейшей попытке взлома всегда запертой двери башни.

Не исключено, правда, что это снова дело рук «людей моря». Как правило, они на юрких маленьких суденышках причаливали к побережью какого-нибудь острова совершенно внезапно и, ограбив население и оставив после себя горы трупов, столь же стремительно исчезали. Пленников «люди моря» не брали: хладнокровно и беспощадно убивали всех, кто подвернется им под руку, не успев скрыться в горах или в лесу. Даже домашнюю скотину. Что, впрочем, вполне объяснимо: в их тесных лодчонках особо не разгуляешься – им бы награбленные ценности хоть как-то разместить-пристроить…

Несколько раз корабли атталантов настигали «людей моря», но те защищались как сумасшедшие, предпочитая плену смерть. А если даже кого-то удавалось пленить – в основном тяжелораненых, не сумевших убить самих себя, – те терпели любые муки молча и умирали с улыбкой на губах. Непостижимое племя…

Капитан посыльного судна ждал Сокрушителя Хаоса во дворце. Главное здание столицы атталантов высилось на Священном холме, охватывая полукольцом стоящий чуть ниже храм Светозарной Атт. Антаблемент поддерживался не колоннами, а огромными статуями гигантов, которые, согласно преданиям, населяли Гайю со времен ее основания. А на мраморном фризе художниками-камнерезами были изображены сцены из их жизни: битвы с какими-то чудовищами, военные триумфы, народные гуляния, спортивные состязания…

Поднимаясь по широкой гранитной лестнице к дворцовым дверям, Аатум бросил взгляд на порт. Посыльный корабль Наэф-Тууна он узнал сразу – по развевающемуся на его мачте красному вымпелу. Все боевые корабли Атталанты были парусными, но могли путешествовать по воде и при полном отсутствии ветра. Секрет сего «чуда» тщательно оберегался атталантами, поэтому никто из чужеземцев, кому удавалось его не столько даже выведать, сколько хотя бы просто подсмотреть, долго на белом свете не заживался.

Столицу атталантов защищали два широких и глубоких канала, окружавшие ее кольцом. При необходимости – в случае нападения вражеского флота или с приближением сильного шторма – суда, находившиеся в порту, могли укрыться во внешнем водном кольце, соединенном с открытым морем прорубленным в скалах каналом-туннелем.

…Главный жрец-правитель торопливо накинул парадный плащ-гиматий из темно-красной шелковистой ткани, затканной серебряными цветами, застегнул его у шеи золотой застежкой-фибулой и водрузил на голову золотую корону с навершием из огромного черного бриллианта. После чего прошествовал в Зал Приемов, где занял свое место в стоявшем на некотором возвышении массивном троне, выполненном из ценных пород деревьев и украшенном слоновой костью, золотыми чеканными пластинами и драгоценными камнями.

Помимо Аатума и других жрецов-правителей в Высший Совет входили столичные сановники высокого ранга. Посмотрев сверху на пестрое море одежд, заполнивших богато отделанный золотом зал, Сокрушитель Хаоса почувствовал вдруг, что сердце больно сжалось. «Неужели сбывается предсказание того сумасшедшего?!» – подумал он с внутренней дрожью. При этом лицо главного жреца-правителя оставалось по-прежнему спокойным и бесстрастным, в немигающих глазах светилась несокрушимая воля.

Год назад корабли другого флотоводца атталантов, могучего Инкаа, доставили в столицу захваченного в плен колдуна неизвестного племени, обитавшего на материке, в дремучих лесах. Воины того племени были рослыми, голубоглазыми и сражались с атталантами практически на равных; даже бесстрашные «люди моря» старались избегать встречи с ними. Недостаток у лесных воинов был лишь один – примитивное оружие. Каленые стальные мечи атталантов перерубали их бронзовые клинки словно стебли камыша. Но вот взять голубоглазых богатырей в плен было крайне сложно: они сражались до последнего. Тем более удивительным казалось пленение воинами Инкаа колдуна из племени лесных людей, не выглядевшего при доставке в столицу Атталанты ни немощным, ни испуганным.

Однако причины столь странного его поведения вскоре выяснились. Причем при допросе варвара неожиданно даже переводчик не понадобился, и жрецы-правители буквально онемели, услышав первые слова пленника. Он говорил… на древнем наречии их предков! Наречии, которое сейчас мало уже кто из атталантов помнил и понимал, кроме самих жрецов, ибо оно сохранилось лишь в качестве храмового языка, служившего для вознесения молитв Светозарной Атт.

«Через двенадцать лун на месте вашего мерзкого острова останется болото! – прокаркал тогда пленник, глядя правителям Атталанты прямо в глаза, и торжествующе расхохотался. Потом зловеще повторил: – Запомните: через двенадцать лун!» И замолчал. Он сказал все, что должен был сказать. Он выполнил свою миссию, ради которой, собственно, и сдался в плен без малейшего сопротивления.

Пытали его потом долго. Причем самые искусные заплечных дел мастера. Но варвар лишь заливался безумным смехом и хрипел: «Через двенадцать лун! Запомните!!! Двенадцать лун!..» С этими же словами колдун пошел и на казнь, с ними же улетел и в пропасть, на дно которой атталанты сбрасывали всех приговоренных к смерти…

«Прошло одиннадцать лун… – подсчитывал в уме Аатум. – Начало конца? Нет, не верю! То был просто бред сумасшедшего варвара. Надо сосредоточиться и выслушать гонца Наэф-Тууна…»

Капитан, широкоплечий мужчина с красным обветренным лицом, низко поклонился главному жрецу-правителю, заученно произнес надлежащие подобным ситуациям слова приветствия и застыл в ожидании: продолжать говорить он был вправе лишь после соответствующего разрешения. Аатум милостиво кивнул, и гонец приступил к докладу. То, что услышали собравшиеся в Зале Приемов, показалось им страшным и невероятным.

– …Когда до острова оставался всего один день пути, вахтенный – он у меня очень зоркий! – заметил на горизонте слева по курсу странную темную полосу, быстро увеличивающуюся в размерах. Поскольку мой корабль шел следом за кораблем главнокомандующего, Наэф-Туун был оповещен мною о том немедленно. Хвала Светозарной Атт, что даровала Атталанте такого мудрого флотоводца! Промедли Наэф-Туун хотя бы несколько мгновений – весь наш флот пошел бы ко дну! Но по его приказу мы успели развернуть наши корабли носами к приближающейся волне. Она была огромной! Никто из нас никогда прежде такой не видел. Стремительно приблизившись, гигантская волна сначала закрыла собою все небо, а потом… обрушилась на нас словно молот. – При этих словах лицо капитана опечалилось, он потупился и ненадолго умолк. Когда же продолжил свое повествование, присутствующие уловили в его голосе глухое загробное звучание – как у пророка-предсказателя: – Мы потеряли восемь кораблей. Волна погребла под собой не только суда, но и всех членов служивших на них команд… Однако и нас, чудом избежавших их участи и переживших разрушительную силу волны-стихии, самое странное и страшное ждало, как вскоре выяснилось, впереди… – Тут капитан неожиданно резко побледнел (точнее, посерел), несмотря на темный благодаря загару цвет кожи. Его глаза округлились и увлажнились. Остановив полубезумный взгляд на Аатуме, он выдохнул: – Мы не нашли остров. Он исчез.

– Как это – исчез?! – главный жрец-правитель даже привстал от удивления.

В Зале Приемов началось волнение. Главный дворцовый распорядитель, стоявший чуть ниже трона, гулко громыхнул по плитам каменного пола резным посохом черного дерева, увенчанным золотой фигуркой сокола, и шум стих.

– Мы едва не сошли с ума, разыскивая остров, – устало продолжил капитан, совладав с эмоциями. – Несколько раз перепроверили расчеты, пробовали ориентироваться по звездам и солнцу, но… все указывает на то, что остров поглотила пучина. На его месте теперь мель. Лишь кое-где над водой торчат скалы, бывшие когда-то горными пиками. Судя по всему, незадолго до нашего прибытия там пронесся сильный шторм: на поверхности моря нам не удалось обнаружить даже щепок. Видимо, все унесла высокая волна.

– Вы ошиблись! – вскричал Аамун. – Такого просто не может быть!

– Нас вводят в заблуждение! Это все происки Наэф-Тууна! Он давно отбился от рук! – раздались со всех сторон возмущенные возгласы сановников.

По происхождению Наэф-Туун стоял вровень со жрецами-правителями и мог претендовать на место среди Посвященных. Он даже имел второе (священное) имя – Повелитель Моря. Но Наэф-Туун был настолько строптив и резок в суждениях, что успел восстановить против себя большую часть сановников и жрецов. Вот благоразумный Ураат и постарался избавиться от соперника, оказав ему высочайшую «милость»: назначил командующим одним из двух флотов Атталанты.

Впрочем, Наэф-Тууну сие назначение пришлось по нраву: он на дух не переносил дворцовые интриги. Даже по возвращении из дальних походов ссылался, как правило, на нездоровье (хотя все знали, что это неправда) и отправлял с докладом во дворец своего помощника. Правители терпели выходки Наэф-Тууна только по причине его несомненного воинского таланта: он не проиграл еще ни одной битвы – ни на море, ни на суше. К тому же моряки очень любили Наэф-Тууна за простоту в обхождении и храбрость, так что его отставка могла обернуться восстанием.

– Клянусь Светозарной Атт, я говорю чистую правду! – воскликнул оскорбленный недоверием сановников капитан, вскидывая вверх два пальца правой руки. – Да падет на меня и мое потомство ее гнев, если в моих словах есть хоть капля лжи!

Это было уже серьезное заявление. Такими словами в Атталанте не бросались. Шум стих, в зале снова воцарилась мертвая тишина. Все с тревогой и надеждой смотрели на Сокрушителя Хаоса.

Но Аатум молчал. Казалось, он превратился в изваяние. Только пульсирующая на виске жилка свидетельствовала о его напряженных размышлениях. Помимо зловещих пророчеств варвара-колдуна главный жрец-хранитель вспомнил сейчас еще и о древней книге, хранившейся в сокровищнице храма Светозарной Атт. Та книга была древнее даже цивилизации атталантов…

По преданию, книгу оставили боги, вознесшиеся на небеса. Тогда только Светозарная Атт осталась на Гайе, чтобы продолжать нести людям свой свет. Она жила долго, очень долго, пока и ее не забрали небеса. Оставленную богами книгу умели читать лишь самые первые жрецы-правители атталантов. Однако со временем и они перестали понимать смысл многих знаков, выгравированных на тонких, но очень прочных металлических пластинах-листах священной книги. И постепенно та превратилась просто в предмет поклонения – в реликвию, принадлежавшую некогда самой Светозарной Атт. Книгу считали огромной ценностью и выносили в храм на всеобщее обозрение только в дни великих праздников.

Подобно остальным Посвященным, главный жрец-правитель тоже понимал далеко не все изложенные в книге богов тексты. Но сейчас его внутреннему взору предстала вдруг фраза, ускользавшая обычно от внимания при попытках вникнуть в смысл написанного. Аатум даже привык считать ее не очень существенной, ибо многие понятия, содержавшиеся в священной книге, не имели к Атталанте ни малейшего отношения. Наверное, они касались Иирия, обители богов, и божественных законов. Многие из тех законов Светозарная Атт сама передала атталантам. Но не все… «Когда наступит Время Исхода, обратитесь к Омфаалу. Он подскажет Путь». Так было написано на последней странице книги, к которой Аатум не раз обращался во время обучения премудростям должности жреца-правителя, перед Посвящением.

Омфаал… Так назывался древний храм на Скале Атт, в котором, удалившись от мирской суеты, провела свои последние годы пребывания на Гайе Матерь Богов. И именно оттуда в одну из темных ночей богиня-защитница атталантов вознеслась на небеса по божественному световому лучу…

Омфаал представлял собой небольшое невзрачное строение, сложенное из дикого камня и густо увитое плющом. К храму вела длинная, вырубленная в скале лестница. Внутри Омфаал напоминал более жилище небогатого пастуха-горца, нежели храм: деревянное ложе с ворохом звериных шкур, грубый стол, табурет да скудный набор кухонной посуды. Глинобитный пол был прикрыт небольшим, сплетенным из душистых болотных растений ковриком только возле ложа. Основное отличие сего храма от хижин, в которых обитали рабы, заключалось лишь в наличии в нем камина с трубой и в устройстве окон: вместо полупрозрачного бычьего пузыря в рамы здесь были вставлены хрустальные пластины.

И все-таки бывшее жилище Светозарной Атт являлось именно храмом. В центре его стоял камень, увенчанный хрустальной сферой. Время от времени сфера начинала светиться, и тогда случайный наблюдатель мог наблюдать в ней страшные картины: череду всевозможных чудовищ, извержения вулканов, вселенские потопы, кровопролитные войны… Иногда в сфере появлялись лица, человеческие черты в которых угадывались с превеликим трудом. Злобные взгляды этих странных существ заставляли бледнеть и трепетать от страха даже много повидавшего на своем веку Ураата. Собственно, именно из-за являемых сферой жутких картин жрецы-правители и наложили в свое время на посещение храма табу, нарушение которого каралось смертью. С тех пор все атталанты старательно делали вид, что Омфаала вообще не существует.

Камень со сферой тоже назывался Омфаалом и поначалу использовался как раз для получения предсказаний-пророчеств. Однако когда последнего жреца-предсказателя нашли в храме мертвым, охочих занять его место более уже не находилось. Тем более что бедняга не просто умер, а был разорван на части каким-то неведомым зверем. Жрецам долго тогда пришлось смывать и соскребать кровь с пола и стен храма…

«Итак, нужно идти к Омфаалу…» – от этой мысли Аатум невольно вздрогнул, и по лицу его пробежала тень. Жрецы-правители, внимательно наблюдавшие за ним, тоже заволновались. Между ними давно уже установилась незримая связь, благодаря которой они научились читать мысли друг друга: долгие часы и дни медитаций не пропали даром. Вот и сейчас жрецы без труда уловили мысль, посетившую Аатума. Но, разумеется, о том никто, кроме Посвященных, не должен знать…

– Мы благодарим тебя, – заговорил наконец Аатум, обращаясь к капитану. – Ты честно выполнил свой долг. Возвращайся на корабль и жди дальнейших распоряжений.

Капитан почтительно поклонился и направился к выходу – прямой, как мачта корабля. Звуки его шагов отозвались в безмолвствовавшем зале гулким эхом.

– Для начала хотелось бы выслушать ваше мнение, – обратился Сокрушитель Хаоса к сановникам, когда дверь за капитаном захлопнулась.

На самом деле он уже принял решение, просто требовалось соблюсти необходимые формальности, ибо власть жрецов-правителей не была в стране абсолютной. Каждый свободный гражданин Атталанты имел право голоса, и уж тем более сановники, представлявшие городские власти и нуумы – разные районы острова.

Сановники недолго вполголоса посовещались, и вскоре с места поднялся самый старый и уважаемый из них – Птаат, правитель Восточного нуума. Он заведовал многочисленными мастерскими, обслуживавшими нужды атталантов, но особенно славился своей справедливостью. Ему доверялось разбирательство самых серьезных тяжб.

– Донесению Наэф-Тууна можно верить, – молвил Птаат несколько напряженным голосом. – Боюсь, для нас наступают тяжелые времена, сходные с периодами страшных землетрясений, которые не раз уже случались в нашей истории. Правда, до сих пор в морскую пучину погружались лишь мелкие островки… – сановник перевел дух. – Как ни горько мне это говорить, но нужно, полагаю, готовиться к худшему. Если мы ничего не предпримем – значит, совершим преступление против собственного народа. Хотелось бы ошибиться, но после доклада капитана… – правитель Восточного нуума удрученно развел руками. Затем произнес уже более твердо: – Высший Совет решил вверить нашу судьбу вам, о, Посвященные! Мы надеемся, что ваши ум и знания помогут отвести страшную беду от Атталанты.

– Спасибо за оказанное доверие, – Аатум поднялся и поклонился собранию. – Меры будут приняты. Мы сделаем все, что в наших силах. И да поможет нам Светозарная Атт! – Он поднял голову и руки кверху и произнес краткую молитву.

Сановники и жрецы повторили ее вслед за Сокрушителем Хаоса слово в слово.

Спустя некоторое время собрался другой совет – на сей раз в храме Матери Богов. Жрецы-правители были напряжены и мрачны, как на похоронах близкого им человека. Они догадывались, что скажет им Аатум. Тот долго не решался высказать свое мнение вслух, ибо в иерархическом сообществе Посвященных оно должно было прозвучать приказом.

Наконец, тяжело вздохнув, Аатум изрек:

– Ситуация в стране сложилась тревожная и необычная. Никогда прежде с подобной проблемой мы не сталкивались. Думаю, вы не хуже меня понимаете, с чего именно нам предстоит начать. Не скрою, лично я предпочел бы иное решение, но на данный момент выход один – прибегнуть к общению с Омфаалом…

Слово было сказано, мысль обрела форму, и на встревоженных лицах жрецов-правителей отчетливо проступило чувство страха. Все с надеждой воззрились на Фраата. Но тот вынужден был разочаровать Посвященных.

– Если Гайя пробудилась, избежать масштабных катаклизмов не удастся, – пожал он плечами. – Все мы слышали сообщение Гееба, что на северном конце острова наметился тектонический разлом. Полагаю, это они и есть, первые цветочки. Боюсь только, что урожай будет горьким…

– А для чего тогда нужны твои хваленые ученые и лаборатории, на содержание которых тратятся безумные средства?! – взорвался Баал. – Чем вы там занимаетесь, позволь спросить?!

– Да уж явно не тем, чем ты, – недвусмысленно усмехнулся Фраат.

Не успевшую разгореться перепалку прервал грозный взгляд Аатума.

– Не время устраивать пустые свары! – сурово устыдил он Баала.

– Против воли богов мы бессильны, – попытался вернуться к теме разговора Раат. – Уж не знаю, чем мы их так прогневили…

– Сейчас нет смысла строить догадки, – перебил и его главный жрец-правитель. – Наказание за грехи неотвратимо, и всем нам это хорошо известно. Главное сейчас – найти выход из создавшейся ситуации. Возможно, все не так уж плохо… Однако обратиться к Омфаалу все-таки придется. Иного выхода я пока просто не вижу.

Жрецы-правители потупились. Они прекрасно понимали, что Аатум прав, но общение с Омфаалом их пугало. Погибший жрец-прорицатель готовился к сеансам со сферой много лет, а у них вообще никакой практики не было.

…Обряд очищения длился до наступления сумерек. Поскольку к Омфаалу нельзя было являться с посторонними мыслями, жрецы, расположившись в храме Светозарной Атт прямо на полу, долго медитировали. До тех пор пока не стали мыслить как один человек. Затем рабы умастили их благовониями и облачили в тяжелую, плотно облегавшую тело одежду, похожую на кольчужный убор воинов-атталантов. В грубую материю одеяний были вплетены нити орихалка. Высокие сапоги, сплетенные из кожаных ремней (спустя тысячелетия их назовут котурнами[5]), тоже изобиловали металлическими деталями, витиевато соединенными с закрепленными на толстой подошве подковами и шипами.

На Скалу Атт жрецы поднялись, когда уже совсем стемнело. Дорогу им освещали прислужники – Посвященные более низкого ранга. Правда, освещали не факелами, а яркими фонарями, питание в которых поддерживалось крохотными кристалликами «огненных камней». Такие фонари применялись только в самых судьбоносных для Атталанты ситуациях. Тот запас «огненных камней», что был оставлен людям богами, постепенно убывал, поэтому их берегли: использовали в основном для резки гранита и мрамора и для выплавки железа и орихалка.

Стоило правителям войти в храм-хижину, как прислужники почти бегом припустили обратно. Спустившись к подножию Скалы Атт, они упали на колени и начали истово молиться.

Тем временем жрецы-правители при виде Омфаала вновь испытали чувство страха. Им было ведомо, что лучше всего сфера «предсказывает» по ночам. Но никто из них ни разу еще не вопрошал ее о будущем. Посвященные знали, что их очень длинная по человеческим меркам жизнь всецело принадлежит Светозарной Атт. Да и мудрые наставники предупреждали: жрец, познавший предписанную ему судьбу, не сможет исполнять свое предназначение должным образом. Ибо мысль о том, как отсрочить собственную кончину, будет преследовать глупца везде и всюду подобно ночному кошмару.

Все же то, что касалось непосредственно Атталанты, было расписано на долгие годы вперед и не являлось для жрецов большой тайной. Родное государство представлялось Посвященным полноводной рекой, способной в половодье и луга затопить, и плотины сокрушить. Но если проявить терпение и, не вмешиваясь, немного подождать, буйство реки закончится, и она непременно вернется в свое русло. Требуется лишь успеть построить в нужном месте дамбу или посадить на плотине деревья, дабы они укрепили ее своими корнями…

Омфаал даже не светился – сиял. Огонь внутри прозрачной сферы бурлил как в плавильной печи. Воздух в хижине-храме был настолько наэлектризован, что спустя считанные мгновения по одежде жрецов-правителей потекли светящиеся струйки, похожие на дождевые. Но то были опасные для жизни струйки – их образовывали частицы, входящие в состав молний. Впрочем, сей факт жрецов не особо беспокоил: они знали, что, достигнув подошв сапог, светящиеся струйки исчезнут в земляном полу хижины.

Переборов страх совсем иного рода, жрецы приблизились к камню, окружили его со всех сторон, возложили руки на сферу и начали нараспев читать древнюю молитву. В свое время им очень хотелось поскорее ее забыть (слишком уж много энергии и душевных сил она отнимала!), но наставники вбили в их головы слова молитвы столь обстоятельно, что теперь они отскакивали от зубов словно бы сами по себе.

Какое-то время ничего не происходило. Только сияние сферы слегка потускнело и приобрело новые краски – весь спектр от зеленого до фиолетового. Затем раздался мелодичный звук, словно неподалеку заиграл пастуший рожок, цветные всполохи внутри сферы улеглись, и на их месте возникло достаточно отчетливое изображение… Атталанты! Прекрасный зеленый остров выглядел огромным кораблем на фоне синего моря. Спокойствием и умиротворенностью веяло от этой мирной картины, и сердца жрецов наполнились радостью.

Но что это?! Изображение покрылось вдруг мелкими трещинами, которые с каждым мгновением становились все шире и шире! Спустя какое-то время трещины окрасились в ярко-оранжевый цвет, и ошеломленные жрецы-правители увидели, как по их острову потекли… потоки лавы. Изображение увеличилось, стало четче… Уже можно было различить даже крохотные фигурки людей, бежавших к порту, заставленному множеством кораблей… А затем раздался взрыв! Взметнулись вверх каменные глыбы, запылали дома, Атталанту заволокло черным дымом…


Не сговариваясь, жрецы в панике отскочили от Омфаала. Ужас сжал им горло железной рукой, и заключительный рефрен молитвы, напоминающей своим звучанием стихотворную балладу, так и остался непроизнесенным. Жрецы напряженно всматривались в помутневшую сердцевину сферы, надеясь в душе, что явленное им страшное видение – это всего лишь казус, недоразумение, случайный сбой в магическом механизме Омфаала, не имеющий никакого отношения к действительности… Когда мутная пелена в сфере рассеялась, в ней снова отобразилось безбрежное синее море. Но острова на его поверхности уже не было! На месте Атталанты темнело бесформенное пятно мелководья.

…Очередной совет длился всю ночь. Для обсуждения предсказания жрецы-правители снова собрались в храме Светозарной Атт. Чтобы не клонило в сон, они подкрепились двойной порцией хаомы, и теперь могли бодрствовать без ущерба для здоровья целых трое суток. Когда рассвело, Аатум решительно подытожил:

– Не верить Омфаалу мы не вправе. Тем более что картина, которую мы наблюдали в сфере, в точности соответствует рассказу гонца Наэф-Тууна. И пусть нам не удалось выяснить, когда именно произойдет трагедия, меры для спасения того, что в сложившейся ситуации можно спасти, мы принять обязаны.

– Чтобы за короткий срок вывезти из Атталанты всех людей и все наши сокровища, потребуется флот в десять раз больший, чем у нас есть, – мрачно отозвался Гееб. – И почему, кстати, мы должны верить Омфаалу? Да, не спорю, его предсказания сбываются, но ведь он никогда – подчеркиваю, никогда! – не указывал на время свершения того или иного события. Ничто в этом мире не вечно, и это нам всем хорошо известно. Что, если Омфаал отобразил сегодня событие, которое произойдет на нашем острове лишь спустя тысячу лет? И стоит ли нам в таком случае паниковать?

– Мы об этом уже говорили, – поморщился Фраат. – Не стоит пускаться в полемику по второму кругу. Как и всем нам, мне очень хочется, чтобы твои слова оказались правдой, Гееб. Но, к сожалению, ты ошибаешься. Дело в том, что я очень хорошо всмотрелся в изображение острова и заметил несколько неутешительных деталей. В частности, увидел одну из своих новых лабораторий так и стоящей без крыши – мы ведь, как вам известно, только еще намереваемся ее возводить. Следовательно, времени у нас осталось в обрез. От силы месяц.

– Но это ужасно!.. – потрясенно прошептал Раат и воззрился на статую Светозарной Атт. – Неужто, Матерь Богов, ты решила оставить нас в своих милостях? – обратился он к ней с нескрываемым отчаянием в голосе.

– Замыслы богов непостижимы для смертных, – назидательно проговорил Аатум. – Светозарная Атт помогла нам уже тем, что показала будущее Атталанты. Остальное теперь зависит от нас. Поэтому, – голос его окреп и стал подобен громовым раскатам, – сегодня же отправим гонцов во все концы острова, чтобы собрать и привести в готовность как можно больше судов. Верфь отныне должна работать круглосуточно! Надо бросить туда дополнительную рабочую силу. Вывозить с острова будем только самое ценное. Но для начала нужно определиться, куда именно мы направимся…

– Земли варваров таят много опасностей, – рассудительно заметил Ураат. – Спешные сборы существенно ослабят наши силы, и нас там без труда уничтожат.

– Ты прав, Ураат, – согласно кивнул Аатум. – Подумаем, как утвердиться на новом месте без лишних жертв с нашей стороны. Но прежде составим списки тех, кого будем вывозить с острова в первую очередь. Если, как полагает Гееб, катастрофа наступит в ближайшие дни, то всех, к сожалению, вывезти мы не сможем. Первыми, считаю, должны отправиться в путь жрецы, ученые, ремесленники и воины – для охраны будущих поселений. – Главный жрец-правитель говорил четко, отрывисто, стараясь не отвлекаться на второстепенные детали.

«Наша судьба на коленях богов…» – последнее, о чем он успел подумать перед погружением в транс. Ибо, наметив планы на будущее, жрецы-правители уселись перед статуей Светозарной Атт и вновь принялись медитировать.

…Все вышло не так, как задумывалось.

Едва корабли с первыми переселенцами скрылись за горизонтом, как последовал подземный удар страшной силы. Остров затрясся словно в лихорадке, по земле зазмеились трещины (точно так же, как показывал и предсказывал Омфаал!), и из них начала выплескиваться огненная лава. Как выяснилось, на южной оконечности острова проснулся старый вулкан, о котором все давно уже забыли. Его склоны были сплошь покрыты зарослями кустарника, из созревших ягод которого изготавливался вкусный хмельной напиток, поэтому жрецы и ученые сюда практически не наведывались – здесь трудились лишь рабы да несколько надзирателей из числа свободных граждан.

А когда землетрясение закончилось, к Аатуму прибежал до смерти перепуганный жрец низкого ранга, в обязанности которого входило наблюдение за состоянием защиты Туаойя. Весь холм под храмом был изрыт подземными ходами, чтобы жрецы могли оценивать состояние свинцовой оболочки, в которой покоился, словно меч в ножнах, «огненный камень».

– О великий! – жрец пал перед Аатумом ниц и заголосил: – Мы пропали! Прости, о, правитель, я не виноват!

Сокрушитель Хаоса схватил служителя за шиворот и рывком поставил на ноги.

– Успокойся и объясни толком, что случилось! – рявкнул он, сверля подчиненного разъяренным взглядом.

– О, великий, землетрясение разрушило защиту… снизу! – Широко раскрыв остекленевшие от ужаса глаза, тот смотрел на Аатума как лягушка на удава. – И теперь вся сила Туаойя уходит в землю. Мы останемся без энергии! Это… это катастрофа!..

– Боюсь, это не катастрофа, а… конец, – обреченно произнес Аатум, опуская жреца на пол. Обладая незаурядной силой, он даже не заметил, что поднял беднягу, который был намного ниже его ростом, на уровень своего лица.

Сокрушитель Хаоса готов был застонать от ярости и бессилия, но сдержался: нельзя выказывать перед подчиненными слабость, пусть даже временную.

Итак, случилось самое страшное: землетрясение разрушило нижние защитные плиты подземной свинцовой оболочки, и сокрушительная энергия «огненного камня» хлынула внутрь Гайи. Только теперь Аатум понял, почему в сфере Омфаала отобразился взрыв столь чудовищной силы. Туаой, его работа… «Интересно, сколько у нас еще осталось времени? – озаботился он, жестом приказав безутешному жрецу удалиться. – Скорее всего, совсем немного».

Оставшись один, Аатум подошел к статуе богини Атт и приложил руку к потайной нише в постаменте. Раздался едва слышный щелчок, и мгновением позже встревоженный голос Гееба спросил с запинкой:

– Что… случилось?!

Связью через статую жрецы-правители пользовались редко, в самых исключительных случаях. Механизма ее работы никто из них не знал, однако, где бы в пределах острова они ни находились, благодаря ей с ними всегда можно было моментально связаться прямо из храма. Голос Гееба прозвучал словно бы из-под земли, и Аатум невольно вздрогнул.

– Все меня слышат? – уточнил он, справившись с волнением.

– Да, да… – ответили вразнобой и другие жрецы-правители.

– Объявляю немедленный сбор у ангара с «воздушными стрелами»! Оставьте все свои дела. Повторяю: срочно к ангару! Объяснения при встрече.

Бросив последний взгляд на величественно холодное лицо Светозарной Атт, главный жрец-правитель тяжело вздохнул, произнес краткую молитву и, круто развернувшись, зашагал к выходу.

«Воздушные стрелы» были еще одним тщательно оберегаемым секретом жрецов-правителей. Тех «стрел», которые, согласно легенде, остались им в наследство от богов, насчитывалось совсем немного, а процесс изготовления новых оказался очень трудоемким и длительным. Поскольку за несколько истекших столетий отдельные технологии производства «стрел» были полностью утрачены, ученым Атталанты пришлось заменить их собственными разработками. Однако новые «воздушные стрелы» приходили в негодность быстрее, чем их строили, поэтому аппараты, способные переносить жрецов-правителей в любой конец государства по воздуху, оберегали как зеницу ока и использовали только в крайних случаях.

– Мы улетаем, – с ходу объявил Аатум жрецам, уже поджидавшим его у ангара. – Немедленно!

– Случилось что-то непредвиденное? – поинтересовался Раат, дальновидно прихвативший с собой целую сумку «огненных кристаллов».

Большую их часть уже отправили на покинувших Атталанту морских судах; на острове остался лишь запас, необходимый для дальнейших работ по эвакуации. Раат занимался подготовкой транспортирования и Туаойя, но прежде нужно было произвести его разрядку в атмосферу, а это могло занять не один день. К тому же требовалось изготовить еще и специальный контейнер для «огненного камня».

– Нарушена защита Туаойя, – глухо ответил Аатум. – В данный момент вся его разрушительная сила изливается в недра Гайи. Это значит, что с минуты на минуту остров будет разрушен.

Раат в отчаянии схватился за голову и издал стон, словно его пронзила острая боль. Остальные жрецы-правители застыли, будто громом пораженные.

– Всем занять места в «воздушных стрелах»! – громко скомандовал Аатум, выводя их из состояния оцепенения. – К сожалению, мы ничем уже не можем помочь нашим гражданам. И да примет их Светозарная Атт в своих чертоги! – возвел он взор к небесам.

– Я остаюсь, – заявил неожиданно Фраат. – Вдруг все окажется не столь мрачно, как мы себе представляем? Кому-то же надо ведь организовать эвакуацию оставшихся на острове граждан Атталанты! Не отговаривайте меня, я так решил.

Аатум хмуро кивнул: вольному – воля.

– Прощай, брат, – сказал он и крепко обнял Фраата.

– Прощай, брат…

– Прощай, брат…

«Воздушные стрелы» – длинные серебристые сигарообразные летательные корабли – взмыли в воздух и медленно поплыли в сторону океана. На глазах всех жрецов-правителей, припавших к окнам и прикипевших взглядами к оставшемуся внизу острову, выступили слезы. Каждый понимал, что история государства Атталанта закончена. И словно в подтверждение их мыслей на месте храма Светозарной Атт вырос вдруг огненный гриб. Он поднимался все выше и выше, и жрецы с невыразимой болью в сердцах наблюдали, как одно за другим на острове стали рушиться здания. Будто были выстроены не из каменных блоков, а из песка… А вскоре начал разламываться на куски и сам остров.

Жрецы добавили «воздушным стрелам» скорости, но взрывная волна все равно догнала их, и какое-то время аппараты летели не прямо, а беспорядочно кувыркаясь в воздухе. Наконец воздушные судна удалось укротить, и вскоре пылающий и уходящий под воду остров – их любимая, прекрасная и несчастная родина! – остался далеко позади.

Великий Исход[6] атталантов свершился.

Глава 1. Медвежья потеха

«Славен град Великий Новгород и славны дела его!» – пели гусляры-скоморохи на новгородском Торге, насчитывавшем почти две тысячи лавок, прилавков, амбаров и прочих торговых заведений и считавшемся самым оживленным местом города. Если товары не помещались в лавках, тогда их – хлеб, дерево, лошадей и прочее – продавали где придется, на любом свободном пятачке Торга. Торговые ряды шли в глубь Ярославова дворища прямо от берега реки Волхов.

На правом берегу Волхова находилась пристань: здесь река была глубже, чем у Детинца – городской крепости, поэтому именно сюда приставали корабли с товарами, в том числе с иноземными.

Река Волхов, вытекающая из расположенного неподалеку озера Ильмень, делила Великий Новгород на две части. Правая часть, относившаяся к восточному берегу, из-за наличия на ней главного городского Торга называлась Торговой, а левая, раскинувшаяся по западному берегу, – Софийской (с тех пор, как здесь был возведен храм Святой Софии). Обе стороны соединялись между собой великим волховским мостом.

На Ярославовом дворище возвышалась «степень» – помост, вокруг которого собиралось вече: триста «золотых поясов», то есть представителей наиболее именитых новгородских семей. С этого помоста старейшины обращались с речами к народу. Рядом со «степенью» возвышалась башня с колоколом, созывавшим новгородцев на вече. В нижней части башни размещалась канцелярия: сидевшие в ней дьяки и подьячие записывали постановления веча и составляли по поручению старейшин разного рода грамоты.

Торговая сторона Новгорода делилась на два конца – Плотницкий и Словенский, и часто именовалась Словенской – по названию второго конца. Софийская сторона делилась, в свою очередь, на три конца – Наревский, Загородский и Гончарский (или Людин). Именно на Софийской стороне, прямо у начала великого моста, высились стены Детинца. Все пять концов Новгорода были обнесены крепким земляным валом с башнями и рвом. От этих ограждений простирались во все стороны многочисленные посады, монастыри и монастырские слободы.

Великий Новгород был богатым торговым городом. Путь в Гардарику через Остергард (то есть Восточный город; так называли Великий Новгород в Скандинавии) варяжские воины и купцы прознали очень давно. Новгородские купцы вели обширную торговлю с городом Висби на Готланде, а также со Швецией и Данией. Готландские купцы имели в Новгороде собственные двор и церковь; равно как и на Готланде имелись двор и церковь, принадлежавшие новгородцам. Рядом с Готским (Варяжским) двором располагался также Немецкий двор, а в Любеке, в свою очередь, проживали русские купцы из Великого Новгорода. Поскольку немецкие купцы имели привычку селиться в Новгороде либо на всю зиму, либо на лето, их сообразно этому и называли – «зимними» или «летними» гостями.

Караваны немецких торговых судов шли, как правило, под охраной военных ганзейских кораблей, ибо море кишело пиратами. По достижении через Ладожское озеро устья Волхова заморский товар перегружался из глубоко осевших под тяжестью груза крупных морских судов на более мелкие речные и сплавлялся далее уже по Волхову. В Новгороде товар выгружался и на извозчичьих телегах доставлялся к пунктам назначения. За доставку товаров к Немецкому двору извозчикам полагалось 10 кун[7] с воза, а к Готскому – 15 кун.

Немецкий двор был обнесен высокой стеной и охранялся цепными псами и немецкими стражниками. Согласно заключенному договору, новгородцы не вправе были ни строить себе дома подле Немецкого двора, ни держать поблизости свой товар. В самом дворе стояли церковь и большое здание с просторной палатой – «гридницей», где собирались иностранные купцы. В том же здании имелись отдельные спальни, а также комнаты меньших размеров для слуг. Вокруг здания были выстроены клети и амбары, куда складировались доставленные из-за моря товары. Но поскольку всякого добра привозилось такое множество, что в хозяйственных постройках оно не помещалось, приходилось сваливать его порой и в общей комнате, и даже в церкви.

– А что, брат Стоян, не пойти ли нам подхарчиться? – обратился к спутнику невзрачный с виду мужичишко, бросив в стоявший перед гуслярами берестяной короб серебряную веверицу[8].

Несмотря на невысокий рост, был он жилист, востроглаз и скор в движениях, чем изрядно напоминал хищную куницу. В отличие от стоявшего рядом с ним Стояна – рослого парня с румянцем во всю щеку, от которого за версту веяло спокойствием и далеко не юношеской мощью. Народ, толпившийся возле гусляров, при виде его кулачищ размером с кузнечный молот на всякий случай старался вести себя как можно вежливей, однако без толкотни в толпе не обходилось: новгородцы любили поглазеть на представления скитавшихся с места на место скоморохов, «людей перехожих». Те были людьми опытными, много чего знавшими и находчивыми. А главное, веселыми.

– Дело глаголишь, Носок, – одобрительно прогудел густым басом Стоян. – Со вчерашнего дня, чай, не емши.

Выбравшись из толпы зевак, приятели отправились в расположенную неподалеку от Торга, на берегу Волхова корчму, принадлежавшую корчемщику по имени Шукша. Корчма была просторной и имела одну отличительную от заведений подобного рода особенность. Уж неизвестно, кто на нее Шукшу надоумил, но он устроил в своей корчме два входа-выхода: один – со стороны Торга, второй – со стороны реки. Построил также причал для лодок, и теперь любой прибывший речным путем человек мог, не ступив ни разу на землю, пройти по дощатому настилу прямо к столу. Местные лодочники, перевозившие грузы с берега на берег, нашли сие обстоятельство весьма удобным, поэтому корчма Шукши практически никогда не пустовала.

Но мало кто ведал, что по ночам на Волхове, словно выныривая из его темных глубин, частенько появлялись ушкуи[9], с которых у корчмы торопливо сгружались разные товары, преимущественно заморского и явно краденого происхождения. Ближе к утру их забирали доверенные люди и распределяли затем по торговым рядам. Шукша имел с этих операций немалый доход, но старательно скрывал свою состоятельность. Что было несколько необычно для Великого Новгорода, ибо богатство здесь считалось сродни доблести: многие всеми способами стремились попасть в число трехсот «золотых поясов», дабы рядить-вершить общественные дела.

– Мечи на стол все, что есть! – приказал Носок разбитному парню, ходившему у Шукши в помощниках.

Помещение корчмы не страдало вычурными излишествами: грубые длинные столы, тяжелые скамьи, непритязательного вида посуда – словом, на первый взгляд здесь все было как в любом другом заведении подобного рода. Однако тесные связи новгородского купечества с иноземцами не могли не повлиять на корчемщиков, всегда державших нос по ветру, и уж тем более на ушлого Шукшу. Потому вместо хорошо утрамбованной глины под ногами у посетителей его корчмы поскрипывал дощатый пол, а в ее дальнем конце, неподалеку от прилавка, за которым хлопотал сам хозяин, возвышался, словно в каком-нибудь ливонском замке, большой камин с трубой – вещь для марта месяца, не баловавшего новгородскую землю теплом и солнечными днями, весьма полезная. Кроме того, в корчме имелись самые настоящие окна (точнее, небольшие квадратные оконца) с вставленным в них дорогим привозным стеклом, а не с натянутыми на раму бычьими пузырями. Главная же необычность заведения Шукши заключалось в отсутствии при нем постоялого двора, как то издавна практиковалось на Руси, поэтому за ночной суетой у корчмы могли наблюдать разве что бездомные псы.

Парень, обрадованный щедрым заказом, притащил целую гору снеди и две корчаги – с квасом и мёдом[10]. Осмотрев дело рук своих, он решил, что перестарался и слегка стушевался, однако Носок, с вожделением принюхавшись к аппетитным запахам, милостиво молвил:

– Слышь, паря, ты это… далеко не убегай. Опосля ишшо добавку принесешь.

Помощник любезно осклабился и поклонился. Удаляясь и бросив взгляд через плечо, увидел, что клиенты накинулись на еду с таким рвением, словно голодали по меньшей мере неделю, но хотя и подивился в душе их прожорливости, виду не подал.

Горячее хлёбово из рыбицы с зельем[11] и мясные пироги приятели проглотили, словно за шиворот закинули. Потом пришел черед верченому барашку, зайчатине, соленым грибам, тельному из рыбы, ломтикам пареной репы, гречневой каше с рыбьей икрой и сладким коврижкам. Когда служка совершил к их столу второй заход, Стоян с Носком изрядно уже разомлели, но завидного аппетита до конца не утратили. Потому заказали еще и гусиные шейки с шафраном и тапешками[12], поджаренными ломтиками на гусином жиру, вяленую говядину с чесноком, оладьи с медом, маковые пряники и добавочную корчагу мёда.

Пока друзья насыщались, в корчму гурьбой ввалились скоморохи-музыканты с традиционными гудком[13], дудками, свирелями, бубнами и колокольцами. Народ в харчевне оживился, разразившись приветственными криками. Музыканты же, расположившись прямо у входа, принялись деловито настраивать свои инструменты. А их затейник (поэт-певец) начал тем временем развлекать публику «тонцем» – рассказом на христианские мотивы:

Реки-то, озера – ко Новугороду,
Мхи-то, болота – ко Белоозеру,
Широки раздолья – ко Опскому,
Тесные леса – ко Смоленскому,
Чистые поля – к Ерусалиму…

Когда же своего рода разминка – вознесение хвалы христианскому благочестию – закончилась, в дело залихватски вступили скоморохи:

Ах, у нашего сударя, света-батюшки,
У доброго живота, все кругом ворота!
Ой, окошечки в избушке косящатые,
Ах, матицы в избушке таволжаные,
Ах, крюки да пробои по булату золочены!
Благослови, сударь хозяин, благослови, господин,
Поскакати, поплясати, про все городы сказати.
Хороша наша деревня, про нее слава худа!
Называют нас ворами и разбойниками,
Ах, ворами, блядунами, чернокнижниками!
Ах, мы не воры, ах, мы да рыболовы,
Ай, мы рыбочку ловили по хлевам, по клетям,
По клетям да по хлевам, по новым по дворам…

Если поначалу новгородская корчма служила местом, куда народ мог прийти, чтобы утолить голод и жажду, насладиться дружеской беседой да послушать скоморохов, то постепенно, в силу частых сношений новгородцев с зарубежными купцами, перестроилась под иноземный манер. Так, в подобных заведениях западных славян приставы давно уже знакомили посетителей с постановлениями правительства, судьи творили суд, решали возникавшие между приезжими конфликты, то есть другими словами, корчмы отчасти стали напоминать ратуши и гостиные дворы. И если изначально западнославянские корчмы были вольными заведениями, то уже к 1318 году, о котором здесь и идет речь, большинство из них превратились в княжеские, казенные. Лишь в Великом Новгороде корчма по-прежнему крепко удерживала свои вольности, и никто ей был не указ. Но и тут можно было говорить на любые темы, судить-рядить дела общественные и торговые и даже собирать, при надобности, малое народное вече.

– Ох, хорошо гульвоним… – Осоловевший Носок подпер кулаком подбородок и, глуповато ухмыляясь, уставился на скоморохов, которые уже вовсю отплясывали, сыпля налево и направо прибаутками. – Ишь как выкомаривают, стервецы!..

– А то… – Стоян с сожалением заглянул в пустую корчагу. – Заказать бы ишшо малехо, да калита[14] наша ужо прохудилась.

– Возьмем в долг. Шукша не откажет.

– Как же, не откажет… Да у него и снега зимой не вымолишь.

– Так это ежели не знашь, как на ево наступить.

– Лутше не надыть. Не то попадем к нему в кабалу похуже басурманской.

– Да-а, Шукша, конечно, не калач с медом, но… – Носок хотел добавить что-то еще, но в этот момент его внимание привлекла занявшая освободившиеся за их длинным столом места небольшая компания во главе с хорошо одетым статным мужчиной. Носок тотчас притих и насторожил уши.

Вновь прибывшие заказали дорогой ставленый мёд и повели вполголоса неторопливую беседу. Но сколь Стоян, заметивший настороженность приятеля, ни прислушивался к их речам, так ничего понять и не смог: вроде бы и по-русски те говорили, а все равно выходила какая-то тарабарщина. Улучив момент, когда соседи по столу, приложившись к мёду, освоились с обстановкой и почувствовали себя вполне уже вольготно, Стоян склонился к Носку и тихо спросил:

– Что за люд?

– Ушкуйники[15], – тоже шепотом ответил Носок. – Вон тово, который черный как галка, я знаю. Энто Лука Варфоломеев, атаман ихний. Ватага у него добрая – народ в ней битый. Таким на зуб лучше не попадать.

– Ух ты! – Глаза Стояна загорелись. – Вот бы к нему напроситься. Мы-то ведь совсем уж поиздержались, а скоро вода на реках станет чистой и народ выйдет на промысел…

– Лука в свою ватагу абы кого не берет.

– Худо… – огорчился Стоян. – А што у них за язык такой странный?

– Э-э, брат, ево не каждому дано знать, – хвастливо протянул Носок. – Меня, помнится, аж два года на него как щенка натаскивали… Это ишшо когда я у атамана Бобра, Царствие ему Небесное, – он небрежно перекрестил живот, – в мальчонках бегал… Язык ушкуйников и впрямь особый, тайный, штоб своих можно было везде узнать.

– И о чем они сейчас гуторят?

– Да вроде как Лука Варфоломеев со товарищи охочий люд[16] набирает. Кажись, большое дело задумал, на басурман пойдет.

– Надо проситься! – снова загорелся Стоян.

– Боюсь я его, – признался Носок.

– Почему?! – удивился Стоян.

– Они с Бобром были не в ладах. Дошло раз до драки. Кровь пролили… Я тогда тоже задних не пас. А ну как вспомнит меня? Дело-то хоть и давнее, но все же…

– Тогда я сам! – отважно заявил Стоян. – За нас обоих попрошу.

– Што, прямо сейчас?!

– А чего тянуть? И где мы ево потом сыщем?

С этими словами Стоян решительно поднялся и подошел к ушкуйникам. Те тотчас смолкли и настороженно уставились на парня. Вежливо поклонившись всей компании, Стоян пробасил:

– Хлеб вам да соль!

– Едим да свой, – в тон ему откликнулся один из ушкуйников.

– Тебе чаво надобно, паря? – грубо осведомился Варфоломеев.

– Прими в ватагу, атаман, – тихо, но с чувством попросил Стоян.

Ушкуйники переглянулись и вмиг посуровели. Собственно говоря, это были речные пираты, русские викинги. Профессионалы-ушкуйники, нередко возглавляемые боярином, вкупе с набранным для усиления охочим людом сбивались в очень мобильные ватаги, грабившие потом приречные поселения и купеческие корабли. Члены таких формирований были вольны в своих делах и поступках. Могли даже перейти на сторону другого князя, если тот обещал платить больше, нежели прежний хозяин.

При набегах ушкуйники не различали ни русских, ни татар, ни черемису – грабили всех подряд и брали все, что плохо лежало и худо охранялось. Захваченных в плен татар и булгар ушкуйники обычно убивали, тогда как русских купцов всегда отпускали на свободу. Предварительно обобрав до нитки, разумеется. (Новгородское купечество ушкуйники старались не трогать; за исключением тех редких случаев, когда в дело вступала шальная ватага, членам которой было все равно кого грабить.) И все же время от времени ушкуйники конфликтовали с новгородскими купцами, нанося тем своими действиями немалые убытки, поэтому, появляясь в Новгороде, старались не привлекать к себе особого внимания: перспектива встречи с кем-нибудь из старых «знакомых» им совсем не улыбалась.

С другой стороны, ушкуйники представляли собой неофициальный военный флот Великого Новгорода. Новгородское вече и новгородские бояре поручали им сбор дани с обширных северных владений Новгорода, а также многие другие опасные предприятия. Отправляясь по рекам на ушкуях и насадах, ушкуйники проникали далеко на север и восток, где завоевывали для Новгорода новые колонии – по берегам Северной Двины, Волги, Камы и Вятки – и помогали тем самым купцам расширять торговлю.

– Откуда знашь меня? – спросил Варфоломеев, прожигая Стояна своими черными глазищами словно насквозь.

– Как не знать, – широко улыбнулся парень, – коли слава твоя впереди тебя бежит?

Ушкуйники одобрительно заулыбались, подозрительность в их взглядах сменилась доброжелательностью: грубая лесть Стояна явно пришлась по душе. Взгляд Луки Варфоломеева тоже потеплел, однако лицом он продолжал оставаться неподвижен.

– Ты один? – спросил атаман, по-прежнему пристально вглядываясь в слегка наивные голубые глаза парня.

– Нет. Нас двое.

– Овец стригли?

На какое-то мгновение Стоян растерялся, не поняв сути вопроса, но, быстро вспомнив рассказы Носка, с напускной солидностью протянул:

– Приходилось…

Парень сказал неправду. Его приятель Носок в прошлом и впрямь какое-то время «стриг овец» – грабил купцов вместе с ушкуйниками. Что же касается самого Стояна, то он сызмальства ходил по реке лишь с рыбацкой артелью, к которой два года назад и примкнул изрядно отощавший от долгих скитаний Носок. Несмотря на солидную разницу в возрасте (Носок был почти на десять лет старше Стояна), они сильно сдружились, поэтому когда бывший ушкуйник, обладавший строптивым характером, повздорил с артельным атаманом и его выгнали из артели, юноша долго думать не стал: собрал свои немудреные пожитки, вместившиеся в один-единственный заплечный мешок, и покинул артель вместе с новым товарищем.

– Это хорошо, – похвалил Варфоломеев. – А оружие и доспех имеете?

Стоян потупился и смущенно развел руками: тут ему похвастаться было нечем. Два ножа и кистень Носка не в счет, а из рассказов приятеля он знал, что каждый ушкуйник непременно должен иметь личные копье, лук, саблю, шлем и кольчугу, а то и панцирь. Конечно, оружие можно было бы добыть и в походе, но новобранцам – охочему люду – подобная удача выпадала лишь в том случае, если ватага не могла набрать нужного количества людей.

Бить басурман считалось тогда в Новгороде делом законным и похвальным, поэтому оружием и деньгами ушкуйников часто снабжали богатые новгородские купцы. Но не безвозмездно – по возвращении из похода ватаге приходилось щедро делиться с ними добычей. Сейчас же, похоже, Лука Варфоломеев решил не влезать в долги. Или же намечал тайный поход, о котором никто из посторонних не должен был пронюхать. Атаманы ватаг хорошо знали, что иноземные купцы в Великом Новгороде имеют платных осведомителей, причем как из голытьбы, так и из числа зажиточных горожан, и потому рядовым ушкуйникам (за исключением особо доверенных лиц) о своих планах в целях предосторожности не сообщали.

– Понятно, – молвил Лука с кислой миной. – Что ж, добудете оружие – милости просим. Даю вам на это седмицу[17]. Встреча здесь же, в такое же время, – подытожил он и, отвернувшись от Стояна, словно разом забыл о его существовании, продолжил разговор со своими спутниками на понятном только им языке.

Потупившись, парень вернулся на место.

– Ну што, получил отлуп? – полюбопытствовал Носок.

– Оружие иметь надобно… – мрачно ответил Стоян. – А где нам ево взять?

– Главное, не где, а за какую деньгу, – со вздохом проговорил Носок. – Да-а, незадача. И я, как на грех, аккурат вчерась свой панцирь продал…

– Зачем?!

– А затем, друг мой, што нам и за постой платить надыть, и харчиться. Покуда работу не найдем.

– Эх!.. – Стоян пригорюнился, едва не плача.

– Да будет те… – Носок успокаивающе похлопал его по литому плечу. – На Варфоломееве свет клином не сошелси: другим атаманам хорошие бойцы тоже нужны. Ежели имеешь желание в охочий люд податься, так я поспрошаю.

Расплатившись за ужин, приятели покинули корчму Шукши. Уходя, Носок лопатками чувствовал острый взгляд, которым сопровождал его Лука Варфоломеев. «Неужто признал?!» – подумал, холодея, Носок. Он даже от Стояна скрыл, что в той памятной драке схватился с самим атаманом. И не приди тогда на помощь Варфоломееву его люди, давно бы он уже кормил раков на дне Волхова.

…Небо над Великим Новгородом очистилось от туч, и яркое весеннее солнце вызолотило маковки храмов, украсило бриллиантовой пылью начавшие таять сугробы и добавило радостного настроения развлекавшемуся по случаю праздников народу. Как правило, ни одна масленичная неделя в Новгороде не обходилась без медвежьего представления, весьма популярного и у городских, и у деревенских жителей. Православные священники сию народную забаву строго осуждали, называя «бесовским угодьем» и «богомерзким делом», однако, несмотря на все запреты и гонения, медвежья потеха продолжала существовать, веселя и радуя крестьян и бояр, ремесленников и князей, взрослых и детей. Особенно же прижилась эта забава в вольном городе Великом Новгороде, где недостатка в храбрецах-удальцах никогда не было и где язычество испокон веков успешно сосуществовало с христианской верой.

С учеными медведями ходили по Руси с незапамятных времен. В народе медведь ассоциировался и с лешим, и с языческим богом Велесом[18]; считалось даже, что он обладает магической целебной силой. А крестьяне были твердо убеждены, что медведь сильнее самого нечистого и способен отвести беду: если, к примеру, спляшет подле дома, да еще и обойдет вокруг него, то пожара никогда не случится.

Вечным спутником медведя и поводыря была также бодливая коза, которую обычно изображал мальчик, наряженный в мешок с прикрепленной к нему козлиной головой с рожками и приделанным на уровне лица длинным деревянным языком. «Коза» выплясывала вокруг медведя, дразня его и покалывая деревянным языком, а медведь бесился, рычал, вставал на задние лапы и кружил вокруг поводыря. Считалось, что это он так танцует. По окончании представления поводырь, сыпавший во время неуклюжей пляски спутников шутками-прибаутками, давал медведю в лапы короб, и тот обходил с ним честную публику. Благодарные зрители бросали в короб веверицу, калачи, вяленую рыбу, куски мяса и прочие съедобные лакомства.

Довольно часто и поводыря, и медведя щедро угощали водкой, после чего изрядно опьяневший мужик-поводырь предлагал медведю «побороться». Их борьба вызывала у публики бурю восторга, хотя и не всегда, увы, заканчивалась для поводыря благополучно.

Сегодня Стоян и Носок попали на другую разновидность медвежьей потехи – на единоборство с медведем человека из числа добровольцев. Такие состязания тоже были чрезвычайно популярны в Новгороде и устраивались не только для князей и бояр, но и для простого народа. Причем участвовать в схватке с медведем могли как специально нанятые для этой цели профессиональные ловчие, так и любые храбрецы, любители острых ощущений. Бои проходили на специально огороженной площадке. Для них заблаговременно отлавливались матерые дикие медведи, на одного из которых человек и шел потом с одной лишь рогатиной[19] в руках. Впрочем, схватка вооруженного рогатиной человека с медведем считалась тогда самым обычным способом охоты на зверя. На бой же выходили представители любых сословий и чинов – от простого люда до детей боярских и княжеских.

Нынешний медведь был сильно разъярен и оттого еще более страшен. Видимо, его разбудили, выманили из берлоги и отловили сетью, и теперь он бесился не столько из-за обступивших клетку людей, сколько из-за утраченной возможности досмотреть зимний сон. Судя по отличной, не свойственной зимним медведям упитанности, по шелковистому блеску шерсти и налитым мышцам, после отлова его успели хорошо откормить. На вид ему было лет пятнадцать – именно тот возраст, когда медвежьи реакции отличаются быстротой, а действия – стремительностью.

– Ух ты, каков зверюга! – не удержался от восхищенного восклицания Носок. И добавил: – Но не хотел бы я с ним встретиться в лесу, пущай даже и оружный. А ужо здеси… – Он указал пальцем на место, отведенное для медвежьей потехи, и замолчал.

Площадка-арена была огорожена бревенчатым забором, преодолеть который не смог бы даже медведь; по крайней мере быстро и споро. Однако на всякий случай сразу за забором стояли лучники и копейщики: вдруг медведь окажется слишком шустрым и сообразительным? Сами же зрители толпились на мостках, несколько возвышавшихся над местом, где должна была состояться медвежья потеха.

– А кто у нас силен, аки богатырь, кто храбр?! – громко вопрошал зазывальщик. – Подходи, народ честной, сам Хозяин ждет лесной!

Довольно долго на его призыв никто не отзывался: новгородцы обладали редкой для русского человека рассудительностью и, судя по всему, никого из них пока не прельщала перспектива пасть посреди светлого праздника Масленицы жертвой столь страшного зверя. Поняв, что представление может не состояться, хозяин медведя предпринял другой шаг: решил заманить храбреца с помощью самого сильного и надежного средства – денег. Будучи человеком небедным, он достал из калиты цельную гривну, продемонстрировал ее со всех сторон публике и объявил:

– Тому, кто сразится с Хозяином, достанется эта награда!

Сие предложение оказалось сильнее любых других аргументов, и из толпы тотчас выступил крепкий мужик среднего возраста. Без лишних слов он взял в руки предложенную ему рогатину, внимательно осмотрел ее, проверил остроту лезвия и прикинул оружие на вес. Видно было, что орудовать рогатиной ему предстоит не впервой. Мужик ударил с владельцем медведя по рукам, заключив таким образом устный уговор, а затем прошел за ограду и встал в противоположном от клетки со зверем конце площадки.

Медведь, словно почуяв, что в лице двуного существа с рогатиной в руках перед ним стоит сама смерть, буквально вспенился от обуявшей его дикой злобы. В бешенстве он бросился на дверь клетки, но та выдержала – устояла. Тогда медведь во весь голос заревел, да так, что в близлежащих домах от испуга заплакали малые дети, а в воздух взмыли стаи диких голубей, кормившихся в Хлебном ряду новгородского Торга.

Хотя мужик и старался не подавать виду, заметно было, что он волнуется. Широко расставив ноги, он продолжал стоять как вкопанный, зорко наблюдая за зверем, которого выпустили наконец из клетки. К удивлению публики, медведь не бросился на человека сразу, как это обычно случалось на подобных зрелищах, а стал медленно приближаться к нему, точно подкрадываясь.

Бывалые воины, стоявшие в оцеплении с оружием наизготовку, встревожились: всем им хотя бы раз в жизни доводилось охотиться на медведя, и сейчас реакция зверя на мужика с рогатиной явно их озадачила. Подобное поведение Хозяина леса могло означать только одно: у него тоже был уже опыт схватки с человеком. И чем она закончилась, угадывалось легко. Значит, на арене – медведь-убийца. А может, и воплотившийся в него сам бог Велес, который, как уверяли матерые охотники, способен даже мысли человека читать.

– Да-а, не повезло мужику… – сказал подумавший о том же Носок. Он хотя и был крещеным, но от веры отцов и дедов не отказался и давно уже понял, что за зверя выпустили на площадку. – Этого Хозяина абы кто не возьмет…

Медведь напал неожиданно. На задние лапы, чего напряженно ожидал мужик, он встал только когда подошел совсем близко, поэтому удар рогатиной в его грудь получился без замаха, слабым. Но это было еще полбеды. Сила и сноровка у мужика оказались отменные, да, видать, не судилось ему в этот день одолеть медведя – рожон не вошел в грудь зверя, а лишь скользнул по ребру. Потому уже в следующее мгновение Хозяин подмял противника под себя.

Даже лежа на спине, мужик продолжал бороться. Видимо, близость смерти придала ему нечеловеческую силу: он сумел схватить медведя за нижнюю челюсть и теперь удерживал ее, стараясь не позволить зверю пустить в ход клыки. Но вся одежда на груди мужика была уже изодрана медвежьими когтями в клочья, из многочисленных кровавых борозд на деревянный помост обильно струилась кровь…

Стоян сам не понял, какая сила сорвала его с места и перебросила через ограду. Он схватил рогатину, лежавшую неподалеку от места рукопашной борьбы человека с медведем, и с размаху вогнал ее под левую лопатку зверя. Это случилось так быстро и неожиданно, что никто из зевак ничего поначалу и не понял. В отличие от окровавленного мужика, который смог самостоятельно выбраться из-под медвежьей туши.

– Я твой должник, – сказал он Стояну, тяжело дыша. – Держи… – С этими словами мужик снял с шеи оберег и вручил его спасителю. – Храни его. Он тебе пригодится. Бывай… – Слегка пошатываясь, мужик вышел за ограду и исчез в толпе.

Публика, осознав наконец произошедшее, начала ревом и криками приветствовать продолжавшего стоять на площадке слегка растерянного Стояна.

– Награду, награду!.. – требовали зрители.

Хозяин медведя вознамерился уж было зажилить гривну – победу-то в схватке одержал ведь не тот, с кем у него состоялся уговор, – но перед натиском толпы не устоял: натянув на постное лицо радостную улыбку, всучил Стояну серебряный брусок. Парень поклонился ему и людям и, следуя примеру мужика, поспешил покинуть место медвежьей потехи. Присоединившийся к нему Носок с восхищением молвил:

– Ну ты дал, дружище! Такого зверюгу насадил на рогатину, как… как рыбину на кукан! Какая ж вожжа тебе попала под хвост?

– Я и сам не знаю, – признался Стоян. – Што-то ударило в голову… а дальше ничего не помню. Вот, – показал он Носку свой приз. – Повезло…

– Эх, паря, да ты даже не догадываешься, как тебе повезло! Этого хватит ведь, штоб нам вооружиться с головы до ног! Теперь-то хоть понял, какую удачу поймал за хвост?

– Теперь понял… – Стоян блаженно улыбнулся.

– То-то. Потому предлагаю вернуться в корчму – это дело надо обмыть. А в оружейные ряды пойдем завтра, с утра.

– Хочешь гривну порубить? – обеспокоился Стоян.

– Ни в коем случае! Погодь, у меня тут кое-что завалялось… на черный день… – Носок деловито полез за пазуху, долго шарил там и наконец извлек наружу две серебряные монеты. – Во, видал?! Литовские денарии[20]. Ну так что, идем?

– Идем!

И аккурат в этот момент, словно в честь триумфа Стояна, зазвонили колокола церкви Святого Иоанна на Петрятином дворище, и малиновый звон поплыл над Торгом, наполняя души христианского люда благостью, а мысли – предвкушением сытного масленичного застолья. То наступило время обедни.

Глава 2. Подготовка к походу

Новгородский Торг бурлил. Небо, как на заказ, очистилось от туч, предвещавших с утра снежный заряд. По счастью, тот обошел город стороной, и теперь буйно светило яркое солнце, щедро одаривая красками и без того многокрасочный людской разлив. Особенно радовало глаз разноцветье одежд состоятельных горожан мужского пола. Аксамитовые ферязи[21] соседствовали с богатыми шубами, покрытыми переливчатыми шелками, нередко с золотым или серебряным шитьем; козыри (высокие стоячие воротники) были украшены мелким речным жемчугом – жемчужной зернью; золотые и серебряные пуговицы с драгоценными каменьями, стоившими подчас дороже самих платьев, сверкали подобно россыпи маленьких солнц.

Не отставали от своих знатных мужей и горожанки, щеголявшие в еще более ярких и нарядных одеждах. Чело женских кик[22] изготавливалось из серебряного листа, обтягивалось нарядной тканью и украшалось золотом, жемчугом и драгоценными камнями, а задняя часть (подзатыльник) шилась из собольего или бобрового меха. Шубки из куниц, выдр и лис, крытые паволоками[23], выглядели под стать дорогим ферезям мужей.

Народ победнее и выглядел посерее. Особенно мужики – шапка, портки да зипун. А вот жены и дочки ремесленников запросто могли посостязаться с товарками из купеческого и боярского сословий если не дороговизной, то по крайней мере яркостью и красочностью нарядов: покрытые яркой тканью и вышитые кокошники, подшитые беличьим мехом кортели[24] из цветастого аксамита, алые суконные ферезеи с меховой оторочкой, золотые и серебряные височные кольца, подвешенные к головным уборам на разноцветных лентах…

Как и во всех русских городах, новгородский Торг состоял из рядов-улиц, коих здесь насчитывалось целых сорок три: Ветошный, Иконный, Кафтанный, Кожевный, Котельный, Красильный, Льняной, Мыльный, Овчинный, Пирожный, Рыбный, Сапожный, Серебряный, Сермяжный, Хлебный, Холщевный, Чупрунный, Шубный и другие. Некоторые ряды носили сразу несколько названий.

Главный ряд назывался Великим, но горожане чаще именовали его Сурожским. Он тянулся сначала вдоль Волхова, а от Великого моста сворачивал к Немецкому двору. Лавки Великого ряда выходили на Ярославово дворище и Вечевую площадь, где торговали богатые новгородские купцы и приезжие русские гости. Кроме рядов на Торгу имелись еще и обширные торговые площадки (Коневая, Хлебная горка), а возле церкви Иоанна Предтечи торговали прямо с рук.

Церковь Иоанна Предтечи на Опоках построил в 1127 году князь Всеволод Мстиславич, передав потом богатым новгородским купцам, торговавшим воском. Князь же вручил им и уставную грамоту, определявшую условия приема в Иванскую братчину и ее права. Вступительный взнос в братчину был довольно велик – пятьдесят гривен серебра. Но зато «пошлые» купцы – то есть уплатившие пошлину-взнос – получали впоследствии большие привилегии.

В церкви были установлены весы: только здесь разрешалось взвешивать воск и мед. Пошлина за взвешивание – «весчее» – шла в пользу братчины. Здесь же, в церкви, хранились эталоны мер: «локоть иванский», «медовый пуд», «гривенка рублевая», «скалвы (весы) вощаные». За пользование этими эталонами тоже взималась плата.

При церкви работал купеческий суд, возглавляемый тысяцким. На этом суде разбирались тяжбы и конфликты, которые возникали между новгородцами и зарубежными купцами. Нередко купцы-общинники устраивали в здании церкви пиры, и если те заканчивались дракой, тогда суд и следствие вели уже сами члены Иванской братчины.

Нужный Носку и Стояну Оружейный ряд начинался от церкви Параскевы Пятницы. Собственно, ряда как такового тут не было: подобно распадающейся на многочисленные притоки полноводной реке он делился на множество мелких торговых улочек, где сбывали свой товар разные мастера оружейного дела – седельники, шорники, бронники, лучники, тульники[25], щитники… Здесь же обосновались и мастера порочного[26] дела, и пользовавшиеся у новгородцев особым почетом и уважением ремесленники, которые изготавливали мечи, сабли, кинжалы, копья и шлемы.

Народ в оружейных рядах был степенный и обстоятельный. Как правило, практически каждый новгородец-мужчина вполне профессионально умел пользоваться оружием, досконально знал его свойства и относился к нему трепетно, если не сказать – с любовью. Поэтому приобретение меча или шлема всегда сопровождалось долгим торгом, во время которого товар осматривался очень тщательно, вплоть до мельчайшей заклепки: как-никак, а от его качества нередко зависела жизнь покупателя.

Конечно, на гривну особо не разгонишься – оружие было дорогим, но все равно Стоян и Носок успели до обедни приобрести все, что им требовалось: сабли, тегиляи[27] и щиты. Денег на харалужные копья (из вороненой стали) у них, увы, не хватило, но и приобретенные ляцкие сулицы[28] годились: они занимали мало места, что в походах на ушкуях весьма ценилось. Вместо добротных шлемов друзьям пришлось купить бумажные шапки[29], но оба утешали себя тем, что в походе смогут обзавестись оружием и защитным снаряжением гораздо лучшего качества.

Щиты достались им треугольные и подержанные: новые по той же цене найти не удалось. Такими щитами вооружались обычно рыцари-тевтонцы, и уже по внешнему их виду легко можно было определить судьбу прежних хозяев: как ни старался мастер, а всех вмятин от ударов меча и секиры замаскировать так и не смог.

А еще Стоян не удержался и, можно сказать, почти на последние деньги приобрел ослоп[30], который считал наиболее привычным и подходящим для себя оружием. С ослопом он и впрямь управлялся лучше, чем с саблей: тяжеленная дубина в его ручищах казалась игрушечной – настолько легко он ею орудовал. Когда Стоян для пробы несколько раз взмахнул ослопом, торговец поначалу укрылся на всякий случай под прилавком, а потом, вылезши оттуда, великодушно снизил цену. И долго еще провожал глазами, полными восхищения, богатырскую фигуру парня, пока тот не затерялся со своим спутником в толпе.

Осталось приобрести луки и стрелы, считавшиеся у ушкуйников едва ли не главным оружием, ведь лучники прикрывали тех, кто шел на абордаж купеческих суден. А речные разбойники испокон веков слыли меткими стрелками: с тридцати шагов попадали чуть ли не в игольное ушко, а с пятидесяти – в тончайшую щель в броне.

– Не кручинься, паря, – утешал Носок приятеля. – Все тебе будет. Знашь, кем я был, покуда в ушкуйники не подался?

– Ну?

– Луки делал. Ходил, правда, в подмастерьях, но ремесло это, уж поверь, изучил как должно. Иначе низзя было – глупых и тех, у кого руки выросли не из того места, откуда надобно, выгоняли сразу.

– А тебя-то тогда за што турнули? – посмеиваясь, спросил Стоян. – Место ведь доходное было, почетное, не каждому в жизни такая удача выпадает – обучиться столь знатному ремеслу.

– Было за што, – сухо ответил Носок. Его ответ прозвучал неожиданно грубо, и он, спохватившись, нехотя пояснил: – Да с заказчиком подрался. Совсем, гад, извел мастера придирками. Он из-за него ночами не спал.

– Эка невидаль – подрался!.. – удивился Стоян. – Быват. Ну дык народ наш отходчивый, примирились бы.

– Может, и так. Но дело-то все в том, што я его ножичком… того. Он ведь был оружный, а я – в одном токмо кожаном фартуке. В общем, не убил я ево, но кровушку пустил. А он, вишь, у князя в чести оказался. Короче, не стал я дожидаться княжеского суда.

– А-а… Ну тогда понятно…

Носок повел Стояна в посад, где жил когда-то сам и где работали ремесленники, изготавливавшие луки, стрелы и налучья. Когда они ступили на одну из узких улочек, Носок натянул вдруг шапку чуть ли не до носа и стал отворачиваться от каждого встречного.

– Ты чего? – спросил недоуменно Стоян.

– Надыть… – буркнул в ответ Носок. – Штоб не нарваться на тех, кому я бока мял.

Стоян коротко хохотнул. Он уже знал, что его приятель, несмотря на тщедушный вид, в драке становится чисто диким зверем: острым сухим кулачком способен уложить с одного удара любого верзилу.

Перебравшись через неглубокий ручей по камням, специально для того предназначенным, друзья поднялись на крутой бережок, и Носок молча указал на стоявшую на самой окраине посада, почти возле леса, старую, вернее, совсем дряхлую избу. Когда же друзья к ней приблизились, он, прежде чем постучать в покосившуюся дверь, сначала перекрестился, а затем поцеловал висевший у него на груди рядом с крестом языческий оберег.

– Ты чего? – почему-то шепотом спросил Стоян.

– Узнашь, чего, – ответил Носок, тоже понизив голос. – Ежели подвернешься деду Гудиле под горячую руку, враз поймешь, почем лихо стоит. Он хоть и стар, а бьет, как боевой жеребец посадника[31] копытом…

– Энто кто там за дверью шебаршится? – раздался вдруг из-за двери глуховатый надтреснутый голос.

– Я, деда…

– Штоб тебя!.. Носок! Ишь, какая важная птица к нам пожаловала. А входи, входи… собачий сын. Давно духу твоего смердячего не чуяли в наших краях.

Низкая дверь отворилась, и приятели, согнувшись едва не в поясном поклоне (особенно Стоян), ступили в полумрак сеней. Впереди теплилась свеча, зажатая в руках хозяина избы, сбоку за загородкой копошились овцы (это стало понятно по запаху), а прямо над входной дверью в горницу, на перекладине, сидел здоровенный котище. Он почти растворился в царивших вокруг сумрачных тенях, но его зеленые глаза были пугающе огромными и светились как у домового.

Изба у Гудилы оказалась на удивление просторной. Видно было, что одновременно она служила ему и мастерской: под окном стоял верстак с инструментами, всюду лежали деревянные заготовки вперемежку со стружками, а над очагом висел небольшой котелок, в котором тихо булькало что-то дурно пахнущее и явно несъедобное.

Изба топилась «по-черному», но поскольку сейчас горели одни уголья, дыму было немного: он улетучивался в прорезанное в потолке отверстие. Когда же печь топили для обогрева жилища, дым в таких избах обычно висел под потолком, ибо ему не позволяли опускаться вниз воронцы[32]. Едкий дым хотя и выедал глаза, зато в дом, отапливавшийся «по-черному», не могла проникнуть никакая хворь: никто не простужался и не маялся животом. В избе Гудилы к очагу была пристроена широкая лежанка (видимо, изобретение самого хозяина), которая, судя по всему, служила ему не только для сна и отдыха, но и для прогрева старых костей.

– И где ж это тебя черти носили? – спросил дед Гудила, сверля Носка на удивление живыми для столь почтенного возраста глазами.

Ростом с Носка, дед отличался той же худосочностью и, несмотря на годы, был так же скор в движениях. Они даже лицом были схожи словно близкие родственники. Только у Гудилы седая борода доходила почти до пояса, а Носок по иноземному обычаю лицо брил. Отрастил лишь небольшие усы, как и Стоян.

– Далече, – уклончиво ответил Носок.

– Зачем пожаловал?

– С тобой повидаться…

– Ври, да знай меру! Тебе ведь в слободу путь заказан. А ну как словят? К позорному столбу поставят, плетями всю спину обдерут. Выкладывай все, как на духу! Не ходи вокруг да около. Мне недосуг тут с тобой баклуши бить.

– Деда, надыть мне спроворить два лука и стрелы к ним.

– По какой надобности? Только не лжесловь!

– Решил вот с дружком к ушкуйникам податься. А они безоружных не берут, – признался Носок.

– Тебе бы только разбойничать… И в кого только таким уродился? Вся твоя семья – Царствие им Небесное! – люди уважаемые: и ремесло знали, и на хлеб насущный честным трудом зарабатывали. Один ты как гриб-поганка. Кто в атаманах будет?

– Лука Варфоломеев.

– А… Достойный воевода… – Дед слегка смягчился. – Он из тебя дурь-то твою вышибет, с ним не забалуешь.

– Так ты поможешь, дедко? Я сам все сделаю, только пособи найти хорошую, выдержанную кибить[33].

– Ладныть, помогу вам… – Тут дед Гудила перевел взгляд на Стояна и сказал: – Парнишка ты вроде хороший. И как тебя угораздило связаться с этим негодным бахарем?

Стоян, стыдливо опустив глаза, промолчал. Дед тяжело вздохнул, надел фартук и повел Носка к верстаку. Стоян немного помялся, но видя, что на него никто не обращает внимания, присел на лавку, возле которой резвились ягнята февральского окота. Те боднули парня несколько раз, а затем продолжили свои игры, и вскоре Стоян, глядя на уморительные прыжки кудрявых барашков с пола на лавку и обратно, уже беззвучно смеялся, в силу природной стеснительности прикрывая рот широченной ладонью.

Тем временем Носок и дед Гудила, обсудив предстоящую работу, перешли от слов к делу. Для кибитей старый мастер выбрал грушу: ее твердая и вязкая древесина обладала большой прочностью, по многим свойствам превосходила даже древесину дуба, ясеня и клена, а по плотности и твердости приближалась к слоновой кости.

– Дичка? – поинтересовался, любовно погладив шелковистую поверхность заготовки, Носок, в котором проснулись воспоминания о ремесленном прошлом.

Он знал, что для кибити древесина дикой груши – самая лучшая. И оттого, что старик не пожалел для него столь ценного неприкосновенного запаса (луки из груши-дички Гудила делал лишь дорогим заказчикам; на Торг шли кибити попроще – из березы, вяза, клена, черемухи и яблони), у блудного подмастерья потеплело на душе.

– А то!.. – гордо ответил мастер.

– Сам сушил?

– Нет, сват Хват! – огрызнулся Гудила. – Ты бы еще спросил, кто мне эту дичку принес. Вишь, нигде не растрескалась! А я ить ее замачивал. Долго замачивал…

Носок молча кивнул. Конечно же он знал, что Гудила никому не доверит такие важные процессы, как вымачивание (для повышения твердости) и сушка заготовки для кибити из дички, тем более грушевой, просто очень хотелось поговорить с человеком, заменившим ему когда-то отца и мать. Именно сильная привязанность к старику и побудила его несколько лет назад наказать хамоватого заказчика, из-за которого дед Гудила потерял тогда покой и сон…

По настоянию мастера луки решили делать составными. Для большей прочности на внутреннюю сторону кибитей дед Гудила наклеил пластины из елового «кремля» – прикорневой части дерева, а на внешнюю – пластины из березы. Готовые части скрепили прочным и стойким клеем из осетровых пузырей, потом пропитали кедровой смолой, а места склейки стянули тонкими бычьими сухожилиями. Сам лук оклеили берестой, а чтобы он был более упругим, наклеили на его спинку жгут из лосиных сухожилий, предварительно расчесав их до тонких волокон.

Роговые накладки на концы лука решили не ставить: хлопотно, а толку мало. К тому же обычно ими отделывалось только оружие, предназначенное для знатных людей. Тетивы у Гудилы имелись готовые. Причем на любой вкус: из скрученной полоски сыромятной кожи, замоченной в крови зверя, шелкового шнура, скрученных стеблей крапивы… Старик остановил свой выбор на тетивах из лосиных сухожилий: он умел обрабатывать их столь искусно, что те служили очень долго и никогда не отсыревали.

Что касается стрел, то этого добра у деда Гудилы тоже хватало. А налучья и колчаны полностью изготовил сам Носок, освежив в памяти полученные в юности навыки. К сожалению, времени на «выдержку» лука не было. Хотя обычно любой заказной лук «дозревал» после изготовления в темном сухом помещении в течение года, а особо ценные экземпляры и вовсе выдерживались до трех лет. Считалось, что чем дольше «выдержка» лука, тем он лучше…

Однако не зря в народе говорится, что скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается: приятелям пришлось провести у Гудилы четыре дня и четыре ночи. Спали прямо на полу, на охапке соломы, а будили их по утрам все те же шустрые баранчики: сначала облизывали сонные лица бархатными язычками, а потом начинали настойчиво бодать. Не привыкший бездельничать Стоян тоже нашел себе работу: за три дня перепилил и переколол все имевшиеся в хозяйстве старика бревна и дрова, после чего сложил их в поленницу высотой с малый храм. Успел также починить изгородь и навесить, как следует, дверь в избу.

Прощаясь, Носок сказал, пряча повлажневшие вдруг глаза:

– Ты это, дед… не болей… Вернусь – отблагодарю. А пока, прости, нечем…

– Глупости болтаешь, – строго одернул его дед Гудила. И неожиданно… обнял и перекрестил: – Храни вас Господь…

Почти весь день Носок ходил, словно воды в рот набравши. Стоян не тревожил приятеля: понимал, что тот прощается с чем-то крайне ему дорогим и важным. К тому же у самого на душе было тревожно. Знал потому что: жизнь ушкуйника – не мед. Если даже им повезет и их примут в ватагу, этого мало. Главное, вернуться потом в Новгород живыми. А еще лучше – живыми и с набитой серебром калитой. Эх, быстрей бы уж!.. Он с трудом дождался назначенного дня встречи, не переставая терзаться вопросом: что, если Варфоломеев забыл о данном им слове?

– Не надейся даже! – решительно отмел сомнения друга Носок. – Лука все помнит. С одной стороны это хорошо, а с другой… – Он покачал головой. – Ну как пошшупает утром мою отметину у себя на боку?

– Так ты ранил его?!

– А што мне было делать?! Стоять и ждать, когда он меня пырнет?

– И то верно. Вот беда-то…

– Ну, кому беда, а кому и полбеды. Ты-то здеси при чем?

– Ежели тебя не примут, и я в ватагу не пойду!

– Тише ты!.. – шикнул Носок. – Народ оборачивается…

Друзья уже подходили к корчме Шукши. День сегодня выдался пасмурным, ветреным, сырым, и люди, кутаясь в одежду, торопились укрыться под теплыми крышами. Даже Торг выглядел каким-то вялым: одни лишь иноземные купцы, пользуясь оказией, скупали все подряд задешево, ибо иззябшие новгородцы почти уже не торговались – думали не о товаре, а о горячем сбитне да кружке доброго мёда.

В корчме, напротив, от людей было не протолкнуться, поэтому Стоян и Носок с трудом пробились к столу, за которым сидели Лука Варфоломеев с товарищами. Атаман сразу узнал их и, сверкнув в широкой улыбке белыми волчьими зубами, пригласил:

– Милости прошу к нашему столу! А ну потеснись, народ честной!

Носок и Стоян не стали изображать застенчивость и отнекиваться (чай, не боярского роду-племени, где в ходу церемонии разные), а охотно подсели к ушкуйникам и приступили к трапезе. Блюда были простые, без изысков: рыбные пироги, хлёбово, соленая сельдь, квашеная капуста, каша да зайчатина с репой. Запивали еду квасом. «Похоже, скоро в поход, – подумал опытный Носок, отметив скудость стола. – Когда почти все деньги на подготовку к большой воде потрачены – не до богатых пиров».

Отобедав, задерживаться в корчме не стали. Предупредив Носка и Стояна, чтобы шли следом, только не слишком шибко – на расстоянии, Лука поднялся и направился к выходу. За ним потянулись и четверо его спутников. «Видать, ближайшие помощники атамана», – определил Носок. Выждав немного, Стоян с Носком двинулись следом. Так – на расстоянии, как и велено было, – они прошагали до Коневой, где находились коновязи и где ушкуйников ждали сани-розвальни. Лука с помощниками сноровисто в них расселись, а «новобранцам» места не нашлось: им удалось пристроить в санях лишь свои мешки с воинским облачением. Тем временем по знаку атамана тот из ушкуйников, которого звали Валуй, бросил им две веревки, привязанные к задку розвальней.

– Хватайте, – распорядился Варфоломеев, – помчитесь за санями. Заодно проверим вашу выносливость.

Носок покорно кивнул: ему известно было это испытание. Он намотал веревку на руку особым способом, одновременно обучив тому же Стояна. Ушкуйники одобрительно хмыкнули.

– Пошла-а! – прикрикнул Валуй на лошадку, и сани тронулись, все более ускоряя ход.

Вскоре Стоян и Носок уже бежали по разбитому шляху что есть мочи. При других обстоятельствах они, скорее всего, давно б уж отстали от саней, но тут их крепко держали тянувшие вперед и не позволявшие остановиться веревки.

– Дыши ровней! – крикнул на ходу Носок, заметив, что друг с непривычки начал задыхаться. Сам же он, казалось, вовсе не ведал усталости: легкие работали, как кузнечные меха, по лицу блуждала упрямая улыбка.

Последовав совету приятеля, Стоян вскоре тоже приноровился к необычному для него способу передвижения и бежал теперь ровно и размеренно, временами широко перепрыгивая, словно лось, через встречавшиеся на пути рытвины.

Когда розвальни преодолели шлях и свернули на малоезжую, но хорошо укатанную дорогу, Носок хитро осклабился, придал ногам нужный угол уклона и, откинувшись назад до упора, заскользил за санями как на лыжах. Стоян при виде столь удивительного зрелища едва не потерял равновесие, однако, вдоволь надивившись смекалке приятеля, после двух-трех попыток смог успешно повторить тот же трюк. Так они и промчались – уже без особых усилий – почти две версты[34], пока занятые разговорами ушкуйники не обратили наконец на них внимание.

– Стой! – приказал Лука Варфоломеев, и сани остановились. – Ишь, какие мудрецы нам попались… На хромой козе не объедешь. В оману нас ввели!

– Да молодцы они, атаман, – вступился за «новобранцев» Валуй. – Смышленые. Нам такие точно сгодятся.

– Энто мы ишшо посмотрим… – Варфоломеев задумчиво пожевал ус. – Ладно, хватит вам пятки бить, сигайте в розвальни.

Ушкуйники уплотнились, и выяснилось, что еще для двух человек места в санях вполне хватает. Щелкнул кнут, и гнедая кобылка снова зарысила по дороге, ведшей в лесную глушь…

Зимний стан ушкуйников, раскинувшийся на покрытом густым лесом берегу реки, напоминал разворошенный муравейник. Подготовка к набегу шла полным ходом. На обширной поляне, близ пока еще замерзшей воды, ладились новые ушкуи. Рядом на кострах грели вар, чтобы обмазывать им потом готовые лодки. Чуть выше, на ровной утоптанной площадке, одни ушкуйники упражнялись во владении холодным оружием, а другие – уже на лесной опушке – совершенствовали свое мастерство в стрельбе.

В стане насчитывался добрый десяток изб-полуземлянок с крохотными оконцами под самой крышей. Крыты они были жердями с настланным поверх них толстым слоем дерна. Как правило, такие избы отличались большой вместительностью и хорошо хранили тепло.

Судя по тому, что стан Луки Варфоломеева не был огорожен частоколом, нападения врасплох ушкуйники не опасались. Видимо, атаман имел тесные связи с посадником и другими знатными людьми Великого Новгорода, а может, именно по их указке и действовал. Данный вывод подтверждало и расположение стана: до города было рукой подать, не более десяти верст. Впрочем, скорее всего, и сам стан был временным – лишь бы зиму переждать. Ибо положенные на рогатки жерди, предназначенные для просушки сетей, и старые бочки для засолки рыбы красноречиво свидетельствовали о том, что избы принадлежат довольно крупной рыбацкой артели. Просто до весенней путины было еще далеко, вот речные разбойники и облюбовали на зиму их временные жилища.

Новичков встретили приветственными возгласами, и вскоре Стоян и Носок оказались в кругу ушкуйников, бесцеремонно таращившихся на них, словно на некую диковинку. «Оно и понятно, – подумал уже зимовавший в подобном стане Носок, – посиди-ка в этом медвежьем углу целую зиму да полюбуйся изо дня в день на одни и те же приевшиеся физиономии».

– Ну што, робяты, кому не слабо сразиться с новичками? – обратился атаман к ватаге с вопросом. – Надобно бы проверить их, как они на бой способны…

– Дык это мы завсегда!.. – дружно загудели ушкуйники. – Выбирай кого хошь, атаман!

– Вешняк, ты где?

– Здеси я, атаман, здеси…

Вперед шагнул добрый молодец с широченными плечами, двигавшийся быстро и легко, как большой кот. Непринужденно выхватив из ножен саблю, он критически оглядел новичков и полюбопытствовал:

– Ну-у и кто тут из вас самый смелый?

Шустрого Носка на сей раз опередил обстоятельный Стоян.

– Оба смелые, – спокойно пробасил он в ответ, после чего достал из мешка свой ослоп и несколько раз подкинул его в руке, точно взвешивая.

Видя, сколь играючи соперник управляется с тяжелой дубиной, Вешняк обеспокоился и даже слегка побледнел. Варфоломеев, заметив его замешательство, ухмыльнулся и успокоил Стояна:

– Ну будя, будя тебе, парень. С тобой все ясно. Годен. – И повернулся к Вешняку: – А што, Вешняк, не пожелалось тебе попробовать его дубины?

– Пусть саблю возьмет! – запальчиво вскинулся тот. – Вот тады и посмотрим.

– В бою ты тоже будешь просить супротивника сменить оружие? Помолчи ужо…

– А со мной не хошь сразиться? – спросил вдруг Носок с лихим блеском в глазах.

– Ой, мотри, паря, Вешняк у нас знатный боец, – предупредил Носка атаман.

– Учту, – кивнул Носок.

– Но токмо до первой крови! – рявкнул Лука. – Мотри, Вешняк, не заиграйся!

– Как получится… – обиженно буркнул Вешняк и, набычившись, двинулся на Носка.

Тот, напротив, стоял спокойно и даже отчасти расслабленно, опустив саблю острием вниз. И только рыжие рысьи глаза его превратились в узкие щелки, из которых посверкивал взгляд дикого зверя.

Ушкуйник с ходу обрушил на Носка град ударов, рассчитывая расправиться одним лишь лихим наскоком, что не раз помогало ему в поединках подобного рода. Однако неожиданно для себя почти мгновенно оказался в роли… обороняющегося. Вскоре ему уже казалось, что юркий и неказистый с виду противник разит одновременно со всех сторон – столь быстро вращался тот вокруг Вешняка. Его сабля жалила с такой невероятной скоростью, что в какой-то момент Вешняк растерялся, и Носок не преминул этим воспользоваться. Пригнувшись, он змеей скользнул вперед, и тотчас острие его сабли уткнулось в горло ушкуйника.

– Все, ты уже мертв, – объявил Носок, хищно ухмыляясь.

Вешняк, почувствовав легкий укол в шею, чуть дернул головой, но сразу же застыл и глупо захлопал ресницами. Ушкуйники нестройно загоготали. А Носок, выдержав паузу, небрежно бросил саблю в ножны и с невозмутимым видом вернулся к Стояну.

– Да пошли вы… все! – Взбешенный поражением Вешняк круто развернулся и стремительно покинул место поединка.

– Хорошо дерешься однако… – похвалил Носка атаман и тотчас задумчиво сощурился, словно пытаясь что-то вспомнить. Не дождавшись, видимо, от памяти результата, чуть раздраженно махнул рукой и крикнул: – Валуй! Определи новичкам место и дай работу. Надеюсь, с ремеслом вы так же хорошо знакомы? – обратился он к Носку и Стояну. Те согласно кивнули, и Лука подытожил: – Вот и добро. Бог в помощь… – С этими словами и отправился к своей атаманской избе, отличавшейся от прочих лишь размерами и местоположением – была поменьше и стояла в сторонке, на отшибе.

К удивлению Носка, их со Стояном отправили на строительство морских ушкуев, имевших палубу на носу и корме, тогда как речные представляли собой большие и добротные, но тем не менее обычные лодки вместимостью до тридцати человек. «Это куда ж мы пойдем?» – думал слегка растерявшийся Носок, вытесывая из ствола сосны прочный толстый брус будущего киля.

Поверх киля накладывалась потом служившая основанием для поясов наружной обшивки широкая доска, которая скреплялась с ним деревянными нагелями[35] с расклинивающимися концами. Балки, образующие носовую и кормовую оконечности ушкуя, выстругивались прямыми и устанавливались с небольшим наклоном наружу, причем носовую часть делали выше кормовой. Обе соединялись с килем кницами[36], вырезанными из ствола дерева с отходящей под углом толстой ветвью. С наружной обшивкой и первыми шпангоутами штевни скреплялись горизонтальными кницами, причем верхняя одновременно служила опорой для палубного настила, а нижняя размещалась на уровне ватерлинии или чуть выше.

Опруги[37] состояли из «штук» – толстых веток естественной погиби, стесанных по поверхности прилегания к обшивке, со слегка снятой кромкой на стороне. В средней части судна опруги состояли из трех частей, а в оконечностях – из двух. На внутреннюю обшивку опирались восемь скамей для гребцов. Благодаря малой осадке морской ушкуй обладал большой скоростью плавания. В центральной части корпуса располагалась съемная мачта с одним косым или прямым парусом. Навесной руль на ушкуй не ставили: заменой ему служили рулевые весла на корме.

Судя по тому, что в стан ушкуйников продолжали прибывать сани со снаряжением и продовольствием, поход предстоял неблизкий. «Похоже, в удачном исходе грядущего предприятия заинтересован не только Лука с ближайшими помощниками, но и новгородские бояре с богатыми купцами, – пришел к выводу Носок, дивясь непривычному для речных разбойников изобилию припасов, требовавшему немалых денег. – Видать, знатные новгородцы решили отомстить свеям за прошлый год». Тогда свеи проникли через Неву в Ладожское озеро и перебили многих обонежских купцов, направлявшихся в Новгород из устья Свири через озеро к устью Волхова. Носок уже начал тревожиться, не прогадал ли, связавшись с Варфоломеевым? Ведь ему ни разу еще не доводилось участвовать в морских походах, а из рассказов бывалых ушкуйников он знал, что они несравнимо опаснее речных.

Меж тем Стоян в отличие от друга пребывал в блаженно-приподнятом состоянии. Валуй, узнав, что он в отрочестве обучался резьбе по дереву, поручил ему изготовить украшение носа судна в виде головы полярного медведя, и теперь парень старался изо всех сил. Зубы и клыки он выточил из кости, к оскаленной пасти приклеил в качестве языка кусок красного бархата. А уж когда вставил в глазницы большие стеклянные бусины, медвежья голова стала выглядеть как живая. Когда ее – как главный оберег – прикрепили к новому судну, на берег сбежались все разбойники во главе с атаманом. Стоян даже слегка заважничал потом от публичной похвалы в его адрес Луки Варфоломеева.

Время шло, солнце пригревало, и вскоре река стала судоходной, хотя шуга и мелкие льдинки сошли еще не полностью. Ушкуи уже спустили на воду, нужное количество охочего люда было собрано, и теперь ватага ждала лишь момента, когда атаман поднимется на нос судна, возвысит голос и крикнет раскатисто: «Сарынь, на кичку![38] С Богом, робяты!».

Глава 3. Вещий сон

Весной 1318 года великий князь литовский Гедимин охотился на берегу реки Вильни. Обитатели дремучего леса, затаившиеся среди древесных ветвей и в зарослях кустарника, настороженно наблюдали из своих укрытий за охотником, скользившим меж деревьев подобно тени.

Несмотря на то, что князю исполнилось уже тридцать шесть лет – годы, считавшиеся по тем временам немолодыми, – двигался он по-юношески гибко и проворно. Как хорошо обученный воин-лазутчик, способный не только незаметно проникнуть во вражеский стан, но и вернуться в расположение своих войск живым и здоровым.

Собственно, Гедимин и был воином. Он происходил из коренных литовских князей – кунигасов. В его предках значился знаменитый князь Скирмунт, а отцом был князь Бутивид. Княжеский трон ждал Гедимина с рождения, однако волею изменчивой судьбы он, повзрослев, оказался в конюших[39] у собственного брата Витеня. Витень же стал великим князем в ходе длительной междоусобной войны, начавшейся в Литве после смерти князя Миндовга. Вот, дабы избежать родственных распрей, он и отправил Гедимина подальше от своего двора, в Аукштайтию[40], в недавно присоединенные к Литве земли. Князь Витень был женат на дочери жмудского князя Викинда, и хотя этот брак позволил ему объединить под своей властью литовцев и жемайтов, в 1315 году он умер, так и не оставив после себя наследников.

Тогда-то Гедимин и вернулся к долгожданному трону. Почти все минувшие десять лет наместничества в Аукштайтии он сражался с крестоносцами – рыцарями Тевтонского ордена[41]. И теперь, с самого начала своего правления, ему пришлось продолжать делать то же, что и раньше, – воевать.

Орден по-прежнему угрожал Великому княжеству Литовскому огнем и мечом. Зимой 1316 года Великий маршал[42] Тевтонского ордена Генрих фон Плоцке совершил поход в волость Пастовия, где убил и пленил порядка пятисот человек. Другой отряд крестоносцев разорил предместье замка Бисена, а весной рыцари-тевтонцы захватили и сам замок. Летом того же года крестоносцы вторично напали на Меденике, а зимой отряд крестоносцев под руководством того же Генриха фон Плоцке предпринял боевой поход в литовские волости Вайкен и Пограуде. Спустя год отряд под командованием комтура[43] Фридриха фон Лебенцеля выжег дотла предместья замка Гедимина. Теперь же Тевтонский орден намеревался завоевать Жемайтию[44].

…Сегодня князь охотился на тура. Одолеть этого зверя считалось большой удачей и честью для любого охотника. Особой славой пользовались пояса из кожи тура: их называли «счастливыми», ибо, согласно преданию, они обеспечивали владельцу благосостояние и приносили прибыль во всех делах. Только полоску кожи для такого пояса нужно было добыть прямо на охоте – когда зверь уже получил смертельную рану, но еще не испустил дух. Мало кто мог похвастаться «счастливым» поясом: очень уж опасными слыли могучие и бесстрашные лесные быки. Охота на тура вообще приравнивалась к поединку с вооруженным противником. Этот дикий зверь символизировал бога грозы Перкуна и служил своеобразным воинским талисманом. Недаром из кожи туров изготавливались также воинские пояса, на которые нашивались потом защитные металлические пластины.

В лесу Гедимина сопровождали самые верные и испытанные дружинники Малк, Жигонт и Войдила. Жигонт шел позади князя, чтобы предупредить возможное коварное нападение зверя с тыла, а Войдила с Малком исполняли роль выдвинутых чуть вперед боковых флангов-«крыльев».

В отличие от князя и Жигонта последние двое продвигались по лесу, не особо заботясь о скрытности. Тур – зверь чуткий. Услышав звук шагов, он непременно уйдет с пути охотника, но при этом, как они знали, не станет убегать далеко – просто метнется в сторону. Значит, угодит аккурат под выстрел князя.

Увлекшись охотой, Гедимин дошел до места впадения Вильни в реку Вилию, то есть до самой Турьей горы. Согласно древнему преданию, литовский князь Свинторог еще при жизни облюбовал эту местность для своего будущего погребения, в связи с чем и наказал сыну сжечь его тело после кончины именно в устье Вильни. С тех пор это место и носило название Долины Свинторога.

Интуитивно определив присутствие рядом тура, князь замер, превратившись на время в неподвижного и почти бездыханного истукана. И лишь когда зверь едва заметно шевельнулся, он различил наконец смутный абрис его могучей фигуры: коричневая шерсть почти полностью сливалась по цвету с густым подлеском, а стоявшие вокруг сплошной стеной деревья оставляли открытым лишь небольшую часть левого турьего бока. Медленно – очень медленно! – Гедимин извлек каленую стрелу из колчана и столь же неспешно прицелился. Удивительно, но никогда прежде, ни на одной другой охоте он не волновался так, как сейчас!

Стрела взвилась и улетела с едва слышимым свистом. Тур же, почувствовав неожиданно жалящую боль в сердце, подскочил на месте, шарахнулся в сторону и даже попробовал спастись бегством, но силы покинули его раньше: передние ноги предательски подогнулись, и он грузно рухнул на землю. Охваченный неведомой доселе эйфорией, князь подскочил к нему, выхватил из ножен большой острый нож и несколькими точными движениями вырезал из его шкуры ремень нужного размера. И лишь когда окровавленный лоскут оказался уже в руках, он заметил, что поверженный могучий зверь… плачет! Крупные прозрачные слезы медленно выкатывались из глаз животного и чертили серебристые дорожки на его бурой шерсти. Гедимину почудилось, что тур смотрит на него с немым укором, и этот почти человеческий взгляд настолько поразил его, что он отшатнулся от жертвы, не в силах перерезать ей горло, как следовало. За него это сделал вовремя подоспевший Жигонт.

– Хей! – радостно воскликнул дружинник, увидев в руках Гедимина полоску турьей кожи. – Знатный выстрел! Тебя ждет большая удача, князь! Мы победим этих псов-тевтонцев! Хей!

Князь, все еще пребывавший в оцепенении от укоризненного взгляда зверя, слабо отмахнулся от славословий в свой адрес и устало прилег на кучу кем-то собранного прошлогоднего хвороста. Подошедшие в этот момент Малк и Войдила молча накрыли его медвежьей шубой, которую всюду таскали с собой, невзирая на возражения хозяина, и неожиданно для себя Гедимин забылся крепким сном.

…Ему привиделась Кривая гора – самая высокая гора в Долине Свинторога. Вершина горы была охвачена странным голубоватым сиянием, и, заинтересовавшись им, он начал подниматься вверх. Неожиданно на его пути возник огромный железный волк с клыками, похожими на зубья бороны. Не надеясь на меч, Гедимин начал в диком ужасе карабкаться по склону еще выше, но волк не отставал. Князь уже слышал за спиной его тяжелое дыхание, слышал клацанье железных зубов… Еще минута, и чудовище настигнет его! И тогда, совершив над собой невероятное усилие, Гедимин… взлетел! Ощущая во всем теле необычайную легкость, он кружил под самыми небесами, а внизу, на вершине Кривой горы, сидел железный волк. Рядом с его мощными лапами лежал светящийся камень, из которого ввысь устремлялся яркий голубой луч. Подняв к небу оскаленную пасть, зверь вдруг завыл-зарычал подобно стае из тысячи волков. От этого оглушающего воя тело Гедимина вмиг отяжелело, и он начал стремительно падать вниз. От страха он закричал и… проснулся.

– Дурной сон, – сухо пояснил князь склонившимся над ним обеспокоенным дружинникам и поднялся. – Жигонт, ты пойдешь со мной, а вы, Малк и Войдила, займитесь доставкой мяса и шкуры тура в лагерь.

Охотничий лагерь, где остались повозки и слуги, располагался не очень далеко. Князь надеялся вернуться туда к вечеру, поскольку завтра к обеду ему надлежало быть уже при своей дружине в Кернове[45]. Накануне лазутчики донесли, что видели разведывательные отряды тевтонцев: значит, надо готовиться к скорому сражению. Пока же Гедимин решил навестить находившееся поблизости святилище Перкуна. Ему не давал покоя пережитый во сне кошмар.

Шли недолго. Святилище располагалось в дубовой роще под горой. Ветви дубов уже украсила молодая листва, под ногами лежал первый весенний травяной ковер. Вскоре взорам спутников открылась обширная лесная поляна, огороженная заостренными кверху столбами с резными воротами. Толстые доски ворот потемнели от времени, поэтому кого именно обозначают изображенные на них резные фигуры уродливых страшилищ, Гедимин определить не смог. Толстые столбы, подпиравшие ворота, венчались двумя черепами – лосиным с большими ветвистыми рогами и медвежьим.

Посреди поляны высился огромный дуб-патриарх, выглядевший значительно мощнее и кряжистее окружавших его сородичей. Под дубом стояло каменное изваяние Перкуна с жертвенным камнем в руках. В глубокой нише жертвенника горел вечный священный огонь – «Швент угнис», или «Знич». Чуть поодаль, на краю поляны, возвышалось сложенное из древесных стволов жилище, напоминавшее формой большой шалаш.

Князю уже доводилось бывать здесь однажды – правда, очень давно, еще в юности. Хотя и тогда он, помнится, подивился царившей тут неестественной тишине. Казалось, сюда не долетают ни ветры, ни птичье чириканье…

Жрец Лиздейка в накинутой на плечи медвежье шкуре вырос словно из-под земли. Темно-красная туника из дорогой заморской ткани была застегнута белым витым шнуром с золотыми кольцами и кистями из бычьих хвостов на концах. На широком белом поясе висел внушительных размеров нож в дорогих сафьяновых ножнах, украшенных драгоценными каменьями. Из-под воинского шлема, представлявшего собой искусно выделанную медвежью голову с клыкастой верхней челюстью, на визитеров взирало суровое лицо вейделота[46].

– Ты пришел… – обыденно произнес жрец. И приложил руку к сердцу, приветствуя высокого гостя.

Князь изобразил в ответ легкий поклон. Между ними давно уже не было прежнего согласия.

…Никто не знал, какого Лиздейка роду-племени. Однажды, охотясь в холмистой местности Веркяй близ одного из святилищ Перкуна, князь Витень обнаружил спрятанную в зарослях корзину, а в ней – разбуженного звуками охотничьих рогов и оттого громко плачущего младенца. Корзина была подвешена к ветвям дерева довольно высоко (видимо, чтобы ребенка не съели дикие звери) и напоминала орлиное гнездо. Поэтому мальчика так и назвали – Лиздейка, что по-литовски означает «из гнезда». Тогдашний Верховный жрец Литвы посоветовал князю взять найденыша на воспитание. Витень послушался, и Лиздейке выпала честь расти при княжеском дворе.

Гедимин и Лиздейка дружили с детства. Повзрослев, вместе охотились, пировали, бурно ссорились и столь же пылко мирились. Но однажды поссорились всерьез. В какой-то момент умный и не по годам наблюдательный Гедимин догадался, что настоящим отцом Лиздейки является не мифический персонаж, как поговаривали в народе, и уж тем более не сам Перкун (многие считали и так), а… креве-кревейто, главный жрец. Разумеется, иметь внебрачные связи жрецам категорически возбранялось (а отшельники не вправе были даже обзаводиться семьями), однако в силу человеческой природы запреты эти оказывались порой бессильны и перед законами, и перед религией. Согрешил и креве-кревейто… Гедимину промолчать бы тогда о своей догадке, но в пылу ссоры он не сдержался и выдал Лиздейке несколько нелицеприятных фраз о его происхождении и родителях. Друг после этого замкнулся в себе, и отношения между ними разладились. А вскоре князь Витень сослал Гедимина в Аукштайтию…

Меж тем у юного Лиздейки обнаружились вскоре завидные провидческие способности, и он начал пользоваться при дворе непререкаемым авторитетом. А чуть позже и вовсе приступил, по воле и желанию Витеня, к исполнению обязанностей креве-кревейто. Когда же князь-покровитель умер, Лиздейка неожиданно для всех сложил с себя высокие полномочия и удалился в святилище Перкуна, где и стал служить в качестве вейделота. Другими словами, добровольно опустился в жреческой иерархии на три ступени ниже. Впрочем, народ до сих пор считал истинным креве-кревейто именно Лиздейку, что изрядно злило его преемника, а Гедимина, напротив, вынуждало признавать друга детства, пусть и в душе, выдающейся личностью.

– Прошу в мою обитель, – все так же бесстрастно продолжил вейделот, увлекая гостей за собой приглашающим жестом.

Жилище Лиздейки оказалось просторным и светлым. «Он всегда любил места, где много света», – вспомнилось невольно Гедимину. Мягкий солнечный свет изливался, подобно светлому весеннему меду, на хорошо утрамбованный глиняный пол сквозь прорезанные в крыше многочисленные оконца, забранные прозрачной слюдой. Впрочем, в обители и пахло медом. А еще – сеном и травами: под потолком во множестве висели пучки хмеля, целебных трав, связки сухих грибов, кореньев… На полках теснились горшки и банки разных форм и размеров с настоями и мазями (Лиздейка слыл еще и знатным врачевателем). Посреди бревенчатого шалаша на треноге, обложенной диким камнем, стоял большой казан. Дым из этого примитивного очага выходил в прорезанное в крыше отверстие, рядом с которым были подвешены куски мяса, предназначенные для копчения. Почти по всему периметру жилища стояли высокие горшки с зерном и небольшие бочонки: видимо, с пивом и квасом. Стены были увешаны шкурами, а на полу лежал коврик из рогоза. Выросший в княжеском замке и привыкший к определенному комфорту, Лиздейка и в обители соорудил себе настоящую кровать: на высокую деревянную раму натянул, плотно подогнав друг к другу, широкие ремни и прикрыл их сверху звериными шкурами. Смастерил также стол и две скамьи, на которые и уселись теперь Гедимин с Жигонтом.

Без лишних слов вейделот наполнил три чаши крепким выдержанным пивом, и все трое, обмакнув пальцы в напиток и стряхнув капли на пол – для богов, – молча их осушили, неукоснительно соблюдя тем самым заведенный предками ритуал. Затем все так же молча хозяин выставил на стол блюдо с несколькими кусками вяленого мяса, плошку меда, кувшин молока (откуда?! – подивился Гедимин) и хлебцы в плетенке.

Кошмарное сновидение напрочь отбило у князя аппетит, но, чтобы не обидеть Лиздейку, он с деланным воодушевлением приступил к трапезе. В отличие от Жигонта, который, изрядно проголодавшись за время охоты, управлялся теперь с угощением за двоих. Жрец не стал мешать им своим присутствием: отошел к очагу и принялся колдовать над ним, старательно помешивая булькавшее в нем варево и то и дело добавляя в него разные порошки и травы. Видимо, варил какое-то зелье, ибо по обители пополз незнакомый Гедимину терпкий запах.

Насытившись, Жигонт звучно рыгнул и виновато взглянул на князя. Гедимин глазами указал ему на дверь, и тот, понимающе кивнув, удалился, оставив господина наедине с вейделотом. Лиздейка тотчас оставил свое занятие и повернулся лицом к гостю.

– Я слушаю тебя, князь, – произнес он густым баритоном, выпрямившись во весь свой немалый рост, уступавший княжьему самую толику.

– Мне было странное видение… во сне, – без экивоков сообщил Гедимин.

– Кажи…

И Гедимин пересказал свой сон, не упустив ни одной подробности. Вейделот слушал его, прикрыв глаза, и в какой-то момент его лицо чуть побледнело. Когда же рассказчик умолк, он еще долго стоял молча: то ли напряженно размышлял, то ли мысленно просил помощи у богов.

Гедимин, как и все его предки, был язычником и потому не мог понять и принять новую – христианскую – веру. Тем не менее он (как и Витень) не видел ничего дурного в том, что некоторые люди верят лишь в одного бога, а не в тот многочисленный пантеон, которому испокон веков поклонялись члены его рода. Гедимин искренне полагал, что каждый человек волен распоряжаться своей судьбой в согласии со своими же убеждениями. Именно по этой причине он не гнушался принимать в дружину и христиан. Жрецам же, напротив, новая религия категорически не нравилась, и они яростно ей сопротивлялись. Однако поскольку литовцы все чаще и продуктивней общались с православной Русью и католической Европой, остановить смешение движущихся навстречу друг другу потоков людей разной веры было уже невозможно. Князь Гедимин хорошо это понимал и потому, будучи дальновидным правителем, мыслил так: лучше плыть совместно с этими потоками в нужном для Литвы направлении, нежели способствовать тому, чтобы они, натолкнувшись на препятствия, разрушили до основания сложившиеся веками устои.

Наконец Лиздейка открыл глаза и сказал:

– Твой сон – вещий. Железный волк знаменует, что быть здесь престольному граду Литвы. А выл и ревел он так громко потому, что слава сего града распространится на весь свет.

Гедемин облегченно вздохнул и в глубине души возрадовался. Он давно уже присматривался к холмам в долине Свинторога. Природа этих краев словно сама позаботилась, чтобы будущая крепость, а с ней и город, были хорошо защищены естественными преградами. А реки Вильна и Вилия станут исполнять роль животворящих артерий, по которым в случае нападения врагов либо осады можно будет снабжать престольный град всем необходимым. Значит, и жрецы не будут теперь противиться закладке крепости и города… Что ж, отличная новость! Ибо доселе считалось, что близ главного святилища Перкуна у Кривой горы строить ничего нельзя, и если б вейделот, а вместе с ним и креве-кревейто заупрямились, вся его затея с закладкой крепости рассеялась бы как дым прошлогоднего костра.

– Но это не все, – продолжил жрец, наблюдая за реакцией гостя. – В твоем сне, князь, присутствовал еще один момент… очень важный момент…

– Какой именно? – насторожился Гедимин.

– Приснившийся тебе на вершине Кривой горы огонь – не что иное, как огонь… Перкуна.

– Знич? О нет, тот огонь совсем не был похож на жертвенный!

– Что ж, придется, видимо, рассказать тебе то, что известно лишь посвященным – креве-кревейто, эварто-креве, кревули[47] и вейделотам, – задумчиво проговорил жрец. – Надеюсь, Перкун простит меня… Итак, слушай, князь. Раньше Знич был неугасимым. Он горел веками, и дрова для поддержания его горения были не нужны. Главное святилище Перкуна, где хранился Знич, находилось на острове Руян[48]. Оно стояло на высоком скалистом берегу, и проплывающие мимо мореплаватели славили Знич, который был заключен в башенке с хрустальными стеклами и служил им маяком, а купцы привозили на Руян богатые дары. Святилище напоминало большой, красиво украшенный храм, а дерево, из которого оно было сложено, всегда казалось только что срубленным. Внутри стояла статуя Перкуна, изваянная самими богами. Статуя была громадной, в два раза выше человеческого роста, и с четырьмя головами: Перкун взирал сразу на все четыре стороны света. В правой руке он держал украшенный серебром и золотом рог, который ежегодно наполнялся вином. К поясу Перкуна был прицеплен огромный меч с ножнами и рукояткой, отделанными серебром и изысканной резьбой, а у ног лежали копье, щит, седло, узда – словом, все то, что необходимо воину. Стены храма были украшены рогами невиданных животных. Наверное, тех, что водятся в местах, где живут боги…

Гедимин слушал вейделота, затаив дыхание.

– Но полторы сотни лет назад на остров пришли крестоносцы, – продолжал Лиздейка все более взволнованно. – Некоторых жрецов и островитян они убили, других увели в рабство, а само святилище разрушили. С той поры Руян опустел, а наша главная святыня находится теперь в сокровищнице крестоносцев. Смотри… – Вейделот достал с полки небольшой, но очень прочный ларец, окованный металлом, открыл крышку, и князь увидел на алой бархатной подушке невзрачный на вид камешек величиной с мизинец, напоминающий кусочек хрустальной друзы. – Это тоже Знич. Вернее, его частичка, Малый Знич. А ведь до разрушения крестоносцами святилища на Руяне он горел точно таким же голубым огнем, как и камень, привидевшийся тебе во сне. Многие годы горел! А сейчас, увы, перед тобой всего лишь пепел Знича…

– Но ты так и не объяснил мне, что все это значит, – напомнил Гедимин.

– Тебе был явлено знамение, князь. Тур, которого ты убил, должен пойти на жертвенный костер, ибо он принадлежал самому Перкуну. И видением во сне, и павшим на охоте туром Перкун ясно дал тебе и всем нам понять, что Знич ожил, проснулся и что он находится неподалеку от Кривой горы.

– Где? – спросил, не подумав, Гедимин.

Жрец развел руками и ответил:

– Придется искать…

Князь скептически ухмыльнулся:

– Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что?.. – Он сердито сдвинул густые брови. – Мне ли сейчас этим заниматься? Тевтонцы готовят очередной поход на наши земли. Я должен быть с войском.

– Так ведь никто и не говорит, что искать Знич должен именно ты. Отправь на его поиски верных людей.

– Знать бы еще, куда именно их отправлять…

Вейделот чуть поколебался, а затем решительно объявил:

– Спросим у Перкуна. Не уверен, что он ответит, – еще не пришло время, но… ради Знича стоит рискнуть.

Когда оба вышли из обители, вейделот подозвал прогуливавшегося по поляне Жигонта и строго приказал:

– Зайди в дом, закрой дверь как можно плотнее и не выходи, пока тебя не позовут. И помни: если ослушаешься – умрешь страшной смертью.

Дружинник тотчас шмыгнул внутрь жилища вейделота, словно заяц. Слышно было, как он торопливо начал придвигать к двери что-то тяжелое, наверное, горшки с зерном. Гедимин невольно улыбнулся: обладающий немалой силой и храбрый как лев Жигмонт приходил в неописуемый трепет, едва дело касалось божеств или нечисти.

Приблизившись вместе с князем к жертвенному камню под дубом, вейделот принялся нараспев читать заклинания, из которых Гедимин не понял ни слова. Видимо, то был древний язык, известный только высшим жрецам и передававшийся по наследству – от отца к сыну. И сейчас, слушая речитатив Лиздейки, Гедимин еще более утвердился во мнении, что отцом вейделота был именно прежний креве-кревейто: чужому человеку тайные знания не передаются.

Произнося заклинания, жрец бросал в Знич, который вдруг ярко запылал, соль, овес, зерна ржи и конопли. Спустя какое-то время жертвенник заволокло сладковатым дымом, и неожиданно князю стало легко и весело – словно бы и не было позади напряженной охоты и кошмарного сна. Повинуясь ритму, заданному вейделотом, он начал раскачиваться из стороны в сторону и «подпевать», издавая нечленораздельные звуки, похожие на мычание.

И вдруг грянул гром. Причем прогрохотал так близко, что князь непроизвольно втянул голову в плечи. Но откуда бы взяться грому?! Небо над Священной рощей по-прежнему было чистым, ни единой тучки, солнце уже скрылось за деревьями и вот-вот должно было скатиться за горизонт – близился вечер. Грозы ничто не предвещало.

Гедимин поежился: ему вдруг стало холодно. Благостное настроение как рукой сняло. К тому же в плотной дымовой завесе начали вдруг появляться прорехи, а в них – всевозможные причудливые картинки. На одних бесновались мерзкие чудовища, другие манили пышными пирами, третьи радовали глаз цветущими садами, радугой, хороводом красивых девушек… Внезапно все картинки перемешались, образовав вслед за этим одну – большой, мрачный и хорошо укрепленный каменный замок. Далее видение явило красные черепичные крыши, просторный двор, заполненный рыцарями в броне, а затем – смотревшее на Гедимина в упор лицо незнакомца. Во взгляде этого человека было столько злобы и ненависти, что князь в страхе отшатнулся.

Однако уже в следующее мгновение картина исчезла, дым начал рассеиваться. Гедимин тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения. Полностью придя в себя, взглянул на Лиздейку: тот выглядел очень уставшим и даже как будто постаревшим.

– Видел? – спросил он хрипло.

– Да, – коротко ответил князь.

– Понял что-нибудь?

– Не совсем… Но где искать Знич, теперь, пожалуй, знаю. Если только Перкун не ввел меня в обман.

– Не говори так – он может обидеться и разгневаться. Перкун или изъявляет человеку свою милость, или молчит. Его нельзя заставить помочь кому-либо, можно только просить. Тебе он помог. Значит, оказал доверие.

«Вот только как бы еще это доверие использовать? – подумал Гедимин. – И как добыть Знич из-за каменных стен, которые способны выдержать сколь угодно долгую осаду?» Он узнал место, явленное ему в видении: замок-крепость «Королевская гора» в Кёнигсберге[49]. Рыцари-крестоносцы назвали замок «Королевской горой» в честь своего союзника – чешского короля Оттокара II Пржемысла.

Сухо поблагодарив вейделота, князь положил на жертвенный камень несколько серебряных монет (личное подношение Перкуну) и пошел вызволять помощника из вынужденного заточения. Жигонт был безмерно напуган. И чудовищной силы грозовым раскатом, и видением жутких страшилищ, тянувших к нему огромные когтистые лапы изо всех щелей на протяжении почти всего отсутствия князя и жреца. Он даже не сразу поверил, что через дверь с ним разговаривает сам хозяин, а не какая-нибудь нечисть.

Когда князь и дружинник собрались уходить, Лиздейка вдруг остановил их:

– Погодите! Я сейчас… – Вернувшись с ларцом в руках, он хмуро сказал Гедимину: – Я знаю, что совершаю святотатство: Знич, даже погасший, не должен покидать пределы святилища. И все-таки думаю, что он сможет помочь тебе в поисках Большого Знича. Как? Я пока не знаю. Однако сердцем чувствую, что поступаю правильно. Возьми его…

Вскоре Гедимин и Жигонт были уже далеко от святилища. Когда же оказались в охотничьем лагере, князь первым делом приказал отправить тушу убитого на охоте тура в святилище Перкуна, а затем скомандовал выдвижение в Кернов.

…В княжеской опочивальне было тепло и уютно. Гедимин сидел в кресле возле камина и неотрывно смотрел на завораживающую пляску огненных язычков бьющегося в нем пламени. На небольшом столике рядом с ложем горела толстая свеча в кованом подсвечнике, рядом стоял корец с квасом.

Князь пребывал в глубокой задумчивости. Ночь по прибытии в свой престольный град Кернов он провел беспокойно: просыпался бессчетное число раз. И не из-за кошмаров, а из-за мучившей его отчего-то жажды. Князь то и дело прикладывался к корцу с квасом и в итоге поднялся очень рано, еще и петухи не пели. Вдобавок ко всему и вещий сон не выходил из головы.

«Крепость на Кривой горе будем возводить, это решено, – размышлял Гедимин. – Место знатное. А там и город отстроим. Здесь сон и впрямь, что называется, в руку. Но вот как быть со Зничем? Заманчиво, очень заманчиво вернуть литовцам расположение Перкуна. Кто бы еще подсказал, как это осуществить на деле…»

Время шло, за окном опочивальни уже начало светать, дрова в камине прогорели, а князь по-прежнему сидел неподвижно, точно истукан, и глядел ничего не выражающим остановившимся взглядом на тлеющие угли. Наконец он шевельнулся, тяжело вздохнул и позвал:

– Полюш!

Сумрак в одном из углов опочивальни тотчас сгустился, и секундой позже перед князем вырос мальчик-слуга. Когда-то Гедимин сжалился над ним, сиротой без роду и племени, и взял к себе в услужение. Парнишка был голубоглазым, белобрысым и шустрым, как белка, и со временем князь стал относиться к нему почти как к родному сыну.

– Тут я… – Полюш зевнул и потер кулачком заспанные глаза.

Малец находился при князе неотлучно (Гедимин не брал его с собой, только когда шел охотиться на крупного зверя), поэтому нынешняя ночь и для него выдалась беспокойной: пришлось почти беспрестанно сновать с ковшиком в руках от постели господина до корчаги с квасом и обратно. Пока же князь предавался размышлениям, не выспавшийся мальчонка прикорнул в углу на рысьей шкуре и хоть недолго, но подремал.

– Разыщи Жигонта, – приказал князь. – Вели немедля явиться ко мне.

Несмотря на бессонную ночь, мальчик упорхнул как птичка. Князь улыбнулся ему вслед и открыл ларец, полученный от Лиздейки. По-прежнему серый и безжизненный Малый Знич повергал в уныние.

Когда Жигонт (явно недовольный, что его оторвали от теплого бока молодой замковой кухарки) вошел в княжескую опочивальню, Гедимин острием небольшого кинжала царапал что-то на вощеной дощечке. Оторвавшись от письменных упражнений, он без обиняков объявил:

– Едешь в Кёнигсберг.

Потрясенный дружинник даже икнул от удивления. В Кёнигсберг?! В самое логово ненавистных врагов рыцарей-тевтонцев?! Князь же, разгадав причину его замешательства, грустно улыбнулся, жестом выпроводил Полюша за дверь, а потом поведал Жигонту все, что узнал от Лиздейки.

– …Вот такая вот любопытная история, – со вздохом закончил Гедимин свой рассказ. – Вернуть нашему государству Большой Знич – значит поднять его славу на недосягаемую высоту. Тогда Литва будет существовать вечно!

– Я все понял, – ответил взволнованно Жигонт. – Но как мне попасть в Кёнигсберг?

– Чего проще! Да хотя бы под видом польского купца. Тевтонцы, как известно, относятся к купечеству с уважением. Даже охраняют ведущие в Кёнигсберг дороги от разбойников, чтобы те не нанесли урона ни их местным, ни иноземным купцам. Так что даже отряд дружинников, который пойдет с тобой, ни у кого подозрений не вызовет: вооруженная охрана купеческих обозов – дело обычное и привычное.

– Хорошо. Допустим, в Кёнигсберг я проникну. Но где мне там искать Знич?

Гедимин беспомощно развел руками:

– Если б я знал!.. Увы, точного места жертвенник мне не показал. Но если уж сам Перкун вдохновляет нас на этот подвиг, тогда, я уверен, он обязательно тебе поможет. Для того ведь вейделот и вручил мне ларец с Малым Зничем. А я передаю его тебе. Держи Знич всегда при себе и береги как зеницу ока! А «подсказку» Перкуна ты услышишь или увидишь на месте, я думаю. И еще… Вот это, – князь протянул помощнику испещренную знаками вощеную дощечку, – передашь моему знакомому ганзейскому купцу, контора которого находится в Кёнигсберге. Он окажет тебе любую посильную помощь. Конечно, за исключением поисков Большого Знича. Об этом не должен знать никто. Никто! – повторил Гедимин.

– Это я уже понял.

– Итак, готовь обоз – двенадцать – пятнадцать повозок. Чтобы разбойники и тевтонские собаки не слишком зарились на твое добро, будешь изображать купца средней руки, пожелавшего наладить торговые связи с кёнигсбергской конторой Ганзы[50]. Подбери в охрану опытных, бывалых воинов. Обеспечь всех надежной броней и добрыми лошадьми. Думаю, десяти человек тебе будет достаточно: большее число охранников может привлечь внимание тевтонцев. Лучше возьми дополнительных дружинников в качестве слуг и возниц. Пусть переоденутся в одежду простолюдинов, а оружие и доспехи спрячут среди поклажи. Я сегодня же прикажу кастеляну[51] и казначею, чтобы они снабдили тебя товаром, провиантом и деньгами. Лошадей для обоза возьмешь из моей конюшни. И еще: все твои дружинники должны сносно говорить по-польски, чтобы при надобности сойти за поляков! Хотя будет лучше, если они закроют рты на замки. У меня все. Иди.

Жигонт поклонился и вышел. Князь подошел к корчаге, зачерпнул полный корец квасу и одним залпом осушил его. На душе было по-прежнему сумрачно и тревожно.

Глава 4. Рыцарский турнир

Мрачные стены рыцарского замка тевтонцев на Королевской горе, казалось, висели над землей. Густой, низко стелившийся утренний туман постепенно рассеивался, являя горожанам и гостям Кёнигсберга самые высокие башни замка-крепости – Хабертум, Шлосстурм и Данцкер. По мосту Крамер-брюке, соединявшему Альтштадт (Старый город) с островным городом Кнайпхоф, прогрохотала первая повозка, которую тут же азартно принялись облаивать псы. Похоже, собаки в оплоте крестоносцев исполняли роль петухов, ибо в окнах домов сразу начали загораться огоньки свечей и жировых светильников, а еще чуть позже почти полное безмолвие на улицах сменилось обычным городским шумом.

Великий маршал ордена Генрих фон Плоцке проснулся не в лучшем расположении духа: из головы не выходил литовский князь Гедимин, чьи отряды совершили в прошлом году поход на Пруссию и штурмом взяли крепость Вонсдорф. Тогда погибли четыре рыцаря ордена и свыше полусотни кнехтов[52], а само падение крепости нанесло большой удар по самолюбию Генриха фон Плоцке. В этом году он твердо решил отомстить Гедимину. Для новой войны с литовцами Генрих фон Плоцке объединил под своими знаменами почти всех свободных от походов рыцарей ордена (более сорока человек), сильный отряд пруссов и даже сумел привлечь на свою сторону войско куршских королей[53]. Последним, правда, пришлось подарить лен[54]. Ленную грамоту подписал магистр Герхард из Иоке, ибо она была составлена от его имени (великий маршал не имел таких полномочий).

Генрих фон Плоцке кисло скривился, вспомнив текст ленной грамоты: «Всем верующим во Христа, кои будут читать или слушать сию грамоту, брат Герхард, магистр Тевтонских братьев в Ливонии, шлет привет во имя Спасителя всех людей. Содержанием сей грамоты мы ясно извещаем, что по совету и согласию наших мудрых братьев мы предъявителю сей грамоты, Тонтегоде и его наследникам, дали в лен два гакена[55] земли, коими владел его предшественник, светлой памяти Кристиан в сих границах: идти вдоль речки Церенде вверх до озера по названию Сип; дальше до деревьев, меченных крестами; потом, следуя крестам и меткам, возвращаться к упомянутой речке Церенде с другой стороны. Все это Тонтегоде и его наследники могут держать в своей власти и со всеми принадлежностями владеть на вечные времена по тому же праву, коим другие вассалы ордена в Курляндии владеют своими феодами. Как свидетельство достоверности сего к грамоте приставлена наша печать. Дано в замке Дюнаминде, третьего дня после праздника Вознесения, в году Господнем 1320».

Жалко доброй земли, но что поделаешь: приходится наступать на горло собственным амбициям – курши были хорошо обученными воинами, сражались отменно и не сдавались в плен. Литовцы же считали их предателями и при случае вырезали всех до одного.

Поднявшись, Генрих фон Плоцке выпил кубок подогретого вина. За ночь каменные стены опочивальни остывали – весна только вступила в свои права, и к утру промозглая сырость пробирала до костей даже под меховым одеялом. Затем он облачился в подобающие его орденскому сану одежды и вместе с другими братьями-монахами отправился на молитву в замковую церковь.

Устав Тевтонского ордена не предусматривал при приеме иных условий, кроме минимального возраста кандидата – четырнадцать лет. Но ограничения, накладываемые обетом при вступлении в орден, были весьма серьезны, равно как и требования орденского устава. Братья обязывались не менее пяти часов в день проводить в молитвах. Им запрещались турниры и охота, сто двадцать дней в году следовало соблюдать строжайший пост, вкушая пищу лишь единожды в сутки (в другое время – два раза), предусматривались наказания, в том числе телесные, за клевету и ложь, за нарушение поста, за рукоприкладство по отношению к мирянам. Братья возлагали на себя не только обет целомудрия, но и обет послушания, должны были разговаривать вполголоса, не вправе были иметь тайны от начальства, жили вместе и спали на твердых ложах полуодетыми с мечами в руках.

Самой серьезной карой являлось лишение права ношения отличительного знака брата ордена – белого плаща с черным крестом. Данная кара сопровождалась, как правило, отправкой на тяжелую работу вместе с рабами. Конечно, все эти ограничения не доходили до такого умерщвления плоти, которому подвергали себя монахи-аскеты нищенствующих духовных корпораций, но одновременно были далеки и от вольных нравов испанских рыцарских орденов Алькантры и Калатравы.

Тем не менее от желающих вступить в Тевтонский орден не было отбоя, причем среди кандидатов преобладали главным образом молодые дворяне, привычные далеко не к аскетическому образу жизни. Однако в отличие от прежних времен получение плаща рыцаря-тевтонца уроженцем не германоязычных земель было большой редкостью. Теперь места в Тевтонском ордене обеспечивались в первую очередь обедневшему мелкому дворянству из Швабии и Франконии – регионов, откуда традиционно рекрутировалась значительная часть братьев. Мало того, для вступления в орден требовались доказательства немецкого и дворянского происхождения предков кандидата по обеим линиям до четвертого колена, тогда как ранее полноправными тевтонцами становились даже сыновья городских патрициев.

Поскольку плащ крестоносца служил для младших отпрысков рыцарских германских родов, не имевших дома перспектив ни на богатое наследство, ни на важную должность при дворе сюзерена, завидным трамплином в карьере, большую роль при вступлении в орден играла протекция – рекомендации членов ордена или влиятельных князей.

Образ жизни рыцарей-крестоносцев в Ливонии был далек от аскетических идеалов основателей Тевтонского ордена. Хотя статут, как и в монастыре, предусматривал отказ от собственности, все члены ордена имели не только личные оружие, доспехи и прочее снаряжение, но даже и предметы роскоши. Несмотря на строжайшие запреты, все эти вещи, начиная с одежды и оружия, периодически богато украшались и отделывались. Хотя устав ордена обязывал братьев блюсти целомудрие, на деле рыцари грешили не только с дворянками, но и с дворовыми девками.

Зачастую братья пренебрегали постами, зимой отказывались посещать заутреню без теплой меховой одежды, нередко развлекались охотой и прочими светскими увеселениями – словом, совершенно не напоминали своим поведением служителей церкви, коими являлись. В замках они частенько играли в азартные игры и кутили, благо в подвалах хранились значительные запасы вина, пива, медовухи. Никто из тех, кому приходилось содержать незаконнорожденных детей, даже не скрывал сего факта. Более того, в замках вовсю процветала работорговля.

Полноправных братьев в ордене насчитывалось сравнительно немного (около шестисот человек), однако на каждого брата по статуту полагалось восемь так называемых «служебных братьев», или полубратьев. Последние также являлись членами ордена, только не брали обетов и не удостаивались руководящих должностей. Их рекрутировали главным образом из лиц неблагородного происхождения (горожан и прочих свободных граждан), а подчас и просто из местных жителей. В мирное время служебные братья составляли низшую орденскую администрацию при гарнизонах замков, а в случае войны – кадровую профессиональную армию тевтонцев под командой рыцарей.

В каждом орденском замке в обязательном порядке жили двое ученых (членов ордена) – богослов и юрист. Основной военной и хозяйственной фигурой рыцарского гарнизона являлся комтур, входивший наряду с избранными рыцарями в Конвент, состоявший из двенадцати человек. В крупных замках в состав Конвента входило до семидесяти крестоносцев; из них же выбирались собственные казначей, ризничий и госпитальер, ведавший вопросами здравоохранения.

При столь удобных условиях Великому магистру не было нужды в отличие от многих даже могущественных европейских королей рассылать при объявлении войны гонцов к феодалам с призывом явиться со своими отрядами на службу (процесс сам по себе не простой, ибо вассальная присяга отнюдь не всегда выполнялась беспрекословно): братья-рыцари и полубратья-кнехты были готовы по первому же его знаку обнажить мечи когда угодно, против кого угодно и на сколь угодно долгий срок. А поскольку служба у членов ордена была пожизненной, вряд ли где еще в Европе того времени можно было найти более опытных воинов.

Как всякие профессионалы, не прекращавшие оттачивать свое мастерство и в мирное время, члены ордена являлись универсальными бойцами, способными драться хоть конными, хоть пешими, штурмовать и защищать укрепления, участвовать в рейдах на территорию неприятеля как по суше, так и по морю. Немаловажно было и то, что члены ордена воевали не в силу вассальных обязательств или за деньги, а за идею.

Верховным сюзереном тевтонцев считался сам Господь, вопрос о преданности которому, естественно, не стоял. Одним из основных преимуществ постоянной армии ордена был значительный выигрыш во времени при развертывании вооруженных сил в начале боевых действий. Пока противник собирал свое вассальное ополчение, тевтонцы уже могли нанести удар. При этом кадровые войска крестоносцев одновременно прикрывали сбор сил собственной армии.

Великий маршал знал конечно же о допускаемых братией нарушениях устава. Но обстановка в Ливонии была такой, что большего наказания для провинившихся рыцарей, чем жестокая кровопролитная война с литовцами князя Гедимина, весьма искусными не столько в открытом бою, сколько в засадах, и придумать было нельзя. Разве что отлучение от церкви. Поэтому Генрих фон Плоцке зубами скрипел, но воли святому рвению старался не давать.

Более того, с целью поднятия боевого духа братьев ордена, собранных для предстоящего похода на Литву, маршал сам же нарушил устав, разрешив, к всеобщему ликованию, проведение в Кёнигсберге рыцарского турнира. И даже пригласил на это увлекательное мероприятие так называемых «гостей» – рыцарей, не принадлежавших к тевтонцам, но пожелавших принять участие в походе против Литвы добровольно.

В трапезной Генрих фон Плоцке долго не задержался: не захотел мешать братьям, живо обсуждавшим предстоящие поединки с прибывшими на турнир рыцарями-«гостями». А приехали, надо сказать, одни из лучших: бургундец Пьер да ла-Рош, Жоффруа де Брасье из Лотарингии, граф де Сен-Поль, поляки Енджей из Брохоциц и Ян из Щекоцина, рыцари-госпитальеры[56] Людвиг фон Мауберге, Гирард фон Шварцбург, Дитрих фон Альтенбург и другие, не менее известные воины.

Маршал важно прошествовал по крытой галерее, затем спустился по лестнице во двор замка и продолжил путь по пархаму – проходу между стенами, служившему одновременно и местом погребения рыцарей. Основные крепостные сооружения Кёнигсберга, имевшие форму вытянутого с запада на восток прямоугольника, занимали практически все плато горы. Внешнее укрепление состояло из двойного кольца каменных стен с пархамом, девяти выступающих башен и четырех угловых: двух с северной стороны и двух – с южной. Еще три башни были отстроены лишь наполовину, а на месте еще двух только-только заложили фундамент. При воспоминании о последних Генрих фон Плоцке озабоченно нахмурился: сможет ли орден выдержать осаду с недостроенными укреплениями, если литовцы осмелеют и первыми придут под стены Кёнигсберга?

Земля, на которой был построен Кёнигсберг, имела давнюю историю. Раньше здесь жили древние племена пруссов. Когда войска короля Оттокара II Пржемысла подошли в январе 1255 года к реке Прегель, то увидели на высоком берегу реки мощные укрепления прусской крепости Твангсте. Взяв укрепления штурмом, они сожгли прусские поселения. Когда-то Тевтонский орден владел в Сирии крепостью Монт Рояль («Королевской горой»), но в ходе войны с арабами безвозвратно ее потерял. И вот теперь на месте Твангсте был заложен замок под тем же названием «Королевская гора» – Кёнигсберг. Так тевтонцы увековечили память о своих походах на сарацин.

Местоположение Кёнигсберга оказалось очень удобным. Река Прегель впадала в залив, через который открывался свободный выход в Балтийское море, что давало тевтонцам возможность беспрепятственно проникать в глубь богатого Земландского края.

Первый их замок – деревянный – сожгли те же пруссы, война с которыми длилась почти пятьдесят лет. За это время Кёнисберг не раз оказывался в плотном окружении превосходящих вражеских сил, но все же устоял. Однако литовцы Гедимина – это не дикие прусские варвары, закутанные в звериные шкуры и вооруженные примитивным оружием. Среди литовских воинов было немало рыцарей, способных драться с крестоносцами на равных. «Ускорить, нужно непременно ускорить строительство башен!» – нервно подумал маршал, убыстряя шаг.

Главным этажом в замке считался второй (из внутреннего двора туда вела крытая галерея), где располагались капелла, зал Капитула, спальня для братьев, трапезная и данцкеры – уборные. На первом этаже размещены были хозяйственные помещения, в подвалах хранились продукты питания и необходимое снаряжение для обороны. Всегда прохладный и сухой третий этаж был отведен под зернохранилище.

Вокруг замка пленные пруссы вырыли в свое время глубокий ров с водой, а во внутреннем дворе – не менее глубокий колодец. К внутреннему кольцу крепостной стены примыкали госпиталь, приют для престарелых ветеранов ордена (герренфирмария), большой амбар и другие постройки. Когда в 1309 году Генрих фон Плоцке объявил Кёнигсберг своей резиденцией, поверх больших погребов для него возвели маршальский дом с канцелярией, с жилыми и служебными помещениями.

Сейчас маршал направлялся к восьмигранной башне Хабертум, под которой находились казематы для преступников и особо опасных врагов ордена. Спустившись по крутой винтовой лестнице в подвал, Генрих фон Плоцке продолжил путь по узкому подземному ходу уже в сопровождении стражника, освещавшего дорогу факелом. Подобных ходов под Кёнигсбергом было много: они вели во все уголки Альтштадта и даже за его пределы. Ходы начинались прямо из стен башен и далее, периодически разветвляясь на второстепенные коридоры, шли к основной подземной галерее, где, наконец, пересекались и образовывали хитроумный лабиринт с комнатами, залами и тайниками, предназначенными для хранения тевтонских сокровищ.

Когда маршал остановился перед массивной железной дверью, стражник снял со связки нужный ключ и с лязгом отомкнул ее. Шагнув вперед, Генрих фон Плоцке оказался в узилище, скудно освещаемом вставленной в зазор между каменными глыбами лучиной. Впрочем, по сравнению с другими камерами, где содержались узники, эта выглядела не в пример лучше: помимо деревянного ложа с ворохом тряпок здесь имелся еще и большой стол, уставленный сосудами, необходимыми в работе магов и колдунов.

Дверь за маршалом гулко захлопнулась, и он остался наедине с узником. В тусклом свете лучины Генрих фон Плоцке с трудом различил несчастного. Тот выглядел сущим дикарем, ибо зарос волосами и был грязен и оборван до невозможности. В камере стоял тошнотворный запах немытого тела и нечистот, и маршал мысленно посетовал, что не догадался воспользоваться перед посещением узилища ароматическим маслом, привезенным ему накануне крестоносцами из Палестины.

Впрочем, отменное обоняние являлось в те времена скорее недостатком, нежели достоинством, а уход за телом и вовсе приравнивался к греху. Христианские проповедники призывали прихожан носить исключительно ветхую одежду и ни в коем случае не мыться, ибо только так, по их заверениям, можно было достичь духовного очищения. К тому же, вещали они, во время омовений с тела человека смывается святая вода, которой его облили при крещении. В итоге, следуя примеру самих монахов и монахинь, христиане либо не мылись годами, либо не знали воды вообще. На чистоту смотрели с отвращением, а вшей называли «божьими жемчужинами» и считали признаком святости.

– Пришел, мучитель… – прохрипел узник. – Да поразит тебя Свайкстикс![57]

– Прусские боги давно уже почили подобно смертным, колдун, – сухо ответил маршал. – Так что можешь не рассчитывать на их помощь.

Узник вдруг захохотал. Да так страшно, что даже у видавшего виды Генриха фон Плоцке мороз пробежал по коже.

– Замолчи! – громыхнул он зычно. – Иначе тебя опять поджарят на угольях как свинью!

– Но если ты не боишься моих проклятий, тогда почему держишь меня на цепи? – ехидно полюбопытствовал колдун, отсмеявшись, и нарочито громко потряс длинной цепью, тянувшейся от его лодыжки к вбитому в стену массивному крюку.

Маршал, сделав вид, что не расслышал его вопроса, бесстрастно произнес:

– Ты звал меня. Зачем?

Колдун снова рассмеялся. А потом злорадно сообщил:

– Звал, верно… Но не потому, что соскучился. Просто хотел сказать тебе, фон Плоцке, что время твое вышло! – Голос прусса зазвучал торжествующе: – Христианский бог внял просьбе литовских богов, и дни твоей жизни отныне сочтены!

Маршал невольно вздрогнул и поежился. Несмотря на крепость веры, после участия в одном из Крестовых походов он засомневался в простоте устройства этого мира.

Взять хотя бы этого колдуна-прусса. Родом он был из жреческого сословия и в плен к тевтонцам попал совершенно случайно. (Впоследствии, правда, эта «случайность» стала казаться маршалу подозрительной: пока колдун отводил тевтонцам глаза, устроив целое представление, отряд мятежных пруссов успел выйти из окружения.) Зато оказавшись в застенках тевтонской крепости, пленник стал буквально незаменимым в некоторых тайных делах Генриха фон Плоцке. Он умел предсказывать будущее, и благодаря его помощи ведомые маршалом отряды тевтонцев стали с тех пор нести потери совсем незначительные. Кроме того, бывший жрец оказался весьма ловким в приготовлении разных полезных снадобий. Во всяком случае, личные враги маршала начали отправляться на небеса один за другим. И при этом их родные и близкие считали преждевременные кончины несчастных гневом Божьим и ни в коей мере не грешили на кубок вина, выпитый третьего дня на пиру у Генриха фон Плоцке.

Наверное, колдун сознавал, что живым из подземного каземата ему уже не уйти. Но вот почему тогда он не желал принять скорую смерть от собственноручно приготовленных ядов, оставалось для маршала загадкой. Тем более уж он-то как никто другой знал, что прусский жрец храбр и стоек и отнюдь не цепляется за свою жизнь: даже под пытками не кричал, а лишь смеялся и пел какие-то непонятные дикие песни.

– Насколько я понял, ты хочешь поторговаться? – медленно, роняя слово за словом, спросил маршал и вперил холодный как лед взгляд в налитые кровью глаза узника.

– Верно. Выпустишь меня отсюда – будешь жить долго. Нет… Что ж, тогда нас скоро рассудят боги. На небесах.

– Но если там, наверху, все уже решено, то как можешь ты, ничтожный червь, воспрепятствовать высшей, божественной воле?!

– Выпусти меня – узнаешь.

– Ты лжешь! – гневно вскричал маршал.

– Лгать мне запрещает моя вера. В отличие от твоей… христианской. – По темному лицу колдуна пробежала судорога, которую можно было трактовать как угодно. – Ты лжешь даже самому себе. Я же имею право лишь промолчать, но сегодня не тот случай.

– Хорошо, я выпущу тебя на свободу, – сказал после некоторого раздумья Генрих фон Плоцке. – Говори, что я должен сделать, чтобы избежать скорой смерти?

– Поклянись, что твои слова – правда.

– Ты забываешься, варвар!

– Поклянись! Иначе на этом наш разговор закончится.

– Да как ты смеешь?! Грязное животное! – Генрих фон Плоцке выхватил из ножен меч. – Погибну я вскоре или нет – еще неизвестно, а вот ты умрешь прямо сейчас!

– Целься сюда, тевтонец… – Колдун выпрямился во весь свой немалый рост и обнажил грудь. – Целься прямо в сердце! Я все равно буду являться тебе в кошмарах. Бей, ну!

Взбешенный маршал какое-то время сверлил прусса свирепым взглядом, но затем остыл и, бросив меч в ножны, сказал почти спокойно:

– Хорошо. Клянусь святым распятием, что ты отсюда уйдешь. Достаточно?

– Когда?

– Скоро.

– Это не ответ. Я хочу уйти прямо сейчас. Твоя драгоценная жизнь, тевтонец, стоит того, поверь.

– Да, да, выпущу немедленно! Клянусь. Говори же!

– Что ж, ты поклялся… – На мгновение заросшая физиономия колдуна озарилась презрительной ухмылкой, которая, правда, тотчас исчезла, словно запутавшись в его клочковатой, давно не стриженной бороде. – Итак, спасти тебя может только Знич. Найди его!

– Что такое Знич?

– Священный огонь пруссов и литовцев.

– Где я могу его найти?

– Не о том спрашиваешь, тевтонец. Не где, а сможешь ли найти первым! Если сможешь, тогда и твоя жизнь продлится, и ваше государство будет существовать вечно. Если же нет… Что ж, тогда пруссы будут отомщены. – Колдун смотрел на маршала вызывающе.

Генрих фон Плоцке, едва сдерживая гнев, холодно произнес:

– Как и все твои собраться по ремеслу, ты выражаешься слишком туманно. Можешь говорить яснее?

– Могу. Знич находится в Кёнигсберге.

– Что?!

– Именно так, господин фон Плоцке. Вы, тевтонцы, известные воры и разбойники, вот и тащите все, что под руку попадется. Таким же путем попал в Кёнигсберг и Знич…

– Где… где он лежит?! – вскричал маршал, пропустив оскорбительный выпад колдуна мимо ушей.

– А вот это мне, увы, неведомо. Мои боги по мусорным свалкам не бродят. Ищи! Найдешь – твоя удача.

– Что он собою представляет, этот Знич?

– Огонь. Вечный огонь. Горящий без дров.

– Разве такое возможно? – удивился маршал.

– Спроси у наших богов, тевтонец, – хищно оскалился колдун. – Однако могу тебя утешить: секрета Знича не знали даже самые старые и почитаемые из прусских жрецов.

– Дьявол! – воскликнул Генрих фон Плоцке. – Все, что ты мне тут понарассказывал, – ложь! Решил меня обмануть? Не получится!

– Я уже говорил – ложь противна моей вере. Знаю лишь одно: Знич здесь, в Кёнигсберге, и он проснулся. Так сказали мне боги. Я мог бы и не говорить тебе о своих видениях, но в них присутствовал и ты, тевтонец. А цепной пес, коим я сейчас у тебя служу, – в голосе колдуна прозвучала горькая насмешка над собою, – должен охранять своего хозяина… Пусть даже такого жестокого, как ты. Выпусти меня отсюда, тевтонец, ты обещал! Я уйду в леса, и ты никогда больше не услышишь обо мне!..

– Пока я не найду этот ваш проклятый Знич, ты будешь оставаться здесь! – отрезал маршал.

– Но ты поклялся святым распятием, что выпустишь меня немедленно! Или твои клятвы столь же лживы, как речи?

– Я все сказал, колдун, – надменно процедил сквозь зубы Генрих фон Плоцке. – Когда я заполучу Знич, ты обретешь свободу. – И мысленно добавил: «Полную свободу. Которая возможна, только когда человек мертв».

Маршал хорошо понимал, какую опасность для него представляет колдун. Если старик выйдет на свободу и проговорится хотя бы одной живой душе, чем занимался тут, в подвалах замка, по его приказам, ему, Генриху фон Плоцке, придется испытать не только позор и запрет на ношение плаща с черным крестом. Палачи Тевтонского ордена были весьма искусны в своем ремесле и могли продлить агонию человека сколь угодно долго. А раз он сам не особо церемонился с личными врагами, то и палачи вряд ли окажут ему милость умереть как подобает рыцарю – в честном поединке…

Генрих фон Плоцке развернулся и пошел к выходу.

– Найди Знич, тевтонец! – крикнул ему вслед колдун.

Тяжелая дверь в ответ зловеще громыхнула, и в узилище снова воцарилась тишина. Постояв какое-то время неподвижно и молча, колдун затем торжествующе пробормотал:

– Рыба заглотнула крючок… – После чего громко расхохотался. Отсмеявшись, присел на свое убогое деревянное ложе и погрузился в размышления. Но очень скоро, решительно тряхнув лохматой головой, пробормотал под нос: – Да, именно так… Сегодня или никогда.

С этими словами узник подошел к столу, взял плотно закрытый стеклянный флакон, осторожно вынул из него пробку и, усевшись прямо на пол, начал поливать звенья цепи густой вязкой жидкостью с резким запахом. Спустя какое-то время одно из них истончилось настолько, что колдун смог без труда разорвать его и освободиться от оков. Жидкость, съедающую железо, он приготовил накануне из порошков и снадобий, поставляемых ему по его заказу доверенными слугами маршала.

Генриху фон Плоцке и в голову не могло прийти, что узник был еще и искусным алхимиком. Надменный тевтонец полагал, что способности старика распространяются лишь на лекарства, мази да на безотказно действующие и не оставляющие следов яды. Собственно, только по этой причине маршал и оставил его в живых.

Узник подошел к двери и прислушался. Тихо. Хищно осклабившись, он начал лить ту же жидкость на дверные петли. Петли продержались чуть дольше, чем цепь, но в конечном итоге тоже поддались разъедающему воздействию чудесного средства. Примерившись, колдун надавил на дверь плечом, и та с глухим стуком вывалилась в коридор: замок и тяжелый засов оказались бесполезными.

В подземных ходах царила непроглядная тьма. Повинуясь природной интуиции, жрец-колдун выбрал нужное направление и, освещая путь скудным светом лучины (успел запастись добрым их пучком), углубился в лабиринт.

…День выдался словно на заказ – ясным, сухим и солнечным. В общем, по-настоящему праздничным. И Альтштадт, где жили преимущественно дворяне, и облюбованный купцами Кнайпхоф (Пивное подворье), и расположенный у Кошачьего ручья городок Лёбенихт, в котором селились ремесленники, пивовары и земледельцы – все эти три небольших города (собственно, и составлявшие вместе с несколькими ремесленными слободами город-крепость Кёнигсберг) бурлили как река в период половодья. Еще бы: с разрешения великого маршала ордена сегодня должен был состояться рыцарский турнир! Событие грандиозное и в последнее время весьма редкое.

Святой престол запрещал турниры под тем предлогом, что они-де отвлекают рыцарей от Крестовых походов и требуют чрезмерных трат, которые целесообразнее было бы использовать на войну с неверными и еретиками. Турниры и впрямь обходились недешево: где же еще, как не на них, продемонстрировать роскошную упряжь, доспехи, коней и одеяния? Однако поскольку подобные поединки становились подчас не только источником соперничества, но и глубокой ненависти отдельных участников друг к другу, короли, которым и без того стоило немалого труда сдерживать своих вассалов, ссорившихся по любому поводу, тоже не желали потворствовать турнирам.

В частности, французский король Филипп Красивый даже издал в 1312 году специальный ордонанс, согласно которому участники рыцарских турниров подлежали заключению в тюрьму (с попутной конфискацией имущества). Причем освобождать их из-под стражи разрешалось лишь после того, как они публично покаются и поклянутся всеми святыми, что не будут более участвовать в подобных мероприятиях вплоть до самого Дня Святого Реми. Повторное же участие в турнире каралось годом заключения, изъятием годового урожая и конфискацией доспехов и лошадей в пользу сеньора, в юрисдикции которого находился провинившийся.

Впрочем, запреты эти всегда были недолговременны, ибо и сами папы с монархами не верили в действенность своих булл и ордонансов. Все, чего они могли добиться, так это лишь непродолжительного перерыва в проведении рыцарских ристалищ.

Едва солнце поднялось над горизонтом, как из Альтштадта выдвинулась красочная процессия, возглавляемая четырьмя конными трубачами с гербами судей на занавесях. За ними следовали: четыре персерванта[58] (по двое в ряд и в облачениях с гербами судей), сам герольд (гербовый король) и четверо убеленных сединами рыцарей в длинных красных мантиях и с белыми жезлами в руках (судьи предстоящего турнира). Впереди последних гордо вышагивали слуги с флажками. Завершала главный кортеж богато разодетая конная свита из молодых дворян.

Далее следовали сами участники турнира – рыцари (местные и приезжие), готовившиеся в Кёнигсберге к походу на литовцев. Поскольку сегодняшний турнир не являлся «парадным» (ввиду отсутствия на нем принцев и коронованных особ), одеяние их было ярким, но без роскошеств. В отличие, разумеется, от оружия и доспехов. Уж здесь-то рыцари ни в чем себя не ограничили: красовались друг перед другом и перед публикой не только самыми дорогими образцами оружия, изготовленными лучшими европейскими мастерами, но и диковинными экземплярами, захваченнными в качестве трофеев во время Крестовых походов на неверных.

В связи с большим наплывом желающих скрестить оружие турнир проводился на сей раз не во внутреннем дворе замка, как обычно, а в городской черте недавно начавшего строиться Лёбенихта. Подходящих площадок там нашлось немало, но в итоге устроители поединка остановили выбор на берегу Кошачьего ручья, и теперь поле для турнира представляло собой расчищенный от чахлой травы и камней песчаный прямоугольник, огороженный двойными барьерами. Как правило, между этими барьерами располагались слуги, в обязанности которых входила помощь выбитым из седла хозяевам, и стражники, коим вменялось не пропускать на турнирное поле возбужденную толпу. А подобное иной раз случалось. Особенно когда соревновательные бои превращались в истовое сведение счетов, доходившее до смертоубийства.

Для почетных зрителей на одной из длинных сторон поля были установлены три трибуны: центральная отводилась для судей, их помощников и непосредственно устроителя турнира – маршала Генриху фон Плоцке, а боковые – для рыцарей-ветеранов и жителей Альтштадта из дворянского сословия, в том числе дам. (В данном случае Генрих фон Плоцке в очередной раз нарушил устав ордена: в отличие от светских турниров, которые проводились исключительно с дамского соизволения, на турнирах с участием рыцарей-монахов присутствие представительниц женского пола категорически исключалось.) Восточная сторона поля напоминала огромную пеструю клумбу: здесь были разбиты шатры (преимущественно ярких расцветок) рыцарей-участников, располагались коновязи и сновали, подобно трудолюбивым пчелам, многочисленные слуги и оруженосцы. Остальная же масса зрителей толпилась, норовя протиснуться вперед, за внешним, дальним барьером.

Стоило Генриху фон Плоцке занять свое место в центре главной трибуны, как тут же сначала пропели трубы, а потом герольд начал зычно объявлять имена рыцарей, участвующих в турнире:

– Бернхард фон Шлезинг!.. Иоанн фон Нейнуар!.. – Закончив перечисление тевтонцев, он перешел к объявлению рыцарей-гостей: – Наши братья из Лотарингии: Гюг де Машинкур!.. Оливье де Виллардуэн!.. Славные рыцари Земли польской: Томаш Мальский, герб Наленч! Завиша из Гур, герб Габданк! Винцент Фарурей, герб Сулима!..

Маршал слушал герольда вполуха: в голове звучал голос узника-колдуна: «Найди Знич! Найди Знич!..». О нарушении данной тому клятвы он уже и забыл, ибо не считал грязного варвара человеком. А любые обещания свинье (чтобы она ни о чем плохом не думала, а только набирала вес!) хороши лишь до швайнфеста – праздника, когда ее зарежут.

…Жигонт, затерявшийся в окружавшей турнирное поле толпе, с неослабным вниманием наблюдал за поединками рыцарей. Глаза его горели боевым азартом: эх, сюда бы его боевого коня да все воинское снаряжение! Да уж, здесь было с кем сразиться: один рыцарь выглядел достойнее другого. Конечно, князь Гедимин тоже иногда устраивал подобные состязания, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что разворачивалось сейчас, прямо перед глазами!

До Кёнигсберга Жигонт добрался без приключений. Если не считать ночного нападения на их бивак немногочисленной шайки неведомых разбойников. Видимо, они какое-то время следили за обозом и, насчитав всего десять вооруженых охранников, напали глухой ночью, ближе к утру – в надежде, что те беспробудно спят. Когда же бодрствовавшие по очереди дружинники убили первых четверых из них, остальные мгновенно разбежались, растворились в ночи. А среди людей Жигонта лишь три человека получили легкие царапины: хорошо продуманная система охраны обоза дала свои результаты.

Купец-ганзеец при виде вощеной дощечки с начертанными на ней знаками сначала вздрогнул и даже, как показалось Жигонту, слегка испугался. Однако, быстро взяв себя в руки, весьма энергично принялся содействовать обустройству литовцев, въехавших в Кнайпхоф под видом поляков. Правда, в итоге нашел им для постоя совсем захудалый на вид постоялый двор, однако именно его запустение и приглянулось Жигонту: меньше чужих глаз – меньше риска.

Торговлей занялся купеческий сын Юндзил, ибо имел некоторое представление об этом довольно непростом деле. Парень не вышел ни ростом, ни статью, но уже давно и настойчиво упрашивал князя Гедимина принять его в свое войско. Во время подготовки обоза для поездки в Кёнигсберг Жигонт вспомнил о настырном недомерке и предложил ему отправиться вместе с ним во вражеский стан, чтобы заработать таким образом право поступления в княжескую дружину. Купеческий сын был на седьмом небе от счастья, без колебаний согласился и теперь исполнял свои обязанности с неуемным рвением. Впрочем, он вообще оказался для Жигонта чрезвычайно ценным приобретением, ибо знал несколько языков, мог быстро втереться в доверие к кому угодно – от купца до простолюдина, и обладал потрясающими выносливостью и зоркостью. Будучи постоянно глазами и ушами обоза, в ту злополучную ночь именно Юндзил оповестил всех о приближении разбойников…

Обстановка на турнирном поле меж тем накалялась. Герольд объявил джостру (древний поединок один на один, где цена победы – плен или смерть) и скороговоркой зачитал правила, которые рыцари и без того знали едва не наизусть. Впрочем, смертельными исходами подобные поединки заканчивались раньше: теперь надежные шлемы, шпоры и седла с высокой лукой позволяли существенно усложнять технику ближнего конного боя, а также регламентировать и классифицировать удары. Судьи и нотарии тщательно фиксировали все «пики» (удары) и заносили их в специальный реестр.

Символ джостры – копье. Критерий ценности удара – высота. Угодил сопернику в шлем – знатно, в шею – хуже, но тоже недурно. А ниже пояса – позор, запрещенный прием. Приоритет отдавали тому рыцарю, качество ударов которого было наиболее высоко. Он и получал награду. Поощрялось конечно же и славное второе место.

Впрочем, расщедрившийся (благо тевтонские склады буквально ломились от награбленного в походах добра) Генрих фон Плоцке пообещал, что по окончании турнира подарки на сей раз получат все рыцари-участники до единого. Главным же призом в джостре по-прежнему оставался ловчий сокол. Сейчас золоченая клетка стояла по правую руку от маршала, и птица хищно взирала из нее на красочное действо, завораживающее своей стремительностью и первобытной грубостью.

По сигналу герольда рыцари быстро разделились на зачинщиков и состязателей. Зачинщиками на правах хозяев стали тевтонцы, получив право выбирать противника по собственному усмотрению. Для этого нужно было просто бросить вызов. Так, рыцарь-тевтонец подъезжал к барьеру, где стояли щиты рыцарей-гостей, и затупленным острием копья касался одного из них. И сразу вслед за тем начиналась схватка: короткий, стремительный разбег жеребцов-дестриэ[59], треск ломающихся копий, а в конце – глухой звук рухнувшего с коня тела одного из противников и приветственные крики зрителей, славящих победителя.

К концу поединка на ристалище остались всего четыре рыцаря: госпитальер Людвиг фон Мауберге, недавно прибывший из Европы тевтонец Бернхард фон Шлезинг и два поляка: Завиша из Гур и Енджей из Брохоциц. В предвкушении захватывающего зрелища возбужденные зрители уже не кричали, а ревели. Даже доселе невозмутимый Генрих фон Плоцке порозовел от возбуждения и, забыв на время о колдуне и Зниче, мычал теперь что-то сквозь стиснутые зубы, огромной силой воли подавляя в себе искушение закричать вместе со всеми, уподобившись тем самым простолюдинам.

Бернхард фон Шлезинг, рослый детина в итальянских бацинете и кирасе, выбрал в соперники Завишу из Гур. Поляк не впечатлял габаритами, но благодаря облачению в бригантину (мягкий доспех, подбитый железными пластинами изнутри) он двигался быстрее прочих и имел больше свободы для маневра.

Если не считать красного плаща с белым крестом на госпитальере, Людвиг фон Мауберге и Енджей из Брохотиц выглядели почти как родные братья: примерно одного роста, оба кряжистые, самоуверенные. А главное, оба были облачены в явно принадлежавшие рукам одного мастера кирасы с отверстиями (для уменьшения веса) и в одинаковые бургундские шлемы-арметы с крыльями по бокам. Даже лошади у обоих были соловой масти: желто-золотистые, с гривой и хвостом белого цвета.

– Бьюсь об заклад, что во второй паре верх возьмет фон Шлезинг! – запальчиво воскликнул вдруг стоявший рядом с Жигонтом тучный купчина, судя по акценту, венгр. – Ставлю тридцать денариев![60]

Охочих побиться об заклад не находилось: слишком уж внушительно выглядел тевтонец по сравнению с поляком. И тогда ретивое Жигонта не выдержало. Будучи опытным воином, он давно уже заметил, сколь ловко Завиша из Гур расправлялся с прежними своими противниками.

– Пятьдесят, – сказал он, поворачиваясь к венгру. – Ставлю пятьдесят денариев на победу Завиши из Гур.

– Пятьдесят?! Я не ослышался? – опешил купец.

– Не волнуйся, со слухом у тебя все в порядке, – насмешливо ответил Жигонт. – Ну так что, по рукам? Или испугался?

– По рукам! – завелся венгр. – Можешь считать, что выбросил деньги на ветер! Будьте свидетелями, люди добрые! – обратился он к стоявшим по соседству зевакам.

– Ветер иногда дует и навстречу… – буркнул Жигонт хмуро, ибо только сейчас вспомнил, что деньги, которыми дерзнул пожертвовать, принадлежат не ему, а княжеской казне. А уж о том, какая кара ждет его в случае проигрыша поляка от Гедимина и того же кастеляна, страшного зануды и скряги, даже думать не хотелось.

Первыми сразились Людвиг фон Мауберге и Енджей из Брохоциц, оказавшиеся похожими не только внешне, но и в силе и сноровке. Трижды преломив копья о щиты и не вылетев при этом из седла, они устало отсалютовали друг другу обломками древков и отправились каждый в свой шатер, дабы избавиться наконец от тяжелого рыцарского облачения, вес которого достигал восьмидесяти фунтов[61]. К примеру, чтобы облачиться в турнирные доспехи, требовалось около двух часов, а чтобы освободиться от них – не менее получаса.

И вот наконец на противоположных концах поля появились могучий тевтонец и заметно уступавший ему в росте поляк. Проревела боевая труба, и рыцари помчались навстречу друг другу вдоль разделявшего их барьера. Раздался громкий треск сломанных копий, но, к удивлению собравшихся, Завиша из Гур лишь чуть пошатнулся в седле.

Вторая схватка фон Шлезинга и Завиши оказалась почти точной копей первой, только в этот раз тевтонец целился непосредственно в подбородник шлема поляка. Однако тот ловко отбил копье немца и, поднырнув к нему под правую руку, ударил копьем в грудь с такой силой, которую угадать в нем заранее было просто невозможно. Бернхард фон Шлезинг, не ожидавший подобной прыти от польского рыцаря, все же успел подставить щит под удар, но при этом едва не слетел с коня: удержался лишь благодаря высокой задней луке седла да немалому своему весу.

Заняв исходную позицию в третий раз, тевтонец уже кипел от гнева. Правда, Завиша по-прежнему не казался ему серьезным противником: две предыдущие неудачи фон Шлезинг списал на нелепое невезение и собственное благодушие. Теперь же он решил обрушиться на поляка всей своей мощью. Видимо, Завиша понял состояние противника, ибо взял копье не подмышку, как обычно, а поднял вверх, словно дротик, чем несколько обескуражил тевтонца: из такой позиции польский рыцарь мог нанести удар куда угодно. К тому же для удержания тяжелого рыцарского копья в вертикальном положении требовалась немалая сила, а Завиша, похоже, ею обладал.

Притворившись, что намеревается сделать акцент на силу и целясь якобы в грудь, Бернхард фон Шлезинг снова попытался ударить поляка в подбородник, но в последний момент тупой наконечник турнирного копья предательски изменил направление. Необъяснимым чудом уклонившись от копья тевтонца, Завиша, в свою очередь, нанес неотразимый и точный удар в его шлем, и фон Шлезинг, беспомощно взмахнув руками, вылетел из седла и грохнулся на песчаное покрытие турнирного поля.

Генрих фон Плоцке кисло поморщился: плохой знак! Бернхард фон Шлезинг считался одним из лучших европейских рыцарей-тевтонцев, водил в бой передовые отряды и прежде ему всегда сопутствовала удача. Теперь же маршал сокрушенно вдруг осознал, что одним днем, вопреки его надеждам, турнир не закончится. Наверняка разгоряченные сегодняшним поединком рыцари (в особенности Бернхард фон Шлезинг) потребуют продолжения турнира, причем на сей раз битвы из разряда «отряд на отряд». Но это означало новые – и немалые! – расходы. К тому же не исключено, что среди рыцарей-тевтонцев появятся увечные и раненые, чего ему, как маршалу, в преддверии похода на Литву совершенно не хотелось бы.

– Держи… – нехотя выдавил из себя венгр-купец, вкладывая в руку Жигонта кожаный мешочек с серебром. – Видать, напрасно хвалят этих тевтонцев, раз их уже даже поляки бьют…

– Дело случая, – весело откликнулся Жигонт. – А ты, будет время, приходи сегодня к вечеру… – и он назвал приличную харчевню, расположенную неподалеку от постоялого двора, где остановился со спутниками. – Я угощаю.

– Отчего ж не прийти? – повеселел и венгр. – Приду, коли так…

Тут купчину отвлекли его соотечественники, и он начал по-сорочьи трещать с ними на родном языке. Герольд меж тем объявил победителя турнира: им почему-то оказался не запомнившийся Жигонту по поединкам тевтонец Иоанн фон Нейнуар. Однако литовскому дружиннику было уже не до удивления: он вдруг ощутил исходившее от внутреннего потайного кармана, где покоился Знич, непонятное тепло. Перед отбытием в Кёнигсберг Жигонт, не отважившись возить камушек в ларце (вдруг кто позарится и умыкнет?), поместил его в маленькую, сплетенную из лыка коробочку, и хранил ее с тех пор в пришитом к изнанке кафтана кожаном кармашке с надежной застежкой. Осторожно, стараясь не привлечь к себе внимания, он расстегнул кафтан, заглянул в потайной карман и – едва не ахнул: коробочка светилась! Значит, князь не ошибся, и он на верном пути…

Глава 5. Капище чернобога

Поход ватаги ушкуйников под руководством атамана Луки Варфоломеева и его помощника, боярина Игната Малыгина, вызвал в Новгороде великое волнение. На этот раз знатные новгородцы, ссудившие ушкуйников деньгами, решили воевать Емь[62], пребывавшую сейчас под свеями[63], злейшими врагами русских. Поэтому провожали ушкуйников не как разбойников – тайком, под покровом ночи (так часто бывало), а ранним майским утром, под благословение епископа новгородского Василия и колокольный звон. Правда, никто из простых горожан точно не знал, куда именно идет войско (Лука Варфоломеев опасался вражеских лазутчиков и предателей и держал свой план в тайне), но все прониклись важностью момента и, обрядившись в праздничные одежды, устроили проводы, сходные со святочными гуляниями.

Стоян и Носок изрядно волновались, но каждый по-своему. Стояну уже не раз доводилось выходить в море на карбасах и шитиках, поэтому большой воды он не страшился. А вот участия в боевых походах никогда еще не принимал. Поэтому теперь парень буквально сон потерял, мысленно представляя, как сразится с врагами в своем первом настоящем бою. Спать на ушкуе было тесновато, ушкуйники лежали вповалку, плотно прижимаясь друг к другу, как сельди в бочке, и когда Стоян под влиянием «боевых» сновидений, если вдруг удавалось заснуть, начинал брыкаться, словно необъезженный жеребец, то тут же получал сильные тумаки, от которых сон пропадал напрочь.

Носка же, напротив, предстоящие битвы ничуть не страшили, ибо дрался он всегда с упоением. К тому же в недавнем прошлом успел пощипать немало купеческих караванов, доказывая право на знатную добычу с саблей в руках. И с оружием умел обращаться, и труса никогда не праздновал. А вот открытого моря боялся. Каждая очередная высокая волна приводила его в смятение, и он не знал, кому молиться – то ли старым богам, то ли новым. Конечно же Носок крепился и виду не подавал, однако бедная его душа пребывала ныне не в лучшем состоянии.

Ушкуйники торопились войти в шхеры, чтобы укрыться и от непогоды, и от чужих глаз, но шторм все-таки зацепил их своим крылом. Когда суденышки новгородцев уже не плыли по крутым волнам, а буквально летали, сердце Носка готово было выскочить из груди. По счастью, мучения закончились довольно скоро. Поиграв ушкуями, точно малое дитя деревянными лошадками, шторм унесся дальше, и суда новгородцев очутились наконец в Або-Аландских шхерах, представлявших собой скопление сотен островов.

Уставшие ушкуйники причалили к большому, сплошь покрытому густым лесом острову, чтобы привести в надлежащий вид и себя, и слегка потрепанные штормом ушкуи. Просторная бухта, окруженная гранитными скалами красного цвета, подходила для этой цели как нельзя лучше. Правда, бухта была обильно заселена серыми тюленями – тевяками, которых вторжение незваных гостей поначалу явно не устроило, ибо среди них имелось много бельков – малышей. Когда же первый переполох прошел, тевяки преспокойно продолжили заниматься своими делами, слегка даже потеснившись, чтобы не мешать людям и не путаться у них под ногами.

Пока мастера ремонтировали ушкуи и латали паруса, а остальной народ готовил ужин или просто отдыхал, атаманы собрались в кружок у костра и принялись вполголоса обсуждать план дальнейших действий.

– Будем брать Або[64] с наскока, – сказал Лука Варфоломеев. – Долго возиться нельзя. Подойдут свеи, худо нам будет. Сил у нас немного. К тому же все больше слабо обученный охочий люд.

– Так-то оно так, но без разведки все ж боязно, – засомневался Игнат Малыгин, невысокого роста крепыш с небольшой пегой бородкой. – Ну как попадем в засаду?

– Пойдем по Полной реке[65], – ответил Варфоломеев. – С той стороны они нас ужо точно не ждут.

– Надыть проводника, – пробасил помощник Луки, верзила косой сажени в плечах по имени Гостиша. – Заплутаем – тут нас и прищучат.

– Хороший проводник не помешал бы… – задумчиво протянул Игнат Малыгин. – Чай, по Полной реке мы ишшо не хаживали. А опасных мест там, грят, много.

– Ничего, проскочим, – заверил сотоварищей Лука Варфоломеев. – Зато она как по нитке доведет нас аккурат до самого Або.

– А ежели кого встретим? – обеспокоился Гостиша.

– Вот тут-то ему каюк и придет, – сказал Игнат Малыгин, и все рассмеялись.

– Будут переть супротив – положим всех до единого… – поддержал Варфоломеев помощника и подбросил в огонь дров. Поленья затрещали, во все стороны полетели искры. – А сдадутся на милость – с собой возьмем. Отпускать низзя никого: ни купца, ни воина, ни корелу, ни сумь. Штоб знак в Або не дали. Зажгут огонь на сторожевой вышке – быть беде. Многих потеряем. А когда сделаем дело, тогда пущай идут на все четыре стороны…

Стоян в это время находился неподалеку от костра предводителей. Носок, едва отужинав, тотчас уснул, а Стоян, за суетой сборов совсем упустивший из виду, что его сапоги давно просят каши, принялся их чинить. И теперь нечаянно подслушанный разговор атаманов весьма его заинтересовал. До сего момента никто из ушкуйников, равно как и сам Стоян, не знал точно, куда их ведет Варфоломеев. «Идем на емь», – объявил тот кратко, и все. Впрочем, даже этих слов для опытных в разбойничьих делах участников похода оказалось достаточно, чтобы отнестись к ним серьезно и ответственно. Особенно же хорошо представляли себе все трудности грядущего предприятия те, кто принимал участие в походе 1311 года.

Тогда новгородское войско, возглавляемое князем Дмитрием Романовичем, сыном служилого новгородского князя Романа Глебовича, тоже воевало на ушкуях емь. По рекам и озерам, а где и волоком, новгородцы добрались в тот раз до Тавастаборга и три дня осаждали город, но, так и не сумев взять его, отступили. Впрочем, добычу все равно поимели знатную. Правда, в одной из стычек погиб помощник князя, Константин Ильич, сын боярина Станимировича, но в целом потери были невелики, и ушкуйники благополучно вернулись домой.

Стоян, конечно, знал, что такое емь. Наслышан он был и про Або – город, основанный новгородцами. Когда-то там был знатный торг, куда съезжались все окрестные народности и племена. Но вот лично побывать ни в самом Або, ни на чужом побережье Стояну пока не доводилось, хотя однажды его артель целый сезон рыбачила неподалеку от устья Полной реки. Рыбачила с большим риском, поскольку в любой момент могла быть застигнута свеями, зато улов оказался тогда роскошным: набили карбасы дорогой семгой под самые уключины.

Починив сапог, Стоян съел свою порцию каши из ермака (артельного котла) и решил побродить по берегу. Благо спать не хотелось – молодая энергия била через край, – а солнце еще не село: приятные розовые сумерки заставили запылать и без того красные скалы прямо-таки червленым цветом. Отдавшись во власть беспорядочных мыслей, в коих смешались и ожидание новых впечатлений, и юношеские мечтания, и неосознанная тревога, Стоян даже не заметил, как оказался на опушке леса. Очнувшись от мечтательного состояния, заметил вдруг ведущую в лесную глубь тропинку. Озадаченно почесав затылок, он в итоге с юношеской беспечностью махнул рукой на благоразумие и потопал по ней прямо в чащу. Оружие Стоян оставил в ушкуе, имел при себе только нож, но, положившись на свою недюжинную силу, не опасался в душе встречи ни со зверем, ни с человеком.

Однако далеко ему уйти не удалось. Согнутое деревце, растущее прямо возле тропы, неожиданно резко распрямилось, и Стоян… вознесся под небеса. Его поймали в сеть как большую рыбину! Он забился, забарахтался в сети, пытаясь дотянуться до ножа, но в этот момент из лесных зарослей бесшумно выступили одетые в черные одежды люди и, не произнеся ни звука, прицелились в него из луков.

Стоян похолодел. «Все, – подумал он в отчаянии, – вот и конец мой пришел». Стоян не боялся смерти, но погибнуть столь бесславно, аки попавшее в ловушку неразумное животное, было сродни позору. Парень обреченно закрыл глаза и вознес молитву Перуну: как и Носок, он хотя и был крещен, но по-прежнему и старых богов почитал, и в разную нечисть верил. Вот и сейчас ему показалось, что он угодил в лапы то ли помощников лешего, то ли – что еще страшней – упырей в человеческом обличье.

Услышав донесшийся снизу непонятный звук, Стоян открыл один глаз и увидел, что к лучникам в черном присоединился высокий худой старец в длинном белом одеянии, расшитом красными и черными нитками. По его повелительному взмаху рукой сеть со Стояном начала медленно опускаться. Когда пленник достиг земли, у него хватило ума не брыкаться, а стоически ждать продолжения развития событий. В душе шевельнулась надежда, что убивать его не будут, но она тотчас сменилась страшной догадкой: упыри опустили его вниз лишь для того, чтобы им было сподручней высасывать кровь! А старец в белом, видимо, у них за главного. Глядя в закатное небо, Стоян вновь начал возносить молитву Перуну, но теперь уже вслух. Из рассказов стариков он знал, что коли уж попал в лапы к нечисти, надежда только одна – на Перуна.

– Ты кто? – услышал он вдруг вопрос над самым ухом.

Покосившись, Стоян увидел склонившегося над ним древнего старика. С темного морщинистого лица на него взирали удивительно ясные для столь преклонных лет глаза.

Язык, на котором вопрошал старец, был чужим, но знакомым. Так разговаривали корелы, с коими Стояну несколько раз приходилось иметь дело. Корелы и новгородцы нередко ловили рыбу в одних и тех же местах, особенно во время путины. Стоян знал пару десятков корельских слов, и этого запаса вполне хватало для дружеского общения. Однако то были свои, местные корелы. Полторы сотни лет назад новгородцы ходили вместе с корелами на столицу свеев Сигтуну, сожгли ее и в качестве трофея привезли даже в Новгород красивые бронзовые ворота, которые и поныне стоят в Софийском соборе.

Но в земле Емь тоже живут корелы. Вдруг эти – из сподвижников свеев?! Что, если они начнут сейчас его пытать, дабы вызнать планы ушкуйников?! Ну уж нет, это им не удастся! Он будет молчать, даже если его станут жечь каленым железом и резать на куски. Стоян гордо отвернулся от старика и снова закрыл глаза.

Вопросов, однако, более не последовало. Упыри молча поставили пленника на ноги, сняли сеть, обыскали, отняли нож, крепко связали руки и, накинув на лодыжку веревочную петлю – чтобы не пытался сбежать, – жестами приказали идти за ними. «Наверное, решили, что я не знаю их языка», – подумал Стоян. Но то, что это были все-таки люди, а не лесная нечисть, слегка уже утешало.

Спустя какое-то время, изрядно поплутав среди деревьев и кустарников, тропинка вывела процессию к капищу. Кому было посвящено это святилище, Стоян не понял, но стоявший перед большим жертвенным камнем огромный идолище показался ему страшным. Идол был разрисован красной и черной красками, а вставленные в глазницы крупные, тщательно отполированные лалы[66] при свете разведенного чуть поодаль костра (уже изрядно стемнело) светились как вежды Чернобога[67]. А может, это он и был?…

Далее события стали разворачиваться крайне быстро. Не успел Стоян и пикнуть, как ему забили в рот кляп изо мха, разложили на жертвенном камне, привязали руки и ноги к четырем углам. Он похолодел, ибо знал, что человеческие жертвоприношения приносили богам только варяги, да и то давно. А корелы, как и русские, жертвовали обычно своим богам только мясо животных, мед, молоко, пиво, зерно… Неужели это не корелы?!

Точно очнувшись от долгого оцепенения, Стоян задергался, пытаясь избавиться от веревок и возмутиться, но тщетно: и узлы, и кляп держались намертво. Тем временем люди в черных одеждах окружили жертвенник с рапростертым на нем телом пленника со всех сторон и, запрокинув головы вверх, затянули что-то тоскливо-заунывное. И не молитву, и не песню, а просто беспорядочный набор звуков разной тональности…

Сам же старик-арбуй (так у корелов назывались жрецы) подошел к Стояну и еще раз заглянул ему в глаза. Парень внезапно успокоился, приготовившись к неизбежному. Он ответил старцу твердым немигающим взглядом, чем, как ему показалось, несколько смутил того. Впрочем, кажущееся замешательство длилось недолго. Поставив рядом с пленником деревянную чашу (чтобы сцедить в нее его кровь, понял Стоян), арбуй занес над ним нож с костяной резной рукоятью, резким движением рванул рубаху на его груди и вдруг… потрясенно отшатнулся. Черные помощники, прервав, как по команде, словесное камлание, с удивлением воззрились на вожака. Он же, машинально выдернув кляп изо рта пленника, с благоговением взял в руки оберег, лежавший у того на груди. Немного помолчав, хрипло спросил:

– Откуда это у тебя?! Украл? У кого?.. Речь мою понимаешь?

Отправляясь в поход, Стоян добавил к нательному кресту оберег, подаренный ему мужиком, которого он спас от смерти во время медвежьей потехи. «Береженого Бог бережет, – решил тогда Стоян, – а ежели меня сразу два бога будут оберегать, оно еще и надежней».

Знакомые рыбаки-артельщики почти сплошь были язычниками и носили порой сразу по нескольку оберегов. Обычно нательные обереги выглядели как простые бляшки с изображенными на них восьмиконечными крестами, ромбиками, фигурками зверей, птиц или рыб. Встречались подвески с уточками (такие охраняли людей вдали от дома) или одним-двумя конями: будучи символом бога Перуна, конь изображался на оберегах путешественников. Подвески в виде крохотных мечей и кинжалов символизировали победу в бою. Хорошим оберегом от всех опасностей считались клыки диких зверей. (Стоян уже не единожды пожалел, что не срезал в тот раз хотя бы когти у поверженного им медведя.)

Дар же спасенного мужика выглядел довольно странно, Стоян прежде никогда таких не видывал: невзрачный серый кристалл, заключенный в железное кольцо, где гайтаном служила прочная железная цепочка. Более всего смущала именно цепочка, ибо у всех знакомых гайтаны были кожаными. Золотые или серебряные цепи могли себе позволить только люди состоятельные, да и то в основном для того, чтобы лишний раз покичиться своим богатством.

Стоян повернул голову набок, выплюнул изо рта мелкие травинки и ответил осипшим голосом на языке корелов:

– Понимаю… – Еще раз сплюнув, продолжил: – Почему украл? Дареный.

– Кто подарил? – не отставал жрец.

– Не знаю, он не назвался. Мужик какой-то… – И Стоян, запинаясь и перемежая корельские слова с русскими, рассказал старцу о своем приключении на медвежьей потехе.

– Развяжите его! – приказал арбуй.

Повеление старца было исполнено с завидной быстротой и сноровкой: веревки пали к подножию жертвенного камня, словно по мановению волшебной палочки. Судя по всему, черные помощники жреца изрядно поднаторели в этом деле.

– Ступай за мной, – молвил старик и повел Стояна к хижине, стоявшей чуть поодаль, у края поляны.

Пленник послушно поплелся следом, вынашивая в мыслях намерение показать этим черным, ежели опять чего удумают, где раки зимуют. «Теперь-то я так просто вам ужо не сдамся…» – думал он, осторожно просовывая голову в дверь хижины: вдруг сейчас петлю на шею накинут?

Однако ничего дурного с ним не случилось. Войдя в избу и повинуясь жесту старика, Стоян присел на лавку возле стола, на удивление красивого, с вычурной резьбой. У дальней стены стояла кровать с ворохом шкур на ней, посреди комнаты высился очаг с трубой. Рассмотреть убранство хижины лучше не позволял слишком тусклый свет, испускаемый притулившимся на столе жировым светильником.

Повозившись недолго в темном углу, старик принес вскоре кувшин с каким-то напитком и две деревянные кружки. Наполнив их, сказал:

– Прими мои извинения, чужестранец. Ты русский?

– Новгородец…

– Это славно. А то ведь я грешным делом подумал, что это свеи к нашим берегам причалили. Мы давно уж заметили ваши лодки, еще на подходе к острову. Что ж ты молчал?

– Да не успел как-то…

– Ладно, пей и забудь про обиду. Для меня ты – добрый гость.

Стоян без лишних уговоров припал к краю кружки и осушил ее одним махом, хотя та и была изрядной вместительности. Напиток оказался не мёдом, не пивом и не квасом, а чем-то очень приятным на вкус и сильно хмельным. В голове тотчас зашумело, изрядно перенервничавший парень повеселел и заулыбался. Старец в ответ тоже приязненно улыбнулся и спросил:

– Куда путь держите?

Стоян отвел глаза в сторону и замялся. Ему не хотелось лгать жрецу, который теперь, после выпитого, казался ему уже не зловещим, а вполне даже симпатичным стариканом, но и правду сказать он не имел права. И дернула же его нелегкая подслушать разговор атаманов!

Арбуй верно истолковал его колебания. Одобрительно кивнув, молвил:

– Понимаю, понимаю… Воинская тайна. Ну, не хочешь, не говори. Только если вы идете воевать свеев, я мог бы оказать вам помощь.

– Я доложу атаману. Но мне бы тогда того… обратно. Пора…

– Не получится, – нахмурился старец. – Ночью по Священному лесу могут блуждать только звери. Для человека же такие прогулки очень опасны. Смертельно опасны, – выразительно подчеркнул он.

«Ловушек понаставили…» – понял Стоян, тотчас вспомнив сеть, в которую угодил, точно глупый заяц. В селении, где он родился, с помощью разных устройств – от ловчих ям до самострелов – местные жители спасались от голодного лесного зверья, разорявшего амбары и вырезавшего скот и птицу. Один год запомнился особо: тогда медведей, волков и лис развелось в окрестных лесах больше, чем цепных псов в их деревне. Дикие звери совершали набеги на селения, как настоящие басурмане, совершенно не страшась людей. Только ловушки и спасли тогда селян от разорения и голодной смерти…

Пришлось Стояну смириться: перспектива закончить жизнь на колу в ловчей яме его не устраивала категорически. К тому же старик пообещал, что он вернется в лагерь, едва забрезжит рассвет. А в ответ на опасения гостя, что ушкуйники могут отчалить от острова без него, арбуй лишь снисходительно улыбнулся. И Стоян понял, что стан чужаков находится под неусыпным надзором черноризцев, помощников жреца.

– Испей еще, – угощал старик, подливая в кружку хмельного зелья. – Есть хочешь?

– Спасибо, я сыт…

Стоян дивился странному напитку: чем больше он пил, тем сильнее его мучила жажда. А в какой-то момент он вообще перестал вдруг ощущать свой вес. Ему показалось, что он вот-вот превратится в пушинку, и тогда малейшее дуновение воздуха унесет его из хижины и отправит в черные ночные небеса… Так оно и случилось. Не на шутку испугавшись, Стоян схватился руками за край столешницы и попытался объяснить свое состояние старику, смотревшему на него немигающим взглядом. Увы: язык отказывался повиноваться, руки ослабели, неведомая сила оторвала его тело от скамьи, и он… взлетел над хижиной, у которой странным образом исчезла крыша.

Какое-то время Стоян парил невысоко – мог даже различить копошащегося в хижине старца, – но вскоре его подхватил леденящий душу и тело вихрь и бросил в немыслимо глубокую бездну. Стоян летел и в безумном ужасе кричал, стараясь размахивать руками, как птица крыльями. Когда же падение чуть замедлилось, он неожиданно осознал, что и впрямь уже летит, поскольку его руки и в самом деле превратились в крылья.

Внизу простиралась ровная как стол серая и безжизненная равнина. Вскоре впереди показалась каменная гряда с небольшой, окруженной высокими скалами площадкой, на которой горел костер. У костра, задумчиво глядя на огонь, сидел какой-то мужчина.

Словно огромная диковинная птица, Стоян мягко и плавно приземлился на краю площадки и вперил взгляд в человека. Уму непостижимо! Перед ним сидел тот самый мужик, которого он спас от медведя! Просто с тех пор тот, казалось, добавил в росте и раздался в плечах. Сейчас на камне сидел убеленный сединами могучий воин, а судя по его богатым одеждам и золотой цепи на груди, возможно, даже князь. Кольчуга на нем была подпоясана боевым поясом с приклепанными к ней металлическими пластинами, украшенными золотой насечкой. С богатырских плеч свисало до земли корзно[68] алого цвета, у ног лежали копье и шлем с небольшими крылышками по бокам. Такой шлем Стоян видел лишь однажды – во время новгородского веча на голове князя Романа Глебовича. Сказывали, что шлем тот добыл у викингов, пытавшихся ограбить Новгород, родной дед князя.

– Вижу, признал… – Воин дружелюбно улыбнулся и пошевелил прутиком уголья в костре; те вдруг засияли, как тысячи малых солнц.

На площадке стало светло почти как днем, и Стоян разглядел лежавших позади воина двух огромных волков с седой, почти белой шерстью. Подобно хорошо выдрессированным псам, они зорко следили за каждым движением слетевшего с небес гостя. Стоян знал о таких зверюгах не понаслышке: то были полярные волки. Ростом с теленка, они могли загрызть даже медведя. Если стая северных волков забредала в селение, то наносила домашней живности урон даже больший, нежели отряд монголо-татар во главе с баскаком[69]. Правда, такие визиты полярные волки совершали крайне редко, только в голодные годы.

– Узнал… – ответил Стоян и оглянулся.

За его спиной зияла бездонная пропасть. Он невольно рванулся вперед, подальше от этой бездны, чем снова вызвал улыбку на суровом бородатом лице воина.

– Присаживайся, – сказал тот, указав Стояну на камень по другую сторону костра.

Пламя было невысоким и более светило, чем грело, поэтому Стоян смог разглядеть лицо старого знакомого гораздо подробнее, нежели в первую встречу. Ему даже показалось, что один глаз у воина стеклянный; впрочем, это могло быть всего лишь следствием игры света и тени.

– Ты, наверное, уже понял, что попал сюда неслучайно? – спросил воин.

– Дык ну да… оно, конешно…

– Не боишься?

– Есть маленько… – признался Стоян.

– Храбр, силен, правдив… Что ж, кажется, и впрямь достоин своего предназначения. – Воин достал откуда-то (Стояну почудилось, что прямо из воздуха) кувшин с высоким горлышком и два красивых серебряных кубка и наполнил их вязкой густой жидкостью. – Выпьем, – сказал он, передавая один из кубков парню. – Помянем тех, кого нет с нами, кто пирует сейчас в Вальхалле[70].

Молча приняв кубок и осушив его, Стоян плеснул несколько последних капель в огонь. Воин одобрительно кивнул и проделал то же самое. Стоян, правда, понятия не имел, что такое Вальхалла, но догадался, что собеседник предложил помянуть павших. А это святое дело.

Ароматный напиток оказал на парня ошеломляющее воздействие: по жилам словно побежали разозленные муравьи из разрушенного муравейника, все тело вмиг разогрелось, забурлившая внутри энергия готова была взорвать грудную клетку… Стоян почувствовал, как мышцы налились вдруг небывалой силой, а мысли осветлились до неведомой прежде прозрачности.

– Хорошо, хорошо… – одобрительно проговорил воин, с интересом наблюдавший за ним. – Значит, я не ошибся… Знай, парень: в тебе течет кровь древнего народа. Пусть совсем немного, возможно, всего несколько капель, но тем не менее это именно она спасла тебе сейчас жизнь. Простой смертный, выпив хаому, мгновенно скончался бы в мучениях.

– Ты… напоил меня ядом?!

– Этот напиток – сама жизнь, но ты поймешь это чуть позже. А сейчас задай лучше вопрос, который давно вертится у тебя на языке, ибо мы скоро расстанемся.

– Что означает подаренный тобой оберег? Мне кажется, в нем скрыта какая-то странная сила…

– Значит, все-таки понял. – Воин удовлетворенно улыбнулся. – Я подарил тебе, своему спасителю, частичку божественной мощи. Она пока мертва, но руны[71] сказали мне недавно: «Придет Тот, Которого Ждали». Огонь высшей мудрости воссияет над твоей страной, парень, и в конечном итоге именно она будет править миром. Так решили боги. Оберег приведет тебя туда, куда нужно. Но поспеши: священный огонь может попасть в чужие руки и тогда заполучить его будет очень трудно.

Стоян опустил глаза, благоговейно взял в руки висевший на шее оберег, спасший его сегодня на жертвенном камне от верной смерти, и взглянул на обрамленный железным колечком серый камешек так, слово видел впервые в жизни. Когда же поднял голову и посмотрел в сторону воина – невольно отшатнулся: на камне никого не было! Пропали куда-то и волки. Лишь высоко на скалах сидели два больших ворона, но и они вскоре, взмахнув крылами, улетели в черное, без единой звездочки небо. Огонь начал быстро угасать, и спустя какое-то время Стоян оказался среди серого безбрежного пространства в совершенном одиночестве. Даже скалы растаяли как воск, сровнявшись с площадкой.

А затем невесть откуда налетел ветер, прямо на глазах превратившийся в ураган. Мощные воздушные потоки подхватили Стояна и снова куда-то понесли. Правда, на сей раз уже вверх, но теперь он чувствовал себя гораздо уверенней и страха почти не испытывал. Когда же оказался над хижиной старца, уверенность покинула его, ибо ветер внезапно стих, и Стоян, рухнув вниз с большой высоты, крепко ударился о деревянные детали крыши, успевшей за время его отсутствия вернуться на место.

– Ай! – вскрикнул Стоян от боли и… проснулся. Склонившийся над ним арбуй что есть силы хлестал его сухими ладонями по щекам. – Ты… чего?! – подскочил парень как ошпаренный, отметив попутно, что лежит на хозяйском ложе.

– Я думал, ты умираешь, – взволнованно отозвался старец. – Посинел вдруг, стал холодным как лед и дышать почти перестал!..

– Живой я, – буркнул еще не до конца пришедший в себя Стоян, почувствовав, что и впрямь сильно замерз, хотя в очаге буйно полыхал огонь.

– Испей. – Жрец протянул ему очередную чашу с каким-то напитком.

– Это то, што мы вчера пили? – отпрянул Стоян. – Нет, нет, не хочу больше!

– Не бойся, это всего лишь подогретый мёд. Правда, многолетней выдержки и из самой Гардарики[72]. Испей, и тебе полегчает.

Недоверчиво косясь на старца, Стоян поднес чашу к лицу и, определив по виду и запаху, что в ней и вправду мёд, с удовольствием осушил ее до дна. Согревшись же, засобирался в обратный путь: близился рассвет.

– Благодарствую за угощение, но мне пора, – сказал он старику, поклонившись.

– С тобой пойдет проводник. Зовут его Свид. Он исходил страну свеев вдоль и поперек, знает все их ловушки и места, где выставлены сторожевые вышки и дозоры. Представишь его своему воеводе. А там уж пусть он сам решает, как ему поступить. Предупреди только, что Свид может оказаться очень полезным для вас.

С тем и расстались. Свид, как и прочие помощники арбуя, был одет в черное, но под его плащом Стоян заметил кольчугу, на поясе – меч, а в сумку тот, не таясь, положил добротную пращу. По пытливому взгляду, которым арбуй одарил гостя на прощание, парень понял, что о его ночном видении-путешествии старцу все известно. «Может, потому и не стал расспрашивать?» – думал Стоян всю дорогу, пока впереди не показались вытянутые на пологий берег бухты знакомые ушкуи.

Носок заметил отсутствие друга лишь под утро, когда от костров кашеваров потянулся аппетитный запах. Поднявшись, он обошел все ермаки, возле которых уже толпился голодный охочий люд, но Стоян точно в воду канул. Носок собрался уж было бежать к походному атаману Игнату Малыгину, но тут раздался оклик дозорного, и он увидел приятеля, вышедшего из лесной чащи с каким-то человеком в черном плаще.

Носок кинулся навстречу с криком:

– Ты иде пропадал?! Я тут икру мечу, обыскался тебя!..

– Остынь, дружище. Потом расскажу, – строго ответил Стоян. – Поначалу мне надыть этого, – он ткнул пальцем в спутника, – к Варфоломееву свести. Дело срочное. Кашевару же скажи, штоб не забыл обо мне.

Стоян и незнакомец пошли дальше, а Носок остался стоять, запустив пятерню в затылок и озадаченно таращась им вслед. От него не укрылось, что за минувшую ночь увалень Стоян превратился в зрелого мужа: настолько точными и уверенными были теперь не только его движения, но и речь – не говорил, а прямо-таки топором слова рубил.

Небо над морем на востоке окрасилось в малиновый цвет. День обещал быть солнечным, ясным и ветреным.

Глава 6. Сражение

Три ушкуя, в одном из которых находились и Стоян с Носком, плыли далеко впереди основных сил новгородцев, ибо сегодня им выпала честь нести дозор. Другими словами, в случае возможного приближения вражеских суден успеть предупредить своих. Дабы не вызвать у врагов подозрений раньше времени, одни ушкуйники скрыли свое воинское облачение под иноземными плащами, а другие укрылись под просмоленной парусиной. Так что теперь их ушкуи вполне можно было принять издали за небольшие, тяжело груженные суда ганзейских купцов. Для пущего же сходства хорошо владевшего языком свеев проводника Свида обрядили в дорогие одежды, и он изображал сейчас владельца небольшого торгового каравана.

Выяснилось, что Свид был из племени тавастов[73]. До Первого крестового похода свеев на Сумь в его родных краях проживало очень много христиан, придерживавшихся христианских обычаев и даже строивших себе небольшие церкви. Но потом племена тавастов восстали против христианства и завоеваний шведского короля Эрика Святого, причем их борьба за свободу и право почитания прежних богов длилась целых девяносто лет. Могущество свеев было тогда подорвано внутренними распрями из-за престолонаследия, поэтому укротить тавастов они долго не могли. Казалось, христианство в стране Сумь уже обречено на забвение. Однако в 1259 году полководец свеев ярл[74] Биргер, собрав остатки военных сил государства, вновь переправился через море и разбил-таки непокорных тавастов. С той поры племя тавастов словно испарилось, и о нем стали постепенно забывать.

Неожиданно Свид предостерегающе поднял руку и крикнул:

– Прямо по курсу – суда свеев!

– Сколько? – коротко спросил возглавлявший дозор Игнат Малыгин.

– Две шнеки[75], – доложил Свид. – Военные…

– Всем приготовиться! – скомандовал атаман. – Вывесить «сигнал»!

«Сигналом» служил кусок красной материи, крепившийся к корме дозорного ушкуя при появлении в поле зрения вражеских судов. Именно таким образом предупреждались об опасности основные силы флота ушкуйников, следовавшие позади дозора.

– Стрелять по моей команде! – продолжал отдавать распоряжения Малыгин. – Готовьте крюки, будем брать свеев на силу! Свид!

– Слушаю, атаман.

– Нам нужно подойти к ним как можно ближе и раньше, чем они успеют опомниться. Заговори им зубы, делай что хочешь, но мы должны приблизиться к судам свеев на длину веревки с крюком и чтобы они при этом ничего не заподозрили!

– Будет сделано, атаман, – твердо заверил Свид.

Шнеки приближались. Со своего места Стоян мог уже различить хмурые лица свеев, стоявших с луками наизготовку и недобро взиравших на лодки чужаков. По приказу Луки Варфоломеева с носов дозорных судов сняли резные украшения – медвежьи морды, но внешние обводы новгородского ушкуя не замаскируешь! Да и свеи были далеко не дураками: они тотчас определили, что суда неместные. Единственное, что сбивало с толку, – это улыбчивые безоружные гребцы (ушкуи шли на веслах, поскольку ветер в речном устье затих и паруса обвисли как тряпки) да стоявший на носу одного из суден богато разодетый купец. Когда же тот прокричал приветственные слова на их родном языке, они, слегка, успокоившись, опустили луки.

– Кто вы и куда путь держите?! – на всякий случай грозно прокричал начальник свеев, высокий дородный мужчина в воинском облачении.

Будучи гораздо опытней своих подчиненных, он пока еще не избавился от смутных подозрений относительно чужаков. Форма лодок его не особо волновала: суда, подобные разбойничьим ушкуям, строила – для речных и прибрежных перевозок грузов – и купеческая Ганза. А вот лица гребцов – холодные жесткие глаза воинов и натянутые, как маска, улыбки – настораживали.

Напряжение снял все тот же приветливый купец.

– Свои мы, свои! – благодушно прокричал он в ответ. – А направляемся в Або, на ярмарку. – С этими словами купец поднял высоко над головой вместительный кувшин. – Не желаете отведать доброго вина, доблестные стражи?! Два кувшина – ваши! Мой вам подарок!

Услыхав про вино, свеи оживились и посветлели лицами. Судя по всему, их шнеки были передовым охранением гарнизона Або, и поборы с заплывших в «их владения» купцов считались не чем-то предосудительным, а скорее нормой.

Тем временем ушкуи подошли к шнекам чуть ли не вплотную.

– Приготовились… Пора! – громким шепотом объявил Игнат Малыгин. А затем крикнул уже во весь голос: – С Богом, робяты! Сарынь, на кичку!

Парусина, прикрывавшая лучников и абордажную команду, тотчас отлетела в сторону, в воздухе запели стрелы, а вместе с ними зазмеились и веревки с острыми крюками на концах. Нападение вышло настолько неожиданным, что даже побывавший не в одной переделке начальник свеев опешил. Когда же вознамерился дать команду на отражение атаки, в горло ему вонзилась стрела, и он рухнул на палубу как подкошенный.

Стоян, сбросив плащ и схватив ослоп, перемахнул на борт шнеки одним из первых. Отметив краем глаза, что сеча уже завертелась, он начал крушить черепа и кости свеев с легкостью необычайной: бил ослопом налево и направо с потрясающей сноровкой, которую никак нельзя было заподозрить в его несколько тяжеловесной фигуре. Стоян крутил увесистую палицу так, будто она была легким черенком от лопаты. От него шарахались даже свои – чтоб не зашиб нечаянно.

– Потише ты, дубина стоеросовая! – заорал благим матом Носок, прикрывавший друга со спины. – Чуть мне башку не снес!

Свеи, заметив, кто у ушкуйников является главной ударной силой, полезли на Стояна со всех сторон, но внезапность нападения оказалась все же решающим фактором. Многие свеи были сражены стрелами еще до того, как поняли, что происходит, некоторые – те, что помоложе, – просто испугались, пали на колени и запросили пощады, а самых смелых и опытных стражников быстро порубили дорвавшиеся наконец до настоящего дела ушкуйники. Вскоре обе шнеки были захвачены. Тех свеев, что остались в живых, согнали на нос одного из суден, и теперь они со страхом ожидали своей участи.

– Что будем делать с пленными? – спросил ушкуйник-ветеран Гостиша у Игната Малыгина.

– А ты как думаешь?

Гостиша выразительно чиркнул себя большим пальцем по горлу.

– Тогда зачем спрашиваешь? И концы в воду…

Стоявший неподалеку от них Свид услышал слова атамана. Криво ухмыльнувшись, он без долгих раздумий вытащил из-за пояса нож, приблизился к пленным и с поразительными хладнокровием и быстротой взрезал им всем горла. При виде столь неприкрытого изуверства Стоян малодушно отвернулся, хотя в душе прекрасно понимал, что иного выхода у ушкуйников нет: отпустить свеев значило выдать себя.

Вскоре подошли и основные силы. Увидев две трофейные шнеки, ушкуйники подняли радостный галдеж, но Лука Варфоломеев повелительно поднял вверх меч, и все разом стихли.

– Молодцы, – скупо похвалил Лука Малыгина. – Скольких потеряли?

– Четверых… – Игнат потупился, словно в гибели товарищей был виноват лично.

– Худо, – помрачнел Варфоломеев.

– Хорошие вои супротив нас бились, атаман, – встрял Гостиша.

– Что ж, победителей не судят. Своих похороним по нашему обычаю, но после того как возьмем Або. А мертвых свеев – за борт. Шнеки отмыть от крови и поставить на них команды.

– Зачем? – удивился Гостиша. – Все едино шнеки на дно спускать придется.

– Нет! – отрезал Варфоломеев. – Шнеки оставим себе. Они нам еще пригодятся.

Гостиша в недоумении пожал плечами, но спорить не стал: кинулся распоряжаться уборкой на захваченных судах. Варфоломеев переглянулся с Игнатом Малыгиным, и тот понимающе улыбнулся.

Спустя некоторое время длинная вереница выстроенных в кильватер ушкуев, возглавляемая шнеками с воинами в броне на бортах, пришла в движение. К этоту моменту со стороны моря подул попутный ветер, и на всех судах подняли паруса. Теперь уже передовая команда ушкуйников на шнеках не таила свое оружие, а напротив – выставляла напоказ. Если шибко не присматриваться, то даже вблизи они вполне могли сойти за свеев, а именно это Варфоломееву и было надобно.

Стоян с Носком снова попали в дозор, только уже на шнеках. Носок разжился где-то куском вяленой медвежатины, и теперь они коротали время, уподобившись жвачным животным: бездумно таращась на проплывавшие мимо берега и тупо пережевывая тугое, как подметка сапога, мясо. Стоян прокручивал в голове перипетии первой в своей жизни битвы, а Носок страдал из-за того, что не смог вовремя умыкнуть кувшин с вином, обнаруженный на шнеке, – трофей перехватил Гостиша. Будучи хорошо знаком с языком еми, Гостиша на сей раз возглавлял дозор наряду с Игнатом Малыгиным.

По пути ушкуйники захватили еще несколько рыбачьих лодок и три небольших купеческих судна, благо их команды даже не подумали оказать сопротивление. Убивать пленников в этот раз не стали. Рыбаки были из племени емь (они и так при виде ушкуйников едва не умерли от страха), а купцы принадлежали к народу сумь, относившемуся к новгородцам дружелюбно. К тому же воины племени сумь и сами совершали набеги в основном на земли свеев.

Когда на горизонте показался Або, ушкуйники прижали свои судна как можно плотнее к лесистому берегу – дабы не быть обнаруженными со стен замка раньше времени. Согласно предварительной договоренности, большая часть участников похода должна была далее идти по суше и скрытно подобраться к замку-крепости с тыла, а меньшая – ударить в это время с воды. Поэтому, едва ступив на остров, где был расположен замок, разбойники быстро замаскировали челны ветками, после чего принялись приводить в порядок оружие, попутно разбиваясь на десятки, – чтобы атаману сподручней было руководить ими.

Конечно, можно было бы напасть сразу на город, минуя крепость, но Лука Варфоломеев опасался, что когда начнется сбор добычи, крепостной гарнизон легко перебьет всю его ватагу. Ведь когда охочий люд разбредался по домам захваченного города в поисках трофеев, то совсем терял голову при виде серебра, дорогой одежды и прочей утвари, и его можно было брать голыми руками.

– Крепостца сильна, – доложил Гостиша, сбегавший на разведку в Або под видом слуги ганзейского купца. – Ох, много людей нынче положим…

– Да и с тылу нам вряд ли удастся подобраться к ней незамеченными, – поддержал его Игнат Малыгин.

Варфоломеев тотчас призвал ближайших сподвижников на последний совет, и вдруг раздался голос Свида:

– Мы можем обмануть свеев.

Лука жестом пригласил его присоединиться: после абордажного боя со свеями неразговорчивого таваста зауважали, ибо дрался он как настоящий витязь, а держался как боярин – с немалым достоинством.

– Благодарите своих богов, – вполголоса заговорил Свид, приблизившись к тесному атаманскому кругу, встретившему его немым вопросом в глазах, – они явно благосклонны к вам сегодня. Поскольку советник герцога Эрика, опытный и чрезвычайно умный военачальник Матс Кеттильмундссон[76], третьего дня покинул Або с небольшой дружиной, гарнизоном теперь командует Юнас Улафссон – воин храбрый, но небольшого ума…

– Откуда знаешь, что наместника нет в крепости? – перебил Лука Варфоломеев, подозрительно прищурившись.

– Есть у меня кое-какие возможности, – уклончиво ответил Свид. – А что касается причины, побудившей Кеттильмундссона покинуть замок в большой спешке, то она на виду: торопится спасти своего любимчика, юного герцога Магнуса[77], которого вместе с конунгом[78] Вальдемаром едва не пленил накануне конунг Биргер. Сейчас мальчика где-то прячут.

– Что ж, хорошая новость, – удовлетворенно молвил Лука Варфоломеев. – Ну и какую же хитрость ты удумал, чтобы извлечь из этого пользу?

– Я войду в главные ворота замка под видом гонца от Матса Кеттильмундссона. Думаю, мне поверят.

– Дык что ж ты сделаешь в одиночку супротив стражи, охраняющей ворота? Там же наверняка не меньше десятка свеев толчется!

– Потому мне и потребуются два ваших бойца, причем самых лучших. Более многочисленное сопровождение гонца вызовет подозрение. Потом мы откроем для вас ворота изнутри.

– Дивный план! – радостно воскликнул Игнат Малыгин.

– Оно, конечно, верно… – задумчиво протянул Варфоломеев. – Да и людей мы найдем. Только ты ведь идешь на верную смерть, таваст. Не страшно? – Он остро взглянул прямо в голубовато-серые глаза Свида.

Тот криво ухмыльнулся и ответил, не отведя взгляда:

– Если я прихвачу с собой на тот свет хотя бы с десяток свеев, это будет для меня лучшей тризной.

– Слова настоящего мужа, – выразил общее мнение Варфоломеев. – Ну, пущай тогда тебе помогут твои боги!

– Я хочу, чтобы со мной пошел тот здоровый парень, который привел меня к вам.

– Стоян? – удивился атаман.

– Да, вроде бы его так зовут.

– Но дык он же у нас ишшо новичок!

– Мне известно, что этот парень отмечен особой благодатью. Только с ним я смогу свершить задуманное.

– По рукам. Стоян так Стоян. Ну а кого он себе возьмет в напарники, я, кажись, ужо знаю.

Впрочем, для подобного умозаключения семи пядей во лбу не требовалось: приятели Носок и Стоян ходили друг за другом, как нитка за иголкой.

Носку подходящее воинское облачение из того, что было снято с погибших при абордаже свеев, нашли быстро. А вот со Стояном пришлось повозиться: уж слишком могуч фигурой был парень. В конце концов вручили ему воинский наряд самого начальника свеев, однако тот подошел не целиком: впору оказались только кольчуга, боевой пояс да шлем. Пришлось парню накинуть на плечи рыцарский плащ, дабы скрыть свой тегиляй, а лицо, мало схожее с физиономиями свеев, спрятать под шлемом с личиной. Ослоп, к сожалению, отняли: рыцарь с примитивной палицей мог вызвать у стражи подозрение. Взамен утешили длинным полуторным мечом-бастардом.

Меч, равно как и секиру с большим фехтовальным щитом[79], нашли в помещении, где отдыхал прежде начальник свеев: они висели над его бывшим ложем. Видимо, в качестве напоминания о былых сухопутных походах и рыцарских турнирах, ибо в сражениях на воде такое оружие было бесполезным и даже опасным для его обладателя: морская качка нарушала равновесие тяжеловооруженного воина, и он становился беспомощным и легко уязвимым.

…По телу Стояна побежали мурашки: вблизи замок Або выглядел совершенно неприступным. Выстроенный из серых гранитных глыб, он возвышался над островом как скала. Ворота, к которым поднимались сейчас от берега три закованных в броню воина, были закрыты. А из узких бойниц башни, расположенной над воротами, за их приближением с интересом наблюдали стражники. Впрочем, они не сомневались, что это свои: у причала на мелкой волне покачивалась шнека, на парусе которой были изображены три леопарда – герб рода Фолькунгов, к коему принадлежал сам герцог Вальдемар.

Стоян покосился влево. Лес у стен замка был сплошь вырублен – рос только невысокий кустарник, да и то не кучно. И сейчас среди этих невзрачных кустиков и камней уже таился передовой отряд ушкуйников, сформированный из самых опытных, поднаторевших в подобных делах воинов. Стоян видел, как они маскировались: срезали с деревьев тонкие ветки и вместе с пучками травы крепили их на шлемы и плащи.

– Кто такие? – раздался в этот момент оклик со стороны замка.

– Рыцарь Кнут Йонссон от конунга Вальдемара с посланием к коменданту замка! – прокричал-пролаял в ответ Свид на языке свеев.

Стоян слегка опешил: доселе голос таваста не отличался звучностью, а сейчас вдруг прогремел как гром.

– Входите…

Скрипнули петли тяжеленных створок, и ворота медленно отворились. «Гонца» и его спутников встретили порядка десяти стражников в полном боевом облачении. Держались они настороженно, однако, как с облегчением заметил Стоян, лучников среди них не было. «Наверное, остались наверху, у бойниц», – подумал он.

И тут случилось то, чего более всего опасался Свид. Поскольку все рыцари в Або были наперечет, он воспользовался не вымышленным, а настоящим именем, и потому заранее подготовился к варианту, если среди стражников окажется вдруг хотя бы один, кто знает Кнута Йонссона в лицо. Именно это, увы, и произошло.

– Это не Йонссон! – вскричал один из стражников, когда троица приблизилась, и схватился за меч.

– Глаза! – рявкнул моментально Свид, и Носок со Стояном, повинуясь заранее оговоренной команде, прикрыли веки.

Они не понимали смысла этой команды, а Свид при инструктаже не пожелал вдаваться в подробности. Сказал лишь, что далее он применит некое колдовское средство, от которого они, если не закроют глаза, могут ослепнуть. Носок, правда, попытался тогда потребовать более детальных разъяснений, однако Стоян, умудренный опытом общения с абруем, довольно грубо одернул друга, посоветовав довериться Свиду без лишних вопросов.

Свид тем временем выхватил из-под плаща небольшой горшочек и бросил его под ноги стражникам. Раздался взрыв, и яркое сияние ослепило свеев.

– А теперь – бьем! – скомандовал таваст.

Открыв глаза, Стоян и Носок увидели ошеломляющую картину: стражники словно сошли с ума! Даже успев достать из ножен боевые мечи, они почему-то не спешили расправиться с самозванцами, а беспомощно топтались на месте, неуклюже размахивая клинками в воздухе. А некоторые и вовсе побросали оружие: завывая на все лады, они ожесточенно терли кулаками внезапно ослепшие глаза.

Воспользовавшись групповым сумасшествием, новгородцы во главе с тавастом налетели на стражников, точно ястребы на куриный выводок, и уложили всех до одного буквально за считанные минуты. Но радоваться победе было рано: из внутреннего двора замка к воротам спешило довольно многочисленное подкрепление. Сомкнувшись спинами, Свид, Стоян и Носок принялись отбиваться с яростью обреченных. «Где же наши?!» – в отчаянии думал Стоян, ловко орудуя своим новым оружием. Он уже снес две вражеские головы, причем с такой легкостью, будто то были головки одуванчиков. Меч, оказывается, разил не хуже ослопа. Тем более что в спешке некоторые свеи не удосужились прихватить с собой щиты.

И тут в ворота замка-крепости ворвалась, словно занесенная сильным ветром, целая орда невиданных лесных чудищ с черными физиономиями (ушкуйники вымазали их сажей) и древесными ветками вместо шерсти. Началась дикая и беспощадная резня. А когда свеи поняли, что перед ними – всего лишь люди в машкаре, во двор ворвалась вторая волна нападавших, в которых защитники замка признали наконец, к своему ужасу, новгородских ушкуйников.

Благодаря численному превосходству разбойников сражение за крепость длилось недолго: вскоре ее защитники полегли все до единого. Теперь по телам поверженных свеев прохаживался, добивая раненых, один только мрачный и свирепый Свид: его ненависть к поработителям родного племени не знала границ.

– Собрать оружие и все ценное, остальное – в огонь! – приказал Лука Варфоломеев. – Поджечь все строения!

Атаманы одобрительно закивали головами. Они поняли его мысль: пылающий замок послужит для жителей Або предупреждением. Ежели не сдадутся на милость победителей – умрут…

Город взяли почти без потерь с собственной стороны. А вот воинов гарнизона и часть горожан (в том числе представителей народа еми), посмевших оказать сопротивление, вырезали немилосердно. Утихомирились же лишь после того, как обнаружили в городском соборе богатую казну: скопленный за пять лет церковный налог, уже подготовленный к отправке в Рим. Казну прибрали к рукам, а собор – припомнив свеям их разрушительные походы на Новгород, – сожгли дотла. Основательно разрушили и сам город. Вражеский флот тоже предали огню. За исключением захваченных в качестве трофеев нескольких новых шнеков и добротного бусса[80], на который и погрузили львиную долю награбленного.

…Стоян и Носок, вальяжно расположившись на куче добра все на той же трофейной шнеке, взирали на стремительно удалявшийся замок Або, как сытые коты. Над городом до сих пор висели густые клубы дыма, а по берегу беспомощно метались оставшиеся в живых немногочисленные горожане. «Ну и поделом им…» – утешал себя Стоян, совсем некстати почувствовавший вдруг угрызения совести. Просто представил себя на миг на месте ограбленных жителей, и ему стало слегка нехорошо.

– Пошто нос повесил, паря? – весело окликнул его Носок. – Ну-ка, глотни для сугреву и веселия! – Он протянул Стояну кувшин с вином. – Пей, не боись! У свеев вино доброе. Чай, заморское!

Стоян молча взял кувшин и приложился к нему, да так крепко, что спустя минуту Носок забеспокоился и укорил, забирая вино обратно:

– Э-э, потише! Нам ишшо плыть да плыть. А у меня в закромах токмо два кувшина.

Стоян буркнул в ответ что-то невразумительное и, закинув руки за голову, прилег на тюки с трофейными одеждами.

Флотилия ушкуйников уже вышла из устья реки, и паруса шнеки наполнились ветром. Судно резво побежало по волнам, обгоняя тяжело нагруженные ушкуи. И лишь мелкие тучки над головой застыли на одном месте, будто приклеенные кем-то к небосводу. Под воздействием пережитого и выпитого глаза Стояна начали слипаться, и он погрузился в сон.

…Проснулся Стоян от щедрой порции воды, обрушившейся на его лицо.

– Эй, ты чаво озоруешь?! – заорал он истошно, решив, что это очередная дурацкая шутка Носка.

– Хватайся за што могешь! – провопил в ответ тот, стараясь перекричать свист ветра. – Штормит однако, паря!.. – Носок был сильно напуган и даже не пытался этого скрыть.

Стоян ухватился за одну из веревок, которыми был увязан груз, и в страхе воззрился на ставшее седым бушующее море. Свинцово-серое небо висело так низко, что, казалось, до него можно дотронуться рукой. Тучи неслись с невероятной скоростью. Ветер завывал подобно голодной волчьей стае. Шнеку кидало с волны на волну, точно тряпичный детский мячик…

Разыгравшийся шторм оказался гораздо сильнее того, что довелось испытать ушкуйникам в начале похода, но, по счастью, он закончился столь же быстро, как и налетел. Темные брюхатые тучи даже не успели разрешиться бременем до конца: так и унесли в своих чреслах непременный в подобных случаях ливневый дождь дальше. Но пассажирам шнеки легче от этого не стало. Ибо, едва небо прояснилось, кормчий Замята угрюмо сообщил, тыча пальцем в сторону горизонта:

– Пропали мы, кажись, братцы…

Стоян оглянулся по сторонам. Их шнека качалась на все еще крутой волне посреди бескрайнего моря одна-одинешенька – поблизости, насколько хватало глаз, не было видно ни одного ушкуя. Замята не смог справиться с непривычным рулевым веслом, и шнеку снесло в открытое море. Но это было еще полбеды. К ним приближались четыре больших судна с начертанными на парусах черными крестами тевтонцев.

Глава 7. Ристалище

Все случилось именно так, как и предполагал Генрих фон Плоцке. Во время пира, устроенного по случаю турнира, изрядно подвыпившие рыцари продолжили выяснение отношений, и оно едва не переросло в кровавую потасовку. Правда, маршал еще загодя приказал – причем в безапелляционной форме – им всем разоружиться, но в качестве столовых приборов рыцари по обыкновению использовали большие и острые ножи, с которыми управлялись не хуже, чем с мечами.

Закоперщиком ссоры выступил, естественно, Бернхард фон Шлезинг (и здесь маршал как в воду глядел!). А вот Завиша из Гур, с виду сдержанный и рассудительный, повел себя несколько неожиданно: выяснилось, что гонор у него в некоторых ситуациях берет верх над благоразумием. До рукоприкладства и поножовщины дело, по счастью, не дошло, но Генрих фон Плоцке готов был тем не менее вырвать из своей рано начавшей лысеть головы последний клок волос. Воистину, добрыми намерениями вымощена дорога в ад!. Он-то хотел подарить рыцарям и горожанам праздник, а в итоге получил свару, могущую обернуться членовредительством среди участников похода на Литву.

Обреченно вздохнув, маршал подозвал к себе герольда и шепнул ему что-то на ухо. Тот понимающе кивнул, подошел потом к судьям турнира, перекинулся с ними несколькими словами и в итоге с торжественным видом продефилировал на средину трапезного зала.

– Слушайте все! – Натренированный голос герольда заглушил шум перебранки. – Доблестные рыцари и оруженосцы, от имени сеньоров-судей объявляю: каждый желающий принять участие в продолжении турнира должен прислать завтра на двор судей свои знамена и шлемы с гербовыми фигурами, дабы сеньоры-судьи в час пополудни могли начать составлять списки участников!

Притихшие было рыцари вновь загалдели, но теперь уже в радостно-восторженном возбуждении. Ненависть их друг к другу мгновенно улетучилась, и пирушка продолжилась почти уже в дружеской атмосфере.

А следующий день ознаменовался очередной пышной процессией, где яркость и пестрота рыцарских одежд и их знамен напоминали с высоты птичьего полета цветущий весенний луг. Графы и бароны доверили свои родовые знамена шамбелланам[81], личные знамена рыцарей-тевтонцев развевались над их же головами, пенноны (скаковые знамена) вручены были первым слугам, шлемы-баннере[82] несли оруженосцы, а шлемы прочих участников предстоящего ристалища – их друзья из дворянского сословия. Котты (плащи, предохранявшие доспехи от возможного дождя и повторяющие цвета герба владельца) поражали воображение изысканной вышивкой золотыми и серебряными нитями. В накидках дестриэ, расписанных геральдическими знаками и девизами, преобладали желтый и красный оттенки.

«Зачинщиками» ристалища выступили Бернхард фон Шлезинг и рыцарь-госпитальер Адольф фон Берг, а в роли «защитников» – Завиша из Гур и (к удивлению многих) госпитальер Людвиг фон Мауберге. Видимо, у последнего были личные счеты с кем-то из тевтонцев.

Предписанное правилами турнирного кодекса представление судьям участников грядущего ристалища закончилось довольно скоро. Затем та же кавалькада в полном составе втянулась во внутренний двор замка, и вино в пиршественной зале вновь потекло рекой. Теперь все рыцари были любезны и обходительны друг с другом, оставив выяснение отношений до следующего дня. Лишь Завиша из Гур был хмур и малоразговорчив: его обуревали мучительные мысли, где найти еще двух человек для своей команды.

За количественный состав защитников отвечали их предводители. Причем если зачинщики вправе были выставить сколько угодно рыцарей, то защитники – непременно равное с ними число бойцов. До сих пор никто из тевтонцев не дал согласия встать под знамена Завиши и Людвига фон Мауберге, и, если защитникам придется выступать в ослабленном составе, поражение неизбежно. Будучи не в состоянии представить свою команду поверженной, самолюбивый поляк места себе сейчас не находил.

Настроение Генриха фон Плоцке было под стать настроению Завиши. Маршал пил вино кубок за кубком, почти не ощущая вкуса, ибо в голове билась, как птица в ловчих сетях, одна-единственная мысль: «Если из-за этого турнира у меня случится недобор рыцарей и я окажусь битым литовцами, мне никогда уже не стать Великим магистром ордена. Никогда!».

От тягостных терзаний его отвлек кастелян. Приблизившись к маршалу и нагнувшись прямо к уху, он виновато доложил:

– Колдун сбежал…

– Что-о?! – вскричал Генрих фон Плоцке, вскакивая с кресла. – Дьявол!

Сидевшие по соседству рыцари удивленно воззрились на него. Опомнившись и мысленно обругав себя за упоминание нечистого в священных стенах и в присутствии достойного общества, маршал торопливо перекрестился и быстрым шагом последовал за кастеляном, который бежал впереди едва не вприпрыжку, трепеща в ожидании наказания.

В темнице возле лежавшей на полу двери удрученно топтались стражник-кнехт и начальник тюремной стражи. Подобно кастеляну, оба с ужасом думали о своей участи и мысленно умоляли всех святых усмирить гнев господина фон Плоцке.

– Как это могло случиться?! – рявкнул на них маршал, приблизившись.

– Н-не знаю… – промямлил насмерть перепуганный начальник тюремной стражи.

– Колдун каким-то образом сорвал дверь с петель, а потом голыми руками задушил стражника, – пришел ему на помощь кастелян. – Но как ему это удалось, мы так и не поняли. Это просто невероятно…

– А куда смотрел ты?! – жестом остановив оратора, прошипел по-змеиному Генрих фон Плоцке, уставясь круглыми от бешенства глазами на начальника тюремной стражи.

От страха тот промычал в ответ что-то невразумительное, что еще более разозлило маршала: горячая тугая волна ударила по вискам, глаза заволокло красной пеленой. Не отдавая уже отчета своим действиям, он выхватил из ножен стоявшего неподалеку кнехта меч и одним ударом снес начальнику тюремной стражи голову. Та подкатилась по склизкому полу подземелья к ногам кастеляна, и он, едва не потеряв от испуга сознание, отпрыгнул в сторону. Голова же продолжала смотреть на него, будто живая; даже веки несколько раз мигнули.

– Уберите эту мерзость! – прорычал маршал, указывая на тело несчастного. – И закопайте как можно дальше от кладбища, ибо он, поддавшись чарам колдуна, изменил вере!

Кастелян воспринял слова маршала как своего рода вердикт: теперь грех начальника тюремной стражи будет трактоваться в бумагах именно таким образом. Маршал же, бросив меч оцепеневшему от ужаса кнехту, быстро пошел к выходу, благо после бегства колдуна подземные коридоры были щедро оснащены горящими факелами.

Пир в замке тем временем продолжался. Столы ломились от еды. Хлеб подавали белый (из трижды просеянной муки) и ржаной. Черный хлеб использовался в качестве тренчеров – «тарелок»: ковригу резали на ломти, посредине делали небольшое углубление и клали туда мясо или рыбу. Лежали на столе и украшенные листьями самшита сладкие имбирные коврижки из смешанных с медом хлебных крошек, сдобренных специями.

Особенно много было домашней птицы, хотя она и считалась привилегией исключительно столов королей и знати. Присутствовало даже традиционно рождественское блюдо – студень из кабаньей головы. Куски поджаренной оленины соседствовали с мясными пирогами, красиво украшенными тушками павлинов с хвостами веером, запеченными на вертеле молодыми цаплями, перепелами в тесте и мясом дрофы под соусом. Для подобных пиров дроф специально откармливали до двадцати пяти фунтов.

Изобиловала на столах и рыба: жареная, соленая, маринованная (в основном сельдь), а также считавшиеся большой роскошью лосось, карпы, крабы и лобстеры. К блюдам из рыбы подавались всевозможные соусы. Так, замковый повар-француз персонально для Генриха фон Плоцке готовил его любимый соус на основе поджаренной петрушки. На столах стояли даже плошки с очень дорогим бальзамическим уксусом[83], что лишний раз подчеркивало высокий статус, щедрость и богатство устроителя турнира.

Монастырская кухня не должна была грешить разнообразием и изысканностью блюд, но тевтонцы, как известно, церковные каноны соблюдали не особо строго. Напротив, командный состав ордена держал при замке опытных кухмистеров, создававших для них истинные шедевры кулинарного искусства. Не каждый король мог позволить себе то разнообразие блюд, которым отличались пиршественные столы тевтонцев. Эту скверную привычку – чрезмерное потакание прихотям своих утроб – рыцари Тевтонского ордена переняли у тамплиеров[84], в итоге наказанных Богом за то, что превратились постепенно в торговцев и ростовщиков, забыв свои клятвы.

Если дорогими одеждами тевтонцы могли покрасоваться только на турнирах, то во время братских застолий они не отказывали себе ни в чем. Наверное, возмещали таким образом лишения Крестовых походов, когда приходилось довольствоваться подчас лишь черствой лепешкой да кружкой затхлой стоялой воды, ценившимися в пустыне на вес золота.

У входа в зал вернувшемуся на пир Генриху фон Плоцке попался под ноги пес, и он злобно пнул его. Пес сначала оскалился и зарычал, но, чутко «унюхав» состояние главного господина, поджал хвост и предпочел убраться от греха подальше. Забыв обиду, он присоединился к своим сородичам, привычно промышлявшим сбрасываемыми им прямо на пол костями и прочими вкусными огрызками.

То были рослые, устрашающего вида доги, боевые псы рыцарей-тевтонцев. Перед боем на них надевали специальные доспехи, которые состояли из металлического панциря, закрывавшего спину и бока, и кольчуги для живота и наиболее подвижных частей тела. Перед битвой с вражеской конницей на головы догам водружали еще и металлические шлемы с шипами. Но главным оружием боевого пса был ошейник, усаженный длинными лезвиями. Ошейник закрепляли таким образом, чтобы верхнее лезвие, предназначенное для вспарывания животов лошадям, не переворачивалось ни вниз, ни в сторону и не могло поранить саму собаку. На пиры же боевых псов «приглашали» специально: чтобы лучше признали своих хозяев и впредь нападали только на врагов.

Вернувшись в кресло во главе стола, маршал попытался натянуть на узкое, как лезвие топора, лицо приветливое выражение, приличествующее гостеприимному хозяину. Но поскольку скулы все еще были сведены от ярости, вместо улыбки получилась кривая гримаса. Собственно, Генрих фон Плоцке возвратился сюда лишь ради последнего объявления герольда. Поэтому тот, едва завидев маршала, поспешил занять место на высоком помосте, предназначенном для менестрелей. Сегодня, правда, музыкантов не было: их приглашали лишь во время визитов в Кёнигсберг коронованных особ с дамами, обожавшими танцы.

– Слушайте все! – начал герольд с традиционного вступления. – Доблестные рыцари, объявляю от имени сеньоров-судей! Да явятся обе ваши партии завтра в полдень на ристалище в строю и латах, готовые к турниру! Ибо в должный час судьи разрубят канаты, разъединяющие зачинщиков и защитников, и начнется ристалище, за победу в котором определены богатые дары! Уведомляю также, что никто из вас не вправе приводить с собою конных слуг свыше положенного числа, а именно: четверо слуг – для графа, трое – для барона, двое – для рыцаря и один – для оруженосца! Пеших же слуг можно приводить сколь угодно, ибо таково есть повеление судей!

Данное объявление герольда означало окончание пира. Рыцари вмиг словно бы протрезвели: лица их приняли серьезное и озабоченное выражение. Каждый понимал, что пора уходить на отдых, ведь завтра потребуется много сил и энергии.

…Над проблемой поиска недостающих бойцов Завиша из Гур продолжил ломать голову с самого утра. К сожалению, все те, на кого он рассчитывал – поляки Винцент из Гранова и Ян из Щекоцина, а также француз Жоффруа де Брасье из Лотарингии, – в первый же день турнира травмировались и теперь ничем не могли помочь защитникам.

Как и все приглашенные рыцари, поляк прибыл в Кёнигсберг за четыре дня до начала турнира. Въезд в город запомнился особо: истосковавшиеся по красочным зрелищам местные жители встречали гостей как героев, только что вернувшихся с войны с победой.

При въезде всегда соблюдался общепринятый порядок: во главе кортежа неспешно вышагивал боевой конь с плюмажем на голове, бубенцами на шее и в прикрывавшей круп яркой попоне, по обеим сторонам которой красовался вышитый герб рыцаря. Дестриэ управлял малолетний паж в легком седле, а за ним ехал – на курсере[85] – и сам рыцарь. Далее шествовали оруженосцы и слуги, конные и пешие. Замыкали же шествие два трубача, трубившие столь звонко и громко, что, казалось, в состоянии были разбудить даже мертвецов в могилах, а не то что легких на подъем горожан.

Проследовав в город, каждый рыцарь занимал отведенные ему апартаменты (обычно на втором или третьем этаже гостиного здания), где первым делом выставлял на улицу свои знамя и пеннон, а под окном вывешивал специальное полотнище с нашитыми на него изображениями герба и турнирного шлема. Сей ритуал назывался «дать свой герб в окне».

Как и большинство приглашенных на турнир рыцарей, поляк обосновался в Альтштадте, в одном из лучших постоялых дворов, носившем название «Святая пятница». Сейчас гостиный двор буквально кишел оруженосцами и слугами: ради похвалы господина они готовы были из шкуры лезть, изображая повышенное служебное рвение. Одни лишь конюхи с утра до вечера занимались важным и серьезным делом: ухаживали за боевыми конями, коих холили и лелеяли с тщательностью порою большей, нежели некоторые зажиточные горожане проявляют к своим детям.

Чтобы несколько развеять черные мысли, Завиша накинул на плечи кафтан и спустился во двор к коновязи, где конюх Мацей обихаживал его любимого гнедого по имени Ястреб.

– И что, Мацей, как мой Ястреб?

– Рвется в бой, ваша милость, – довольно сообщил Мацей. – Едва коновязь не снес. Чисто зверь!

Завиша подошел к жеребцу и нежно обнял его за шею. Ястреб негромко заржал и благодарно покосился на хозяина фиолетовым глазом.

– Скоро, скоро уже выйдем на бой, – пообещал Завиша, любовно поглаживая лоснящуюся шерсть коня. – Не подведи, дружище… – Достав из поясной сумки несколько кусочков ржаного хлеба, подслащенного медом, он протянул их жеребцу, и тот, аккуратно подцепив лакомство бархатными губами, с видимым удовольствием принялся его жевать. – Напоишь Ястреба перед самым выездом на ристалище, – наказал рыцарь стоявшему рядом конюху.

Мацей владел редкой и сложной профессией ясельничего – растил и воспитывал боевых жеребцов. Сия многотрудная задача была по плечу далеко не каждому, поэтому такие люди, как Мацей, ценились очень высоко. Некоторые ясельничие получали даже за свои заслуги дворянские титулы, но Мацей был вольным человеком. Он работал на Завишу уже более десяти лет.

– Само собой, – со знанием дела кивнул в ответ Мацей.

Перед турниром он всегда давал Ястребу специальный травяной настой, рецепт которого подсказал хозяину знакомый знахарь. Приняв нужную порцию напитка, гнедой приобретал еще большую резвость, а в сражениях становился воистину страшен: ни один конь не мог устоять перед его напором при столкновениях рыцарей-всадников лоб в лоб.

– А это чьи жеребцы, Мацей? – спросил Завиша, указав на двух стоявших поодаль буланых жеребцов, с завидным аппетитом поглощавших сейчас сено.

Слуг рядом с ними не наблюдалось, хотя оба выглядели ухоженными. За исключением, пожалуй, буйной черной гривы да длинного хвоста, явно не знавших ножниц. Несмотря на лоснящуюся шерсть, поведением своим жеребцы напоминали сущих дикарей. Они злобно посматривали на других дестриэ, а если те отваживались посягнуть на их порцию овса, злобно скалились и по-волчьи клацали зубами. Оба были чуть ниже боевых рыцарских коней, но гораздо шире в груди, а уж непомерно огромные копыта и вовсе навевали не очень приятные ассоциации: удар такого копыта способен проломить любую кирасу. По виду буланые жеребцы весьма напоминали диких лошадей-тарпанов: вдоль спины тоже шла темная полоса, а волнистая шерсть была не в пример гуще, чем у дестриэ. Скорее всего, в их жилах и впрямь текла кровь диких пород лошадей.

– Чего не знаю, того не знаю, – беззаботно ответил коневод и продолжил обихаживать ненаглядного Ястреба.

Несколько удивленный «ничейными» булаными жеребцами неизвестной ему породы, Завиша вернулся в свою комнату. Поджидавший его паж тотчас доложил:

– К вашей милости пришли. Просят принять по неотложному делу.

– Кто?

– Пан назвался оруженосцем.

– Герб своего господина показал?

– Нет. Но сказал, что его господин – из русов.

– Ого! – не удержался от восклицания Завиша. – Вот это новость. Зови немедля!

Воины Киевской Руси давно снискали славу сильных и выносливых бойцов. И хотя рыцарские ордена на Руси отчего-то не прижились, тамошние витязи были не менее родовиты, нежели европейские дворяне. В душе Завиши затеплилась надежда заполучить в отряд защитников русского рыцаря. В том случае конечно же если у того есть герб и девиз, иначе судьи и близко не подпустят к ристалищу.

Явившийся на зов оруженосец был одет неброско, но и не бедно: в добротную дорожную одежду. Завиша сразу понял, что перед ним – воин, ибо от мощной фигуры веяло силой и вольным ветром диких степей, а лицо было загорелым до черноты. Гость с достоинством поклонился Завише и сказал по-польски:

– Приветствую тебя, о, рыцарь! Мой господин Горислав просит оказать ему честь – принять для важного разговора.

Завиша не удивился, что оруженосец знает польский язык. Несмотря на то что Киевская Русь и Польша не раз встречались на поле брани, они имели также тесные торговые связи. К тому же в настоящее время между двумя государствами царили мир и добрососедские отношения. Ибо полякам было сейчас не до русичей: с Бранденбургской маркой разобраться бы.

– Передай своему господину, что я готов его выслушать, – не без внутреннего волнения ответил Завиша. – Причем безотлагательно. Поскольку вскоре мне предстоит выйти на ристалище, а прежде нужно еще успеть облачиться в надлежащие доспехи.

– От имени своего господина благодарю, о, рыцарь, что не отказал в его просьбе. Мы живем на этом же постоялом дворе, так что долго ждать тебе не придется. – Склонив голову с изяществом хищника, оруженосец по-кошачьи мягко покинул комнату.

Утолив жажду настоем мяты, Завиша затем быстро переоделся с помощью пажа в дорогой наряд, приличествующий высокому рыцарскому званию, и расположился в кресле, напустив на лицо нарочитой важности: в конце концов не каждому выпадает честь выступать предводителем защитников на ристалище.

…Для сегодняшнего поединка турнирное поле значительно удлинили и расширили. Теперь шатры рыцарей стояли не в одном месте, как в первый день турнира, а по разным (коротким) сторонам поля: зачинщики на западе, защитники – на востоке. Плотники трудились день и ночь, дабы соорудить дополнительные трибуны для прибывшей накануне очередной партии знатных господ, в том числе именитых ганзейских купцов. Не будучи приглашены на турнир в качестве почетных зрителей, последние явились к Генриху фон Плоцке с просьбой предоставить им возможность насладиться зрелищем с высоких трибун, пообещав взамен крупные денежные призы для победителей. Маршал милостиво согласился с их предложением, а в душе возрадовался: значит, казна ордена понесет минимальные убытки.

Жигонт, в свою очередь, воспользовался любезностью купца, приветившего людей Гедимина, и с его помощью тоже выкупил себе местечко на трибуне. Жажда зрелища обошлась ему недешево, но он утешал себя мыслью, что прибыль от продажи товаров покроет эти его непредвиденные расходы. Благо торговля литовскими товарами шла на удивление бойко: Юндзил оказался веьма оборотистым и предприимчивым купцом.

Едва Жигонт устроился на трибуне, как герольд и персеванты громко провозгласили: «К почестям, сеньоры рыцари и оруженосцы! К почестям!». Первыми на поле выехали на конях зачинщики, за ними – защитники. Каждого участника сопровождал личный знаменосец со скатанным знаменем, сами участники сжимали в руках жезлы. Пенноны были развернуты только у предводителей команд Завиши и Бернхарда. Рыцари гордо прогарцевали перед публикой, вызвав у той дружные охи и ахи восхищения, после чего герольд торжественно объявил с центральной трибуны:

– Высокие и могущественные сеньоры, графы, бароны, рыцари и оруженосцы! Да будет вам благоугодно, чтобы все вы и каждый вознес десницу ко всем святым, и пообещайте, что никто из вас на турнире не станет умышленно колоть, а равно бить ниже пояса, так же как толкать и тянуть никого не будет, кроме того, как рекомендовано! Помимо сего, ежели у кого ненароком падет шлем с главы, да не коснется его никто, пока он шлем сызнова не наденет и не завяжет! Но ежели кто по умыслу сотворит иное, да покорится он и лишится доспехов и коня, и объявят его изгнанным с турнира, а в другой раз на турнир не допустят! Касается сие всех и каждого, и тот, кого сеньоры мои судьи нарушителем огласят, да не прекословит им; и в том клянетесь вы и даете присягу телом вашим и честью вашей!

– О-эй! – дружным хором ответили рыцари. – О-эй!

Церемония принесения зачинщиками и защитниками присяги длилась недолго. Вскоре уже участники ристалища вооружились и, сплотившись вокруг своих вождей, выстроились близ ристалища в заранее оговоренном порядке. Затем герольд приказал открыть барьер, и рыцари проследовали на поле. Теперь соперников разделяли лишь два каната, натянутые поперек поля на определенном расстоянии друг от друга.

Завиша из Гур волновался: как-то поведут себя новобранцы? Русы – на его счастье, их оказалось двое, Горислав и Венцеслав, – с виду были сильными воинами. А поскольку оба служили у киевского князя воеводами, возражений по поводу их участия в ристалище у судей не возникло. Правда, устроитель турнира Генрих фон Плоцке, не очень дружелюбно относившийся к русам, о том еще не знал, но на сей счет Завиша был спокоен: непосредственно на турнире первое слово оставалось за судьями. Главное, чтобы киевские воеводы не подвели в бою. Поляк слегка опасался, что русы могут повести себя не по-рыцарски, и тогда ему придется краснеть перед судьями и маршалом.

– Приготовьтесь рубить канаты! – прокричал герольд.

Четыре человека, сидевшие верхом на перекладинах барьера, подняли вверх топоры.

– Уведомляю всех: когда сыграют трубы отбой и барьеры отворятся, не оставаться долее на ристалище и не брать никого в плен! – продолжал герольд.

В этот момент взревели трубы, и судьи скомандовали шеренгам обеих партий осадить назад. А затем герольд трижды выкликнул:

– Рубите канаты! Да свершится бой! Рубите канаты!..

И сражение началось! Лязг доспехов, треск ломающихся копий, дикое ржание коней, вопли оруженосцев и знаменосцев, выкрикивающих боевые кличи своих господ, стоны поверженных рыцарей, рев и свист взбудораженных поединком зрителей, лай собак, тоже не преминувших явиться на зрелище вслед за хозяевами, благо те, притащившись к турнирному полю с утра пораньше, дабы занять лучшие места, вдоволь запаслись продуктами и объедков хватало… Вся эта какофония обрушилась на Жигонта, как большая морская волна, и он от неожиданности начал нервно зевать, словно рыбина, выброшенная на берег. Даже в битвах не слышал он такого шума. Над полем столбом поднялась пыль, за которой отдельные моменты сражения укрывались как за полупрозрачной ширмой.

Трубачи, герольд и персеванты спрятались за барьерами, а знаменосцы предводителей расположились возле входов. Конные слуги, вооруженные обломками копий, в бригантинах и саладах, металлических перчатках и поножах, были готовы в любой момент вытащить своих хозяев из драки, если те попросят. Пешие слуги в коротких куртках и саладах воинственно размахивали толстыми увесистыми палками. Их задачей было подсадить упавшего рыцаря на лошадь или, в случае необходимости, унести с поля, обороняя дубинками.

Жигонт смотрел на бой во все глаза. Столь потрясающего зрелища видеть ему еще не доводилось. Он даже заскулил потихоньку, как собачонка: вот до чего захотелось тоже облачиться в воинский наряд, сесть на коня и оказаться в самой гуще месива из конских крупов и человеческих тел.

Все бойцы с обеих сторон были как на подбор. Впрочем, слабым и трусливым места на ристалище никогда и не было. Сия рыцарская забава приравнивалась к настоящему боевому сражению. Сломав копья, рыцари брались за булавы из прочного дерева и мечи. И хотя турнирный меч затуплен, не имеет ни острия, ни лезвия и представляет собой просто плоский железный брус длиной с вытянутую руку, шириной в четыре пальца и толщиной в палец (чтобы клинок не мог пройти в отверстие забрала), да еще с гардой и долом для облегчения, все равно его удары весьма чувствительны. Порой такими мечами пробивали даже щиты и крушили доспехи.

Сначала казалось, что одолевают зачинщики. Неистовый Бернхард фон Шлезинг, отбросив сломанное копье, коим поверг наземь одного из приглашенных рыцарей, бил теперь, как молотом, тяжелой дубиной. Под его ударами согнулись и выпали из седел даже такие сильные и признанные рыцари, как Енджей из Брохоциц и бургундец Пьер да ла-Рош. Поляка утащили с поля без памяти, а гордый бургундец доковылял до спасительного барьера самостоятельно, но тут же упал на руки слуг.

Не уступал Шлезингу и второй зачинщик, Адольф фон Берг, расправившийся поочередно с венгерским рыцарем и лотарингским графом Гюи де Машинкуром. На огромном черном жеребце, в черной кирасе, он носился по турнирному полю как мусульманский ангел смерти Азраил. Многие сарацины желали Адольфу фон Бергу гибели, ибо был он неимоверно жесток: от его руки полегли лучшие сирийские рыцари, а самого даже не ранили, хотя в те времена он был совсем молодым. После взятия в 1291 году Аккры султаном Маликом-аль-Ашрафом Адольф фон Берг еще несколько лет сражался против сарацин и покинул Сирию одним из последних. Ныне этому гиганту исполнилось уже сорок пять лет, но казалось, годы не властны над ним.

А вскоре в битве наступил перелом. Причем благодаря даже не Завише из Гур и не богатырского телосложения госпитальеру Людвигу фон Мауберге, как можно было бы ожидать, а практически никому не известным русам Венцеславу и Гориславу. Сначала первый необычайно легко расправился с двумя тевтонскими рыцарями: одного ловко выбил из седла копьем, а второго смахнул с коня, как надоедливую муху, палицей. Самому, правда, тоже пришлось изрядно покрутиться, но жеребец под ним оказался на диво проворным, и тевтонцы не смогли уследить за его маневрами.

Затем пришел черед Горислава. Он был постарше, с волосами, уже тронутыми сединой, но на широченной груди его вполне могла разместиться пантера. От первого удара копьем сей муж даже не шелохнулся, а вот противник, наоборот, выпорхнул из седла, как неоперившийся птенец, и пропахал носом песок турнирного поля почти до ограждений, потеряв при этом даже шлем. Пока с поверженным возились его слуги, Горислав походя расправился палицей еще с одним тевтонцем, с Иоанном фон Эндорфом, а затем столкнулся с самим… Адольфом фон Бергом!

Госпитальер с яростью обрушил палицу на щит руса, но тут же получил ответный удар такой силы, что прогнулся его собственный щит. Жеребец фон Берга попытался поразить копытами буланого коня противника, однако тот, дико заржав, взвился на дыбы, и его огромные копыта едва не коснулись форбуга[86] госпитальера. Дестриэ фон Берга не пострадал, но от столь дерзкого выпада буквально взбесился и решил повторить свой маневр. Однако буланый, совершив молниеносный разворот корпуса, оказался уже по другую сторону от него и его хозяина.

Теперь Адольфу фон Бергу пришлось уже не нападать, а защищаться, причем в крайне неудобной позиции: поскольку Горислав резко переместился влево, дотянуться до него палицей не было более никакой возможности. Вскоре от мощнейших по силе ударов русского витязя палица рыцаря расщепилась, и он, отбросив ее в сторону, взялся за меч. Но легче ему от смены оружия не стало, ибо противник сделал то же самое. Более того, принялся столь сильно и часто бить мечом по его щиту, что и щит совсем скоро пришел в полную негодность, и от него тоже пришлось избавиться. Горислав же, заметив, что Адольф фон Берг выбросил щит, тоже перекинул свой на спину и стал сражаться, как и противник, без защиты. Этот благородный жест был тотчас оценен сидевшими на трибунах рыцарями-ветеранами: они одобрительно загудели. Судьи тоже взяли Горислава на заметку: подобные поступки в турнирных схватках всегда поощрялись.

А вот самому Адольфу фон Бергу благородный жест руса-витязя не помог: тот по-прежнему выглядел взгромоздившейся на коня незыблемой скалой. Своими мощными ударами он вскоре искромсал и погнул кирасу рыцаря. Даже толстый брасьер[87] не мог смягчить силы ударов, и теперь боль от них отдавалась не только в руках, но и во всем теле.

Адольф фон Берг ничего не мог понять. Доселе он считался одним из лучших мастеров меча среди рыцарей ордена, однако сейчас его удары если и достигали панциря противника, то даже самому ему казались слабыми, лишенными былой силы. Лица руса госпитальер не видел – оно было спрятано под маской-личиной, изображавшей какое-то славянское божество, – но в какой-то момент ему почудилось, что тот над ним насмехается.

Потеряв от бешенства голову, Адольф фон Берг заставил своего жеребца подняться на дыбы и обрушился вместе с ним на Горислава. Зрителям показалось, что сейчас дестриэ Адольфа фон Берга просто-напросто раздавит и руса, и его коня, поскольку выбраться живым из-под этой закованной в броню глыбы – жеребца и буквально слившегося с ним рыцаря – было невозможно. Однако, к всеобщему изумлению, случилось чудо: буланый конек Горислава сделал фантастический прыжок и вынес хозяина из-под копыт дестриэ рыцаря. Затем совершил крутой разворот на задних копытах буквально на одном месте, и уже в следующее мгновение меч руса обрушился на шею рыцаря, который не успел защититься, поскольку пытался совладать в тот момент со своим тяжеловесным жеребцом, неспособным на быстрый маневр.

Адольф фон Берг громко вскрикнул от боли, уронил меч и потерял сознание. Воворемя подоспевшие слуги сняли его с коня, не позволив получить травму еще и от падения.

Тем временем ристалище продолжалось, хотя выход из строя Адольфа фон Берга не остался незамеченным. Более того, стал большим ударом для зачинщиков, ибо воодушевленные защитники тотчас начали постепенно, но неуклонно их теснить. Судьи тревожно взглянули на Генриха фон Плоцке – не прекратить ли поединок? – но тот был в этот момент далек мыслями и от турнирного поля, и от событий, на нем разворачивавшихся. Он думал о сбежавшем колдуне.

«Надо было сразу убить этого прохвоста! – ярился маршал мысленно. – Перерезать горло, сжечь на костре! А теперь из-за него погиб кнехт-ветеран, начальник тюремной стражи. Невиновный, по сути, человек. Это мой грех… Мой! Господи, прости меня! И покарай нечестивого прусса!..»

Меж тем Бернхард фон Шлезинг, расправившись с очередным французом (рыцари франков и бургундов считались лучшими турнирными бойцами, поэтому он постарался избавиться в первую очередь именно от них), развернул своего коня в сторону Горислава. Тот отражал в этот момент яростные наскоки тевтонского рыцаря Герарда фон Шварцбурга, тоже горевшего желанием отомстить за Адольфа фон Берга. Предводитель зачинщиков решил, что уж вдвоем-то с фон Шварцбургом они быстро одолеют дерзкого руса, и постарался рассчитать время атаки и нужную дистанцию как можно точнее – чтобы рус не успел отразить его удар. Но тут случилось непредвиденное: дорогу ему преградил второй русский витязь. Молодой Венцеслав даже в воинском облачении был гибок как лоза. Впрочем, его облачение и не было столь тяжелым и громоздким, как у тевтонцев.

Если на фон Шлезинге красовалась прочная цельная кираса с брасьером, то Венцеслав из защитного вооружения имел лишь кольчугу с железными наплечниками, усиленную металлическими накладками на груди и спине. Вот и получалось, что рыцарь-тевтонец, скованный кирасой и седлом с высокими луками, разворачивался с трудом, тогда как движения руса практически ничем не были стеснены. Тем не менее Бернхард фон Шлезинг обрушился на Венцеслава со всеми присущими ему свирепостью и мощью. И хотя рус успел отскочить в сторону, противнику все же удалось выбить оружие из его рук.

– Сдавайся! – рявкнул тевтонец и снова замахнулся, желая еще более деморализовать заезжего витязя.

Венцеслав же неожиданно пригнулся к луке седла, и меч просвистел у него над головой. А затем произошло невероятное, невиданное доселе ни на одном из подобных турниров. Пришпорив своего буланого и совершив хитрый маневр, рус оказался сбоку от тевтонца. Берхнард фон Шлезинг хищно ухмыльнулся под забралом: ну какой вред может нанести безоружный противник искушенному в турнирных сражениях вооруженному тевтонцу?

Однако он ошибался. Фон Шлезинг погнал жеребца к краю изрядно опустевшего турнирного поля, намереваясь развернуться, набрать ход и раздавить затем более мелкого соперника своей массой. Но Венцеслав не отставал: скакал почти рядом, чуть приотстав. А затем, улучив нужный момент, выкрикнул что-то непонятное совершенно диким голосом, отчего его конь совершил гигантский скачок – словно под ним сработала катапульта. В итоге Венцеслав взвился в воздух и… приземлился на круп дестриэ позади тевтонца.

Какое-то время всадники представляли собою словно бы оживший герб ордена тамплиеров[88], а затем, обхватив торс фон Шлезинга не по-юношески сильными руками, рус выдернул его из седла, как крестьянин репу из земли, и грубо скинул на взрытое копытами лошадей турнирное поле.

Застывшие от изумления зрители минутой позже подняли над ристалищем такой рев, что вывели маршала Генриха фон Плоцке из состояния ступора. Заметив наконец умоляющие взгляды судей, он мрачно кивнул, и трубачи заиграли отбой.

Турнирные правила того времени были гораздо милостивее по отношению к побежденному, нежели раньше. По крайней мере теперь победитель уже не мог, как сто лет назад, забрать себе в качестве трофея оружие и коня противника. Дестриэ и воинское облачение стоили слишком дорого, и лишить их рыцаря – значило обречь его на позор и нищету. А это вовсе не входило в замыслы устроителей турниров, обычно владетельных сеньоров, ибо рыцари и без того были тогда наперечет.

…Жигонт едва дождался, когда заиграют «отбой»: он уже где-то к середине поединка почувствовал вдруг сильное жжение в боку, и теперь мысленно ругал себя за проявленное накануне любопытство. В прошлый раз, когда Малый Знич дал о себе знать впервые, нелегкая дернула его выйти за город и подставить камешек под солнечные лучи – очень уж хотелось рассмотреть это чудо как можно лучше! На солнце камешек сначала стал совершенно прозрачным, а затем вдруг засиял всеми цветами радуги. Надо бы сразу спрятать его тогда в потайной карман, так нет – Жигонт продолжал любоваться им, поворачивая так и эдак, пока из камня не вырвался голубоватый луч, который срубил, точно мечом, оказавшуюся поблизости тонкую лесину. Испугавшись до полусмерти, Жигонт тотчас бросил камень на землю и даже прикрыл своим кафтаном, но и тот задымился от исходившего от Знича жара.

После того случая литвин даже в темноте боялся прикасаться к Зничу. Он даже купил на торге тисненый футляр из толстой кожи с прочной застежкой, предназначенный для хранения женских безделушек, и аккуратно, щипцами переложил в него камешек из тонкой лыковой коробочки. И вот теперь Малый Знич снова напомнил о себе.

Жигонт торопливо прорвался сквозь ликующую толпу и едва не бегом припустил в сторону Кнайпхофа, не разбирая дороги. Ему казалось, что вперед его тащит какая-то неведомая сила, но противиться ей он был не в состоянии.

Глава 8. Алхимик

Городище Твангсте, на месте которого Тевтонский орден основал Кёнигсберг, издавна пользовалось мрачной славой среди народов, граничащих с племенами пруссов. Колдуны и маги жили в Твангсте с незапамятных времен: здесь было их главное капище, и здесь же они совершали кровавые обряды, от которых у представителей других племен, знакомых с обычаями пруссов, буквально волосы вставали дыбом.

Впрочем, не исключено, что дурную молву о пруссах пустили сами тевтонцы – чтобы несколько оправдать свои действия по захвату территории, населенной преимущественно мирными жителями. Хотя обращение язычников в истинную веру – пусть даже огнем и мечом! – считалось тогда святым подвигом. И одновременно – местью за мучеников, принявших смерть во имя христианской веры за проповедование святого учения среди пруссов.

Так, в преддверии 1000 года, с которым связывали и второе пришествие Христа, и Страшный суд, с аналогичной миссией в земли пруссов отправился епископ пражский, монах-бенедиктинец Адальберт. Приняв чужестранца за торговца, местные жители отнеслись к нему поначалу дружелюбно и даже уважительно. Когда же поняли, что он прибыл с целью проповедования чуждой им веры, стали изгонять прочь. Однажды Адальберт случайно забрел в Священную рощу пруссов, и это было воспринято аборигенами как святотатство: они закололи его копьем. Тело погибшего миссионера выкупил впоследствии великий князь польский Болеслав I Храбрый.

В 1009 году в Пруссию отправился архиепископ Бруно Кверфуртский, но, как и Адальберт, он был убит прусскими жрецами, отчетливо осознавшими к тому времени, чем грозит жизненному укладу коренных жителей страны обращение их в новую веру. И они были правы: покоренные пруссы обращались в христианство насильственно, несогласные просто-напросто истреблялись, любые проявления язычества подвергались жесточайшим гонениям. А потом начался процесс заселения прусских земель немецкими колонистами, которые облюбовали окрестности близ отстроенных рыцарями замков.

Как бы там ни было, но местность, где возвышалась теперь крепость рыцарей Тевтонского ордена, чрезвычайно привлекла в свое время алхимиков, целителей, знахарей, астрологов и философов-мистиков всех мастей. Особенно же много насчитывалось их в городке Кнайпхоф, расположенном на острове. Сведущие люди убеждали, что остров этот – «средоточие потусторонних сил», место, где расстояние между миром подземным, которым правят демоны, и миром людей сокращено до минимума.

Добротный каменный дом, прилепившийся прямо к оборонительной стене Кнайпхофа, имел высокий фундамент, полуподвальное помещение и два этажа. С крыши дома на стену вели ступени, поднявшись по которым, можно было увидеть реку, а за нею – луга и леса. Хозяин дома, алхимик Гийом Торше, любил встречать здесь рассвет (стена была достаточно широка, чтобы на ней могли спокойно разминуться и два человека), а по ночам нередко наблюдал отсюда за небесными светилами. В свободное от алхимических опытов время он занимался еще и астрологией, а также толкованием снов.

Рыцарский турнир Гийом Торше проигнорировал, хотя торжественный въезд рыцарей в Альтштадт отследил с большим интересом. Правда, упрятав при этом лицо глубоко под капюшон и держась позади многочисленных зевак. Сегодня в открытые окна его лаборатории (она находилась на втором этаже) с турнирных трибун периодически долетали шум и гвалт, но Торше старался не обращать на них внимания. Сжав и без того тонкие губы в едва заметную ниточку, он что-то строчил на пергаменте убористым каллиграфическим почерком.

Внизу скрипнула входная дверь, звякнул колокольчик. Гийом Торше на мгновение оторвался от рукописи, прислушался и, удовлетворенно кивнув, продолжил свое занятие. По звуку шагов он понял, что возвратился его ученик, подмастерье, и, по совместительству, слуга – юный Базиль. Парнишка упрашивал отпустить его поглазеть на ристалище едва не на коленях, и мастер в итоге уступил, хотя намеченный на сегодняшний день лабораторный опыт без помощи подмастерья не мог быть проведен.

Лаборатория Гийома Торше занимала почти весь второй этаж, и все равно, несмотря на достаточно внушительную площадь, места для сосудов с химикалиями, приборов и прочей утвари катастрофически не хватало. По своему оснащению лаборатория Торше напоминала мастерскую объединившихся ремесленников разных профессий (чего не существовало в принципе): мастера по металлу, стеклодела, красильщика, изготовителя лекарственных настоев и даже… монастырского писца.

Две стены лаборатории были сплошь покрыты полками, на которых вперемежку с лабораторной посудой теснились всевозможные воронки, ступки, щипчики, мерные стаканчики, волосяные и полотняные фильтры, керамические и стеклянные сосуды с химическими веществами. Третья стена была отведена под полки с деревянными ларцами, в которых хранились порошкообразные лекарственные препараты, сухие травы, коренья, ягоды и готовые настойки в разномастных флаконах. Последняя же, четвертая, стена была будто бы скопирована с мастерской жестянщика: в досках с прорезанными гнездами здесь покоились клещи, зубила, пробойники, молотки, тиски, прихваты, лекала и прочие инструменты. У этой же (самой дальней от входа) стены стояла установка для изготовления тонкой проволоки. Она представляла собой длинную массивную скамью, к одному концу которой крепились каленые металлические фильеры, а к другому – барабан, приводившийся в движение посредством крестообразного штурвала. Заготовки для проволоки нагревались тут же, в небольшом кузнечном горне. Рядом стояла и наковальня.

Посреди лаборатории Гийом Торше собственноручно соорудил из обожженных кирпичей печь, которую увенчал трубой-вытяжкой. Печь выполняла функции перегонной установки и была сплошь заставлена стеклянными колбами (частично даже вмонтированными в само ее тулово). Рядом с печью стояли винтовой пресс и большая мраморная ступа с торчавшим из нее массивным бронзовым пестом. С другой стороны к печи были пристроены кузнечные меха – для поддержания в ней высокой температуры. Одновременно горн мог нагревать и бани – водяную и песчаную, которые служили для длительного поддержания заданной температуры при приготовлении растворов.

Возле большого окна стоял огромный письменный стол, заваленный рукописными книгами, алхимическими манускриптами и чистыми листами дорогого пергамента. С ними соседствовали стопка желтоватой итальянской бумаги, редкой и стоившей не дешевле пергамента, письменные принадлежности, лабораторные весы с позолоченными чашками, большой хрустальный шар на мраморной подставке, песочные часы и череп с серебряным основанием и вставленными в глазницы большими, тщательно отполированными изумрудами. Для Европы эти драгоценные камни были большой редкостью, крестоносцы привозили их из Палестины.

Гийом Торше откинулся на спинку кресла и громко позвал:

– Базиль! Ну где ты там?!

Мальчик вбежал в лабораторию, усиленно работая челюстями, – перемалывал крепкими зубами краюху хлеба.

– Турнир уже закончился? – спросил алхимик.

– Да, мастер, – ответил мальчик, пряча недоеденную горбушку в карман.

– Ну-ка, присаживайся, – Торше указал глазами на табурет возле стола, – и рассказывай, как там все было. Только подробнее! Я все хочу знать. Все, что заметили твои острые молодые глазенки.

Мальчик охотно приступил к рассказу и незаметно для себя увлекся настолько, что соскочил с табурета и начал изображать перед мастером действия рыцарей.

– …А этот рус ка-ак даст ему мечом! – Базиль схватил стоявшую у печи палку и нанес удар воображаемому противнику. – Но на этом все и закончилось…

– Рус победил Адольфа фон Берга? – недоверчиво уточнил алхимик. – Не может такого быть! Он же один из лучших турнирных бойцов!

– Я говорю правду, мастер, клянусь святой Бригиттой[89]!

Мальчик родился и жил некоторое время в Ирландии. Потом его мать умерла, а отец, связавшись с дорожными грабителями, вскоре безвестно канул. Родня от Базиля отказалась, посчитав разбойничьим отродьем. Мальчишке не оставалось ничего другого, как заняться попрошайничеством. Когда по детской наивности он попытался однажды выпросить милостыню у самого короля, его едва не прибили королевские слуги. А чуть позже мальчика похитили разбойники и продали в рабство. Так Базиль стал красильщиком.

Для молодого неокрепшего организма работа, длившаяся с утра до вечера, без выходных и с крайне редкими праздничными днями, была невыносимо трудной. Особенно если учесть темное рабочее помещение, вредные испарения от чанов с красящими растворами, нередко едкие и дурно пахнущие, рваная одежда, не спасавшая ни от сквозняков, ни от красок. Недаром тела рабов и подмастерьев были сплошь покрыты разноцветными несмываемыми пятнами.

Время от времени Гийом Торше приобретал у владельца заведения красители, необходимые для опытов. Однажды купленные им очередные коробочки и горшочки грузил в повозку шустрый мальчонка в совершенно ветхой одежде, но с удивительно умными глазами и правильной речью. Более же всего алхимика поразили тогда руки мальчика. Они были чистыми! «Невероятно!» – подумал Торше озадаченно. Уж ему-то как никому другому было известно, что большинство пигментов, применяемых при окраске тканей, смыть с тела практически невозможно. Сам он во время работы с красителями спасался кожаным фартуком и перчатками, но жидкие красители умудрялись проникать даже сквозь швы. И когда, стараясь очистить руки от пятен, Гийом обдирал кожу пемзой и мыльным камнем буквально до крови, он всякий раз мысленно, а то и вслух чертыхался.

Когда алхимик задал мальчишке-красильщику вопрос, отчего на его руках нет ни пятнышка, тот с детской непосредственностью похвастался, что придумал жидкость, способную растворять любую краску. Просто его приятели и другие подмастерья не хотят ею пользоваться. А зачем? Ведь на следующий день руки снова будут грязными.

Гийом Торше, покачав в полном восхищении головой, немедленно возвратился в конторку владельца мастерской. О цене сговорились быстро: мастер побоялся отказать алхимику, о котором шла недобрая слава как о колдуне. Впрочем, в те далекие времена колдунами считали даже кузнецов. Что уж тут говорить об астрологах и тем более алхимиках?

Так ирландский мальчик-сирота оказался в доме Гийома Торше. Правда, прежде чем поселилиться в Кнайпхофе, они какое-то время путешествовали по Европе: видимо, у алхимика имелись на то веские причины. Чуть повзрослев, Базиль стал догадываться, что мастер чего-то или кого-то изрядно опасается и, что скорее всего, все их поездки преследовали лишь одну цель – запутать следы. Мало того, не по годам смышленый мальчик знал почти уже наверняка, что Гийом Торше – не настоящее имя нового хозяина.

Алхимик же, заплатив кому следует, выправил подорожную и на мальчика. И теперь в документах, выписанных на сироту, значилось совсем не то имя, под которым его знали на родине и среди красильщиков. Собственно, именно так парнишка и стал Базилем. Поначалу ему это было странно, но Гийом Торше, начав обучать его азам своего ремесла, объяснил однажды, что у алхимиков принято обзаводиться вторым именем. Для того, дескать, чтобы дьявол, если вдруг при поисках философского камня[90] придется иметь с ним дело, не смог забрать их души.

Мальчик оказался очень сообразительным и полезным помощником, ибо схватывал все буквально на лету. Когда же ему выпадала свободная минута, он мог за короткое время обежать все три города и притащить потом мастеру целый ворох новостей.

– Однако это славный рыцарь… – задумчиво произнес Торше. – Знавал я Адольфа фон Берга, знавал… Справиться с ним по силам только очень опытному и хорошо обученному воину. Ну да ладно, хватит об этом! Базиль, вчера я отправлял тебя на поиски алхемиллы[91]. Нашел?

– Да, мастер. И нашел, и собрал, и развесил на чердаке для просушки. Как вы и велели.

– Помнишь, какими свойствами обладает эта трава?

– А как же! Манускрипт о свойствах разных растений я выучил почти наизусть.

– Расскажи-ка.

– Роса, которая собирается на листьях алхемиллы, называется «небесной». С ее помощью можно найти «философский камень»…

– Чушь! – слегка раздраженно прервал его алхимик. – Увы, не все то, что написано в старинных манускриптах, соответствует истине, дружок. Роса с листьев алхемиллы полезна лишь птицам, которые пьют ее по утрам. А еще, кстати, в народе бытует поверье, что если умыть утром лицо этой росой, к человеку якобы возвращается его былая красота. Однако за всю свою жизнь я ни разу не сталкивался ни с чем подобным. Потому хочу услышать от тебя знания о практическом применении алхемиллы.

– Настой, отвар, порошок и сок алхемиллы хорошо заживляют раны, применяются при кожных заболеваниях, при поносе и простуде, – бойко затараторил Базиль. – Мазь с алхемиллой помогает при язвах, ранах, носовых кровотечениях. Также алхемилла полезна при вывихах и опухолях.

– Молодец! – похвалил его алхимик. – Я искренне радуюсь твоим успехам в учении, Базиль. Мой мудрый и великий учитель Раймунд Луллиус любил повторять, что алхимия есть наука, указывающая пути приготовления и получения эликсира – чудесного средства, которое, будучи соединено с металлом или другим несовершенным веществом, делает их в момент прикосновения совершенными. Так и у людей. Можешь считать меня чудодейственным эликсиром, который рано или поздно сотворит из тебя великого мастера! Отныне нарекаю тебя Базилиусом Валентинусом, что означает «могущественный царь». Этим именем ты будешь подписывать свои рукописи, когда придет время. Звезды сказали мне, что ты будешь жить очень долго, и твоя слава переживет века. Учись же упорно и прилежно дабы соответствовать этому имени!

– О, мастер!.. – воскликнул Базиль благодарно и пал перед учителем на колени. От переизбытка чувств он не мог более выговорить ни слова, на глазах выступили слезы.

– Ну-ну, мой мальчик, не стоит… Поднимайся. – Торше погладил Базиля по голове. – Моя похвала пока ничего не значит. Труд и еще раз труд. Каждодневный и неустанный. Только в этом случае ты со своими блестящими способностями сможешь достичь вершин мастерства. А теперь ступай на кухню и поешь. Там есть вино и холодное мясо. Зрелища, я знаю, всегда вызывают повышенный аппетит. – Он улыбнулся. – Особенно у молодых людей.

Базиль поднялся, но уходить не спешил. Потупив голову и переминаясь с ноги на ногу, он продолжал стоять перед учителем.

– Что-то случилось? – встревожился алхимик. – Ты чем-то озабочен?

– Да, мастер…

– Тогда говори.

– Мне неловко… мне стыдно признаться…

– Базиль, если тебя гложет какая-то мелочь, можешь не признаваться. Каждый человек, и уж тем паче молодой, вправе иметь свои маленькие тайны. К тому же я не священник, да и ты не на исповеди.

– Я понимаю, но… Просто то, что я нашел в подземелье, выше моего разумения…

– В подземелье? – Алхимик нахмурился. – О каком подземелье ты говоришь?

– Мы наткнулись на него случайно…

– Мы?!

– Да. Мои друзья и я.

– О, у тебя появились друзья? Извини, я уже забыл, сколь важно в юном возрасте иметь друзей… Надеюсь, они хотя бы из достойных семей?

– Да, мастер. Можете в том не сомневаться.

– Что ж, это похвально. И заодно прими совет на будущее: старайся дружить с ровней и никогда не предлагай дружбу глупцам. Они не смогут оценить твой великий дар. Так что там с подземельем? Где оно находится и как ты в нем оказался?

– Это вышло случайно, мастер. Примерно месяц назад мы гуляли на пустыре в Альтштадте. Я шел по ровному месту и вдруг – провалился под землю! Я тогда страшно испугался! Решил, – мальчик снова потупился, – что попал в преисподнюю… Там было очень темно, под ногами бегали большие крысы… Хорошо, что со мной были друзья! Они-то и вытащили меня оттуда…

– Твое приключение весьма интересно, – нетерпеливо перебил Гийом Торше, – но ты упомянул о какой-то находке…

– Я обнаружил ее спустя неделю. Нам… – мальчик запунцовел. – В общем, нам стало интересно, что это за подземелье, и мы решили обследовать его… Поэтому, прихватив веревки и факелы, вернулись на то же место и спустились вниз. Под землей оказался целый лабиринт! Углубляться в него мы побоялись, а когда уже возвращались, я случайно оступился, оперся рукой о стену и выбил из нее камень. За камнем обнаружилась ниша, из которой мы достали истлевший мешок. Когда же выбрались на поверхность, нашли в мешке две бронзовые чаши, кожаный кошелек с разноцветными камешками – таких много на берегу ручья, нож с костяной рукояткой и сильно проржавевшим лезвием и хрустальную друзу в медном цилиндре. Ее-то я и взял себе… когда мы поделили содержимое мешка промеж собой.

– Интересно, интересно… – Глаза Гийома Торше вспыхнули. – Судя по всему, вы нашли вещи, принадлежавшие некогда прусским жрецам. А в кошельке, видимо, были гадательные камни…

– Может быть. Но… доставшаяся мне друза оказалась очень странной…

– Чем же?

– Оставшись один, я достал ее из корзинки, чтобы получше рассмотреть при солнечном свете, и она вдруг засверкала так ярко, что глазам стало больно, а рукам – горячо. Я даже уронил ее в траву. А потом обмотал тряпками, засунул обратно в корзинку, принес домой и спрятал в своей комнате. И больше к ней не прикасался. Простите меня, мастер…

– Прощаю, прощаю… А собственно говоря, за что? Ты ведь не украл друзу, а нашел. Но что же ты стоишь? Беги скорей к себе и принеси мне свою находку. Хочу посмотреть…

Пока Базиль отсутствовал, алхимик пребывал в нетерпении. Когда же мальчик вернулся, он дрожащими руками выхватил у него корзинку, поставил ее на стол и какое-то время медлил, стараясь справиться с волнением. Наконец, решившись, извлек из корзинки тряпичный узел и осторожно развернул его.

Друза оказалась похожей на горный кварц. Но поскольку кристаллы горного кварца были не прозрачными, а мутно-серыми, Гийом Торше, большой знаток минералов, сразу же понял, что камушек перед ним иной, доселе невиданный и потому незнакомый. Друза была вмонтирована в медный (на первый взгляд) цилиндр, испещренный непонятными знаками. Но у пруссов, насколько знал Гийом, не было письменности! Впрочем, знаки напоминали скорее славянские резы, просто выглядели гораздо стройнее и замысловатее. Более того, из них явно были составлены слова, объединенные в предложения. А главное, начертание знаков не оставляло никаких сомнений, что их на металле не отчеканили, а вырезали очень тонким и острым резцом.

– Но почему же друза не светится? – слегка разочарованно спросил алхимик.

– Н-не знаю… – растерянно пробормотал мальчик. – Клянусь святой Бригиттой, мастер, она горела ярко как солнце!

– Солнце… – машинально повторил Торше. – Солнце… Постой, постой!

Взяв друзу со стола, он поднял ее высоко вверх. К тому времени солнце уже посылало на землю прощальные лучи, готовясь отойти ко сну, и окно второго этажа освещалось лишь до половины. Но стоило припозднившемуся солнечному лучику коснуться друзы, как она тотчас сперва порозовела, затем стала совершенно прозрачной и вдруг… вспыхнула голубым огнем! От неожиданности алхимик едва не выронил ее. Правда, ни тепла, ни тем более жара он не ощущал. Возможно, потому, что держал друзу за прикрепленное к самому низу цилиндра кольцо из рыбьего зуба[92].

А вот сама друза разгоралась меж тем все сильнее и вскоре засверкала подобно утренней звезде. В комнате, где уже начали сгущаться сумерки, снова стало светло как днем. И вдруг из этого волшебного сияния вырвался тонкий, словно игла, луч, который мгновением позже вонзился в стену, уставленную полками с химикатами и алхимическими инструментами. Раздался треск, запахло чем-то паленым, затем что-то грохнулось об пол. Испуганный алхимик поспешил опустить друзу в тень, на наковальню, а Базиль тем временем сбегал к месту, откуда донесся звук упавшего предмета.

Вернувшись, протянул учителю поднятую с пола медную ступку.

– Смотрите, мастер!

Взглянув на ступку, алхимик глазам своим не поверил: ту словно разрезали ножом до самого донышка!

– Невероятно… – Он с опаской покосился на друзу. Та светилась по-прежнему ярко, но лучей уже не испускала.

– Что это за камень, мастер? – спросил мальчик.

– К сожалению, не все подвластно человеческому разуму, мой юный друг, – ответил алхимик. – Пока я не могу ответить на твой вопрос: для начала нужно будет хорошо изучить кристаллы, из которых состоит этот изумительный камень. Уж не знаю, кто тебе его подсунул – Бог или нечистый, – но явно неспроста. Хотя бы потому, что нашел друзу именно ты, мой ученик. Достань-ка вон из того угла металлическую шкатулку. Спрячем в нее твою находку, чтобы она… не натворила бед.

Когда цилиндрик с друзой был благополучно помещен в шкатулку, Гийом Торше сказал:

– А теперь иди отдыхать, мой мальчик. Мне кажется, ты сделал потрясающее открытие. Но об этом пока молчок. Никому ни слова! Даже под пыткой! Ты понял? – Он вперил острый взгляд в глаза Базиля.

– Клянусь святым распятием, я буду нем как рыба! – торжественно пообещал мальчик и вскинул вверх два пальца.

– Значит, договорились. А теперь иди, иди…

Базиль ушел, а взволнованный алхимик долго еще топтался возле шкатулки, не решаясь ее открыть. Потом, не в силах более сопротивляться искушению, зажег три свечи в большом подсвечнике, ибо уже порядком стемнело, и все-таки поднял крышку. Друза по-прежнему светилась голубоватым светом, а мелкие кристаллы в глубине ее мерцали множеством крохотных разноцветных огоньков. Казалось, камень отлит из разбитой на осколки радуги.

– Господи, неужели?.. – прошептал Торше внезапно пересохшими губами. – Кажется, точно такими же кристаллами пользовался в работе мой незабвенный учитель! Неужели я в шаге от тайны, которую он унес с собой в могилу? И сейчас передо мной – тот самый философский камень, который ищут алхимики всего мира?!

В свое время великий алхимик Раймонд Луллиус состоял на службе у английского короля Эдуарда. Однажды король пообещал фанатично преданному христианской вере Луллиусу объявить кампанию против неверных (турок), но для финансирования этой кампании алхимик должен был изготовить шестьдесят тысяч фунтов золота из ртути, олова и свинца. Луллиус условие выполнил, однако претендовавший тогда на французский престол король повелел отчеканить из полученного золота монеты со своим изображением и надписью: «Эдуард, король Англии и Франции»[93], а войну Турции так и не объявил.

Будучи на тот момент учеником великого алхимика, Гийом Торше часто пробегал мимо двери лаборатории, где происходил процесс превращения нескольких простых металлов в один – благородный. Но вот присутствовать при этом процессе Раймонд Луллиус не разрешал даже ему, своему любимому ученику. Однако Гийом хорошо запомнил яркий свет, пробивавшийся сквозь дверную щель. Он был точно такого же цвета, как и луч, вырвавшийся сегодня из друзы, – ярко-голубым.

Позднее Раймонд Луллиус связал свою судьбу с рыцарями Храма. Но что именно он изобретал для них, не ведомо было никому, кроме него самого и Великого магистра. Гийом Торше подозревал, правда, что его учитель продолжает добывать золото (просто, возможно, из других металлов). По крайней мере с той поры, как Луллиус перешел на службу к тамплиерам, финансовое положение ордена значительно улучшилось. Ходили, впрочем, слухи, что ученые Храма нашли якобы богатое золотоносное месторождение, но Гийом Торше в это не верил. Хотя бы потому, что неоднократно видел в сокровищнице тамплиеров золотые слитки и монеты, но никогда – песок или самородки. Скорее всего, подобные слухи распускались нарочно: с целью замаскировать истинный источник поступления золота в казну храмовников.

Зато у Раймонда Луллиуса тоже имелась друза, чрезвычайно похожая на найденную Базилем. И хотя он всегда держал ее под замком, однажды Гийому Торше все-таки представилась возможность подсмотреть, что прячет его учитель в тяжелом металлическом сундучке. Тогда он, правда, не придал никакого значения серым невзрачным кристаллам, лежавшим поверх великолепных рубинов и сапфиров. Да и вообще, решив, что мастер хранит в сундучке всего лишь свои сокровища, ученик успокоился. Гийома Торше никогда не волновали деньги как таковые. Им владела жажда новых знаний и великих открытий. Он был ученым до мозга костей.

И вот сейчас алхимик вдруг многое понял. Раймон Луллиус слыл всегда таинственной, неординарной личностью. Однако он был не столько алхимиком, сколько ученым. Луллиус научил людей получать поташ из растительной золы, разработал способы получения некоторых эфирных масел, сулемы, мастики из белка и извести, усовершенствовал очистку винного спирта и подарил миру много других изобретений. Он написал огромное количество манускриптов на каталанском, арабском и латинском языках. А после тридцати лет уединился на пустынной горе Мирамар, создав там небольшой монастырь, хотя не был ни монахом, ни священником.

И все-таки при всей своей внешней открытости Луллиус явно хранил какую-то тайну, поделиться которой, судя по всему, не мог, не имел права даже с самыми преданными и верными учениками. После истории с английским королем Эдуардом великий алхимик, коего современники прозвали «учителем озареннейшим», старался не общаться более ни с королями, ни со знатью. Он словно наложил на себя епитимью за опрометчивый поступок и в дальнейшем посвятил свой талант исключительно рыцарско-монашескому ордену.

Так вот, значит, какую тайну пронес через всю свою жизнь учитель! Видимо, эта друза способна на многое… Гийом Торше осторожно положил руку на шкатулку и убедился, что ее температура значительно выше, нежели в лаборатории. Философский камень… «Господи, неужели Ты обратил наконец свой взор на меня, ничтожного раба Твоего?!» Торше подошел к висевшему возле окна распятию и истово перекрестился.

– Твои молитвы напрасны, чернокнижник! – раздался вдруг чей-то грубый насмешливый голос. – Твой Бог, как и мой, не терпит воров.

Точно ужаленный, алхимик резко оглянулся на входную дверь и, несмотря на сгустившиеся там темные тени, различил острым глазом заросшего бородой оборванца, опиравшегося на посох.

– Кто ты? – недовольно спросил алхимик. – И как попал в мой дом?

– У тебя замки плохие, хоть ты и маг. – Оборванец хрипло рассмеялся. – Твои заклятия супротив моих как пыль против ветра. Замки твои рассыпались в прах.

Уловив исходивший от бродяги тошнотворный запах, Торше решил, что перед ним – обычный грабитель.

– Пусть так, спорить не буду, – сказал он как можно миролюбивее. – Чего ты хочешь – серебра, злата? У меня есть немного, я готов поделиться с тобой. Только постарайся поскорее избавить мой дом от своего присутствия.

– Твои презренные деньги мне не нужны. Отдай Большой Знич, и я исчезну!

– О чем ты говоришь?! – опешил алхимик.

– О священном огне пруссов. Твои братья похитили его из нашего святилища на острове Рюген и спрятали в подземельях Альтштадта. Но недавно Знич покинул место заточения, и его след привел меня сюда, к тебе. Отдай Знич!

– Да нет у меня никакого Знича! – вспылил алхимик, начиная уже догадываться, что именно требует от него этот грязный и вонючий тип. Теперь он не сомневался, что к нему пожаловал прусский жрец, просто, скорее, всего низкого чина – вайделот[94]. – Убирайся отсюда подобру-поздорову!

– Уж не намереваешься ли ты спустить меня с лестницы? – насмешливо поинтересовался незваный гость.

– Много чести! Не уйдешь по-хорошему, кликну городскую стражу, – хладнокровно парировал Гийом Торше.

– Вряд ли ты отважишься на это… храмовник. Или считаешь, что папские живодеры перестали уже искать рыцаря-тамплиера Юга де Гонвиля, обвиненного в ереси и связи с нечистой силой и сумевшего бежать из-под стражи?

Глаза алхимика недобро сверкнули. Расправив плечи, он молча шагнул к стене, нажал на потайной рычаг и извлек из отворившейся ниши большой рыцарский меч в дорогих ножнах.

– Ты слишком много болтаешь, прусская собака, – процедил Торше, едва сдерживая гнев. – Уж не знаю, откуда тебе известно обо мне, но вор, забравшийся в мой дом, должен замкнуть свой рот навсегда. Поищи свой священный огонь в аду! – С этими словами алхимик обнажил меч и бросился на бродягу.

Незваным ночным гостем алхимика был колдун, бывший узник подземной тюрьмы Кёнигсберга. Люди маршала Генриха фон Плоцке уже с ног сбились, пытаясь разыскать беглеца. Но пока они рыскали в предместьях, посчитав, что колдун покинул Альтштадт, он тем временем спокойно отсиживался в подземном лабиринте. Благо воды там было вдоволь, а обходиться без пищи прусс мог подолгу.

Надеясь на быструю победу над безоружным язычником, потерявший от ярости голову Гийом Торше – а точнее, сбежавший от «правосудия» короля Франции Филиппа IV рыцарь Юг де Гонвиль, ученый-храмовник – пренебрег защитой, за что и поплатился. Крепкая толстая палка в руках колдуна, служившая ему посохом, неожиданно пришла в движение, и один ее конец со страшной силой врезался алхимику в солнечное сплетение.

Все произошло так быстро, что бывший рыцарь, отменно владеющий приемами нападения и защиты, не смог достойно отреагировать на выпад оборванца. Задыхаясь, он опустился на одно колено, и следующий удар дубиной – уже по голове – погрузил его в непроглядную чернильную тьму…

Очнулся Гийом Торше от льющейся на его лицо холодной воды. Открыв глаза, он увидел склонившегося над ним испуганного Базиля с кувшином в руках. Алхимик закряхтел и, цепляясь за ножку стола, медленно поднялся. В голове гудели шмели. Он поднял руку и нащупал на темени шишку размером с детский кулачок.

– Где… где она?! – вскричал он мгновением позже, бросая встревоженный взгляд на стол.

Шкатулка исчезла.

…Жигонт прослонялся по Кнайпхофу до самой ночи. Он не понимал, зачем это делает и чего именно хочет от него камень. Повинуясь воле Знича, литвин неустанно мерил шагами мостовые, и в конечном итоге в городе не осталось ни одного закоулка, где бы он не побывал. Камень то отпускал его, остывая, то вновь наливался огнем и жег тело, заставляя ускорять ход.

Когда стемнело, уставшие ноги привели Жигонта к двухэтажному дому, притулившемуся у оборонительной стены Кнайпхофа, и тут окончательно отказались ему служить. Бедняга упал на охапку соломы возле коновязи и задышал, как загнанная лошадь, глубоко и часто. Камень наконец «успокоился», полностью остыв. Чувствуя, как по всему телу разливается блаженство, Жигонт расслабился и закрыл глаза. Он готов был уснуть прямо здесь, на улице: добраться до постоялого двора попросту не хватило бы сил.

Неожиданно в доме, неподалеку от которого находилась коновязь, хлопнула дверь. Жигонт нехотя приоткрыл один глаз и различил быстро приближавшуюся к месту его отдыха человеческую фигуру. Ночь была лунной, поэтому он без труда разглядел бородатого мужчину в лохмотьях, с посохом и небольшим свертком в руках. Успел даже мысленно удивиться: образ оборванца никак не вязался в его сознании, пусть даже полусонном, с богатым домом, откуда тот вышел.

Жигонт уже собирался сомкнуть веки и провалиться наконец в долгожданный сон, как вдруг вновь ощутил сильный жар, исторгшийся из кожаного футляра со Зничем. В следующее мгновение литовскому дружиннику показалось, что камень расплавился, и все его большое и сильное тело скрутила нестерпимая боль. Оказавшись не в состоянии справиться с ней, он закричал, начал кататься по земле и срывать с себя одежду.

Поравнявшийся с ним колдун презрительно ухмыльнулся. «Эти немцы – не мужчины, раз даже пить не умеют», – подумал он, с отвращением обходя бьющуюся на земле в конвульсиях фигуру. В этот момент луна скрылась за тучей, и ночь словно бы растворила вайделота в своих тенетах.

Глава 9. Беглецы

Со дня финального турнира минул уже месяц, а разговоры о нем в Кёнигсберге все еще не утихали. Поражение рыцарей Тевтонского ордена на ристалище обсуждалось всюду: на рынках, в лавках ганзейских купцов, в кругах людей почтенных и не очень, в домах богатых горожан и лачугах бедняков. Генрих фон Плоцке буквально рвал и метал, когда слуги доносили ему о невероятных слухах и измышлениях, мало похожих на действительность, но уже покинувших пределы владений ордена и начавших гулять по всей Европе. А тут еще этот колдун… Исчез, подлец, словно сквозь землю провалился. Может, его и впрямь поглотила преисподняя?

Будучи не в силах избавиться от черных мыслей, маршал переложил командование войском, собранным для похода на Литву, на плечи заместителя, командора ордена, а сам отправился на соляные копи. Решение маршала отстраниться от своих обязанностей вызвало изрядное недоумение не только у прусского ландмейстера[95] Фридриха фон Вильденберга, но и у всех рыцарей. Пришлось Генриху фон Плоцке взять еще один грех на душу: он солгал братьям ордена, что у него якобы открылась рана, полученная во время недавнего зимнего похода в литовские волости Вайкен и Пограуде. Разумеется, маршал заверил, что как только рана затянется, он непременно присоединится к войску.

На самом деле причина, побудившая Генриха фон Плоцке в срочном порядке посетить копи, заключалась все в том же не выходившем из головы проклятом колдуне и особенно – в его пророчестве. Священный огонь пруссов Знич люди маршала так и не нашли, но на то, признаться, у него не было никакой надежды изначально. Генрих фон Плоцке вообще сомневался, что Знич и впрямь находится в Кёнигсберге. А вот пророчество прусса относительно скорой смерти крайне угнетало маршала, ибо он знал, что жрец обладает способностями, находящимися за пределами человеческого понимания. Следовательно, его предсказание в любой момент может сбыться.

Местоположение соляных копей тевтонцы старались по мере возможности держать в секрете, поскольку из-за необычайной дороговизны соль[96] в Средние века называли не иначе как «белым золотом». Соляные копи и соляные варницы приносили доход ничуть не меньший, нежели золотые прииски. Соль перевозилась по специальным «соляным» дорогам, и многие города специально строились вблизи них: подобное соседство приносило солидные деньги за право провоза столь ценного продукта через их землю. А поскольку соляные копи обеспечивали треть доходов и казне ордена, охраняли их чрезвычайно тщательно. Да и отчетность по ним была очень серьезной.

Но помимо употребления в пищу соль считалась еще и чудодейственным средством против нечистой силы. Существовало даже поверье, что если за спиной колдуна бросить горсть соли, он исчезнет. Колдовства тогда боялись все поголовно, поэтому любому чужому человеку или нищему, оставленному по какой-либо причине без подаяния, кидали в спину горсть соли – чтобы не смог пожелать зла в отместку. Вера в магическое действие соли укрепилась в народе настолько прочно, что постепенно соль стала служить своеобразным талисманом на все случаи жизни. Так, рыцари брали в дорогу соль, освященную в церкви, для защиты от колдунов и ведьм при возможной встрече с ними. Кристалл соли, выросший из соленого раствора, считался священным и висел в виде оберега практически в каждом доме. Дабы оградиться от колдовства, «дурного глаза» и неожиданной смерти, полагалось отламывать от него и съедать каждый день по крупинке. Почти повсеместно солью посыпали первый урожай, равно как и первый сноп. Если масло долго не сбивалось, в него добавляли молоко с щепоткой соли – чтобы «расколдовать»…

У Генриха фон Плоцке освященная соль тоже, естественно, имелась, однако с некоторых пор он стал думать, что этого недостаточно. Мало того, что предсказание проклятого колдуна лишило его покоя, так еще и по ночам начали сниться кошмары, в которых фигурировал Знич (маршал никогда его не видел, но отчего-то был уверен, что снится ему именно священный огонь пруссов). Знич в сновидениях горел так ярко, что буквально слепил, а если Генрих фон Плоцке прикасался к нему – обжигал кожу. Тогда маршал кричал от боли и – просыпался. А потом с ужасом и впрямь обнаруживал на своем теле ожоги наподобие стигматов[97]. «Так и на костре недолго оказаться, – думал испуганно маршал. – Поди, докажи потом святому престолу, что ожоги – это месть сбежавшего колдуна, а не знаки, свидельствующие якобы о встречах с нечистым в преисподней».

Вот чтобы раз и навсегда избавиться от порчи, насланной колдуном, Генрих фон Плоцке и решил искупаться в Святом озере, находившемся неподалеку от соляных копей. Вода в озере была настолько соленой, что нырнуть в нее человек не мог – рапа тотчас выталкивала его на поверхность.

Древние пруссы добывали в озере соль, выпаривая рапу на кострах, и за истекшие столетия извели в итоге все леса в округе. Обосновавшиеся на их землях тевтонцы тоже сначала добывали соль из озера по старинке. Но вскоре столкнулись с большой проблемой: поскольку дрова для жаровен приходилось привозить издалека, доходы от соли сократились до мизерных цифр. Тогда-то на одного из тевтонцев и снизошла Божья благодать: он случайно наткнулся на глубокий колодец, наполненный точно такой же рапой, как в озере. Когда колодец вычерпали и спустились на дно, обнаружили там огромные залежи каменной соли! С той поры Соленое озеро переименовали в Святое, а соль начали добывать в копях. Занимались этим, естественно, пленники ордена.

Для охраны маршал взял с собой небольшой легкоконный отряд из особо доверенных братьев-сариантов[98], хотя особой необходимости в том не было: покоренные пруссы давно уже сложили оружие. Да и немногочисленные разбойничьи ватаги избегали нападений на рыцарей. Поскольку, во-первых, финал такого столкновения мог оказаться совершенно непредсказуемым, а во-вторых, поживиться с рыцаря в отличие от того же купца было особо нечем. Как потом реализовать рыцарское снаряжение (в случае удачи), если оно изготовлено известным мастером в единичном экземпляре и его с ходу узнают все скупщики краденого? Поймают при сбыте за руку – виселицы не миновать. Не говоря уже о пытках каленым железом.

…Человеку, рискнувшему опуститься в глубь земли на сотню метров, могло показаться в первую минуту, что он попал в царство гномов. Только «гномы» вгрызались здесь кайлами в соляные пласты. Свет факелов отражался в кристаллах соли, и те переливались разными цветами радуги, превращая подземную выработку в картину совершенно фантастическую. А поскольку копи были высокими, по толщине пластов соли, человеческие фигурки выглядели на их фоне крошечными, будто и впрямь принадлежавшими сказочным гномам, которые, будучи сосланы людьми глубоко под землю, занимались привычным делом – поставляли соль эльфам и гоблинам.

Стоян и Носок работали рядом. И трудно было узнать в этих бородатых, изможденных рабах сильных прежних воинов. Впрочем, оба страдали не столько от тяжелой работы, сколько от невозможности помыться в бане. Вшей, правда, у них не было – соли подобная живность избегала. Но та же соль нестерпимо разъедала кожу, поскольку сверху постоянно капала соленая вода, отчего одежда солекопов всегда была мокрой.

Дождь для пленных ушкуйников был подобен милости Господней. По окончании рабочей смены, длившейся с рассвета до вечера, всех рабов поднимали на поверхность и сгоняли в здание с давно прохудившейся крышей, служившее некогда конюшней. Если вдруг начиналась гроза, все солекопы сбивались в кучу в углу помещения и начинали в страхе молиться. И лишь Стоян, Носок да еще парочка рабов-русов вставали прямо под прорехи в крыше и радовались дождевым струям, как малые дети. А если уж дождь выдавался проливным и продолжительным, они успевали не только помыться, но и постирать свои ветхие одеяния.

А вот Свид, тоже угодивший в плен вместе с ушкуйниками, оставался ко всему безразличным, словно взял обет молчания: ни единого словечка из него невозможно было вытянуть. Кормчего Замяту и остальных ушкуйников с их шнеки тевтонцы убили – ради развлечения. Они просто стреляли в них из арбалетов на спор – кто точнее попадет. Сражаться было бессмысленно, ибо команда шнеки состояла на тот момент в основном из раненых да увечных, за исключением Свида, Носка и Стояна. Да и какое можно оказать сопротивление под прицелом двух десятков арбалетов?! Разве что по знаку таваста сигануть в воду, что приятели-новгородцы и сделали.

Собственно, только по этой причине их и не убили. Комтур, командовавший той небольшой флотилией тевтонцев, вспомнил вдруг, что маршал требовал доставить в Кёнигсберг как можно больше пленников, поскольку рабы на соляных копях мрут-де, как осенние мухи перед первыми заморозками. А эти трое ушкуйников умудрились не только ловко уворачиваться от арбалетных болтов, но еще и продержались в холодной воде довольно долго – пока их не изловили сетью. Так Свид и Стоян с Носком попали в рабство.

Кормили рабов сносно – ржаной хлеб, каша и мучная болтушка. Не абы что, но с голода не умрешь. Иногда даже выдавали селедку, а то и солонину. Правда, весьма подозрительную на вид, нередко протухшую и с червями, но голод не тетка, и люди безропотно набивали свои отощавшие животы всем, что предлагал им вечно пьяный повар-шваб и по совместительству – слуга сарианта, начальника охраны соляных копей.

Общаться здесь было особо не с кем: народ собрался разноязыкий, не поймешь, какого роду-племени. Поэтому Стоян и Носок сошлись лишь с двумя русами из Киева, Венцеславом и Гориславом. Последние появились на копях совсем недавно, и каким образом два этих достойных мужа оказались рабами, никто не знал. А сами они делиться своими горестями не спешили. Впрочем, Стоян с Носком на полной откровенности и не наставали: им и самим было что скрывать. Главное, Венцеслав и Горислав – свои, русские люди. Значит, им можно доверять.

Ушкуйники замыслили побег. Они слышали, что до сих пор это не удавалось никому, но подаренный на медвежьей потехе оберег (тевтонцы его не отняли, поскольку серый невзрачный камушек на железной цепочке не вызвал у них ни малейшего интереса) будто нашептывал Стояну по ночам: «Беги отсюда! Ты сможешь. Беги!».

Под землей рабы были предоставлены самим себе, то есть находились практически без пригляда. Но когда их поднимали наверх (по два человека в бадье), то сразу же надевали каждому на одну ногу кандалы, а цепь от них замыкали потом в тюрьме-конюшне на толстой и длинной колоде, напоминавшей по виду коновязь. Другими словами, если по конюшне солекопы могли еще худо-бедно передвигаться, то выйти за ее пределы не имели никакой возможности. Впрочем, даже если бы и смогли выбраться, надежда на удачный исход побега была совершенно мизерной, поскольку копи не только усиленно охранялись, но и расположены были в глухой, дикой и незнакомой ушкуйникам местности.

Кроме рабов на копях работали и вольнонаемные: плотники, бондари, кузнецы, возничие и конюхи, большей частью из саксонцев и швабов. Жили они, правда, в добротных отдельных избах. Имелся при копях и собственный лекарь, но пользовал он в основном стражу да вольнонаемных. На рабов (в большинстве своем – бывших ратников) лекарь обращал внимание лишь в тех случаях, когда те получали травму: все-таки, как ни крути, солекопы считались достаточно ценным имуществом ордена. Однако лекарством служила всегда все та же соль: лекарь накладывал на рану солевую повязку, и дело с концом. Выживет раб – хорошо, нет – значит, судьба ему такая выпала. С другой стороны, благодаря соли раны и впрямь никогда не гноились. Да и заживали, как правило, быстро.

Добытую соль и рабов поднимали на поверхность с помощью специального ворота – установленного горизонтально земле большого колеса, вращаемого все теми же рабами. В самих же подземных выработках постоянно слышалось журчание: то текли по специальным желобам соленые ручьи. Рапу, скапливающуюся в выемках и небольших озерках, тоже потом поднимали наверх, где выливали в црены[99], в которых и выпаривали впоследствии соль. В противном случае копи давно залило бы рапой, а так и добро даром не пропадает, и подземные выработки остаются сухими.

– Эх, в злую годину подались мы с тобой в ушкуйники! – сокрушенно воскликнул Стоян.

Скрипнув зубами от неожиданно обуявшей его злости, он со всей своей немереной силушки ударил кайлом по солевому пласту. Вывалившаяся из пласта большая глыба соли упала аккурат к ногам приятелей.

– Ты это… тово! – вскричал работавший рядом Носок, отскакивая назад. – Мотри, што творишь! Завалишь ведь и себя, и меня!

– Чем так жить… – Стоян бросил кайло, сел и уткнулся лицом в колени. – Надо было в море тогда потонуть. Пущай помер бы, зато свободным человеком.

– Штобы помереть, большого ума не надобно, а ты вот попробуй-ко выжить! К тому же не покидает меня чувство, што все сложится к лучшему. Вот те крест!

– А я вот мыслю, што здесь-то мы и найдем свой конец, – мрачно изрек Стоян.

– Гони прочь такие дурные мысли! Уж я в каких тока переделках не бывал, а вишь-ко – жив до сих пор. И отседа сбегим. Башкой надыть соображать, и тада все сладится.

В этот момент к ним подошли носильщики, и Стоян с Носком занялись погрузкой добытой соли в короба. Когда носильщики ушли, Носок подпалил новый факел, и стало гораздо светлей.

– Эй, глянь-ко! – удивленно воскликнул вдруг Носок, указывая на черную дыру, которая образовалась на месте глыбы, вывороченной Стояном. – Чудеса однако…

Он просунул факел в небольшое, размером с голову отверстие и заглянул внутрь.

– Ну, што там? – нетерпеливо вопросил Стоян.

– Чудны дела Твои, Господи… Ты не поверишь, Стоян. Подземный ход! И идет, кажись, кверху.

– Да ну?!

– Мотри сам… – Носок передал факел Стояну.

Стоян осмотрел лаз, а затем, молча ткнув факел в руки приятелю, схватил кайло и несколькими богатырскими ударами проломил тонкую стенку, отделявшую выработку от подземного хода. Скорее всего, тот образовался под действием подземных вод, которые размыли наклонный пласт соли.

– Проверим? – спросил Носок, с надеждой глядя на черный зев дыры.

– А как же, – ответил Стоян, почувствовавший вдруг несказанное облегчение. Ему даже помнилось, что оберег на груди погорячел.

– Пойду я! – решительно заявил Носок. И, подпалив еще один факел, нырнул в лаз.

В ожидании приятеля Стоян весь извелся, поэтому когда из дыры высунулся наконец горящий факел, он даже присел на корточки: ноги вдруг стали ватными от огромного душевного напряжения.

Выбравшись из лаза, Носок весело оскалился и молвил:

– Пляши, паря! Боги смилостивились над нами! Выход есть! Тока ево надо ишшо чуток подрубить. Но там малехо, справимся.

Когда радостное воодушевление слегка спало, Носок шепнул Стояну:

– Заберем с собой Свида, Горислава и Венцеслава. Благо они неподалеку от нас работают.

– А остальных?

– Нельзя.

– Почему это?

– А потому, дурья твоя башка, што они будут нам помехой. Ты только намекни остальным про ентот ход, тут такое начнется!.. И потом, нас ить искать начнут всенепременно. Так вот пять человек в диких местах – иголка в стогу сена. А ежели толпа, нас на раз споймают. Да и што тебе эти люди? Все они чужие, неведомого роду-племени. Вспомни, как поначалу хлеб у нас норовили отнять!

– И то верно… – Стоян согласно кивнул.

…Сквозь узкую щель начало просачиваться голубое небо, и это прибавило беглецам сил: они заработали кайлами как одержимые, поочередно сменяя друг друга. Когда Носок выбрался наконец на поверхность (его послали на разведку, ибо все боялись, что выход из-под земли окажется в пределах охраняемой территории), солнце уже перевалило полуденную черту.

– Вылезайте! – раздался спустя некоторое время приглушенный голос Носка.

Последним выбрался Горислав: его широченные плечи едва протиснулись в пробитое кайлами отверстие. Выход на поверхность состоялся в заросшем высокой травой и кустарником неглубоком овраге, прорытом вешними водами. Они же, видимо, пробили дорогу к свободе и пленникам.

Разведать окружающую обстановку снова послали востроглазого Носка. Он ящерицей скользнул в траву и тотчас исчез, будто проглоченный землей. Русы в восхищении переглянулись, а Стоян гордо вскинул подбородок: знай наших! Один только Свид продолжал оставаться угрюмым и словно бы не радующимся освобождению. На все вопросы спутников отвечал либо односложно, либо невразумительным мычанием. Казалось, его снедает какая-то тревожная мысль. Неожиданно он подполз к Стояну и шепотом попросил:

– Расстегни рубаху.

– Зачем? – удивился тот.

– Расстегни! Надо…

Когда недоумевающий Стоян исполнил его просьбу, таваст подхватил одной рукой свисавший с шеи парня оберег и прошептал:

– Смотри!

Ушкуйник опешил: серый камешек стал прозрачным и начал светиться молочно-голубоватым светом!

– Што… што енто?! – не удержался он от вопроса.

– Тише! – прошипел таваст. – Это означает, что проснулся Большой Знич! И он просит жертву…

С этими словами Свид полез за пазуху и достал… нож! Вернее, не совсем нож, а его подобие – узкую полоску изрядно съеденного ржой металла. Судя по всему, таваст умудрился раскопать где-то обломок ржавого клинка, наточил его (камней, способных заменить точило, в выработках хватало) и вставил в деревянную рукоятку. Но как стража, ежедневно перед ужином обыскивавшая рабов, проморгала нож? Где Свид его прятал?

– Э-э, ты… не шуткуй! – грозно сказал Стоян и молниеносно схватил таваста за руку.

Тот даже не попытался ее освободить – хватка у новгородца была железная.

– Да нож не тебе предназначен, – успокоил парня Свид, хищно оскалившись. – Просто чую, напьется он скоро свежей кровушки… И значит, Знич получит свою жертву.

В этот момент вернулся Носок, и разговор сам собою прервался. Стоян спрятал оберег под рубаху и опасливо отодвинулся от Свида: поди, догадайся, что этому странному человеку придет в голову…

– Тама, – сообщил до крайности возбужденный Носок, тыча пальцем за спину, – пасется цельный табун лошадей! Оседланных! За ними присматривают всего три человека. Правда, оружных. И все – тевтонцы. С крестами. Тока в серых кафтанах.

– Это сарианты, – объяснил Горислав. – Слуги рыцарей. Отменные, кстати, воины.

– Я раздавлю этих псов голыми руками! – прохрипел, наливаясь яростью, Венцеслав. – А лошадей заберем себе! На них мы сможем оторваться от погони и добраться до безопасного места.

– Не торопись, – осадил его старший товарищ. – Вдруг поблизости есть еще тевтонцы? Нужно сперва осмотреться…

Беглецы выбрались из оврага и, проследовав за Носком к обнаруженному им пастбищу, затаились неподалеку в кустарнике. Справа от них оказались пасущиеся лошади, а слева, на пологом берегу небольшого озера, – пятеро сариантов с арбалетами, взятыми наизготовку. Они явно охраняли человека, который стоял сейчас по грудь в воде и истово молился. После каждой очередной молитвы он окунался с головой в озеро, а вынырнув, начинал все заново. Присмотревшись к странному купальщику (вода в озере явно была очень соленой, потому как даже на берегах лежал слой серой соли), Венцеслав вдруг гневно скрипнул зубами.

– Ты не ошибся, мой мальчик, это тот самый фон Плоцке, – с ненавистью в голосе проговорил Горислав, опуская товарищу руку на плечо. – Ничего, придет время – сквитаемся…

У Свида же при упоминании имени маршала в глазах засверкал огонек безумия. Крепко сжав свой самодельный нож, он подался вперед, словно намереваясь немедленно расправиться с человеком в озере. Однако Стоян, не упускавший отныне таваста из виду, пригвоздил его тяжелой ручищей к земле. Тот в ответ зашипел, как потревоженная змея.

– Что делать будем? – спросил Носок у старшего из русов. Он уже догадался, что тот по меньшей мере боярин, а значит, хорошо смыслит в воинской науке. Потому и уступил без лишних слов право командования их ватагой.

– К сариантам-сторожам подберемся вон по той ложбинке, – ответил после недолгой паузы Горислав. – Но снять их надо как можно тише. Ползти по-змеиному, чтоб ни один кустик не шелохнулся!

Сарианты, стерегущие коней, выглядели настороженными. Окружающая местность казалась им отчего-то враждебной. Да и дурные предчувствия одолевали. Будучи ветеранами, побывавшими не в одной переделке, они привыкли доверять своей интуиции, не раз спасавшей их от гибели. Но сегодня норны[100] отвернулись от них.

Снять сторожей поручили Венцеславу, Стояну и Свиду. Поначалу третьим Горислав намеревался послать Носка (как опытный воевода, он мог с одного взгляда определить, чего стоит тот или иной ратник), но Свид, с вызовом сжав в руках нож, заявил резко и категорично:

– Пойду я!

Горислав взглянул на него оценивающе. Физические данные таваста не впечатляли: профессиональным воином он точно не был. Но фанатичный огонь в его глазах заставил воеводу изменить первоначальное решение, и он молча кивнул.

Потянулись тревожные и томительные минуты ожидания. Горислав с Носком наблюдали за товарищами из кустов, стараясь уловить хоть какой-то признак их передвижения в густой высокой траве. Но та если и шевелилась, то лишь от ветра. Лазутчики ползли очень медленно, стараясь не выдать своего присутствия даже вздохом. Один из сариантов меж тем стоял и непрерывно вертел головой как испуганная птица, а другие сидели, хотя в их позах тоже не было и намека на расслабленность.

И вдруг вокруг них словно вздыбились холмы: то одновременно поднялись во весь рост Стоян, Венцеслав и Свид, предварительно замаскировавшие себя пучками травы. Одному сарианту Венцеслав коротким замахом вогнал в спину кайло, тому, что стоял, Стоян просто-напросто свернул шею, а третьему Свид прыгнул на спину и точным, выверенным движением перерезал горло.

Все произошло настолько быстро, что Носок с Гориславом увидели лишь неясные мелькания, а затем все разом сгинули – и беглецы, и сарианты. На месте недавней схватки снова зашелестела под ветром трава, и только пасшийся ближе всех жеребец поднял голову и тихо, как бы вопросительно заржал.

– Достань свой оберег! – повелительно сказал Свид, обращаясь к Стояну.

Парень повиновался без лишних вопросов, ибо в этот момент от таваста исходила неведомая страшная сила, противиться которой не было никакой возможности. Свид взял подвеску в руку, и несколько капель крови упали с кончика его ножа на уже не светившийся, а еле тлевший камешек. Ответная реакция камня потрясла Стояна: тот вдруг засиял так ярко, что Свид поторопился прикрыть его ладонью.

– Малый Знич принял жертву, – молвил он с облегчением. – Теперь осталось найти Большой Знич.

Стоян тихо крякнул – легче иголку в стоге сена найти! – но ничего не сказал, принялся раздевать убитых сариантов.

К оставленным в кустах друзьям лазутчики вернулись уже с добычей – оружием и доспехами тевтонцев. К сожалению, доспехи, в силу подходящих размеров доставшиеся лишь Носку, Свиду и Венцеславу, были кожаными. День стоял жаркий, и сарианты, видимо, не пожелали париться без нужды в тяжелых панцирях.

– Нужно спешить. Берем коней, и айда, – поторопил сообщников Горислав.

– Чур, вон тот конь – мой! – объявил Стоян, восхищенно указав пальцем на жеребца, пасшегося чуть поодаль от других лошадей.

Жеребец и впрямь был красавец. Крупнее и массивнее остальных, он словно бы пренебрегал соседством сородичей.

Горислав, услышав слова Стояна и взглянув на коня, скептически молвил:

– Не по чину шубейка. Не удастся тебе его взять.

– Почему?

– Это рыцарский конь. Он даже не подпустит тебя. Или копытами забьет. Над ним властен лишь его хозяин. Даже конюху он разрешает только кормить, чистить и холить себя. Но и это еще не все. Ежели ты все-таки попытаешься с ним совладать, он подаст хозяину сигнал тревоги – заржет по-особенному. Рыцарских коней этому сызмальства учат.

– Впервые про такое диво слышу… – Стоян смущенно почесал в затылке.

– Ничего, лошади сариантов тоже хороши… – Горислав взял под уздцы гнедого жеребца. Тот тревожно всхрапнул, но, почувствовав твердую руку, мигом успокоился. – Поторопитесь!

Прежде чем увести выбранного для себя коня, Свид быстро перерезал подпруги у всех остальных лошадей. Своих коней беглецы вели поначалу в поводу. А когда ступили в лесные заросли, надежно укрывшие их от чужих глаз, сели в седла и пустили жеребцов вскачь – насколько это было возможно в условиях пересеченной местности. Эйфория от обретения свободы уже прошла, и теперь бывшие рабы хотели лишь одного: как можно скорее покинуть соляные копи, место своего вынужденного заточения.

Глава 10. Пираты

Караван ганзейского купца Гервига Брамбаха состоял всего из двух видавших виды двухмачтовых коггов[101], и оттого на душе у хозяина было тревожно. Покидая ранним утром любекский порт в устье реки Траве, он приказал шкиперу флагманского судна держаться на всякий случай мористей: там меньше была вероятность встречи с морскими разбойниками, промышлявшими в основном в прибрежной зоне.

В последние год-два пиратов развелось видимо-невидимо, и для борьбы с ними Ганза начала уже применять суда, переоборудованные под военные корабли и называемые фредкоггами. Главной их отличительной чертой от обычных грузовых коггов служили кастели – предназначенные для арбалетчиков надстройки над верхней палубой корабля: фор-кастель в носовой части и ахтер-кастель – в кормовой. Каждый фредкогг обеспечивался воинами числом не менее пятидесяти человек, и половина из них вооружалась арбалетами.

Тем не менее морские разбойники продолжали грабить купеческие караваны с завидной регулярностью. Главной базой им с некоторых пор стал служить остров Готланд, изобиловавший бухтами и фиордами, в которых можно было легко и надежно укрыть суда. Во главе пиратских ватаг нередко стояли обнищавшие датские дворяне. Когда датская феодальная верхушка изгнала короля, Дания погрузилась в пучину смут и анархии и оказалась вскоре на грани разорения. Города Любек, Висмар, Росток и Гамбург попытались заключить союз с северогерманскими князьями для совместной борьбы против пиратов в Балтийском и Северном морях, однако город Бремен отказался присоединиться к этому союзу. Хотя из-за частых разбойничьих нападений в устье Везера и сам вынужден был временно закрыть порт.

Позже выяснилось, что бременцы, дабы обеспечить себе свободу в устье Везера, обязались выплачивать морским разбойникам ежегодную дань и уже потратили на это «благое дело» около двух тысяч марок серебром. Возмущению Ганзы предательской политикой бременцев не было предела, но без Бремена все потуги дать пиратам достойный отпор с треском провалились. Вот и приходилось теперь ганзейским купцам действовать на свой страх и риск. Правда, в случае удачи прибыль в несколько раз перекрывала все издержки.

– Хозяин, слева по курсу чьи-то корабли! – раздался крик впередсмотрящего, несшего вахту в «вороньем гнезде» – на специальной, огороженной перилами площадке в верхней части мачты.

Гервиг Брамбах вздрогнул, словно коснулся горячего металла, и бросился к левому борту. На горизонте и впрямь маячили темные точки, которые то исчезали в туманной дымке, то вновь появлялись, угрожающе укрупняясь в размерах. Вскоре стало понятно, что приближающиеся суда меньше по габаритам, чем когги, но намного быстроходнее. Они неслись по морю как гончие псы, и их курс лежал явно на пересечение направления движения купеческих посудин. Когда чужие суда подошли ближе, сердце у Гервига Брамбаха ухнуло в область желудка: красные вымпелы! Под такими флагами ходила пиратская команда с названием «Виталийские братья».

Право проливать кровь простых людей со времен Древнего Рима принадлежало королям и прочим законным властям, что подчеркивалось красным цветом их знамен. Начав выступать под знаменами того же цвета, пираты тем самым как бы предъявили наглядную претензию и на собственную власть над чужими жизнями. А уж «Виталийским братьям» красный флаг подходил как нельзя более: среди балтийских пиратов они пользовались самой дурной славой.

В команде «Виталийских братьев» можно было встретить выходцев из ганзейских, главным образом вендских городов и из Германии, а также голландцев, фризов, датчан, шведов, лифляндцев, славян-кашубов, поморян, французов и поляков. К этому «братству» примыкали и преследуемые законом беглые, считавшие себя обиженными и искавшие справедливости, и любители легкой наживы, и жаждавшие отомстить своим врагам, и, наконец, просто авантюристы, охочие до приключений. Однако внутри организации, следуя традициям древних викингов, балтийские пираты соблюдали железную дисциплину. Женщин на их суднах, не считая пленниц, никогда не водилось. Шкиперы требовали от матросов беспрекословного подчинения, и нарушение их приказов каралось смертной казнью.

Добыча «Виталийских братьев» хранилась на острове Готланд: здесь морские разбойники делили ее между собой, поощряя отличившихся в той или иной экспедиции. Жителей некоторых населенных пунктов пираты принуждали платить им дань, но достаточно умеренную и в основном продовольствием. Ибо предметы первой необходимости и сокровища они добывали сами, нападая на купеческие корабли и не обложенные их данью приморские селения.

Как и поголовное большинство пиратов тех времен, «Виталийские братья» были одновременно и своего рода купцами, продавая награбленные вещи порой даже там, где ими должны были торговать законные владельцы. Пираты никого и ничего не боялись и называли себя «друзьями Бога и врагами всего мира».

– О-о, нет! – простонал несчастный купец. – Только не «Виталийские братья»!

В случае поимки (что случалось нечасто) «братьев» всегда приговаривали к смертной казни. Причем всех без разбора, невзирая на ранги и чины: и капитанов, и рядовых. Но и сами они не оставались в долгу. Так, «Виталийские братья» обычно не брали за пленников выкуп, а заставляли их «плыть домой», то есть попросту топили. Иногда во время пьяных оргий они сажали пленников в пивные либо селедочные бочки и долго издевались над ними, упражняясь во владении саблями и мечами и заключая при этом разного рода пари, после чего отрубали несчастным головы.

А уж пить «Виталийские братья» умели как никто другой. Одно испытание новобранца чего стоило! В частности, будущему пирату предлагали залпом осушить кубок вина или пива емкостью едва ли не с ведро[102]. Если быть точнее, такой «кубок» вмещал четыре бутылки жидкости.

– Правь к берегу! – приказал Гервиг Брамбах шкиперу, напуганному не меньше, чем он. – Арбалетчикам приготовиться к бою!

Купец надеялся укрыться от пиратов в ближайшей гавани. Даже если не успеет, не исключен вариант, что его караван спасут сторожевые корабли Ганзы или флот Тевтонского ордена. Поскольку осмелевшие в последние годы пираты начали нападать и на торговые суда грозных тевтонцев, маршал Генрих фон Плоцке приказал создать специальную флотилию для выслеживания и уничтожения пиратских судов. К сожалению, комтур, командовавший флотом тевтонцев, более думал о личной наживе, промышляя, по сути, тем же пиратством и сбытом награбленного, так что толку от орденского флота было мало.

Арбалетчики быстро нацепили защитное облачение и заняли боевые позиции. Их насчитывалось немного – увы, Гервиг Брамбах не обладал состоянием, достаточным для оплаты большего числа наемников. Однако все воины на его коггах были опытными и отдавать свои жизни пиратам задешево не собирались.

В отличие от купца и моряков, дрожавших от страха, наемные солдаты давно уже относились к жизни и смерти достаточно философски. Со стороны казалось даже, что они не испытывают никаких эмоций вовсе. Помолившись своим богам и бросив за борт по щепотке соли (жертву норнам, чтобы те не отвернулись от них во время боя), арбалетчики приготовились дать отпор неприятелю.

Пиратские суда были похожи одновременно и на быстроходные корабли викингов, и на ганзейские фредкогги. Корабль «Виталийских братьев» имел обшивку внакрой, резко скошенный форштевень и навесной руль. Мачта стояла в центре палубы и удерживалась вантами. Рей, опускавшийся на палубу, нес большой прямоугольный парус, на котором можно было брать рифы (то есть уменьшать площадь паруса). На брусе форштевня крепился треугольный помост с зубцами, а боевая палуба занимала около половины длины судна и поднималась над основным корпусом на специальных стойках. Форштевень и ахтерштевень были украшены резными фигурками хищных животных. На люке трюма крепилась шлюпка, а на мачте выше рея было оборудовано «воронье гнездо» для наблюдателей и лучников.

Когда три пиратских судна приблизились на расстояние выстрела из лука, на купеческие когги с них дождем посыпались стрелы. Правда, большого урона прикрывшимся щитами арбалетчикам они не нанесли. Сами же наемники пока не отвечали: ждали момента, когда можно будет бить наверняка. В особенности по участникам абордажных команд, уже приготовившихся к высадке на когги.

«Господи и Пресвятая Матерь Богородица, помогите мне сохранить жизнь и все товары!» – мысленно возопил Гервиг Брамбах, укрываясь в своей крохотной каюте на корме. Но, видимо, грехов за ним числилось много: попутный ветер, как назло, начал стихать, и тяжеловесные брюхатые когги заметно замедлили ход.

Наконец пришел черед арбалетчиков. Их командир-шваб, бывший тевтонский сариант, изгнанный из ордена за какую-то провинность, отдал зычным голосом команду, и арбалетные болты понеслись в цель, тотчас произведя изрядное опустошение в рядах пиратов. Так, абордажная команда, собравшаяся атаковать флагманский когг, полегла почти вся. Канаты немногочисленных крючьев, успевших зацепиться за борт грузового судна, тут же были обрублены, и атака захлебнулась, так и не начавшись.

Меж тем несколько арбалетчиков взяли на прицел «воронье гнездо». После того как первые болты достигли цели, оно и впрямь стало соответствовать своему названию: пираты посыпались из него, подобно неоперившимся, но дерзнувшим испытать неокрепшие крылья в полете птенцам. Спустя считанные мгновения опасность поражения команды купеческого судна с верхней позиции была ликвидирована. Гервиг Брамбах, наблюдавший за действиями своих наемнииков сквозь щель в двери, облегченно вздохнул.

Но он, увы, не мог видеть, что происходит на втором когге. А там картина сложилась прескверная. После парочки хитрых маневров пиратские корабли взяли купеческую посудину в клещи (подошли с двух бортов вплотную), и отчаянное сопротивление немногочисленных арбалетчиков было сломлено очень быстро. Особо отличились пираты-стрелки, засевшие в «вороньих гнездах»: защититься от них не было никакой возможности, и вскоре спины арбалетчиков, утыканные пиратскими стрелами, стали напоминать усеянные иголками спины ежей.

Несколько наемников все же остались живы, и когда «Виталийские братья» пошли на абордаж, они с отчаянием обреченных вступили в кровавую рубку. Благо орудовать мечами умели не хуже, чем арбалетами. Горстке смельчаков удалось даже вытеснить первую партию напавших пиратов за борт, устроив им знатную купель в холодных балтийских водах. Но тут высадилась абордажная команда второго пиратского корабля, более многочисленная, и морское сражение было закончено. Наемники полегли все до единого. Уцелели лишь несколько моряков из команды когга. Впрочем, они тоже считали себя уже покойниками…

Тем временем флагманский когг все более удалялся в сторону берега. Капитан пиратов задержался с преследованием главной купеческой посудины, ибо вынужден был заниматься наведением порядка на собственной палубе, заваленной трупами «братьев».

Погоня за флагманским купеческим судном началась, лишь когда оно удалилось уже на достаточно приличное расстояние. Один из кораблей, потерявший добрую половину команды, остался присматривать за захваченным вторым коггом, а два других бросились догонять непокорного купца.

Гервиг Брамбах, который сейчас радовался тому, что остался в живых, и одновременно печалился из-за утраты когга и перевозимого на нем груза, вновь разволновался: а ну как догонят?!

– Уйдем, хозяин, уйдем… – процедил сквозь зубы шкипер, занявший место рулевого. – Ветер снова крепчает, а у нас, чай, два паруса.

Действительно, парусность когга обеспечивала ему некоторое преимущество: суда «Виталийских братьев» хотя и не отставали, но сократить расстояние им пока не удавалось.

– Прямо по курсу – лодка под парусом! – громко оповестил в этот момент впередсмотрящий.

Гервиг Брамбах, у которого из-за сильного волнения зрение обострилось до ястребиного, поначалу встревожился: что, если это очередная пиратская хитрость? Но когда рассмотрел на людях, сидевших в лодке, одеяние тевтонцев, несколько успокоился.

– Что делать будем, хозяин? – спросил шкипер.

– Не знаю… – пробормотал Брамбах, еще не окончательно избавившийся от сомнений и подозрений.

– Это люди ордена, а значит, наши союзники, – пришел ему на выручку шкипер. – К тому же они вооружены, так что могут оказаться неплохой подмогой, если все же доведется схватиться с пиратами. Те ведь по-прежнему не отстают.

– Твоя правда, – согласился купец. – Только хорошо бы ход не потерять при этом.

– Не потеряем!..

Шкипер передал руль маату (старшему матросу), а сам начал отдавать необходимые распоряжения.

…Громоздкий когг угрожающе навис над хрупким челном, и сидевшие в нем беглецы с соляных копей чуть было уже не попрощались мысленно с жизнью, как вдруг сверху упал канат и чей-то хриплый, но сильный голос проревел, точно боевая труба:

– Хватайте и крепите конец! Спускайте парус! Торопитесь, якорь вам в глотки! Позади – пираты! Всех нас порешат, коли догонят!

Аргумент оказался серьезным и посему решающим. К тому же беглецы уже поняли, что судно купеческое и принадлежит, судя по флагу, Ганзе, а угодить в руки пиратов означало для них то же самое, что быть пойманными тевтонцами. Горислав рассудил мудро: если уж утопающий хватается даже за соломинку, то канат гораздо прочнее и толще и не воспользоваться им было бы непростительно глупо.

– Оружие держите наготове! – шепнул он на всякий случай товарищам, прежде чем схватиться за перекладину веревочной лестницы, спущенной с борта когга.

Все пятеро были к этому времени в одеждах братьев ордена. На общем совете беглецы решили уходить в родные края морем (на первых порах всех вполне устроил дружественный Киеву Новгород), потому как разъяренный Генрих фон Плоцке разослал отряды для их поимки по всем городам и весям, принадлежавшим Тевтонскому ордену. Об этом бывшим пленникам стало известно после того, как они наткнулись на сарианта и двух кнехтов, обустроивших сторожевой пост на одной из возвышенностей. С того места низменность, по которой предстояло передвигаться беглецам, просматривалась как на ладони.

Пришлось со стражниками расправиться. Поначалу оставили в живых лишь сарианта: выяснилось, что юный дворянчик очень боится смерти, поэтому разговаривать с ним было легко и просто. От него и узнали, что на все возможные пути следования беглецов маршал накинул «частую сеть». И «рваной» она была лишь в одном месте – со стороны моря. Потому-то беглецы к воде и направились.

Лодку и съестные припасы выменяли на лошадей в небольшом рыбацком селении. Немногословные фризы, скорее всего, заподозрили, что кони не принадлежат незнакомцам, но слишком уж грозный у них был вид: запросто могли забрать желаемое силой! К тому же кони стоили гораздо дороже не только лодки, но и всех хижин селения вместе с жильцами и их пожитками. Поэтому старейшина благоразумно согласился на пусть и необычную, однако весьма выгодную для рыбаков сделку.

В море вышли сразу, как только загрузили продукты. Поначалу фризы хотели всучить чужакам старую лохань, но Носок, ушкуйник со стажем, быстро их раскусил, и тогда хитрый старейшина, изобразив на лице смущение и раскаяние, предоставил в их распоряжение совершенно новую, надежную и вместительную лодку. Она столь юрко побежала потом по волнам, что беглецы в итоге расслабились, повеселели и даже разоткровенничались. В частности, Горислав с Венцеславом поведали наконец свою историю.

Оказалось, они были посланы киевским князем по каким-то делам в Кёнигсберг и нечаянно попали там на рыцарский турнир. Однако их победу на ристалище многие тевтонцы восприняли как личное оскорбление, в связи с чем и решили отомстить. Пока на прощальном пиру, устроенном маршалом ордена, русы чистосердечно братались с Бернхардом фон Шлезингом и Адольфом фон Бергом, немцы подсыпали им в вино сильное снотворное. Словом, очнулись они уже связанными и одетыми в грязные рубища с чужого плеча. Их везли на телеге в соляные копи, а конвоирами-кнехтами командовал сам Бернхард фон Шлезинг. Видимо, не смог отказать себе в удовольствии поизмываться напоследок над Венцеславом, опозорившим его, славного рыцаря, на всю Европу дерзким трюком, после которого он зарылся в песок арены как земляной крот. Тевтонец прекрасно сознавал, что возврата из соляных копей не бывает, поэтому был уверен, что о его бесчестном поступке никто и никогда не узнает…

На палубе когга беглецов встретили настороженно. Несколько арбалетчиков, не скрывая недружелюбных намерений, взяли их под прицел. И только когда Горислав, владевший швабским диалектом, поведал сочиненную на ходу историю, что по заданию маршала Генриха фон Плоцке они-де направлялись к одному из островов, где их ожидал корабль ордена, все слегка расслабились. А Гервиг Брамбах, представившись, смог даже выдавить из себя почти гостеприимно:

– Милости просим…

Конечно же хитрый купец не поверил ни единому слову из не очень складного рассказа могучего тевтонца, назвавшегося Йоханнесом Токлером. Однако и невооруженным глазом видно было, что все пятеро – сильные, бывалые воины, а значит, их помощь в предстоящей схватке с пиратами (те уже догоняли когг) будет неоценима. Гервиг Брамбах наскоро объяснил богатырю ситуацию, и тот, коротко кивнув, согласился примкнуть вместе с друзьями к наемникам. Впрочем, иного выхода все равно не было.

Приблизившись к борту, Горислав стал наблюдать за настигавшими их кораблями пиратов. Оценив навскидку соотношение сил, пришел к неутешительному выводу: сражаться с морскими разбойниками в открытом бою с тем числом ратников, которое имелось на когге, было бы безумием. «Нужно немедленно что-то придумать…» – билась в голове киевского воеводы, точно птичка в силках, одна-единственная мысль.

Окинув взглядом палубу, Горислав заметил матроса, неуклюже перевязывавшего в этот момент раненного в грудь арбалетчика. Из стоявшего рядом с ними небольшого бочонка матрос подливал понемногу в миску какую-то прозрачную жидкость и затем обмывал ею рану пострадавшего. Тот охал, морщился, стонал, ругался, но старался не дергаться, дабы не мешать своему врачевателю. Горислав принюхался. А затем бросился к Гервигу Брамбаху.

– Херр Брамбах, что это? – Горислав указал на бочонок.

– «Aqua vitae»[103], – ответил удивленный купец. – «Вода жизни»…

Горислав схватил висевший на бочонке черпак, зачерпнул немного жидкости, выпил и поморщился. «Ох, крепка!.. – оценил он мысленно. – Это хорошо. Сгодится».

– А еще у вас «aqua vitae» есть? – с надеждой спросил он у владельца судна.

– Да. Десять бочонков. Везу по заказу аптекарей…

– Прикажите своим людям поднять все бочонки на палубу! Да поживей!

– Зачем?!

– Потом объясню… – отмахнулся Горислав. – А еще мне потребуются тряпки – старые рубахи, портки… Словом, любая ветошь. А также несколько глиняных горшков или кувшинов.

Свойства «воды жизни» Гориславу были хорошо известны. Поначалу ее привозили в Киев генуэзские купцы, и использовалась она исключительно для лечебных целей, ибо была очень дорога. Когда же народ распробовал «воду жизни» на вкус, то скоренько переименовал ее в «хлебное вино», а спустя некоторое время научился изготавливать и сам. Разумеется, уже не только для врачевания. Мало того, что хлебное вино было весьма забористым, так оно еще и превосходно горело, и это его свойство вызывало у людей восхищение, граничащее с преклонением. Многие вообще считали прозрачную пьянящую жидкость с резким запахом даром богов.

Спутники Горислава, с ходу поняв его замысел, развили бурную деятельность. Сначала они выбили из всех бочонков пробки и вставили в отверстия фитили, смоченные в «воде жизни», а затем разожгли в жаровне угли, чем вызвали безмерное удивление у глазевших на их действия ганзейцев.

Тем временем корабли пиратов почти уже поравнялись с коггом. Действовали они слаженно, по давно отрабтанному методу: тотчас принялись зажимать судно Брамбаха в тиски, заходя с двух сторон.

– Добросишь? – спросил Горислав Стояна.

– А то… – широко улыбнулся парень. Бочонки с «водой жизни» весили не более восьмидесяти фунтов, а он такой вес и тяжестью-то не считал.

– Вот и отлично, – похвалил Горислав. – Будешь по моей команде бросать их вместе с зажженными фитилями на вражеские палубы. А мы, – он обернулся к остальным товарищам, – будем прикрывать его щитами.

Как ни странно, арбалетчики тоже начали повиноваться приказам лже-Токлера: они сразу почуяли в нем командира с большим опытом. И когда Горислав дал команду стрелять по кораблям «Виталийских братьев», арбалетчики, хотя расстояние для прицельной стрельбы было еще, на их взгляд, великовато, медлить не стали. Первым делом они начали бить по «вороньим гнездам» (так приказал Токлер) и благодаря большой скученности в них пиратов-стрелков очень скоро произвели в рядах противника существенное опустошение: практически каждый арбалетный болт достигал живой цели.

Пока длилась перестрелка, корабли сблизились едва не вплотную. И тогда в дело вступил наконец Стоян. Стоя на корме когга и будучи прикрыт щитами товарищей, он принялся швырять на палубы пиратских кораблей сначала бочонки с зажженными фитилями, а следом – горшки с пылающими угольями. По счастью, борт когга был несколько выше борта вражеской посудины, поэтому бочонки падали и разбивались именно там, куда силач-новгородец и намеревался ими угодить. Если фитиль на бочке случайно затухал, ему на помощь приходили уголья, и вскоре «aqua vitae», мгновенно воспламеняясь, горела голубоватым пламенем уже повсеместно. Горючая жидкость стремительно разливалась по палубам, просачивалась в набитые разным барахлом трюмы, и совсем скоро «братья» перестали соображать, что им делать: то ли идти на абордаж, то ли гасить пожар.

Но все-таки абордажной команде одного из кораблей удалось проникнуть на борт когга. Пока арбалетчики купца-ганзейца расстреливали «вороньи гнезда», орава «виталийцев» пробила брешь в защитниках левого борта и высыпала на палубу когга с гиканьем и свистом в предвкушении скорой победы: ну как в самом деле сможет противостоять им горстка людей, пусть и вооруженных, если одна только их абордажная команда втрое превосходит по численности экипаж противника?

Оставив подожженный пиратский корабль на попечение группы арбалетчиков, Горислав с товарищами врубились в орущую толпу «Виталийских братьев». Более того, принялись орудовать мечами с такой скоростью и сноровкой, что от неожиданности у пиратов аж в глазах зарябило. Свид с Носком прикрывали Горислава и Венцеслава с тыла, а Стоян, схватив толстую дубину, собственность корабельного плотника, начал размахивать ею словно мельница крыльями, круша ребра и черепа всем, кто подворачивался под руку.

Вдохновившись примером бесстрашных рыцарей, уже прорубивших в толпе пиратов несколько улочек и переулков, вступили в бой и раззадорившиеся наемники. Сеча приняла еще более ожесточенный характер.

Носок и Свид нашли, что называется, друг друга. Оба юркие, точно хорьки, и свирепые, как волки, забравшиеся в овчарню, они резали «Виталийских братьев» словно баранов. И тот и другой предпочитали орудовать саблей, хотя в левой руке у каждого был зажат еще и нож. Так что если даже противнику и удавалось парировать сабельный выпад, его тут же настигал ножевой смертельный удар.

Особой беспощадностью отличался Свид. Казалось, он родился с клинком в руке. Его нож порхал в воздухе словно ласточка, и разил, как змея, а саблей он в основном отвлекал внимание противника. В крови с головы до ног, Свид выглядел страшнее исчадия ада. Один из пиратов сиганул за борт от одного только его вида. Впрочем, за первым «пловцом» вскоре последовали и другие «братья» – из тех, кому повезло остаться в живых.

Когг начал постепенно удаляться от места схватки, и радостные победители долго еще наблюдали за барахтающимися в холодной балтийской воде недобитыми членами абордажной команды. Равно как и за разбойниками, метавшимися по палубе объятого пламенем корабля в тщетных попытках погасить пожар. Когда же «Виталийские братья» скрылись за горизонтом, палуба когга превратилась в лазарет: все разом вспомнили о своих ранах, обращать внимание на которые в пылу битвы было недосуг. По счастью, один бочонок «воды жизни» на купеческом судне сохранился нетронутым, следовательно, заражение крови раненым не грозило.

Беглецы с соляных копей почти не пострадали. Если не считать нескольких царпин от стрел у Стояна и чуть более серьезного ранения пиратским мечом у Свида. Впрочем, когда тавасту обрабатывали рану «водой жизни», он даже не покривился: казалось, ощущение боли ему совсем не знакомо.

Гервиг Брамбах меж тем не знал, что ему делать: радоваться или горевать. Одно судно досталось пиратам – это скверно, он понес большой урон. Зато второй когг вместе с грузом остались в целости и сохранности (за исключением «воды жизни»). Причем самое ценное – серебряная посуда и дорогие ткани – хранилось именно здесь, на флагманском когге. А главное – он сам остался жив! Так что, как ни крути, судьба обошлась с ним пусть и круто, но все-таки милостиво.

Тут мысли купца вернулись к пяти рыцарям, в нужный момент оказавшимся на борту его когга. Кто они? То, что не тевтонцы, он теперь мог сказать с полной уверенностью. Возможно, Йоханнес Токлер и впрямь шваб, коим он назвался, но вот парочка других слишком уж смахивает на новгородцев. Гервиг Брамбах частенько наведывался по делам к купцам Великого Новгорода, и речь тамошняя была ему отчасти знакома. А эти двое в пылу сражения как раз и отпускали словечки, принятые на Руси… Но какая нелегкая занесла их в земли ордена? Что, если они – лазутчики ушкуйников?

От этой мысли Гервих Брамбах похолодел: в его представлении ушкуйники выглядели пострашней даже, чем «Виталийские братья», ибо там, где последние брали числом и нахрапом, первые выигрывали засчет хитрости и незаурядной воинской выучки. Из рассказов знакомых купцов Брамбах знал, что ушкуйники разбойничают не только на реках, но выходят нередко и в море. Неужели он попал из огня да в полымя?!

Купец обреченно оглянулся. На наемников надежда была малой: их и осталось-то всего около пятнадцати человек. Да к тому же большая часть теперь – раненые. Вдобавок и запас арбалетных болтов израсходован почти полностью, а бой на мечах никогда не был козырем наемных стрелков. Куда им до этих грозных бойцов! Однако предпринимать что-то все равно нужно. Но что?! Неожиданно в голове Гервига Брамбаха родилась коварная мыслишка…

Кроме «воды жизни» он по заказу одного из аптекарей взялся доставить еще и лауданум[104]. Средство, завезенное в Европу в свое время крестоносцами, было очень дорогим, но о его замечательных свойствах Гервиг Брамбах давно знал. Если, например, подмешать лауданум в вино и угостить им Йоханнеса Токлера и его людей, они либо уснут, либо станут беспомощными как младенцы. А затем останется только сдать их первому же встреченному комтуру ордена, и пусть тот разбирается. Если подозрения купца небезосновательны, он окажет тевтонцам большую услугу, что наверняка ему зачтется. А если нет – извинится перед Йоханнесом Токлером или откупится ценными подарками.

Между тем Горислав словно подслушал мысли купца. Заметив подозрительные взгляды, бросаемые Гервигом Брамбахом в его сторону, он шепотом приказал товарищам быть настороже и держаться ближе друг к другу. Смекалистый Носок тотчас понял, что к чему, и предложил тоже шепотом:

– А не отправить ли нам ентого купчишку с его ратниками на дно? Оставим тока матросов – надо ж кому-то с парусами управляться!..

– Нет! – резко ответил Горислав, нахмурившись.

– Пошто же? – удивился ушкуйник. – Судно ладное, мы на нем шибче шибкого до родных мест доплывем. Енто ить не наш челнок, што держится на волнах токмо милостью Божьей. Да и трюмы к тому ж не пустые…

– Не по-человечески это, – строго укорил его воевода. – А вот убираться нам отсюда нужно. И как можно скорее.

Лодка, выменянная беглецами у рыбаков, по-прежнему качалась на волнах позади когга. Правда, не пустая, а уже с «пассажиром»: один из раненых пиратов, прыгнув в воду, смог забраться в лодку, но воспользоваться ею не успел – ангел смерти забрал его раньше.

Носок в ответ недоуменно пожал плечами, а Свид, слышавший их разговор, кисло скривился и помрачнел. Ганзейцев он ненавидел так же, как тевтонцев, поэтому с большим удовольствием перерезал бы сейчас Брамбаху глотку.

– Нам пора, херр Брамбах, – без лишних предисловий объявил Горислав купцу, который уже намеревался спуститься в трюм, где помимо прочего добра хранились несколько кувшинов доброго вина и лауданум.

– Как, вы нас покидаете?! – не столько изумился, сколько обеспокоился купец, богатое воображение которого нарисовало ему уже радужную картину дивидендов, полученных в случае удачного исхода задуманного предприятия.

– Увы. Мы обязаны исполнить приказ маршала. Вам же советую держаться ближе к берегу: где-то здесь должна курсировать одна из флотилий нашего ордена.

– Ах, как скверно… – запричитал купец, огорчившись совершенно искренне. – Вы спасли меня от верной смерти, а я не успел даже отблагодарить вас как следует. Позвольте преподнести вам хотя бы по кубку вина!

«Ну уж нет! – взбунтовался мысленно Горислав. – Нам с Венцеславом „угощения“ на тевтонском пиру хватило! А этому купчине тоже веры нет: ишь, как глазки бегают… Ей-ей, что-то недоброе задумал».

– Благодарствую за предложение, херр Брамбах, но мы и вправду торопимся, – вежливо произнес он вслух. – Времени и так много потеряно, а нас ждут. К тому же нам, возможно, придется сесть за весла, а вино, как известно, выносливости не добавляет. Мы лучше выпьем за ваше здоровье и удачу, когда прибудем на место.

– Но как же…

– Прощайте! – отрезал Горислав и жестом приказал беглецам спускаться в лодку. – Я уйду последним, – шепнул он Венцеславу. – Приготовьте на всякий случай арбалеты. Прикроете меня в случае чего.

Увидев, что отважные воины покидают судно, благодарные за помощь наемники сначала дружно прокричали им вдогонку свой боевой клич, а затем принялись мерно стучать рукоятками мечей о щиты. В их понимании то было высшей формой проявления благодарности. Гервиг Брамбах сокрушенно вздохнул, но все-таки заставил себя помахать рукой вслед быстро удалявшейся лодке. Купец понимал: решись он сейчас отдать приказ о расстреле этого подозрительного шваба Токлера и его людей из арбалетов, наемники не только не послушаются, но и ему самому голову запросто снести могут. У этих солдат свои понятия о чести и достоинстве.

Глава 11. Тамплиеры

Жигонт очнулся оттого, что кто-то облизывал его лицо. Он шевельнулся и приподнял веки: бродячий пес! Когда глаза человека и животного встретились, литвин понял, что недобрых намерений у псины нет. Наверное, когда-то и у нее были хозяин и конура, но наступило лихолетье – скорее всего, в виде тевтонцев, ибо собака была явно местной, прусской породы, – и она в одночасье лишилась и человеческой ласки, и законного пристанища.

Жигонт поднатужился, сел и… охнул от пронзившей бок боли. Он осторожно расстегнул кафтан, задрал рубаху и увидел, что на добрую половину живота распространился страшный ожог. В центре кожа вообще была выжжена до мяса: казалось, что из дыры размером с крупную монету вот-вот выглянут кишки. Кровь, по счастью, не текла. Вспомнив о приключившейся с ним накануне напасти, Жигонт торопливо полез в потайной карман. Футляр со Зничем лежал на месте, и он облегченно вздохнул. Правда, теперь камень не светился и не обжигал: стал, как раньше, серым и безжизненным.

Кошелек с приличной суммой денег и нож тоже висели на поясе в целости и сохранности. Как случилось, что его не ограбили, разум понимать отказывался. Если верить рассказам купца, приютившего людей Гедимина, ночных татей в Кнайпхофе и Лёбенихте развелось в последнее время больше, чем крыс. Любой прусс, днем прилежный и безотказный работник, не способный, казалось, и мухи обидеть, в ночное время суток почитал за доброе дело облегчить кошелек кому-нибудь из орденских прихлебателей или ганзейцев. А при случае и перерезать тому горло.

Орден боролся с этой напастью как мог, но ведь не приставишь к каждому пруссу по кнехту для надзора! А тут еще, как назло, в Кёнигсбрег хлынули обнищавшие на родине из-за постоянных междоусобиц швабы, франконцы, баварцы и саксонцы. Эти тоже не прочь были присвоить все что плохо лежало и, разумеется, не без помощи все тех же ножа и дубины. Обеспечить же всех достойным занятием либо землей у тевтонцев не было никакой возможности. Жаловали разве что дворян – орден принимал их в свои ряды довольно охотно, – но и то с изрядной долей безысходности: если те выходили на большую дорогу, то славились, как правило, даже большей жестокостью, нежели пруссы.

Кряхтя, как старый дед, Жигонт попытался встать, но ноги подкосились, и он со стоном рухнул обратно на солому.

– Господину плохо? Что с вами? – раздался вдруг обеспокоенный женский голос.

Морщась от боли, Жигонт поднял голову и увидел, что возле него стоит женщина, уже в годах. Рядом с нею смешно бодались-резвились козлята, отставшие от ушедшего вперед небольшого стада. Занялся рассвет, и, видимо, эта горожанка – ранняя птичка – гнала коз на выпас.

Держать домашнюю живность запрещено было только в Альштадте, населенном преимущественно состоятельными горожанами. По улицам же двух других городов свободно разгуливали и свиньи, и гуси, перед многими домами красовались загородки для коз, а бессчетные голубиные стаи ворковали день напролет практически на каждой крыше.

– Мне бы… к лекарю… – ответил Жигонт, с трудом ворочая языком. – Вот… – Он показал свою рану.

Женщина охнула и запричитала – скорее по привычке, нежели из-за сочувствия к незнакомому господину, – а затем молвила, указывая на дом, из которого вчерашней ночью вышел страшный бродяга-оборванец:

– Вон там живет лекарь. Только не знаю, примет ли он вас так рано.

– Спасибо, – поблагодарил Жигонт и, стиснув зубы, чтобы не закричать, встал, придерживаясь столба коновязи. – Надеюсь, он проявит милосердие…

Женщина пожала плечами, с сомнением покачала головой и засеменила за своими козами. А литвин пересек улицу, доковылял до дома и, взявшись за большое медное кольцо, принялся колотить им о дверь. На стук долго никто не откликался; но деваться Жигонту было некуда – кожа на животе жгла и болела нестерпимо. Наконец в крохотном оконце слева от двери мелькнул свет, и чей-то юный голосок сообщил:

– Мастер сегодня не принимает.

– Но я ранен…

– Ступайте к другому лекарю. Это недалеко… – Юнец за дверью принялся объяснять дорогу.

– Я не дойду, – хрипло перебил его Жигонт.

– Ну, это уж ваша забота, господин! – прощебетал юнец, и огонек в окошке погас.

– Разрази тебя гром! – рявкнул Жигонт, забыв на мгновение о боли. – Если ты сию же минуту не откроешь, маленький паршивец, я разнесу дверь в щепки!

– Успокойтесь, господин, успокойтесь… К чему так волноваться? Пойду, спрошу у мастера. Как он скажет, так и будет. Я скоро вернусь. Ждите.

Ожидание не затянулось. Вскоре громыхнул засов, и Жигонт встретился с приветливой улыбкой симпатичного круглолицего подростка, который склонился затем перед ним в низком поклоне, хотя и без должного почтения. Скорее просто заученно.

– Милости просим, – произнес парнишка, и Жигонт, радуясь в душе, что у лестницы есть перила, поднялся вслед за ним на второй этаж.

Гийом Торше пребывал в прескверном настроении. Всю ночь он так и не сомкнул глаз, и теперь предстал перед посетителем в длинном халате нараспашку, со спутанными волосами, с воцарившейся в глазах безмерной печалью.

– Что у вас? – сухо осведомился Торше, когда Жигонт представился.

– Ожог, – ответил «польский купец», задирая рубаху. – Очень болит…

– Я не лечу бесплатно.

– Этого хватит? – с еле скрываемым раздражением спросил Жигонт, бросая на стол три серебряные монеты.

Алхимик смерил его с головы до ног пристальным взглядом и, опытно распознав под купеческим нарядом рыцарскую стать, немного смягчился. Понял, что стоящий перед ним человек способен не только деньги считать, но и мечом махать.

– Вполне, – ответил он. – Даже с лихвой. Что ж, приступим… Для начала я дам вам препарат, который снимает боль, а потом займемся раной.

Неожиданно Торше преисполнился к поляку благодарностью: тот своим ранним визитом отвлек его от дурных мыслей, не дававших всю ночь покоя. Мигом обратившись в квалифицированного врачевателя, он приступил к знакомому делу с очевидным душевным подъемом. Гийом добавил в кубок с вином нужную дозу лауданума и протянул раненому. Жигонт осушил кубок с огромным удовольствием, ибо помимо боли страдал еще и от жажды. Когда же спустя некоторое время по лицу его начала блуждать блаженная улыбка, Торше удовлетворенно хмыкнул: нет, не зря он учился у сарацин искусству приготовления и применения лекарственных препаратов, обладающих удивительными свойствами и неизвестных в Европе. Собственно, именно благодаря этому он и прослыл талантливым лекарем, хотя конечно же ни в коем случае не считал себе равным тому же, например, Авиценне[105].

А вот рана поставила Гийома Торше в тупик. Если купца жгли железом, почему тогда на одежде нет подпалин? Или его сначала пытали, а затем помогли одеться и вытолкали взашей? К тому же обширная краснота вокруг раны свидетельствовала, с одной стороны, о якобы начавшемся воспалении, а с другой – воспалением тут и не пахло. Странно…

– Кто это вас?.. – осторожно поинтересовался лекарь, обрабатывая рану солевым раствором.

Поскольку соль убивала инфекции, данная процедура считалась обязательной. Хотя, конечно, носить солевые повязки без надлежащего терпения и выдержки было трудно. Впрочем, сегодняшний пациент терпеливо сносил все манипуляции и даже улыбался, словно его щекотали. Гийом Торше знал, что все дело здесь в лаудануме: раненый сейчас совершенно не чувствовал боли.

– Камень, – беспечно признался Жигонт.

Ему было хорошо как никогда. Он словно парил под небесами, взирая оттуда на своего врачевателя с оттенком некоторого даже превосходства. Жигонту казалось, что он обрел потрясающие способности и неимоверную силу, благодаря которым сможет теперь перевернуть весь мир.

Алхимик насторожился: опять камень?! Зная, что отмеренная в бокал с вином порция лауданума развязывает языки почище чем на исповеди, он попросил рассказать о «камне» подробнее.

– Да вот же он, – Жигонт нашарил в потайном кармане футляр тисненой кожи и протянул его лекарю. О нарушении данной князю Гедимину клятвы никому и никогда не показывать Малый Знич и уж тем более не рассказывать о нем, разумеется, даже мысли не мелькнуло.

Гийом Торше нетерпеливо рванул застежку и увидел покоящийся на дне футляра небольшой серый камешек. На лице алхимика явственно проступило выражение глубокого разочарования. «Наверное, после перенесенных пыток купец слегка повредился в уме, – подумал он. – Камень не может прожечь в коже такую дыру, не повредив при этом ни шкатулки, ни одежды. И он точно не имеет никакого отношения к Зничу, который умыкнул проклятый вайделот. Хотя по цвету отчасти похож… Нет, это не друза».

Но кто же тогда пытал купца и за что? Впрочем, причина лежала на поверхности – деньги. Судя по небрежности, с которой поляк бросил на стол серебро, он очень богат. Для оплаты услуг лекаря ему за глаза хватило бы и одного денария, благо расценки врачевателей всем известны. Значит, расстройство разума все-таки имеет место быть… Неужто бедняга побывал в пыточной ордена? Или все-таки ожог – дело рук грабителей?

Однако сей щекотливый вопрос не должен волновать лекаря: тайна пациента сродни тайне исповеди. Гийом Торше успокоился, благо в своем благородном ремесле он очень старался придерживаться этого принципа.

Вернув футляр с камнем пациенту, алхимик вернулся к ране. Сначала нанес на обожженное место мазь собственного изобретения, в состав которой входили пчелиный воск, облепиховое, терпентиновое и лавандовое масла, масло чайного дерева и сгущенная сыворотка козьего молока. Затем налепил поверх мази листья подорожника и лишь после этого аккуратно перебинтовал атлетический торс пациента куском мягкой белой ткани.

– Все, – выдохнул он с облегчением. – Вот вам горшочек с мазью, любезный. Благодаря этому средству ваша рана затянется очень скоро. Повязку меняйте раз в два дня. Всего вам доброго, почтенный. Выздоравливайте. Если что-то пойдет не так, милости прошу ко мне снова.

Дурные мысли выветрились из головы окончательно, и теперь Гийому захотелось поскорее выпроводить тронувшегося рассудком пациента. К тому же в нем уже проснулась привычная жажда деятельности: поскольку третьего дня ему привезли горный воск, о лечебных свойствах которого писал еще Авиценна, сегодня он решил вплотную заняться изготовлением мази, способной заживлять раны с еще большей эффективностью, нежели прежние.

Жигонт благодарно поклонился, встал и пошел к выходу. Розовый туман в голове почти уже рассеялся, мысли начали принимать здравое направление. А у самой двери он вдруг остановился и воскликнул, стукнув себя ладонью по лбу:

– Вспомнил! Я все вспомнил!

– Что именно? – безразлично поинтересовался алхимик, мысли которого были уже далеки от проблем пациента.

– Все случилось, когда ночью из вашего дома вышел какой-то странный человек – лохматый, с длинной бородой и в рваной одежде. Он прошел мимо того места, где я присел отдохнуть, и в этот момент меня скрутила жгучая боль. Я чуть с ума не сошел! Мне кажется, здесь есть какая-то взаимосвязь… Но вот какая?.. – Жигонт озабоченно потер виски и вдруг с еле сдерживаемой яростью спросил доктора: – Кто это был?!

Ожги сейчас алхимика кнутом, и то он так не взвился бы. В его голове мгновенно сложилась мозаика, еще совсем недавно представлявшая собой груду разноцветных, но совершенно бесполезных камешков. Не в силах совладать с собой, он бросился к пациенту с требованием:

– Дайте… срочно покажите мне еще раз свой камень! Я должен проверить одну догадку!

– Умерьте пыл, доктор… – Жигонт твердо отстранил протянутую к нему нетерпеливую руку Гийома Торше. – Итак, кто был тот человек? – повторил он вопрос еще жестче.

Литвину вспомнились вдруг слова Гедимина, что Малый Знич подскажет, где находится Большой Знич, ибо они тянутся друг к другу. А ведь бородатый бродяга держал в руках шкатулку… Неужто в ней находился Большой Знич?! Тогда понятно, отчего камень в футляре едва не воспламенился.

Мысли Жигонта неожиданно прояснились до полной прозрачности. Прежде он никогда не замечал за собой способностей к сложному анализу происходящего, тем более что такая добродетель, как незаурядный ум в обязанности княжеского телохранителя не входила. Достаточно было иметь отменную реакцию, отличаться завидной выносливостью и в совершенстве владеть всеми видами оружия, а этими качествами дружинник обладал с лихвой. Сейчас же он мыслил словно непревзойденный книжник. «Неужели на меня так подействовал Знич?», – подумалось Жигонту не без страха. Он испугался, что взамен обретенной способности анализировать ситуацию утратит другие свои качества, гораздо более необходимые при его службе.

Алхимика же строптивость пациента застигла врасплох. Он-то полагал, что действие лауданума продлится чуть дольше, но, видимо, при отмеривании дозы не учел богатырского здоровья купца. Теперь же, дабы завоевать его доверие, придется отвечать на поставленный вопрос.

– Прусский колдун, – не стал лукавить Торше. – Впрочем, скорее жрец. А судя по татуировке на шее – змее и перунову кресту[106], – возможно, и вайделот.

У Жигонта глаза полезли на лоб: что может быть общего у ученого человека, христианина, с язычником?!

– Зачем он… к вам приходил?

– Он вор. Украл у меня… м-м… шкатулку с ценной вещью.

– Какой именно? – не отставал Жигонт.

Торше хотел было вспылить – настойчивость странного пациента начинала раздражать, – но, бросив очередной взгляд на его мощную фигуру и вспомнив постыдное фиаско в схватке с колдуном, усмирил гордыню и сказал уклончиво:

– Очень дорогой драгоценный камень.

– Знич! – воскликнул вдруг купец. И добавил без тени сомнения: – Там был Знич!

Гийом Торше, заглянув в побелевшие от еле сдерживаемой ярости глаза недавнего пациента, нехотя признался:

– Совершенно верно.

– Зачем же нужно было впускать в дом этого мерзавца?! – вскипел Жигонт.

– Он не спрашивал позволения. Просто пришел и взял то, что ему было нужно. Силой, – предупредил алхимик следующий вопрос Жигонта.

– Как Знич попал к вам?

– А не слишком ли много вопросов вы задаете, любезный? И почему, собственно, это вас так интересует?

– Потому что Знич принадлежит моему народу! – воскликнул литвин высокопарно. – И знайте: эта реликвия гораздо дороже и моей, и вашей жизни! – Последняя фраза прозвучала угрожающе.

Впрочем, бывший храмовник Юг де Гонвиль, поучаствовавший не в одном сражении, и без того уже не сомневался, что купец (скорее человек, скрывавшийся под личиной купца) – опытный и сильный воин. И что он не остановится ни перед чем, пока не узнает правду. Поэтому без утайки рассказал все, что ему накануне поведал Базиль.

– Значит, сон князя и впрямь был вещим… – пробормотал машинально Жигонт.

– Простите, что вы сказали? – спросил алхимик.

– Я говорю, что вырвать Знич из рук пруссов будет теперь очень сложно. Если не сказать – невозможно. Эх, ну надо же было вам так опростоволоситься!

Гийом Торше промолчал. Да и чем тут возразишь?

– Впрочем, ничего уже не исправить… Значит, придется мне продолжить поиски, – задумчиво молвил Жигонт. – Прощайте, доктор. Еще раз благодарю за помощь. – С этими словами он вышел за дверь и начал спускаться на первый этаж.

Алхимик же, проводив визитера глазами и подождав, пока за ним захлопнется дверь, громко позвал:

– Базиль!

– Я здесь, мастер…

В углу, заваленном разным хламом, раздался шум: что-то затрещало, что-то свалилось, что-то громыхнуло. Вслед за этим в полосу утреннего света шагнул мальчик с заряженным арбалетом в руках.

– Что ты там делал?! – удивился Гийом Торше. – И зачем взял арбалет?

– Я опасался за вашу жизнь, мастер. Ваш пациент показался мне очень… странным.

– И что, ты смог бы убить его?

– Безусловно, мастер! Если бы он напал на вас.

«Опять опростоволосился! – сокрушенно подумал алхимик. – Знать бы, что Базиль с арбалетом затаился поблизости, и Знич мог бы быть уже моим. Эх!..»

– Вот что, Базиль, приступай-ка немедленно к исполнению моего поручения, – произнес он вслух. – Проследи, будь добр, за этим купцом! Хорошо бы выяснить и его пристанище. Человек он явно приезжий, не местный, значит, остановился на каком-нибудь постоялом дворе… Только будь предельно осторожен! Он опасен.

– Все исполню, мастер! Уже бегу. Только мне потребуется несколько мелких монет.

– Зачем?

Базиль плутовато ухмыльнулся.

– При виде монетки у слуг, как правило, обостряется память и развязывается язык, мастер, – ответил он.

– А ты, оказывается, тот еще хитрец!.. – Торше удивленно покачал головой, но кошелек с мелочью ученику все же вручил. – Поторопись! Надеюсь, он не успел уйти далеко.

Базиль убежал.

Оставшись один, Гийом Торше облачился в неброскую одежду и вооружился любимым посохом «с секретом». Поскольку статус лекаря не позволял ему носить при себе меч (разрешался только нож), знакомый оружейник изготовил по его просьбе длинный прямой клинок в деревянных ножнах, замаскированных под посох. Чтобы обнажить оружие, достаточно было нажать потайную кнопку. С тех пор Юг де Гонвиль, преследуемый папским престолом, никогда не покидал дом без посоха.

Спустя какое-то время алхимик уже переходил по камням обмелевший Кошачий ручей (тот разливался только в половодье), держа курс на Лёбенихт. Добравшись до места, быстро отыскал, мастерскую ювелира Гуго Айхенвальда. Во всяком случае, именно это имя красовалось на вывеске над входной дверью.

Если бы не фартук и окружающая обстановка, ювелир, высокий и сильный человек, мало чем походил бы на ремесленника. Однако мастерская была настоящая: всюду лежали принадлежности для ювелирного дела, заготовки изделий соседствовали на верстаке с необходимыми инструментами… Только вот подмастерьев ювелир почему-то не держал. Впрочем, и звали его не Гуго.

– Здравствуй, Эберхард, – сказал алхимик, когда ювелир закрыл за ним дверь мастерской на засов.

– Здравствуй, Юг, – приветливо улыбнулся тот, и они обнялись. – У тебя что-то стряслось?

– Почему так решил?

– Твоя осторожность, дорогой мой де Гонвиль, давно уже вошла у наших братьев в поговорку. Ты крайне редко общаешься с нами. С другой стороны, это и правильно. Ведь в отличие от всех нас ты – фигура в городе самая известная. А значит, заметная.

– Дел много… – Алхимик чуть виновато развел руками. – Недосуг болтаться по Кёнигсбергу.

– Так ведь и я о том же. А раз сегодня у тебя время нашлось, значит, потребовалась моя помощь.

– Ты угадал. Эберхард, я напал на след «философского камня»!

– Хм… Похоже, у вашей ученой братии один только этот камень на уме, – несколько разочарованно произнес ювелир. – Но если золото, коего у нас было предостаточно, не смогло спасти наш Храм от уничтожения, то стоит ли тратить время на пустые поиски?

– В гибели ордена виновато не золото! – сердито возразил Юг де Гонвиль. – Вина лежит в основном на Великом магистре Жаке де Моле и генеральном досмотрщике Гуго де Пейро. Разве ты забыл, как мы с тобой уговаривали их и даже настаивали поднять всех братьев и собрать войско? Если бы они нас послушали и мы продолжили бы сопротивляться, то давно уже, я уверен, вздернули бы этого подлого предателя веры, королька Филиппа, на первом же суку. Увы! Великий магистр лишь напомнил нам тогда правило ордена тамплиеров: нельзя, мол, поднимать оружие против братьев по вере. Более того, отдал приказ подчиниться королевскому сенешалю[107]. Вот наши братья-рыцари, прежде не боявшиеся даже в одиночку с целым отрядом сарацин сразиться, и пошли безропотно на заклание, как бараны под нож мясника…

– Не суди Великого магистра столь строго, – нахмурился Эберхард. – Теперь один лишь Бог ему судья. Там, – он ткнул пальцем в потолок, – Жак де Моле, сожженный на островке Жаво вместе с прецептором Нормандии Жоффруа де Шарни, держит ныне ответ совсем по другим законам. Былого не вернешь. Нужно думать о будущем. А я верю, что орден Храма возродится. – Он истово перекрестился. – Амен!

– Амен… – эхом откликнулся Юг де Гонвиль и тоже осенил себя крестным знамением. А после недолгой паузы продолжил: – Прости, я не очень точно выразился. На самом деле я имел в виду «священный огонь» язычников, веками горевший в их святилище на острове Рюген. Просто он как две капли воды похож на «философский камень», благодаря которому Раймонд Луллиус пополнял нашу казну золотом.

– Не может быть!

– Я видел тот камень у Луллиуса. А второй, точно такой же, держал сегодня ночью в руках, Эберхард, – с горечью в голосе признался алхимик. – Но, к сожалению, не уберег. Не смог уберечь. Проклятый колдун-вайделот, проникнув в мой дом дьявольским способом, отнял у меня «священный огонь»…

– Но как?! Как это могло произойти?!

…Когда Юг де Гонвиль закончил повествование, лицо ювелира было мрачнее тучи.

– Я понял твою задумку, – задумчиво проговорил он после недолгого размышления. – Ты верно мыслишь, Юнг. Пусть наши сокровища достались королю Филиппу и папе, но кое-что нам все уже удалось припрятать. К сожалению, слишком далеко и от этих мест, и вообще от Европы. А золото – много золота! – нам сейчас не помешало бы. И, как ты понимаешь, не корысти ради. Просто только золото способно помочь возрождению нашего ордена! Имея солидный золотой запас, мы могли бы подкупать сановников самого высокого ранга, а то и королей, казна у которых, как известно, вечно пуста. Увы, наших убиенных братьев уже не вернешь, но, по счастью, остались те, кому повезло избежать эшафота. Вот вместе с ними и начнем восхождение к вершине.

– Мне нужны помощники, Эберхард, – озвучил наконец алхимик цель своего визита. – Я пойду по следам колдуна и – клянусь Бернаром Клервосским[108]! – найду его.

– Людей у нас, Юнг, немного, но думаю, двух-трех рыцарей я тебе найду. Все они, как и мы с тобой, живут здесь под чужими именами, поэтому для долгой отлучки из города вам нужно будет придумывать себе веские поводы. Сам я, к сожалению, составить тебе компанию не смогу: жду со дня на день вестей от наших братьев, обосновавшихся в стране русов. Кстати, судя по их более ранним донесениям, только там можно жить свободно, ибо руки папских убийц до тех краев не дотягиваются…

– Как скоро я смогу воспользоваться услугами твоих рыцарей?

– Уже завтра они будут в твоем распоряжении, Юнг. Деньги на дорожные расходы я выделю из нашей общей казны…

Распрощавшись с Эберхардом, алхимик заторопился в обратный путь. Дома его уже ждал Базиль. Судя по сияющим глазам мальчика, с поручением мастера он справился.

– Рассказывай… – Гийом Торше устало опустился в кресло и взял со стола кубок с вином, заботливо наполненный Базилем.

– Купец привел меня прямо на постоялый двор, где остановился. Я видел и его слуг, и охрану!

– Много их?

– Человек двадцать. Половина – воины. Вооружены с головы до ног!

– Хорошо, ты свободен, мой мальчик. Деньги можешь оставить себе. Заслужил.

Базиль сверкнул ангельской белозубой улыбкой и упорхнул. А Юг де Гонвиль крепко задумался.: «Нужны еще люди, трех рыцарей не хватит. Если бы можно было облачиться по полной форме!.. Но нельзя – обнаружим себя раньше времени. Значит, мечи, щиты и кольчуги придется везти в саквах. А купец-то далеко не прост, ох не прост!.. И не факт, что поляк. За ним явно стоит сильный хозяин, ибо инициатива поисков Знича может исходить только от главы государства. Купец же не обладает нужным капиталом ни для длительного поиска, ни для содержания многочисленной охраны: о его статусе наглядно свидетельствует убогий постоялый двор, выбранный для проживания… Интересно, кто же его хозяин?..»

На улице загудели воинские рожки и трубы. Юг де Гонвиль выглянул в окно: по мостовой мерно вышагивала колонна кнехтов. Очередной отряд Тевтонского ордена выступил в поход на Литву.

Глава 12. Сембы

Побережье Самбийского полуострова тевтонцы захватили быстро, но углубиться в южную его часть пока не решались. Их пугали раскинувшиеся там вековые леса и многочисленные болота и топи, способные похоронить отряд любой численности. Соваться туда без проводника-прусса не имело смысла, но сыскать в этой доморощенной глубинке предателя никак не удавалось. Это ведь только в прибрежных городищах да укреплениях предательство прусской верхушки было делом привычным и разумеющимся.

В свое время история столкнула на прусских землях две набирающие рост силы – прусского племенного союза и феодально-католической польско-германской экспансии. В 1191 году Казимир II Справедливый осуществил поход против ятвягов и помезан, живших обособленно от основных племен пруссов. Через три года состоялся Крестовый поход, в котором участвовало все польское рыцарство, но результаты того похода оказались незначительными: в зависимость от поляков тогда попала лишь Хельминская земля, периферийная прусская территория.

В 1228 году успех временно перешел на сторону пруссов: они разгромили рыцарский Добжинский орден, созданный поляками специально с целью завоевания Янтарного края. Но уже спустя два года князь Конрад Мазовецкий уступил тевтонским крестоносцам Хельминскую землю, а Добжинский орден влился в Тевтонский. С того момента и началась тевтонская агрессия, в итоге окончательно лишившая пруссов независимости. Тевтонское завоевание превратило жизнь пруссов в более чем полувековую череду сражений с опытным и организованным врагом.

В 1233 году в битве при Сиргуне крестоносцы начисто разбили слабое прусское войско, но спустя десять лет согласованное выступление пруссов позволило им очистить от крестоносцев весь захваченный теми запад прусских земель. Однако осада замка Бальга – плацдарма для последующих вторжений крестоносцев – оказалась для пруссов неудачной: прибывшее на помощь осажденным войско заманило их в засаду. И конечно же здесь, как и во множестве других эпизодов заката прусской истории, главенствующую роль сыграло предательство одного из прусских вождей.

Под давлением папского престола пруссам в конечном итоге пришлось признать свои земли орденскими. Правда, в ходе вскоре начавшегося восстания им удалось разбить крестоносцев. Возглавлявший войско орденский комтур был тогда убит.

В 1254 году состоялся очередной поход на Самбию, на сей раз под предводительством чешского короля Оттокара II. Пройдя с шестидесятитысячным войском через замки Эльблонг и Бальга, он переправился по льду к прусской деревне Пилав и нанес там внезапный и сокрушительный удар по прусскому ополчению. Согласно действовавшим тогда рыцарским правилам, все города, оказавшие сопротивление, подлежали уничтожению, а населявшие их жители – полному истреблению. Возможно, именно это и послужило тогда причиной целой серии предательств со стороны прусских вождей. Так, спустя примерно год один из крещеных пруссов провел тевтонцев к городищу Капостете, которое те и взяли штурмом, а вождь обороны Велува без боя сдал город комтуру Кёнигсберга. Точно так же, практически без боя, пруссы, не имевшие объединенной регулярной дружины, сдали впоследствии и всю восточную часть Самбии.

Спустя четыре года после похода Оттокара II произошел новый всплеск прусского сопротивления, обусловленный разгромом крестоносцев прусско-литовским войском в Литве у озера Дурбе и опасным вторжением монгольских войск под предводительством Бурундая. Возглавил то памятное сопротивление нобиль[109] Натангии Геркус Манто. В битве при Покарвисе он не только разбил крестоносцев, но и загнал их потом в болото. Пленные же рыцари были принесены в жертву: привязаны к коням и сожжены. То была месть пруссов за своих вождей и старейшин, которых крестоносцы за год до этого под видом переговоров заманили в городище Ленценберг и предали огню.

В ходе борьбы с Тевтонским орденом пруссы сожгли замки Каумен и Триммау, осадили замок Нойхаузен. Позднее был уничтожен замок Христбург, а осада замков Бальга и Кёнигсберг была снята лишь после тяжелого ранения Геркуса Манто. Но в битве у городища Побетен верх взяли тевтонцы, и пруссы были окончательно разгромлены. Согласно хроникам тех лет, на поле боя полегли тогда более пяти тысяч прусских дружинников. А с Геркусом Манто рыцари расправились в центральном святилище пруссов, расположенном к югу от замка Норкиттен.

Положение пруссов осложнилось еще и в связи с массовым предательством нобилей, которые, в свою очередь, утратили веру в возможную победу и начали повсеместно отказываться от язычества. Впрочем, многие из них, существуя на землях ордена, по сути, на правах заложников, были обращены в христианство еще в детстве. Последнее восстание пруссов произошло в 1295 году и было направлено как раз против нобилей-изменников, но, опять же из-за предательства одного из вождей, потерпело поражение. С той поры сопротивление пруссов угасло, и лишь в глубинке, в непроходимых лесных дебрях все еще сохранялись прусские городища, где мрачные жрецы-вайделоты продолжали приносить жертвы языческим богам.

Леса в южной части Самбийского полуострова поражали разнообразием произрастающих в них деревьев и кустарников: ель, сосна, черная ольха, дуб, клен, липа, ясень, бук, ильм, береза, осина… В подлеске – лещина, жимолость, бересклет, крушина, бузина, смородина, рябина… Меж деревьев с ранней весны и до поздней осени буйно цвели и плодоносили черника, брусника, кислица, майник, седмичник, луговик извилистый, марьянник лесной, хвощ лесной, медуница, бор, ветреница, зеленчук, ясменник, сныть, ландыш, мятлик и многие другие травы, в том числе медоносные. Над цветочными коврами самбийских лесов беспрерывно и неустанно гудели шмели и пчелы, так что к первым осенним заморозкам борти[110] доверху наполнялись сотами душистого целебного меда.

В один из ясных летних дней бортник Мешко и его напарник Домбрувка обустраивали очередную борть. Мешко давно заприметил столетнюю – «зрелую» – сосну и даже вырезал на ней заранее личную тамгу.

Обычно борти выдалбливались летом и осенью, когда у бортников появлялось больше свободного времени. За год-два борть хорошо просыхала и становилась готовой к заселению. Сначала у бортевого дерева обрубались все нижние ветви (это предохраняло будущую борть от разорения медведем), а затем срубалась верхушка. Считалось, что после этого дерево начинает интенсивно разрастаться в толщину, становясь более устойчивым к ветру.

Сейчас Мешко делал на сосне топором засечки на расстоянии двух локтей друг от друга, чтобы потом по ним можно было взобраться наверх с помощью сплетенного из жесткой кожи ремня. Как правило, ремень обхватывал дерево и спину бортника, который, цепляясь пальцами ног за засечки, поднимался таким образом на нужную высоту. Затем бортник привязывал к дереву специальную подставку для ног и, стоя на ней, мог работать с пчелами сколь угодно долго. Времени для устройства одной борти требовалось много – до двух недель, но поскольку Мешко был сильным и выносливым, ему удавалось изготовить ее и за два-три дня.

Старый Домбрувка работал внизу: доводил до ума изготовленную из обрезка бревна и хорошо высушенную борть для приманки нового пчелиного роя. Сначала к потолку борти он прикрепил деревянными клинышками четыре куска светло-коричневой суши – пустых сот – и три узкие полоски свежей вощины. Сушь служила приманкой для роя и основой для пчелиного гнезда. Потом стенки борти натирались зелеными ветками осины, и лишь после этого на должею – длинное прямоугольное отверстие по всей длине борти, через которое в дальнейшем забирали мед, – вешались веники из зеленых веток, которые прижимались к должее берестой. Такое приспособление надежно затемняло борть и способствовало хорошему воздухообмену.

Свой временный стан бортники разбили на небольшой поляне, на опушке леса. С одной стороны открывался чудесный вид на заливные луга и реку, по которой они сюда и добрались, а с другой – на высившиеся неприступной стеной деревья-великаны. Споро сооруженный просторный шалаш напарники замаскировали зелеными ветками так, что теперь его трудно было заметить даже вблизи. Неподалеку от шалаша сложили из камней очаг, над которым сейчас томилось жаркое – нанизанный на вертел заяц.

Отвечавшему за готовку обедов Домбрувке блюда из дичи удавались особенно хорошо. В молодости он служил поваром у князя, потом долго воевал, и в конечном итоге, получив ветеранские привилегии, которые в материальном отношении почти ничего не значили, занялся бортничеством.

Замариновав зайца еще с утра в соке лесных ягод с солью и разными ароматными травами, Домбрувка выдержал его в этом растворе до полудня, а затем поставил маринованную тушку на костер. Сам же тем временем взялся за приготовление соуса: добавил в крепкое пиво заячью кровь, соль, перец, чеснок, кислый ягодный сок и немного свиного сала, после чего варил на слабом огне до тех пор, пока солнце не спряталось за верхушками деревьев. Увидев, что Мешко все еще сидит на дереве, старик отставил соус охлаждаться и принялся за борть.

Поскольку весь мед считался в те времена и в тех краях собственностью Тевтонского ордена, бортничество (наряду с охотой) приравнивалось к привилегии, даруемой исключительно высшими властями. Тем не менее бортники, постепенно осваиваивавшие самбийские леса не без опасности для жизни, умудрялись в отличие от бортников прибрежных селений даже продавать мед (хотя и по заниженной цене) в Кёнигсберге и получать с той торговли неплохой доход.

Полякам Мешко и Домбрувке бортническая привилегия досталась почти даром: об этом позаботился рыцарь Енджей из Брохоциц – воевода князя, под началом которого сражался когда-то Добрувка. В самбийских лесах напарники работали уже пятый год, и за это время их кошельки приобрели приятную тяжесть и налились малиновым серебряным звоном. Бортей у них было уже столь много, что вместительная лодка, на которую каждую осень они грузили пчелиные соты в липовых дуплянках с крышками, едва не черпала бортами воду.

Занятые работой, Мешко и Домбрувка не заметили, как кусты позади шалаша раздвинулись и из ветвей высунулась ужасающе страшная физиономия, – будто сам леший решил к бортникам за медом наведаться. Горящие точно уголья глаза обожгли сначала фигуры работяг (у Мешко от этого взгляда даже спина зачесалась), а затем впились в томящуюся над угольями заячью тушку, от которой исходили умопомрачительно аппетитные запахи. Заросший до самых глаз седеющей бородой лесной человек судорожно сглотнул голодную слюну, а затем, не в силах противиться позывам давно пустого желудка, лег на землю и, извиваясь по-змеиному, пополз к костру. Добравшись до цели, он осторожно приподнялся и снял зайца с рогулек вместе с вертелом. Заполучив добычу в руки, бородач намеревался уж было дать деру, но тут Домбрувка, некстати вспомнивший о припозднившемся обеде, неожиданно обернулся.

Увидев грязного бродягу, затеявшего умыкнуть их с Мешко законный обед, старый воин громыхнул все еще крепким голосом:

– Ты что такое творишь, пся крев?! Стой, ворюга!

Лесной человек, в коем рыцарь-тамплиер Юг де Гонвиль, а ныне алхимик Гийом Торше, без труда узнал бы колдуна-вайделота, укравшего у него Знич, остановился как вкопанный. Затем, на глазах утратив предосудительные вороватые повадки, гордо выпрямился и, глядя на поляка с нескрываемым презрением, выдал:

– Я беру свое, чужак! И если кто из нас здесь вор, так это ты!

Немецкий язык, на котором изъяснялся оборванец, был Домбровке хорошо знаком. Но, несмотря на то что интонация, прозвучавшая в брошенных ему в лицо нескольких фразах, заставила в первые секунды опешить, врожденный польский гонор одержал верх над разумной осторожностью. Схватив лежащий рядом топор, старик боевито вскочил и ринулся к вайделоту с криком:

– Ах ты, курвий сын!..

Звучное заковыристое ругательство сподобило наконец и Мешко отвлечься от работы и обратить внимание на происходящее внизу.

Ветеран Домбрувка умел обращаться с топором не хуже, чем с мечом, поэтому чужака, у которого на поясе висел только нож, ничуть не опасался. Однако жестоко просчитался. Старик даже не заметил, когда лесной человек успел выхватить и метнуть в него свой нож. Почувствовал лишь резкую колющую боль в области сердца и остановился на полпути к ворогу. А затем, выронив из рук топор, медленно осел на землю. Последней мелькнувшей в сознании мыслью было сожаление, что так и не успел доделать борть.

– Ты что творишь, пес?! – вскричал не ожидавший такого поворота событий Мешко и тотчас начал спускаться вниз.

Колдун криво ухмыльнулся, снял с ветки ближайшего к костру дерева большой дальнобойный лук, быстро приладил стрелу (колчан со стрелами лежал под тем же деревом) и точным, выверенным движением послал ее в цель. Стрела вошла парню, уже успевшему коснуться ногами земли, но еще не освободившемуся от ремня, точно промеж лопаток. Причем выстрел оказался столь сильным, что Мешко не упал, а так и остался стоять, накрепко пришпиленный к сосне.

Вайделот меж тем с отвращением бросил лук на землю и на пару минут замер, прислушиваясь к окружающим звукам. Тихо. Коротко вздохнув, он невозмутимо присел у костра и начал быстро и жадно есть. Когда от зайца остались одни лишь кости, взял плошку с соусом и осушил ее до самого дна. Потом принялся еще и за соты со свежим медом, запивая их ключевой водой из ненужной более полякам корчаги.

Возможно, он полностью опустошил бы и липовую долбленку, но вдруг неподалеку тревожно застрекотали сороки, и ему пришлось, забыв обо всем, спешно кинуться в заросли. Дабы скорее удалиться от стана бортников на как можно большее расстояние, колдун бежал что есть мочи, но при этом ни одна сухая ветка не хрустнула под его ногами. А вскоре он и вовсе растворился среди деревьев, словно бесплотный дух. Как будто и в самом деле был лешим…

Какое-то время над поляной царила тишина, даже сороки постепенно угомонились. Разве только пчелиное жужжание усилилось: лесной человек, убегая, оставил долбленку с медом открытой, и теперь над ней кружился целый рой, торопясь унести в свои борти дармовую сладость.

Но вот в разных концах поляны зашевелились ветви кустарников, и на поляну неслышно ступили три человека. Все трое держали в руках приготовленные к мгновенной стрельбе небольшие, но очень тугие луки, удобные для охоты именно в лесных зарослях. К какому роду-племени принадлежали явившиеся в стан бортников следопыты, навскидку определить было трудно. Наряд каждого состоял из войлочного колпака, подпоясанного тонким ремешком серого кафтана, потертых шаровар из тонкой, но прочной козлиной кожи, да коротких мягких сапог с голенищами чуть выше щиколоток. Из оружия, кроме луков, у всех имелись еще ножи и небольшие топорики, заткнутые за пояс.

Бегло осмотрев поляну и тела убитых бортников, троица тихо посовещалась, а затем, ничего не тронув, шагнула в лес. Именно в том месте, где совсем недавно исчез вайделот.

…Городище сембов[111] располагалось на возвышенности, окруженной непроходимыми лесами. Овальная площадка, на которой раскинулся город, была вытянута с севера на юг и защищена с двух сторон мощными валами. Еще один вал спиралеобразно вился по склону холма, препятствуя входу в городище. Причем вился столь хитроумно, что вражеским воинам, вздумай они пойти на приступ, пришлось бы подставлять под стрелы местных лучников правое, не защищенное щитом плечо. К юго-востоку от городища простиралось обширное болото – препятствие для врагов не менее серьезное, нежели лесные дебри на севере и западе.

Поверх внутреннего вала шла изгородь из заостренных кверху бревен, а массивные дубовые ворота были украшены резными фигурами трех главных прусских богов: бога молодости, цветения и рек Потримпо, длиннобородого властителя смерти, старости и подземного царства Патолло и бога грома и молнии Перкуно. Последний почитался еще как младший брат Окопирмиса-вседержителя. К изгороди крепились клети для хранения зерна, а их крыши служили стрелкам во время осады своеобразным помостом.

Жилые здания лепились густо и заметно отличались друг от друга. Жрецы и старейшины жили, к примеру, в крепких рубленых избах (таких было немного), тогда как народ попроще ютился в столбовых, плетенных из хвороста мазанках. Столбовые избы имели овальную форму и сооружались на каменных венцах; крыши их были крыты соломой. В центре каждого жилища непременно имелся обложенный камнями открытый очаг, служивший одновременно и для обогрева, и для приготовления пищи. Дым выходил через прорубленное в крыше или стене отверстие, но все равно и потолок, и стены во всех домах были покрыты толстым слоем копоти.

Глина, которой обмазывали стены как изнутри, так и снаружи, разнилась по цвету от почти белого или голубого до желтого и ярко-оранжевого. Поэтому с высоты птичьего полета мазанки смотрелись разноцветными камешками в забытом кем-то на лесной поляне туеске. Посреди городища красовался глубокий колодец с журавлем, рядом с которым всегда стояли длинные корыта для водопоя животных. Ближе к воротам располагались конюшни, хлева и скирды сена, прикрытые от непогоды пластами коры.

Поначалу непосредственно в городище жили только старейшины, жрецы и дружинники, ибо оно условно делилось на две части: для постоянного проживания выборных властей и для предоставления укрытия (в случае опасности) окрестным жителям. Прочие сембы селились на достаточно обширной территории по родственному принципу: жили хуторами, управлялись собственными выборными старейшинами и владели лакусами – наследуемыми угодьями. Однако появление угрозы в виде тевтонцев, могущих в любой момент вторгнуться и уничтожить всех жителей, заставила сембов перебраться в хорошо защищенное городище, площадь которого значительно с тех пор расширилась.

Лакусы продолжали активно обрабатываться (правда, уже под приглядом дружинников), на лугах по-прежнему паслись кони, в лесах, как и раньше, охотники били дичь, а в реках и озерах рыбаки все так же ловили рыбу, но от прежних вольностей и свобод ничего не осталось. Сембы постоянно пребывали в тревожном ожидании возможных напастей и несчастий.

В один из ясных летних дней молодой страж, обозревавший подступы к городищу с запада, выдал из своего свистка замысловатую трель, понятную всем мужчинам, способным носить оружие. Первым на его зов прибежал убеленный сединами начальник стражи Анкад.

– Что случилось, Зебр?! – крикнул он, глядя снизу вверх на застывшего на помосте для стрелков юношу.

– Люди в лесу!

– Лазутчики или воинский отряд?

– Не знаю. Но направляются в нашу сторону. Идут осторожно, крадучись…

– Ты их видишь?

– Нет. Их выдали вороны. Птицы кружат сейчас над лесом и приближаются к тропе древних…

Анкад ни на миг не усомнился в словах юного стражника, ибо жизнь среди природы давно уже приучила пруссов обращать внимание на малейшие отклонения от ее повседневного, обыденного течения. Даже ребенок знал, что пурпурный закат – к бурану с морозом, а бледный цвет луны – к обильному снегопаду. Если воздух над лесом посинел, значит, тепло на подходе. Лед трещит – мороз продержится еще долго. Зимний лес шумит – ожидай оттепели. Воробьи прячутся в хворост – к морозу или перед метелью. Вороны вьются в воздухе – грядет снегопад, сидят на снегу – не за горами оттепель, усеивают верхушки деревьев – к морозу, облюбовали нижние ветки – к ветру. Ежели в полдень лучи солнца потемнели – жди грозы, а коли степные луни начали гнездоваться на сырой окраине болота – готовься к засухе…

И все-таки главенствующее место в жизненном укладе пруссов отводилось Дереву. Даже Вселенная представлялась им именно в его образе: корни достигали центра земли, а макушка упиралась в небесную твердь. Дерево почиталось священным и объединяло в понятиях пруссов все природные стихии. Оно дарило земным тварям плоды, налитые солнцем и влагой, притягивало вместе с молниями нужный людям огонь, а облакам, резвившимся у самой верхушки кроны, приказывало – движением ветвей – орошать землю живительным дождем. В многочисленных сказаниях Дерево называлось источником жизни и обновления. Еще предки заметили, что если жить под большим дубом, долголетие тебе обеспечено. Дерево словно бы отдавало часть своей силы, продлевая тем самым срок жизни людям. Старые деревья принимали в свое лоно души умерших, а «буйным» деревьям приписывалась скрытая разрушительная сила, тайну которой могли разгадать лишь жрецы и колдуны.

Что же касается ворон, то пруссы издревле считали этих птиц главными стражами своих городищ. В отличие от суматошных сорок, которые, заметив человека, тоже начинали безудержно стрекотать, но быстро умолкали, вороны сопровождали путника до конца. Мало того, они умели даже различать его намерения – добрые или дурные. Вот и Анкад, поднявшись на дозорный помост к Зебру, силился сейчас понять, о чем именно хотят «предупредить» жителей городища мудрые птицы.

К его безмерному удивлению, вороны продолжали прибывать и множиться. Однако если бы к городищу приближалось много народу, да еще в воинском облачении, птицы подняли бы истошный крик. Они же, сбившись в плотную массу, молча кружили над одним местом и, как черный смерч, поднимались все выше и выше к небесам. А затем Анкаду послышался (или почудился?) тугой вибрирующий звук. Словно лопнула тетива огромного невидимого лука. Воронья туча мгновенно рассыпалась, и вскоре над лесом нельзя было обнаружить даже черной точки – птичье племя исчезло, будто его и не было…

Анкад быстро спустился к подножию вала, где уже толпились прибывшие в полном вооружении воины, и приказал одному из них:

– Комат! Возьми трех человек и разведай, кто к нам идет. Чужаки направляются к нашей старой тропе. Затаись у развилки, там отличное место для засады. Если это враги и их много, пусти огненную стрелу. Если два-три человека не нашего роду-племени – убей: они могут быть лазутчиками тевтонцев. Но одного оставь в живых и приведи ко мне.

Комат молча кивнул, навскидку отобрал тройку самых молодых и быстроногих воинов, и вскоре все четверо исчезли в окружавшем городище лесном массиве. К тому времени волнение мужчин распространилось уже и на женщин, поэтому Шутр, главный вождь племени сембов, приказал им забрать игравших на склоне холма детей и укрыться вместе с ними за валами, а всем остальным – готовиться к возможной осаде.

Население городища изрядно обеспокоилось. Сембы знали конечно же, что тевтонцам известно о сохранившихся в лесах Самбии поселениях язычников, но соваться в дебри, где каждый куст мог «выстрелить», те доселе не дерзали. К тому же рыцарям с их грузными жеребцами развернуться в лесной чаще было бы трудно, а пешие кнехты вряд ли могли состязаться с прусскими дружинниками в мобильности и знании местности, изобилующей коварными ловушками. И тем не менее пруссы чувствовали, что рано или поздно наступит время, когда завоеватели явятся-таки в их вотчину. Чтобы обложить данью и свергнуть богов, которым они поклонялись испокон веков…

Затаившийся в засаде Комат озадачился: в сторону городища направлялся всего лишь один человек, да и то страшный по виду оборванец с тощей сумой через плечо. На заросшей волосами физиономии отчетливо просматривались только глаза, но по тому, сколь легко и бесшумно чужак передвигался, Комат определил, что тот хорошо знаком со здешним лесом и обладает вдобавок недюжинной силой и сноровкой. Жестами приказав воинам-помощникам взять незнакомца на прицел, он бестрепетно вышел из укрытия и шагнул навстречу бродяге.

Когда-то эта тропа служила дорогой, соединявшей две оконечности Самбийского полуострова. Кое-где, преимущественно в топких местах, ее даже вымостили дубовыми бревнами, но с течением времени она поросла деревьями и травой и сузилась до размеров малоприметной тропинки, так что теперь о ее существовании знали лишь сембские жрецы да военачальники. Пользовались этой тропою крайне редко, в основном для набегов на временные стоянки тевтонцев. Если же приходилось прибегать к ней для сокращения пути в то или иное нужное место, то обратно возвращались исключительно лесами и нехожеными тропами: дабы не навести тевтонцев ненароком на самый удобный маршрут к городищу.

– Остановись! – повелительно приказал Комат лесному человеку, вскидывая лук. – Кто ты и что тебе здесь нужно?

– Ты уже родственников не узнаешь, Комат? – насмешливо отозвался бродяга.

Воин невольно отшатнулся. Этот голос он мог бы отличить от тысячи других даже в шуме битвы: именно он напевал когда-то ему, несмышленому мальцу, старинные баллады сембов и знакомил с подвигами древних героев.

– Скомонд?! – Язык отказывался повиноваться Комату. – Но ты… ты ведь погиб!

– Тогда можешь считать, что бог Патолло явил мне большую милость, выпустив из своего подземного царства. Да не дрожи ты как осиновый лист! Живой я, живой! Дай руку, и сам убедишься, что я не хладный труп.

– Скомонд… дядя… – Комат шагнул вперед и пал перед лесным бродягой на колени. – Прости, что не узнал тебя сразу!

– Встань, Комат, и давай обнимемся. Давно я не был дома… ох, давно…

Услышав знакомое имя, на тропу высыпали и другие воины. Скомонд, коего давно считали погибшим, для всех слыл героем и примером для подражания.

Анкад, не сводивший глаз с лесных зарослей, облегченно вздохнул, увидев возвращающихся разведчиков, ведших с собой какого-то бродягу. Поэтому стоило лишь тем ступить на территорию городища, как все старейшины во главе с Анкадом, Шутром и криве-кривайто, главным жрецом по имени Небри поторопились навстречу. Когда вайделот Скомонд увидел Небри, его радость от возвращения в родные края вмиг улетучилась. Они были давними соперниками, почти врагами. Скомонд небезосновательно считал, что место криве-кривайто должно было принадлежать ему, просто Небри, оказался хитрее: правдами и неправдами он заранее заручился поддержкой большинства сембских жрецов и обошел поэтому Скомонда во время тайного голосования в Священной роще.

Что касается самого Небри, то тот и вовсе едва не задохнулся от переполнившей душу тревоги. Слава Скомонда, пожертвовавшего собой ради спасения отряда молодых воинов, подняла его на недосягаемую по сравнению с прочими смертными высоту, и вот он вернулся. Теперь единоличному влиянию криве-кривайто на души земляков придет конец. «О, боги! За что?!» – возопил мысленно Небри.

– Я приветствую вас, братья… – торжественно произнес меж тем вайделот и низко поклонился.

Его тотчас окружила толпа встречающих: каждому хотелось прикоснуться к жрецу-герою и сказать ему несколько теплых слов. Наконец Шутр повелительно поднял над головой символ власти – украшенный полированным янтарем серебряный топорик в виде креста, издревле почитавшегося знаком бога Перкуно. Толпа расступилась, и Скомонд в сопровождении старейшин и жрецов проследовал в дальний конец городища, в стоявшую прямо напротив ворот большую избу, где происходили обычно собрания воинов-сембов.

Просторное помещение служило одновременно и примитивным храмом, и общинной избой. В «красном» углу стоял истукан главного бога-вседержителя Окопирмиса. Перед ним на большом деревянном блюде лежали дары: хлебные колоски, гроздья калины, медовые соты, орехи и керамические фигурки разных животных и птиц. Стены общинной избы-храма были увешаны всевозможным трофейным оружием, отнятым большей частью у поверженных крестоносцев. Посреди помещения размещался круглый очаг, обложенный диким камнем, а над ним в изрядно закопченном потолке зияла дыра для выхода дыма. Зимой, дабы изба не выстудилась, дыру закрывали специальной задвижкой.

Все быстро расселись по стоявшим вдоль стен широким массивным скамьям и с интересом воззрились на Скомонда, ожидая рассказа о его похождениях. Но вместо пространных речей тот молча вынул из торбы шкатулку, открыл ее и извлек на свет Божий друзу. Реликвия засияла в его руках подобно солнцу, заставив собравшихся прикрыть глаза руками. Скомонд знал, чем поразить жрецов и старейшин, поэтому перед тем как ступить на старую дорогу, подержал друзу некоторое время на солнце, дабы та напиталась божественной силой.

– Большой Знич! – выдохнули все как один присутствующие, когда, чуть привыкнув к слепящему свету, открыли глаза. – Боги смилостивились над нами!

Вайделот меж тем все так же молча прошествовал к истукану и торжественно водрузил священный огонь на давно пустующую подставку, высеченную из рыбьего зуба. Знич засветился ровно, не мерцая, и правителям сембов показалось, что вместе с его светом в них вливается безмерная сила…

В тот же день решено было совершить обряд жертвоприношения в Священной роще, подле огромной святой липы, росшей там с незапамятных времен. Именно у этой липы сембы традиционно прославляли Окопирмиса и приносили ему в жертву животных, а порой и захваченных в плен врагов.

Согласно древним преданиям, под святой липой жили маленькие мужчины-гномы барздуки. Лунными ночами они выбирались на поверхность земли и посещали больных, несли в закрома и сараи своих почитателей хлеб, хлопотали в их избах по хозяйству. Многие сембы перед сном накрывали стол чистой скатертью и выставляли на нее хлеб, сыр, масло и пиво, приглашая таким образом барздуков отведать их угощений. Если на следующее утро со стола все исчезало, это считалось добрым признаком, а если пища оставалась нетронутой, это говорило о том, что бардзуки перестали любить хозяина данной избы и более не посещают его жилище.

Пока шли приготовления к жертвоприношению, Скомонд посетил баню, постригся, побрился и сменил «наряд» оборванца на чистые одежды. Когда он появился на людях, многие узнали его с трудом. Вместо грязного бродяги глазам сембов предстал убеленный сединами и все еще могучий, просто очень исхудавший муж-воин. Длинные волосы вайделота были перехвачены на затылке кожаным ремешком, на лице остались лишь длинные усы, а белое жреческое одеяние, уже тронутое местами молью, казалось, светилось. Старейшины вручили Скомонду венок из дубовых листьев, и он водрузил его на голову под возгласы всеобщего ликования: все уже знали, что жрец-герой вернул Большой Знич на родину.

…Ветви святой липы в Священной роще были украшены вырезанными из дерева и ярко раскрашенными фигурками главных богов. Бог молнии и грома Перкуно изображался свебами с волосами в виде языков пламени, а юный бог рек, источников и плодородия Потримпо – с венком из злаков на голове. Владыка же подземного мира бог-старец Патолло всегда держал в руках человеческую, лошадиную и коровью головы. Святая липа тщательно охранялась вайделотами и на расстоянии двух шагов была окружена шестами с растянутыми меж них кожаными полотнищами. Во время проведения важных обрядов за эту священную занавесь вправе были заходить лишь криве-кривайто и особо приближенные к нему жрецы. Там же, за полотнищами, всегда горел священный огонь, добросовестно поддерживаемый вайделотами, и жила огромная змея, пьющая молоко из большого сосуда, рядом с которым лежали черепа человека, коня и быка.

При виде святой липы Скомонд испытал неподдельное волнение. Он прожил в Священной роще около пяти лет, и именно ее, а не жреческую избу в городище считал родным домом. Жрецы-вайделоты поприветствовали его внешне без пылких эмоций, но по их глазам читалось, что взволнованы они не меньше. Многие из них втайне считали Скомонда более достойным звания криве-кривайто, нежели Небри, и теперь связывали с ним надежды на лучшее будущее.

«Священный огонь» в Рощу не взяли (оставили в городище под усиленной охраной), ибо Шутр и жрецы не пожелали рисковать. Вдруг Большой Знич снова украдут? Тогда уж лучше убить себя сразу.

В качестве будущей жертвы Небри привел в Рощу огромного черного козла, а женщины принесли загодя приготовленное тесто. Ритуал начался с того, что криве-кривайто поднялся на специальный камень-постамент и, по обыкновению, поведал соплеменникам о героических делах предков и их добродетелях, а также о ниспосланной богами благодати в виде чудесного обретения Большого Знича. По окончании его речи жрецы закололи козла и окропили собранной в чашу кровью святую липу. Потом по малой толике той же крови добавили всем присутствующим в их кружки с пивом. Сембы верили, что кровь жертвенного животного предохраняет от всех болезней.

Затем освежеванную тушу козла разрубили на части, куски мяса нанизали на вертела и подвесили над огнем. После этого приступили к приготовлению жертвенных пирогов. Но не в печи и не на жаровнях, а согласно многовековому обычаю: женщины подавали мужчинам кругляши тугого теста, и те перебрасывали их через огонь туда-обратно, пока они не превращались в готовые, хорошо пропеченные пирожки. А уж затем начался пир, который продлился по обыкновению до самого утра.

Однако жрецы и старейшины, повинуясь призыву Небри, примерно около полуночи оставили простолюдинов наслаждаться пиршеством (еды было не очень много, зато пива прикатили несколько бочек), а сами вернулись в городище, в общинную избу. Многие были уже изрядно навеселе и потому вели себя беззаботно, однако Скомондом овладело отчего-то нехорошее предчувствие.

– Все вы помните, что когда-то наши пращуры платили дань мазонам, – начал криве-кривайто издалека. – Но однажды они отказались повиноваться мазовецкому князю Антонесу, и тогда тот, объединившись с королем Роксолании, выступил против нашего великого князя Видевута. Войско сембов было ими, увы, разбито, и тогда криве-кривайто Брутен и князь Видевут созвали представителей всех родов на совет. Когда же во время последующего жертвоприношения началась гроза, все поняли, что Перкуно обещает помочь сембам. В итоге мазоны и впрямь были разбиты, и поверженный князь Антонес прислал к Видевуту своего сына Чанвига с предложением мира. Чанвиг привел тогда с собой белую кобылицу – жертву нашим богам! – и с тех пор очень долгое время мы жили богато и счастливо…

«К чему он клонит? – мрачно размышлял Скомонд. – С чего вдруг обратился к ветхозаветной старине?»

– Возвращение нашему народу Большого Знича – очень знаменательное событие, – продолжал меж тем Небри, – и оно требует, я считаю, более щедрого жертвоприношения, нежели сегодняшнее. Но поскольку тевтонцы увели всех наших священных коней, мы уже не можем, как во времена Видевута, достойно отблагодарить своих богов за оказанную нам великую милость. Полагаю, лишь принесенная в жертву белая кобылица позволит нам надеяться на дальнейшую их помощь. А раз все наши священные кони находятся теперь в крепости Рагайна[112], значит, нужно увести их оттуда. – Взгляд криве-кривайто остановился на Скомонде. – Мы поручим это дело лучшим нашим воинам, а возглавит их… Скомонд! Поскольку именно его выделил Перкуно из всех нас, значит, ему и надлежит вернуть белых кобылиц в Священную рощу. Да будет так!

Последние слова главы жрецов прозвучали как приговор, и оспорить его не мог никто. «Похоже, Небри посылает меня на верную смерть, – несколько отстраненно подумал Скомонд. – Со времен завоевания Рагайны тевтонскими войсками под предводительством орденского фогта[113] Дитриха фон Лёдла взять ее приступом никому еще не удавалось. Что ж, чему быть, того не миновать». Он встал и молча, с достоинством поклонился криве-кривайто и всем присутствующим. Вызов был принят.

Глава 13. Преследователи

Когда встреченный сембами бродяга продолжил вместе с ними путь к городищу, небольшой кустик неподалеку от тайной тропы шевельнулся, и среди веток обозначились глаза внимательно наблюдавшего за ними человека. Затем раздалось тихое, сходное со змеиным шипение, и к наблюдателю тотчас подползли еще двое – в таких же одеждах, утыканных древесными ветками и облепленных пучками травы. То были шедшие по следам вайделота следопыты. Недолго посовещавшись, они снова разошлись в разные стороны и словно бы растворились среди деревьев.

Чуть позже один из следопытов, забравшись на высокую лесину, пристально наблюдал уже за действом, происходившим возле огромной липы. Чтобы проникнуть в святая святых лесных жителей, надо было обладать не только непревзойденной сноровкой, но и безграничным мужеством: попадись он сейчас в руки исполнявших ритуал жертвоприношения пруссов, быструю смерть посчитал бы величайшим благом. Когда жрецы и старейшины удалились по какой-то причине в сторону городища, а пир после их ухода разгорелся еще пуще, следопыт тихо соскользнул вниз и нырнул в темноту.

Вскоре он «вынырнул» в таких густых зарослях, куда даже звери вряд ли забредали, не говоря уже о людях. Там его поджидали товарищи. Перекинувшись с ними парой фраз (объяснялись они исключительно шепотом и, благо над верхушками деревьев сиял незамутненный тучами лик луны, жестами), прибывший взмахом руки указал нужное направление, и все трое двинулись вперед, ступая след в след.

Неожиданно следопыт, шагавший впереди, поднял руку, и остальные мгновенно замерли как вкопанные. Жестом приказав спутникам оставаться на местах, первый упал в траву и ящерицей – быстро и бесшумно – пополз вперед.

На небольшой лесной поляне пасся олень. Молодая и сочная трава росла здесь особенно густо, а пышные головки клевера, полные сладкого душистого сока, манили и дурманили. Олень блаженствовал, но все его органы чувств были настороже. Он слышал малейший шорох, а нервные ноздри улавливали запахи даже двухдневной давности. Умей олень говорить, рассказал бы, что прошлой ночью лиса поймала тут зайца, тоже соблазнившегося сладким клевером, а позавчера здесь же проковылял старый и больной тур, проследуемый волчьей стаей…

Однако приближения человека чуткий олень не распознал. Опытный следопыт зашел с подветренной стороны, ступая при этом так тихо, что ни одна сухая ветка не треснула, ни сухостой не зашелестел под его ногами. А когда слегка подсвеченный луной темный торс оленя оказался совсем близко, охотник бесшумно натянул лук. Стрела угодила точно под левую лопатку животного. У оленя хватило еще сил совершить беспокойный неуклюжий прыжок, но уже спустя считанные мгновения сердце трепыхнулось в последний раз, и он грузно рухнул в душистый лакомый клевер… Из чащи на поляну тотчас вышли еще два человека. Сноровисто освежевав оленя, они разрубили мясо на куски и сложили их в походные сумки. После чего продолжили свой путь, по-прежнему таясь и крадучись.

…В это же самое время Жигонт вместе с отрядом из двадцати человек таился в густо поросшей кустарником лесной ложбине. Они шли по следам прусского колдуна от самого Кёнигсберга, пока тот не привел их в эти глухие, труднопроходимые места. Хорошо хоть, что Гедимин посоветовал ему взять с собой из литовского войска трех самых лучших, имевших поистине собачий нюх следопытов, иначе они давно бы уже потеряли прусса. Тот, казалось, нутром чувствовал погоню, ибо постоянно путал следы. Причем делал это столь мастерски и изощренно, что даже бывалые воины из отряда Жигонта становились в тупик. И только троица опытных следопытов читала все крюки и петли вайделота, словно раскрытую книгу.

…В тот день, когда лекарь оказал ему помощь, Жигонт, добравшись до постоялого двора, первым делом призвал к себе Юндзила и, вкратце объяснив ситуацию, поручил достать прусского колдуна хоть из-под земли. Благо пронырливый малый успел уже обзавестись в Кёнигсберге массой приятелей и даже собутыльников и стал всем почти своим. Взяв в помощники одного из следопытов, Юндзил точас отправился на поиски вайделота.

Уж как там Юндзил искал проклятого колдуна, с кем вел переговоры и кто именно открыл ему тайное убежище прусса, Жигонт, увы, так и не узнал: поздно ночью юношу доставили в телеге на постоялый двор уже бездыханным. Проклятый вайделот вонзил Юндзилу нож прямо в сердце. Помощник-следопыт, зрелый мужчина, едва не плакал, коря себя за то, что не последовал вместе с Юндзилом в подземный ход, где скрывался прусский колдун. А ослушаться приказа старшего он, к сожалению, не осмелился. Юндзил же решил действовать как охотник, выкуривающий лису из норы дымом: если вайделот почует его и бросится бежать, наверху непременно наткнется на помощника. К тому же, зная из рассказа Жигонта, что колдун – старик, Юндзил понадеялся легко с ним справиться, если дело дойдет вдруг до рукопашной. Однако зубы у старого лиса оказались воистину волчьими…

На следующий день, быстро продав телеги и купив коней для пеших воинов, Жигонт бросился в погоню за вайделотом, следы которого отыскались довольно быстро: у одного из местных крестьян тот украл лошадь и выдал себя этим поступком с головой. К тому же в момент кражи его видел игравший неподалеку мальчик, и, исходя из словесного описания злодея, Жигонт мгновенно определил, что пацаненок говорит о вайделоте.

Дальнейшие действия сложности для следопытов не составили: они шустро отыскали сперва отпечатки копыт сельского одра, а затем и его самого, одиноко пасущегося на лесной опушке. Видимо, беглец вынужден был бросить животину на произвол судьбы, ибо хорошо знал: из крупных зверей в чаще способны относительно быстро передвигаться только олени да туры. Они находили удобные тропки по наитию, унаследованному от предков.

В один из дней на отряд Жигонта напали лесные люди, с виду – чисто дикари. Что их побудило вступить в схватку с воинами, закованными в броню, никто так и не понял. Выяснить, к какому роду-племени они относились, литвины тоже не успели, поскольку сражение закончилось быстро и не в пользу лесных людей. Потеряв трех человек убитыми, они скрылись в лесу столь же шустро, как и появились. Литовские воины отделались лишь царапинами, но выводы из случившегося Жигонт сделал незамедлительно: дабы не нарваться на очередную такую западню, вперед во все стороны стал с тех пор отправлять дозорных. Вдруг в следующий раз вместо дикарей в кожаных панцирях налетят воины с более совершенным оружием, нежели дубинки и копья с наконечниками из лосиных рогов? Тогда уж придется думать не о Зниче, а о том, как бы ноги унести подобру-поздорову…

Сейчас, устроив бивак в лесной ложбине и выставив дозоры, Жигонт был спокоен за безопасность своего отряда, состоявшего из лучших воинов князя Гедимина. Как правило, юные литвины отбирались в княжескую дружину начиная с семи лет, и потом будущие дружинники проходили обучение не только у самых опытных воинов-наставников, но и у жрецов. Так что теперь все они могли по двое-трое суток не спать, питаться чем придется, а то и подолгу голодать, часами сидеть в засадах без единого движения, плавать и нырять как речные выдры, лазать по деревьям точно белки и сражаться без устали с утра до вечера. А еще княжеские дружинники умели врачевать раны, останавливать кровотечения специальными заговорами, готовить лекарства из дикорастущих растений и кореньев, в том числе бодрящий травяной напиток, восстанавливающий силы.

Неожиданно над поляной пронесся крик филина: «У-гуух! У-гуух!». Это подали сигнал дозорные, заметив, видимо, что-то подозрительное. Воины, доселе отдыхавшие на траве в самых причудливых позах, тотчас похватали оружие и рассредоточились по периметру поляны, слившись с деревьями. Томительное ожидание не затянулось: вскоре послышались хохочущие визгливые звуки и щелканье клювом. Это снова подал голос «филин», только на сей раз в его «донесении» сообщалось, что к биваку приближаются свои – следопыты. Дружинники облегченно вздохнули и вернулись на поляну.

Возвращение следопытов вызвало в лагере заметное оживление, хотя от проницательного взгляда Жигонта не укрылось, что проклятый колдун смог утомить даже их, чрезвычайно выносливых воинов. Они подтвердили его догадку. Казалось, старый прусс ни устали не знает, ни чувства голода не ощущает. Даже сон его был неправдоподобно чуток и короток – не более двух часов. За все время пути колдун перекусил (правда, достаточно плотно) лишь один раз – когда убил поляков-бортников. Всю остальную дорогу он чувствовал и вел себя в лесу как дикий зверь в собственных владениях, и следопытам, дабы оставаться незамеченными, приходилось весьма нелегко. К тому же вайделот шел очень быстро, совершенно не оставляя времени ни на охоту, ни на приготовление горячей пищи, поэтому они ограничивались лишь тем, что жевали на ходу вяленую медвежатину да черствые хлебцы. Зато принесенное следопытами мясо молодого оленя и их финальное сообщение, что они обнаружили-таки логово колдуна, вызвали всеобщее ликование.

Дружинники мигом соорудили из зеленых древесных веток шалаш с отверстием в крыше и разожгли внутри него костер. Навес-шалаш скрывал языки пламени от посторонних глаз, а дым, не расползаясь по низу, сразу устремлялся в небо. Спустя какое-то время литовские воины уже наслаждались ароматной, запеченной на углях олениной. Утаить источаемые ею запахи не было, увы, никакой возможности.

С вожделением вгрызаясь молодыми крепкими зубами в сочную горячую мякоть, Жигонт выслушал одновременно рассказ Микулая, старшего из следопытов.

– …И в то место нам никак, думаю, не пробраться, – подытожил свое повествование Микулай.

– Так уж прямо и никак? – задумчиво переспросил Жигонт и разрубил толстую кость, чтобы высосать из нее костный мозг. – Да нет таких крепостей, чтоб их нельзя было взять на меч! А тут всего-то допотопный древний городище…

– Сил у нас маловато. А сембы – знатные бойцы. Не забывай к тому же, что мы с ними в мире состоим.

– У меня наказ князя Гедимина: во что бы то ни стало вернуть нашему народу Знич! И я сделаю это, даже если придется отправить на тот свет десяток-другой сембов, – огрызнулся Жигонт.

– Ох, не сдюжим!.. Говорю же, много их очень.

– Микулай, да ты, никак, смерти стал бояться? – насмешливо поинтересовался Жигонт.

– Погибнуть – дело нехитрое. Только хотелось бы не зазря, а с толком. Иначе ведь и людей погубим, и Знич не добудем.

– Дельное можешь что-нибудь посоветовать?

– Ждать.

– Чего?

– Удобного момента. Пусть у них там праздник утихнет, пусть отгуляют как следует и к делам своим вернутся. Сам знаешь: пора уже и сено косить, и грибы-орехи впрок заготавливать. Да и за огородами уход требуется… Словом, когда в городище останутся одни только древние старики да несколько стражников, вот тогда и нагрянем. Выберем момент, когда для возов с отавой откроют ворота, и войдем в городище без всякой осады.

– А что? Отличный план! – одобрил Жигонт. – Может, так и поступим.

– Только потом нам придется не уходить, а убегать что есть мочи. Сембы ведь не только добрые воины, но и отличные следопыты: окрестные леса знают как свои пять пальцев. Так что спастись нам удастся только безостановочным бегством. Без сна и отдыха.

– Скажи Любарту, чтобы приготовил для всех бодрящего настоя. Без него мы вряд ли долго протянем.

– Хорошо.

…Распространившийся по лесу запах свежеиспеченного мяса достиг вскоре поросшего густым кустарником неприметного пригорка. Сидевший в кустах человек глубоко вдохнул аппетитный аромат и досадливо нахмурился: сам-то он уже который день был лишен горячей пищи. Приходилось довольствоваться одним лишь сухим продуктом, рецепт которого тамплиеры позаимствовали когда-то у сарацинов. Продукт представлял собой спрессованную в плитки смесь вяленого и измельченного оленьего мяса, орехов, сухих ягод, свиного сала, овсяной муки, соли и специй и хранился, как правило, завернутым в чистую холстину. Смесь была очень питательной и вдобавок не занимала в походной сумке много места, но от вкусного жаркого человек, затаившийся в кустарнике, сейчас не отказался бы. Он принадлежал к ордену тамплиеров и, будучи обладателем чрезвычайно острого зрения, исполнял в отряде Юга де Гонвиля роль впередсмотрящего.

Для погони за колдуном, укравшим находку Базиля, Эберхард, как и обещал, уже на следующий день выделил де Гонвилю трех рыцарей. Поскольку с некоторых пор орден тамплиеров был гоним и римским папой, и властями Европы, все трое – брат Гозани, брат Бернхард и брат Раймонд – жили в Кёнигсберге под вымышленными именами, прикрываясь вывесками простых ремесленников. Связь однако поддерживали постоянную, поэтому всегда были готовы прийти на помощь друг другу.

Однако помимо этих трех рыцарей Эберхард, проникшийся важностью момента, предоставил в распоряжение Юга де Гонвиля еще сорок оперативно им разысканных бывших воинов Храма, перебравшихся из Франции на берега Балтийского моря. Правда, все они были сервентами, то есть рыцарского звания не имели. Большинство сервентов после разгрома ордена тамплиеров примкнули к тевтонцам, но некоторые предпочли овладеть мирными профессиями, дабы самим заботиться о своем будущем. Однако предложение Эберхарда принять участие в походе, организуемом Югом де Гонвилем, приняли единодушно и даже с радостью. Потому что, во-первых, знали де Гонвиля как грамотного командира и уважали за ученость, а во-вторых, захотелось тряхнуть стариной, чтобы вновь ощутить ни с чем не сравнимый вкус боевого похода, приправленный запахами кожаной лошадиной упряжи и звуками благородного железа оружия и доспехов.

Поскольку тамплиеры шли за отрядом «польского купца» почти след в след, Юг де Гонвиль быстро смекнул, что имеет дело с противником сильным и опытным. Более же всего его поразили тамошние следопыты: они вышли на след колдуна-вайделота гораздо быстрее, нежели его люди. С тех пор отряд тамплиеров шел за отрядом «купца», как нитка за иголкой, хотя задача сия оказалась весьма не простой. Если бы не «волшебная труба», придуманная в свое время монахом-францисканцем Роджером Бэконом и предусмотрительно прихваченная Югом де Гонвилем из дома, тамплиеры давно уже или наткнулись бы на дозорных «поляка», или и вовсе потеряли бы весь его отряд в лесных дебрях. «Волшебная труба» представляла собой оптический прибор, с помощью которого тамплиер-астролог наблюдал по ночам за светилами, чтобы создавать потом гороскопы для кёнигсбергцев, озабоченных превратностями судьбы и не скупившихся ради такого дела на приличные вознаграждения. Теперь благодаря трубе все передвижения отряда «купца-поляка» были видны как на ладони. А иногда в поле зрения «волшебного» инструмента попадал и сам колдун. Грязный, оборванный, донельзя обросший волосами, он стремительно пробирался вперед в известном лишь ему направлении, словно доисторическое чудо-юдо.

Чаще всего и, признаться, не без удовольствия Юг де Гонвиль наблюдал в трубу за «польскими» следопытами, словно бы приклеившимися к пруссу. Ведь если тот о маскировке особо не заботился, то эта троица «воинов-невидимок» буквально сливалась с местностью. Едва появится серый силуэт на фоне листвы, как тотчас исчезает, словно растворившись в воздухе! И хоть бы одна веточка соседнего кустарника при этом шевельнулась!

Своих коней тамплиеры оставили под надзором слуг еще на окраине Кёнигсберга, так что двигались теперь, как и люди «купца», пешком. Сегодняшней ночью рыцари, составлявшие ядро отряда Юга де Гонвиля, уединились от сервентов, дабы обсудить план дальнейших действий. К тому времени разведчики доложили де Гонвилю все то же самое, что и следопыты – Жигонту, так что перед тамплиерами встала, во всей своей остроте, сходная проблема: как пробраться в городище без причинения ущерба собственному отряду?

Поднаторевшие в осадах и штурмах сарацинских крепостей тамплиеры хорошо знали, сколь многотрудно, утомительно и опасно это дело. И кто поручится, что к пруссам не подойдет подмога? Тогда уж точно никому из членов отряда де Гонвиля живым из этих дремучих мест не выбраться! Ибо в отличие от них, более привычных к пустынным и равнинным сражениям, пруссы отлично воевали и в непроходимых лесах, и близ топких болот.

– Но мы же не можем развернуться и уйти?! – горячился Юг де Гонвиль.

– Не можем, – соглашались рыцари.

– Тогда что будем делать?

– Ждать, – предложил самый старый и мудрый из них, седой как лунь брат Гозани. – Все в руках Господа нашего.

– Терпение, братья! Главное, терпение, – поддержал его черноволосый крепыш брат Арнульф. – Подождем, что предпримет противная сторона. Кстати, мне донесли сегодня, что купец и его люди – литвины. Одному из наших разведчиков удалось подползти к их лагерю достаточно близко и услышать обрывки разговора. Правда, он мало что понял, но поскольку прежде уже общался с людьми князя Гедимина, уверяет, что говорили именно по-литовски.

– Поляки, литвины… Не все ли нам равно, кто они? – вяло отмахнулся Юг де Гонвиль.

– Не скажи, – возразил Арнульф. – Будь они поляками, помощи им ждать было бы неоткуда – слишком далеко отсюда их земли. А вот к литвинам подмога может прибыть в любой день! С другой стороны, это даже неплохо: тогда они наверняка отважатся на штурм, и, значит, жертв и среди пруссов, и среди литвинов будет много. Не считая раненых… В таком случае главное для нас – дождаться, когда те или другие начнут праздновать победу. Вот тогда-то мы и сцапаем их тепленькими!

– Ты всегда слыл большим выдумщиком, брат Арнульф, – проворчал брат Раймонд, здоровенный детина с косым шрамом на левой щеке. – Очень редко все случается именно так, как задумывается.

– Тоже верно, – подтвердил Гозани. – И все-таки повторюсь: терпение, терпение и еще раз терпение! А удобный момент непременно рано или поздно наступит. К тому же наша цель достойна того, чтобы забыть на время о личных делах и положить на алтарь задуманного братом Югом благородного предприятия не только тяготы пути, но и, если потребуется, жизни.

Все согласно, с некоторой даже торжественностью кивнули. Над дотлевающими угольями костра поднималась, устремляясь ввысь, плотная светлая струйка дыма. Казалось, Земля подвешена сейчас к небу именно этой тонкой нитью. Ветер совсем стих, мелкие тучки уплыли к горизонту, и яркие звезды вкупе с луной завели в бездонной глубине небесного купола извечный хоровод.

Глава 14. Крепость тевтонского ордена

В силу своего местоположения (на границе славяно-литовских территорий) крепость Ландесхут с конца XIII века стала считаться главным форпостом Тевтонского ордена на данном направлении. Края эти с незапамятных времен населяли скаловиты – одно из прусских племен. Когда часть племени была уничтожена орденом, одни уцелевшие скаловиты покорно приняли христианство и начали работать на немецких колонистов, а другие в поисках лучшей доли ушли на восток, в Руссию[114]

На месте сожженного прусского поселения, носившего, согласно хроникам, название Рагайна (или Рагнита), рыцари-монахи Тевтонского ордена основали вскоре собственную крепость. В качестве опорного пункта против литовцев, которые, не желая мириться со столь опасным соседством, часто совершали сюда набеги, стремясь вытеснить крестоносцев с занятых ими рубежей. В результате их набегов Рагайна, будучи деревянно-земляным укреплением, неоднократно сгорала и разрушалась, но впоследствии вновь отстраивалась.

Ландмейстер ордена Майнхард фон Кверфурт по прозвищу брат Менека, основавший эту крепость, дал ей имя Ландесхут, что в переводе с немецкого означало «Земляная шляпа». В «Scriptores Rerum Prussicorum»[115] сие событие описано так: «От Рождества Христова в 1289 году тот же брат Майнхард вместе с другими, жаждущими славы и земель, достиг Пруссии, и со всеми военными силами в День Святого Георгия Мартовского на земле скаловитов, на некой горе над Мемелем, к хвале Господа и славе Его поставил лагерь Ландесхут, что ныне стоит на месте Рагниты рядом с рекой». Первым комтуром новой комтурии был назначен выходец из Австрии рыцарь Бертольд фон Брухафен. А неподалеку от Ландесхута, близ места впадения реки Тильзе в Мемель, орден возвел еще и крепость-замок Тильзит.

Тихий летний вечер протянул по всей горе длинные голубые тени. Когда-то здесь, на самой ее вершине стояло святилище Перкуно. Потом оно было разрушено тевтонцами, и теперь от него остался лишь огромный камень-жертвенник с огромным отпечатком стопы самого бога в окружении высеченных изображений птиц, зверей, сохи и бороны. С вершины горы отчетливо просматривалась стоявшая на холме, на противоположном берегу реки, крепость Ландесхут. Она и впрямь напоминала шляпу с воткнутым в нее «пером» – сторожевой башней.

Неподалеку от жертвенника, на небольшой поляне посреди лесных зарослей горел костер. Вкруг него сидели дети местного племени скаловитов и, раскрыв рты, слушали рассказ старого вайделота. То была своего рода лесная школа. Тевтонцы отняли у скаловитов все – землю, дедовскую веру, у многих жизнь, – но жажда знаний, как весенний росток, пробивала себе путь даже сквозь рабские оковы. Пруссы не имели письменности и не знали книг, но учителя-сказители, в основном жреческого сословия, в устной форме передавали детям старинные сказания и легенды, учили счету.

Совершенно седой древний вайделот по имени Дор говорил тихо, но проникновенно:

– В те давние времена, которых никто не помнит, ибо не было тогда еще у людей памяти, бродили они по Земле дикими толпами, и лица их были темны, а сердца тонули во мраке. Но однажды упала с неба Звезда. И родила она великих людей. Рост их был выше сосен, волосы белее снега, а глаза светились как небо в утренние часы. И имя им было – ульмиганы. И взошел старший из них на высокую гору, и окинул взором песчаные берега морские, и реки, полные рыбы, и леса, полные дичи, и сказал: «Вот страна, достойная быть нам родиной! Здесь мы построим наши замки. Этой земле отдадим мы свое Великое Знание, ей посвятим свою небесную силу. И зваться она будет отныне – Ульмигания». Стали великаны брать в жены дочерей темнолицых и произвели на свет много потомства, но дети их уже не были великанами. Только светлые волосы да синие очи напоминали об истинном происхождении. И разошлось потомство ульмиганов по всей Земле…

Ветки в костре вдруг громко затрещали и выбросили на детей и вайделота сноп искр. Старик на мгновение смолк, отряхнулся от невидимых частиц золы, точно от мух, и тем же ровным голосом продолжил:

– Великаны даровали людям Знич – вечный огонь. Знич согревал их жилища, помогал в строительстве замков, защищал от врагов, горел в храмах. Поначалу он почитался людьми как самая великая на свете святыня, но потом возгордились люди. И стали смеяться над богами и поносить их, ибо сочли себя равными богам великанами. И даже объявили богам войну, призвав на помощь злых духов и темных драконов. И пришла война. И небо застлал дым, а поля накрыл пепел. Когда же марево от битвы рассеялось, увидели люди, что погибли их драконы, и смрад теперь стоит над всем миром. И поняли они, что духи-носейлы подчинились богам, ибо лютый холод наступил на земле. Осыпались цветы с деревьев, замерзла вода в морях. Раскаялись люди в содеянном. И горько возопили, и припали к стопам богов. Но не вняли им боги и воздали каждому должное. У кого отняли жизнь – те умерли в страшных судорогах и мучениях, кого оставили без огня – те одичали, покрылись шерстью, превратились в маркопетов и бродят по сей день в густых лесах, кого лишили силы и стати человеческой – те измельчали, попрятались под камни и зовутся ныне барздуками…

Растущий неподалеку от поляны куст едва заметно шевельнулся, и чей-то острый взгляд впился в спину Дора. Вайделот поежился, точно от холодного ветра, однако голос его ничуть не дрогнул. Лишь в фигуре обозначились приметы настороженности. Конечно же обладавший неузарядной интуицией старец почуял присутствие поблизости чужака, но паниковать не стал: знал, что поблизости находятся вооруженные отцы детей, сидевших сейчас вместе с ним у костра.

– …Повелел однажды вождь великанов своей дочери запереть все ворота замка, взойти на самую высокую башню и бросить с нее золотой ключ на дорогу. А был тот ключ хотя и невелик с виду, но заколдован, и отпирались им не только ворота великаньего замка, но и вся речная долина. Многие годы шли люди мимо замка, и многие пытались поднять ключ с земли, но тщетно. И решила тогда дочь великана, что не осталось больше на земле сильных и смелых витязей, и надумала она схорониться навсегда в мрачных подземельях замка. Поднялась дева на самую высокую башню, чтобы в последний раз полюбоваться течением реки, и вдруг увидела у ворот замка огромное войско. Пытаются воины по очереди поднять золотой ключ с земли, да не могут. Когда же дошел черед до юноши с виду неприметного, тот неожиданно легко поднял ключ и вставил в замок на воротах. Но не повернулся ключ. И тогда окликнула воина великанша с башни: «Чей ты, юноша, и как зовут тебя в твоем народе?» «Склаве имя мое. А отец мой – король Вайдевут», – ответил он. «Тебе удалось поднять с земли заколдованный ключ, – поведала ему великанша. – Значит, силой и смелостью ты наделен. Однако чтобы владеть моим замком, этого мало. Ты должен угадать и назвать мне имя той, которая в память о небесном происхождении носит на голове золотые рожки месяца, а на лбу и плечах – знаки звезд». Подумав недолго, вспомнил юноша древнее пророчество, в коем говорилось, что вернется его народ в землю предков и будет на краю ее стоять замок великий, а на башне его – последняя из дочерей Звезды. И сказал он: «Рагайна имя твое!» – «Входи! – покорилась Рагайна. – Отныне тебе принадлежит все: и я, и замок, и власть над нашими землями». С той поры хозяевами замка стали князья скаловитов. Рагайна передала Знич своему мужу, а ваши матери в память о предке, породнившемся с дочерью Звезды, по сей день носят в косах украшения в виде полумесяца и расшивают одежды звездами… Ну все, дети, пора вам расходиться по домам. Отцы уже заждались вас. Пора, пора! Да хранит вас Потримпо.

Дети, увлеченные рассказом вайделота, запротестовали, запросили продолжения урока, но тот был неумолим, и им пришлось подчиниться.

Оставшись подле затухающего костра в полном одиночестве, старец ровным голосом произнес:

– Коль пришел, так говори, что тебе нужно, человече. Негоже прятаться по кустам как твари дрожащей.

Сначала в ответ раздался тихий шелест ветвей, потом – звук шагов, и, наконец, к костру приблизился воин-прусс в зеленом плаще.

– Рад видеть тебя живым и здоровым, Дор. Приветствую тебя, о великий брат!

– Скомонд?! – Вайделот вскочил с неожиданной для его возраста прытью. – Неужто жив?!

Гость невесело улыбнулся.

– А что со мной станется? Разве что Патолло призовет когда-нибудь к себе. А сам-то я готов жить хоть до скончания века. Давай обнимемся, мой добрый наставник и брат по вере! По правде говоря, не чаял уже, что доведется еще раз свидеться…

Выслушав рассказ Скомонда о его похождениях, Дор проницательно взглянул на него и спросил:

– Что привело тебя в наши края? Не думаю, что ради праздного времяпровождения ты отправился в столь дальний путь. Тем более что орден всюду расставил воинские посты, и беспрепятственно пройти-проехать по нашим дорогам стало теперь невозможно. К тому же я вижу на тебе воинское облачение. Неужели?.. – Дор бросил выразительный взгляд в сторону Ландесхута.

– Ты всегда поражал меня своей прозорливостью.

– Но для осады крепости нужны несметные силы! Ты пришел с войском? Если так, то мы дадим тебе в помощь и наших воинов. Молодежь горит желанием сразиться с тевтонцами, да и жертвенный камень Перкуно давно не кропился кровью врагов.

– Людей у меня немного, Дор, и я знаю, что взять Рагайну на меч не удастся. Но у меня другая задача: я должен увести у тевтонцев священных кобылиц.

– Это невозможно, Скомонд! Их настолько бдительно стерегут, что даже на выпас вместе с другими лошадьми не выпускают. Кобылицы находятся в крепостной конюшне под постоянным присмотром. Чтобы их выкрасть, нужно проникнуть за ворота Рагайны, но это, повторяю, невозможно! Верная смерть. Стоит ли рисковать собой и людьми?

– Я не сказал тебе главного, Дор. Мне удалось вернуть нашему народу Большой Знич.

– Знич?! Ты… вернул его? Не могу поверить…

– Ради этого мне пришлось пережить страшные муки в подземельях Твангсте, но оно того стоит. Раны затянулись, а Большой Знич снова воссиял над нашей землей. Поэтому я верю, что боги вернули нам свою милость и помогут мне в свершении задуманного. Ведь кобылицы нужны для принесения в жертву именно им, нашим богам. Более того, план у меня уже есть. Просто без твоей помощи мне не справиться.

– Говори! Готов отдать ради этого даже жизнь.

– Твоя жизнь принадлежит Перкуно и твоему народу, Дор. Сколько я тебя знаю и помню, ты всегда был учителем и наставником молодых, а это святое дело. Так что мне нужна лишь твоя память, брат. Вспомни осаду Рагайны рутенами! Понимаю, это было давно и ты был тогда совсем юным, но, может, вспомнишь, как скаловитам удалось избежать голода во время осады крепости? Сам-то я знаю лишь то, что изложено в наших легендах. Что однажды с востока в Скаловию пришло большое войско рутенов, русских витязей. Богатая долина Мемеля была ими разорена, но крепость Рагайны, построенная белыми великанами, устояла. И все-таки рутены осаду не снимали: слухи о сказочных сокровищах великанов не позволяли им уйти с пустыми руками. А потом в крепости начался голод. Но и тогда никому даже в голову не пришло сдаться врагу. За что скаловиты и были вознаграждены: в один из дней в крепостном колодце непостижимым образом появилась рыба. Этой рыбой защитники Рагайны питались все девять месяцев, пока продолжалась осада. А однажды выловили в том же чудесном колодце исполинскую, в человеческий рост щуку и не удержались: насадили ее на копье и выставили на вершину самой высокой башни. Как бы в насмешку над рутенами, которые и сами давно уже испытывали недостаток в продовольствии. Сбитые видом огромной рыбины с толку, рутены сняли осаду и ушли восвояси. С той поры на гербе крепости Рагайны появилось изображение щуки. Вот и все, что мне известно, Дор.

– Да-да, кое-что я помню… И понял, к чему ты клонишь… Считаешь, что под Рагайной есть подземные ходы?

– Именно так! По крайней мере один из них должен соединять реку и крепостной колодец!

– Что ж, твоя догадка верна, брат Скомонд, – со вздохом произнес Дор. – Такой подземный канал действительно существует. Беда в том, что тогдашние наши вожди и жрецы предпочли сохранить его местонахождение в тайне…

– Как нам его найти? – Глаза Скомонда вспыхнули двумя черными угольями.

– Боюсь, задачка не из легких. Место, где тот тайный ход начинается, старший брат показал мне лишь однажды. Но я был тогда несмышленышем, так что могу теперь и не вспомнить. Да если даже и вспомню, сомневаюсь, что он выведет к колодцу. Времени прошло очень много, канал могло засыпать землей…

– Нужно искать, Дор! Это мой единственный шанс.

– Значит, будем искать, – не стал возражать вайделот.

Скомонд неожиданно нахмурился и замолчал. После паузы сокрушенно изрек:

– Благодарю за отзывчивость, брат, но ведь ночные поиски вряд ли увенчаются успехом, а если искать в светлое время суток – тевтонцы перестреляют нас с высоты валов, как диких уток…

– Верно мыслишь, – похвалил старец. – Но выход из этого положения найдем. Не так давно тевтонцы разрешили нам создать собственную рыболовецкую артель, и теперь скаловиты, принявшие христианство, сутками ловят рыбу в реке и поставляют ее потом в крепость. Вот под видом рыбака и можно будет осмотреть прибрежные кручи.

– Христиане?.. – На лице Скомонда отразилось презрение. – Я им не верю! Смогли предать отцовскую веру, значит, в любой момент предадут и меня.

– Нас, брат мой, нас. Мы пойдем вдвоем. Вход в подземелье находится под водой, а я уже стар для ныряний. Ты же, я знаю, отменный пловец. А что касается рыбаков, то доверять им можно. Их просто поставили перед выбором: смерть семьи или крещение. Мало кто здесь не дрогнул бы. Не суди их слишком строго, Скомонд. Они обычные люди…

Вайделоты умолкли и задумались. Костер давно погас, и только когда редкие порывы ветра обнажали под слоем пепла последние тлеющие угольки, лица жрецов ненадолго освещались. Наступившая ночь укрыла речную долину невесомым темным покрывалом, всюду было черным-черно, и лишь крепость Ландесхут светилась праздничными огнями – комтур Дитрих фон Альтенбург принимал маршала Генриха фон Плоцке.

Маршал уже понял, кто именно убил его людей и увел от Священного озера лошадей: о побеге пяти рабов ему доложил верный человек из охраны соляных копей, приставленный им для тайного надзора за сариантом, который руководил работами по добыче соли. Но когда он узнал, что наряду с ушкуйниками в качестве рабов в копях содержались русы, участвовавшие в рыцарском турнире, у него едва не случился припадок. «Вы мне ответите за это! – брызгая слюной, кричал Генрих фон Плоцке на перепуганного до смерти сарианта. Рука маршала так и тянулась при этом к мечу, но воспоминание о сгоряча зарубленном начальнике тюремной стражи всякий раз гасило столь кровожадные порывы. – Вы запятнали честь ордена! Какой позор! Что подумают теперь о нас чужеземные рыцари?!» А чуть успокоившись, подумал: «Нельзя допустить, чтобы они добрались домой и рассказали миру, что после победы на турнире тевтонцы пленили их и сослали в рабство…»

На поиски беглецов маршал отправил несколько конных отрядов, но бывшие рабы точно в воду канули. Зато удалось найти лошадей у рыбаков-фризов. А заодно и выяснить, что пятеро разбойников в тевтонских одеждах отбыли в неизвестном направлении на большой лодке. Рыбацкое селение сровняли с землей, женщин и детей убили, а мужчин – ценный товар! – отправили на соляные копи, дабы восполнить утрату рабочих рук.

Не успокоившись на этом, Генрих фон Плоцке снарядил и морскую погоню: выслал на поиски беглецов несколько быстроходных рейзеканов – походных парусно-гребных лодок с высокими бортами и командами по двадцать матросов в каждой. Рейзеканами командовали не комтуры, а опытные шифферы – капитаны. Кнехтов под началом хотя бы двух-трех сариантов маршал выделить не мог; ибо все способные носить оружие, за исключением больных, раненых и замковой стражи, уже выступили в поход на Литву. Однако орденские матросы, именуемые шиффскиндерами («дети кораблей»), тоже были отлично вооружены и умели сражаться не хуже профессиональных воинов. Шиффскиндеры получали хорошее жалование и добротное питание с вином два раза в день. Помимо абордажных топоров, пик, багров, арбалетов и луков со стрелами каждый орденский матрос был вооружен еще и дюссаком – разновидностью сабли с широким коротким клинком и рукоятью в виде петли. С этим опасным оружием шиффскиндеры управлялись лучше, чем кто бы то ни было.

Вернувшись в Кёнигсберг, маршал почувствовал безмерное облегчение: соленые воды Священного озера помогли-таки избавиться от выматывающих душу ночных кошмаров. Поэтому, начав расследование с целью выяснения личностей, посмевших нарушить закон гостеприимства (фон Плоцке знал лишь то, что русов на соляные копи доставили от его имени не пожелавшие назвать себя воины), он уже не горел желанием наказать негодяев столь мстительно, как несколькими днями раньше.

Впрочем, узнав о затеянном маршалом расследовании, Бернхард фон Шлезинг (не ушедший вместе со всеми в Литву из-за полученной на турнире травмы) явился сам и признался, что пленение русов – его рук дело. Правда, добавил дерзко, что виновным себя не считает и готов сразиться с любым из витязей на суде чести. Генрих фон Плоцке хотя и догадался, что в одиночку фон Шлезинг сей трюк провернуть не смог бы, однако поскольку тот взял всю вину на себя, смягчился и не стал отправлять его ни на исповедь, ни на рыцарский суд. В конце концов Бернхард фон Шлезинг был для ордена во сто крат ценнее каких-то двух русов, пусть и витязей.

А спустя неделю после возвращения в Кёнигсберг Генрих фон Плоцке в сопровождении немногочисленной охраны выехал в крепость Ландесхут, дабы отправиться оттуда в Литву и лично возглавить захват земель князя Гедимина. К нему охотно присоединились почти уже оправившийся от ранения Бернхард фон Шлезинг и «гость» Адольф фон Берг, госпитальер.

Как уже говорилось, «гостями» тевтонцы называли союзников из числа иностранных рыцарей. Крестоносцы из Западной Европы были частыми гостями в Пруссии со времен завоевания ее орденом, то есть с XIII века. Именно многолюдный поход, предпринятый чешским королем Оттокаром II Пржемыслом, позволил оккупировать последние области обитания пруссов. Однако пока держались латинские государства в Палестине, Прибалтика оставалась на периферии интересов «освободителей Гроба Господня».

Ситуация кардинально изменилась, когда пал последний оплот крестоносцев в Святой земле, а тевтонцы, после перенесения в 1309 году резиденции великого магистра в Мариенбург, начали систематический и организованный натиск на Литву. Европейское рыцарство немедленно устремилось в новый, теперь уже северный Крестовый поход. Польша, Скандинавия, Голландия, Фландрия, Лотарингия, Франция, Англия и Шотландия вошли в список стран, примкнувшим к прусским походам. При этом в отличие от средиземноморских Крестовых походов, в коих участвовали представители разных сословий, прусские походы являлись уделом исключительно дворянства, включая коронованных особ.

Большую часть «паломников» финансировал сам орден, выдавая им через свои представительства в крупных европейских городах и торговые конторы Ганзы кредиты, которые крестоносцы обязывались вернуть за счет будущей военной добычи. Поскольку тевтонцы были весьма заинтересованы в притоке подкреплений, возможные финансовые потери в подобных сделках их не пугали. Сами же крестоносцы не становились при этом ни наемниками, ни подчиненными ордена, ибо не состояли у тевтонцев на службе и были для них именно «гостями». Прибывавшие в орденское государство «гости» собирались, как правило, в Мариенбурге, в крупных городах Данциге, Торне и Эльбинге, но основным местом встречи служил Кёнигсберг, ибо именно оттуда войска обычно и выдвигались на Литву. «Гости» организовывались в отряды по землям, из которых прибыли, причем рыцари империи традиционно сражались под хоругвями с изображением святого Георгия, а рыцари других стран – под стягами с ликом Девы Марии.

Сегодня Дитрих фон Альтенбург не мог отделаться от тревожного предчувствия, овладевшего им буквально накануне приезда Генриха фон Плоцке. Он даже вышел на валы крепости, дабы убедиться, что Ландесхуту ничто не угрожает. Однако везде было тихо-мирно, в крепостном рву плескались утиные выводки колонистов, река неспешно несла свои воды к морю, а природа щедро благоухала сладкими летними запахами. С сомнением оглядев переброшенный через ров мост, комтур мысленно дал себе слово, что на следующий год непременно сделает его подъемным. Пруссов он не боялся: у них не было достаточного числа воинов, чтобы решиться на штурм крепости, да и вооружение обещало желать лучшего. Но вот литвины могли доставить немало неприятностей. Они умели пробираться по лесам столь скрытно, что даже лучшим разведчикам ордена не удавалось их обнаружить. Да и нападали внезапно, стремительно, со знанием дела. К тому же имели рыцарское вооружение, что в случае их нападения еще более усугубило бы положение обитателей Ландесхута.

Впрочем, за саму крепость Дитрих фон Альтенбург особо не переживал. Его небольшой отряд кнехтов (остальные воины Ландесхута ушли в поход) состоял сплошь из видавших виды ветеранов, способных отбиться от любого врага. Или по крайней мере продержаться до подхода помощи из близлежащих замков. Окинув напоследок взглядом пустынную дорогу, тянувшуюся к замку по берегу реки и мимо вырытого посреди поселения колонистов пруда, у которого резвилась сейчас детвора, Дитрих фон Альтенбург сокрушенно вздохнул и отправился разбираться с варварами, посмевшими косить сено на заливных лугах без его разрешения. Добровольные помощники из слуг местного нобиля, принявшего христианство, задержали и доставили в крепость двух скаловитов-язычников с телегой, груженной сухим сеном. Теперь варвары угрюмо топтались возле запряженной в большой воз неказистой лошадки, дожидаясь своей участи без особой надежды на снисхождение.

Долго разбираться комтур не стал. Лошадь и сено приказал реквизировать, а язычникам всыпать для начала по двадцать плетей – порядок есть порядок, – а затем передать обоих канонику, чтобы тот подготовил их к таинству крещения и обращению в истинную веру. Если же наотрез откажутся от смены веры (такое случалось, и нередко), тогда без лишних разговоров отправить на корм рыбам.

Приезд маршала несколько развеял мрачные мысли комтура. Правда, он недолюбливал Генриха фон Плоцке – за предоставление рыцарям и сариантам Кёнигсберга вольностей, никоим образом не согласующихся с уставом ордена. Однако то, что в сражениях маршал всегда храбро бился в первых рядах и отменно владел всеми видами оружия, в какой-то мере оправдывало его в глазах Дитриха фон Альтенбурга, открыто придерживающегося старых традиций.

За щедро накрытым столом расположились сам хозяин Ландесхута, маршал, Бернхард фон Шлезинг, Адольф фон Берг и сембийский фогт Герхард Руде. Комтур пил умеренно и в основном помалкивал, слушая остальных. Точно так же вел себя и всегда немногословный Адольф фон Берг. А вот фон Шлезинг мало того, что почти не умолкал, так напоминал еще и бездонную бочку: вливал в себя кубок за кубком и, казалось, ничуть не пьянел, лишь лицо все более наливалось кровью. Маршал, напротив, пил мало, зато ел за двоих. Так приучила его походная жизнь: не поешь плотно, пока есть возможность, – протянешь ноги, когда станет не до еды. Что касается фогта, то он лишь часто и услужливо хихикал над остротами фон Шлезинга и подобострастно поддакивал нравоучениям Генриха фон Плоцке. Пил при этом немного, мелкими глоточками, словно стесняясь, а ел как старый скряга: тщательно пережевывая каждый кусочек и неспешно обгладывая мясо до самой кости.

– …Не понимаю, почему мы на этот раз не дождались зимы, как обычно, – заметил ворчливо Дитрих фон Альтенбург. – Летом в лесах и болотах рыцарству и развернуться-то негде.

– Зато наш рейз[116] стал для Гедимина большой неожиданностью, брат Дитрих, – охотно пояснил Генрих фон Плоцке и бросил обглоданную кость умильно глядевшему на него из-под стола щенку. – Зимой-то литвины всегда нас ждут во всеоружии.

– А не мало ли воинов собралось для столь важного похода?

– Мало, – согласился маршал. – Но сейчас наша главная цель – во что бы то ни стало захватить Жемайтию и земли возле Мемеля, чтобы соединить Пруссию и Ливонию. А потом нам никто уже не помешает покорить Литву. Нынешний рейз – своего рода разведка перед большим походом, который состоится через год-два, как только наберем достаточно гостей-крестоносцев и наемников.

– Наберем ли? – продолжал сомневаться комтур.

– Несомненно, – уверенно ответил фон Плоцке. – С двадцати шести комтурств и пяти фогств ордена я собрал во исполнение ленной присяги порядка трех тысяч человек. Не считая братьев-рыцарей, сариантов и кнехтов из гарнизонов. А есть ведь еще Кульмское и Самбийское епископства. Согласно моей с ними предварительной договоренности, они готовы предоставить не менее шестисот человек – как наемников, так и рыцарей-ополченцев. Возможно, те уже в пути и скоро присоединятся к нашим основным силам.

– Надо было привлечь и городских констафлеров[117], – подключился к разговору Бернхард фон Шлезинг. – В воинском деле они разбираюся не хуже, чем наемники. Один только капитан Рутгер Райтц из Кёльна чего стоит! Знаю, что он участвовал уже в двадцати зимних райзах в Пруссию и трех летних – в Ливонию.

– Наемники нам дорого обойдутся, – пискнул фогт Герард Руде. – Десять гривен за копье – большие, на мой взгляд, деньги…

– Бездельники нам обходятся дороже, – грубо хохотнул фон Шлезинг, недвусмысленно намекая на фогта, который принимал участие в рейзах крайне редко: то старые раны (откуда бы им взяться?) залечивал, то болел, то разные другие неотложные дела себе придумывал. – А еще мы напрасно забыли о чехах: они преданы нам до мозга костей. К тому же одинаково хорошо сражаются хоть конными, хоть пешими, отлично показали себя при осаде и штурме крепостей, прекрасно владеют не только арбалетом, но и мечом.

– Я уже договорился, – важно изрек Генрих фон Плоцке, – что в большом походе примут участие рыцарь Дитрих фон Эльнер со своим отрядом, родственники нашего брата фон Книпроде, фламандцы из рода фон Гистель и даже английские графы Суффолки.

При упоминании об англичанах Адольф фон Берг пренебрежительно скривился. Ему приходилось сражаться против одного из Суффолков на рыцарском турнире, и тот, сославшись на «травму», поспешил покинуть поле уже после первого сломанного копья.

А вот Бернхард фон Шлезинг ответил на слова маршала одобрительным мычанием, после чего опрокинул в свое бездонное нутро очередной кубок хмельной жидкости. Вброчем, бравада его носила скорее нарочитый характер, ибо с каждым глотком вина он все более погружался в черную меланхолию. Дурное предчувствие начало томить рыцаря с того самого момента, как только он узнал, что русы Горислав и Венцеслав бежали из соляных копей. Теперь тевтонец небезосновательно опасался, что беглецам удастся уйти от поисковых отрядов ордена. Ведь тогда они всенепременнно вернутся, дабы призвать его к ответу тем или иным способом – в открытом рыцарском бою или устроив засаду. Уж он-то знал, что русы способны на подобные акты возмездия не меньше литвинов…

На следующий день Генрих фон Плоцке в сопровождении небольшого отряда покинул Ландесхут с первыми рассветными лучами: торопился примкнуть к тевтонскому войску, успевшему к тому времени осадить Юнигеду[118]. Маршалу уже донесли, что в связи с этим Гедимин перегруппировал свои силы и что в качестве подмоги к Юнигеде подошел отряд одного из его приближенных военачальников – славного литовского рыцаря Войдилы. Ситуация осложнилась, и теперь маршал спешил лично возглавить осаду столь важного укрепленного пункта, который в дальнейшем – во время запланированного большого похода – мог доставить войскам ордена массу неприятностей.

Бернхард фон Шлезинг и Адольф фон Берг остались в Ландесхуте дожидаться подкрепления – около полусотни кнехтов во главе с сариантом. Усиленный двумя этими сильными и отважными рыцарями, будущий отряд обещал стать серьезной боевой единицей.

Адольф фон Берг участвовал в подлом пленении двух русских витязей наравне с Бернхардом фон Шлезингом, однако никаких угрызений совести и уж тем более мрачных предчувствий, как его приятель, не испытывал. Впрочем, в его не очень обремененную мозгами голову подобные мысли и не могли прийти. Он с удовольствием понаблюдал за экзекуцией скаловитов-язычников, посмевших накосить сена без разрешения комтура, а потом снова увлек фон Шлезинга к столу, за которым оба и пропьянствовали почти до утра, пока слуги не отнесли их, почти бесчувственных, в отведенные им покои. Узнав об отвратительном поведении гостей, Дитрих фон Альтенбург помрачнел и, еще более укрепившись в вере, поклялся впредь требовать от своих подчиненных самого жесткого соблюдения устава ордена.


После полуночи погода испортилась. Разразилась чудовищная гроза, и теперь зигзаги молний безжалостно кроили черное небо на рваные куски. Стражники на крепостных валах зябко кутались в длинные плащи и со страхом прислушивалась к завываниям ветра. Казалось, все дьяволы преисподней вырвались сегодня из-под земли на ночной шабаш. Вдруг на горе, что напротив, на месте бывшего языческого капища Перкуно засветились, словно два огромных красных глаза, странные огни. Сие обстоятельство смутило суеверных кнехтов еще более.

По счастью, сгустившаяся темнота и неблизкое расстояние не позволяли им увидеть, что на горе перед жертвенником стоит вайделот Дор и, воздев руки к небу, произносит ведомые только ему заклинания. По обе стороны камня горели костры, но вместо дров в них пылали специальные горючие камни, хранимые жрецами племени скаловитов в большой тайне. Камни не давали больших языков пламени, но горели ярко, ровно и жарко. Их доставляли сюда издалека, поэтому вайделоты пользовались ими крайне редко, лишь в самых важных случаях. А что сейчас могло быть важнее обретения пруссами Большого Знича?

Когда Дор пришел к жертвеннику, над миром царили тишь и благодать. Даже ветер не озоровал, а словно бы виновато ластился, мягко шевеля листву в кронах деревьев. Стояла удивительная тишина. Небо висело так низко, что, казалось, до звезд можно дотянуться рукой. Однако стоило Дору воззвать к Перкуно, как почти тотчас воздух наполнился тихим гулом, а минутами позже картина окружающего мира кардинально изменилась. Звезды трусливо спрятались за тяжелые тучи, ветер стал злым и колючим, а у самого горизонта взметнулся вдруг высокий мощный столб небесного огня. Это сверкнула первая молния, то есть ударил копьем сам Перкуно.

Сейчас жрец уже не просто говорил – он кричал, вплетая свой высокий, пронзительный голос в не менее пронзительные завывания ветра, и непогода, словно повинуясь их обоюдным воплям, буйствовала все сильнее. На самом деле Дор привлек на помощь известную и подвластную ему магию с умыслом. Он таким образом отвлекал внимание стражи от двух лодок, которые под прикрытием разгула стихии тихо выскользнули из речного рукава и, подталкиваемые нешуточной силы ветром, быстро двигались сейчас к противоположному берегу. В лодках находились Скомонд и прибывшие в эти края вместе с ним воины-сембы.

Весь минувший день Скомонду пришлось таскать сети, изображая рыбака. Дор оказался прав: это была отличная маскировка. Рыбаки настолько примелькались крепостным кнехтам-стражникам, что те на них уже просто-напросто не реагировали. Потому и не обратили ровно никакого внимания, что один из рыбаков излишне часто нырял в реку и подолгу оставался под водой.

Науку ныряния сембам преподавали с детства. Поэтому мужины, став воинами, могли плавать в любое время года и при любой температуре воды. Умели надолго задерживать дыхание, часами таиться на дне реки или озера с длинной камышовой трубкой в зубах, через которую поступал воздух, не тонуть в тяжелом воинском облачении, нырять с большой высоты в ивовый обруч диаметром не более двух футов. Всевозможных хитростей в ныряльном деле было много, и Скомонд с лихвой овладел ими с младых лет.

Пещеру в обрывистом берегу реки, а затем и вход в подземный канал, соединявший реку с колодцем в крепости, он нашел после полудня. Стараясь не радоваться прежде времени, Скомонд уложил в просмоленный пенал два факела, плотно запечатал их варом, применявшимся для обработки лодочных днищ и бортов, упрятал трут и огниво в большой рыбий пузырь, подвесил к поясу нож и длинную, позаимствованную у одного из скаловитов дыхательную трубку с костяным мундштуком и лишь после этого углубился во входное отверстие канала.

Несмотря на то что узкий канал вскоре значительно расширился, плыть пришлось в кромешном гулком мраке. Коснувшись наконец ногами дна, Скомонд зажег факел и осмотрелся. Выяснилось, что по обеим сторонам канала тянутся ровные, удобные для хождения по ним площадки. Неожиданно за спиной раздался громкий всплеск, и Скомонд, оглянувшись, увидел в черных пещерных водах большую серебристую рыбину. «Значит, легенда о чудесном спасении защитников Рагайны правдива, – радостно подумал изумленный вайделот. – И значит, я на верном пути, и боги помогают мне и направляют меня».

Долго идти Скомонду не пришлось. Канал и впрямь привел его к колодцу, сооруженному из огромных гранитных глыб. Это тоже удивило вайделота, ведь поблизости от крепости не было ни скал, ни камней-валунов. За исключением, пожалуй, жертвенника Перкуно. Наверное, колодец и впрямь строили великаны, подумал Скомонд. А вот верхнюю часть – из обожженного кирпича – достраивали, скорее всего, уже люди.

Детально обследовать стенки колодца Скомонд долго не решался: вдруг слуги заметят исходящие из сруба отблески пламени факела? Бадья же, как назло, то и дело плюхалась в воду и потом вновь уносилась к светлому пятну наверху. Дождавшись наконец ухода слуг от колодца, Скомонд провел рукой по его каменным стенкам и очень скоро нащупал первую высеченную в них ступеньку. Точно такую же обнаружил потом и на противоположной стороне, но чуть выше. Проворно взобравшись по всем высеченным в камне ступенькам наверх, жрец убедился, что это несложно, и мысленно порадовался: значит, молодые воины тем более справятся.

Решив, что разведал все, что требовалось, Скомонд начал спускаться обратно. Неожиданно выступ, на который он оперся сильнее, чем тот, видимо, мог выдержать, сдвинулся, и сразу вслед за этим послышался шум падающих камней. И тут же прямо на глазах в стене образовалось овальное, в человеческий рост отверстие, из которого дохнуло зловонием. От неожиданности вайделот отпрянул и едва не упал в воду, но каким-то чудом сумел все-таки удержаться на тянувшейся вдоль канала узкой полоске суши.

Приведя чувства в порядок и успокоившись, он вернулся к пролому и принюхался. Пахло пылью и тленом, но от зловонных прежних миазмов воздух уже очистился. Внизу лежала груда необожженных кирпичей, весьма древних по виду. Видимо, скреплявший их раствор давно уже превратился в муку, вот легкого толчка и хватило, чтобы перегородка рухнула.

Движимый любопытством, Скомонд осторожно проник в отверстие, поднял факел над головой и… невольно ахнул. Взору его предстал огромный зал с высокими колоннами. Судя по всему, когда-то стены были обтянуты дорогими тканями, но теперь от них остались лишь почерневшие от времени и сырости лохмотья. Груды бронзового оружия соседствовали на полу с окованными металлом сундуками и диковиной формы сосудами, а в резных каменных креслах по периметру зала сидели огромные рыцари в полном боевом облачении. Вот только сквозь великолепные панцири, украшенные золотой насечкой, просвечивали не мускулистые торсы, а кости – в креслах сидели скелеты.

Скомонд догадался, что попал в усыпальницу древних вождей пруссов. Пусть они и не выглядели теми гигантами, какими описывались в легендах, однако и их рост, и прочие физические данные (если судить по панцирям) внушали уважение. «Возможно, это самое первое потомство великанов и людей», – подумал вайделот со священным трепетом и, осенив себя жестами, оберегающими от злых духов, прочел короткую молитву самому древнему богу пруссов. Имя его было известно лишь жрецам и вслух никогда не произносилось; прусские вайделоты величали древнейшего из богов просто и коротко – «Он». Попросив затем у безмолвных скелетов прощения за невольное вторжение в их святая святых, колдун покинул усыпальницу…

– Все готовы? – тихо спросил Скомонд, когда лодки вплыли под крутой берег, нависший аккурат над пещерой.

– Все, – дружно, но тоже вполголоса ответили спутники.

– Помните, что я вам говорил?

– Помним.

– Я иду первым. Остальные – в том порядке, как условились. Зебр! Ты замыкающий. И да поможет нам Перкуно!

Воины-сембы один за другим нырнули в черные воды реки, и когда лодки опустели, гребцы-скаловиты – надежные и проверенные люди, рекомендованные Дором, – тотчас налегли на весла и вскоре скрылись в зарослях на противоположном берегу. Они знали, что уходить из крепости сембы будут другим путем. Если, конечно, им это удастся…

Пруссы выбрались из колодца беззвучно, точно привидения. Свое оружие они загодя обмотали тряпками – чтобы нечаянно не звякнуло, а на ногах у всех были мягкие кожаные сапоги.

Обитатели крепости спали. Ветер слегка утих, но лютый холод все еще сохранялся, и стражники, плотнее кутаясь в одежды, искали на валах места, где было хоть чуточку теплее. Все их внимание было приковано к наружной стороне валов, поэтому внутренний двор крепости оказался вне поля их зрения. И напрасно. Во дворе сейчас мелькали неясные тени, все ближе и ближе подкрадываясь к воротам. Зебр со своими воинами должен был в нужный момент открыть их в том месте, где горел один-единственный факел, предварительно ликвидировав стражу.

Задача вайделота была куда серьезнее. Он уже знал, в каких именно конюшнях содержат священных коней (трех кобылиц и одного жеребца): подсказали рыбаки-скаловиты, поставляющие рыбу тевтонцам. Но одно дело знать, а другое – приблизиться к ним. Кони были совершенно дикими, не ведавшими седла, поэтому могли либо поднять шум, либо и вовсе убить любого, кто рискнет подойти к ним на расстояние удара копытом.

Однако Скомонд знал, как с ними совладать. Он опасался лишь одного: что в неволе священные кобылицы успели забыть прежних хозяев. По рассказам скаловитов, коней кормили сытно, холили и лелеяли как малых детей, потому что приплод от них приносил комтуру Рагайны большие деньги. Лошади белой масти вообще были редкостью, а потомство священных кобылиц отличалось ко всему прочему воистину королевской статью, недюжинной выносливостью и великолепной скоростью.

Заслышав шаги чужака, жеребец тихо, но угрожающе заржал, а кобылицы тревожно запрядали ушами.

– Тихо, тихо, ш-ш-ш… – прошипел-прошептал вайделот.

И тотчас завел вполголоса песнь табунщиков, дошедшую к пруссам из глубины веков. Мелодия состояла из четырех нот, была длинной и заунывной. Скомонд пел негромко, но все-таки умудрился разбудить спавшего тут же, на охапке сена конюха: поначалу ни вайделот, ни сопровождавший его Комат не заметили его, зарывшегося в сено с головой. Пьяно икнув, разбуженный конюх тупо поинтересовался:

– Ик!.. И к-кто это тут воет?

Слова эти стали последними в его жизни. Блеснул клинок Комата, и конюх снова откинулся на свое ложе, но уже с перерезанным горлом. Скомонд меж тем продолжал петь, словно и не услышав возни за спиной.

Лошади наконец успокоились и присмирели, а к концу песни и вовсе стали покорными, как месячные ягнята. Надев на всех четверых оброти, Вайделот и Комат вывели лошадей из конюшни и направились вместе с ними к воротам. Зебр, заметив конную процессию, подал знак, и воины-сембы набросились на мерзнувших у ворот стражников.

Однако с этого момента все пошло наперекосяк. Ветераны, оставшиеся в крепости, отличались дисциплинированностью и несли службу на редкость добросовестно. Мало того, среди ночных стражников оказался, как на грех, их командир – опытный воин-баварец, не раз принимавший участие в походах против язычников и именно сегодня томимый отчего-то дурным предчувствием. Поэтому он мгновенно отбил клинок, направленный в его не защищенное доспехами горло, и громко крикнул:

– К оружию!!! Враги в крепости!

В следующее мгновение стрела пробила кожаный панцирь кнехта, и он умолк навсегда, но его жертва оказалась не напрасной. В крепости разом зажглись огни, и во двор высыпали полуодетые, но готовые к отражению ночной атаки тевтонцы. Правда, они не знали, что враг находится уже внутри крепости, и данное обстоятельство сыграло сембам на руку.

Зато стражники, дежурившие на валах, очень быстро сообразили, о чем их хотел предупредить предсмертным криком командир-баварец. И сверху на сембов тотчас посыпались арбалетные болты. Впрочем, поскольку арбалетчики били наугад – Зебр оперативно погасил факел возле ворот, – большого урона пруссам они нанести не смогли. Не считая двух воинов из отряда Скомонда, получивших тяжелые ранения. Но и сембы не остались в долгу: свистнули стрелы, и спустя считанные мгновения стражу точно ветром со стен сдуло. Ибо в отличие от невидимых в глубине темного двора пруссов фигуры стражников на валах представляли собою отличные мишени: небо к тому времени очистилось от туч и уже занимался рассвет.

Едва створки ворот распахнулись, как священные кони с гулким топотом вырвались на свободу. Однако в этот момент во дворе крепости появились комтур и Бернхард фон Шлезинг (мертвецки пьяного Адольфа фон Берга разбудить им не удалось), которые быстро сорганизовали несколько растерявшуюся стражу на погоню за пруссами. Прячась за возами, кнехты принялись обстреливать сембов из арбалетов и луков, а закованные в броню рыцари – наступать монолитными рядами с явным намерением раздавить небольшой отряд не имеющего защитного облачения противника своей мощью. Воз с сеном несчастных скаловитов, томившихся в темнице Рагайны, все еще стоял возле ворот, и в голове Скомонда пронеслась спасительная мысль.

– Толкайте воз туда! – крикнул он Зебру, жестом указав направление. – Зажечь факелы!

В считанные мгновения возом с сеном перегородили ворота и поднесли к нему зажженные факелы. Сухое сено вспыхнуло столь скоро и охотно, словно в него угодила молния самого Перкуно. Швырнув ставшие ненужными факелы на крыши низких деревянных пристроек, сембы выскочили из ворот и что есть мочи кинулись догонять Комата и трех его напарников с лошадьми, успевших удалиться на уже достаточно приличное расстояние от крепости.

Меж тем запылавший в воротах огромный костер не позволил рыцарям продолжить погоню. По правде говоря, им вскоре вообще стало не до пруссов. Почти половину лета дожди обходили Ландесхут стороной, и теперь сухие соломенные кровли конюшен и амбаров полыхали не хуже, чем сено в телеге. А потом двор крепости и вовсе стал напоминать преисподнюю, в которой с воплями метались туда-сюда темные фигуры поджаривающихся грешников: то тевтонцы пытались потушить пожар водой из колодца.

Тем временем на священной горе, подле жертвенника Перкуно, лежал плашмя, раскинув руки крестом, совершенно обессилевший, но счастливый Дор. Наитие уже подсказало ему, что сембам удалось похитить священных коней.

Глава 15. Сражение в лесу

Утро выдалось холодным и ветреным. Ветер дул в сторону берега, и бывшим рабам соляных копей удавалось придерживаться нужного курса с большим трудом. Ко всему прочему начался прилив, что еще более усугубило их положение. Таваст, хорошо ориентировавшийся на морских просторах, посоветовал как можно скорее добраться до Або-Аландских шхер, откуда их не смог бы выцарапать даже сам дьявол. А когда тевтонцам надоест тратить время на бесплодные поиски, они смогут преспокойно отправиться в Новгород. Совет выглядел разумным, но на поверку оказался невыполнимым.

Сначала беглецам долго мешало встречное морское течение, потом в одну из ночных вахт, когда Стояна из-за постоянного недосыпания не раз кидало в дремоту, лодку едва не прибило к берегу, и вдобавок однажды утром последние надежды беглецов разрушил налетевший с севера ветер. Он словно издевался над ними: то ослабевал почти до полного штиля, то снова налетал и яростно, как басурманин, рвал парус. Вконец измотанные борьбой со стихией, беглецы понуро переводили взгляды с седых волн на висевшую над горизонтом черную тучу, предвещавшую сильный шторм.

Одновременно с ними о том же беспокоились и капитаны-шифферы двух тевтонских рейзеканов, снаряженных Генрихом фон Плоцке на поиски беглецов. Несмотря на то что каждой лодке было приказано обследовать свой конкретный участок моря, капитаны решили держаться вместе. Конечно же поимка беглецов не помешала бы – обещанное маршалом вознаграждение прозвучало весьма солидно, но желание ограбить по случаю какую-нибудь купеческую посудину изрядно перевешивало служебный долг.

Почти все расположенные на берегах местных рек и прочих водоемов орденские замки и крепости имели в своем распоряжении суда разных типов. Так, для боевого применения наиболее удобными считались небольшие когги, а для перевозки грузов – хулки (прямые предшественники когга, но с плоским дном и более низкими боевыми надстройками на носу и корме). К числу орденских кораблей относились также прамы, приводимые в движение гребцами, которые именовались «подмастерьями». Но поскольку флота как такового у ордена не было, шифферы часто своевольничали, благо никто их особо не контролировал. Вот и выходило, что в дерзости корабли тевтонцев нередко соперничали с теми же «Виталийскими братьями», которым на словах орден объявил войну до полного уничтожения. Просто если пираты грабили всех подряд, то шифферы – в основном вражеские суда. В принципе, возможно, подобная инициатива орденом и поощрялась бы, да вот только шиффскиндеры, бузотеры и морские бродяги, собранные, что называется, с миру по нитке, отнюдь не были расположены к делению добычи с орденской казной.

Недолго поразмыслив, капитан одного из рейзеканов поделился своими соображениями с коллегой, и вот уже лодки дружно подставили свои кормы ветру и помчались, подобно двум гончим псам, к темнеющей вдали полоске суши. Тевтонцы решили переждать ненастье в одной из бухточек, коими балтийские берега всегда изобиловали.

Первым чужие лодки заметил Стоян. Дабы размять затекшие после долгого сидения ноги, он встал и, ухватившись за мачту, окинул взглядом морские просторы.

– Ушкуи! – неожиданно радостно возопил он. – Наши!

– Где?! – встрепенулся, вскакивая, и Носок.

– Тама! – ткнул Стоян пальцем в сторону горизонта.

Присмотревшись, Носок с сомнением покачал головой.

– Не похоже что-то… – сказал он. – Шибко уж высоки борта. Да и што тут делать нашему брату? Опасно, чай…

– Приглядитесь к парусу, – посоветовал Горислав. – Если увидите крест, значит, тевтонцы.

– А вдруг пираты? – высказал еще одно предположение Носок.

– Тогда уж нам лучше сразу прыгать за борт и идти ко дну, – хмуро изрек Горислав.

– Энто верно… Супротив двух быстроходных лодок мы не сдюжим, – мрачно подтвердил Носок.

– Нужно править к берегу! – решительно заявил Венцеслав.

– Доброе решение, – оживился Носок. – Но что, ежеля енто и впрямь ушкуи?

– Маненько подождать надыть бы, – мечтательно произнес Стоян. – А вдруг и вправду наши?..

– Ну что ж, если только «маненько», – сурово передразнил его Горислав и стал на всякий случай натягивать на себя защитное облачение.

Остальные последовали его примеру, а потом потянулось томительное ожидание. Когда же рейзеканы подошли достаточно близко, беглецы с ужасом увидели на их туго натянутых грязно-желтых парусах… черные кресты.

– Тевтонцы! – потрясенно выдохнул Стоян.

– К берегу! – скомандовал Горислав ушкуйникам, отвечавшим на судне за управление парусом и рулевым веслом.

Но было поздно. Заметив прямо по курсу крохотное суденышко, шиффскиндеры изменили первоначальный маршрут и нацелили тупые носы своих рейзеканов в сторону незнакомцев.

– Много их… – тоскливо выдавил из себя Носок, приглядываясь к преследователям. – Вишь-ко, шлемов над бортами торчит, аки грибов-поганок на поляне…

– Как думаешь, догонят? – тихо спросил его Стоян.

– Не должны бы… – не очень уверенно ответил Носок. – Чай, до берега-то ужо близко. А ежели што, продержимси – мы ить тоже оружны…

– Править к берегу – плохая мысль, – раздался вдруг отрывистый голос обычно молчаливого Свида. – Там нас быстро загонят, как лисиц на облавной охоте. На этом побережье сплошь крепости да поселения тевтонцев…

– И что ты предлагаешь? – спросил Венцеслав.

– Войти в залив куршей и спрятаться в устье Мемеля, – угрюмо молвил таваст, вглянув на него исподлобья. – А затем подняться вверх по течению в земли Гедимина. Только там мы сможем почувствовать себя в безопасности.

– Но ведь тевтонцы последуют за нами и в залив!

– Наша лодка легче, а потому быстрее тевтонских, – возразил Свид. – Это в море они запросто догонят нас благодаря высокой волне, а в тихом заливе им за нами трудно будет угнаться.

– Верно мыслишь, – задумчиво отозвался Горислав.

Стоян, поймав на себе горящий взгляд таваста, тоже поддержал его:

– Свид дело говорит! По речке-то оно сподручней уходить будет. К рекам-то мы привышные, а море… вишь, оно какое. Ежели шибко заштормит… каюк нам.

На том и порешили. Изменив направление, лодка беглецов, подгоняемая ветром и кстати начавшимся приливом, устремилась в узкую горловину Куршского залива. Ветер уже не посвистывал, а завывал как волк, попавший в капкан, и вот уже первые крупные капли дождя захлюпали по белым барашкам волн.

Однако рейзеканы, последовавшие за лодкой беглецов в залив, постепенно сокращали дистанцию. Как-никак, там на веслах сидели по шестнадцать человек, а не всего четверо. Хотя, конечно, ни Стоян, ни Горислав, ни Венцеслав, ни Свид силой и выносливостью обделены не были. А тут еще и ветер в заливе стих, так что парус пришлось опустить.

Когда беглецы добрались до одного из рукавов Мемеля, тевтонцы буквально уже дышали им в затылок.

– Нужно причаливать! – крикнул отчаянно Носок. – По воде не уйдем!

– Рано!.. – упрямо прохрипел таваст. – Тут кругом одни болота. Нужно уйти как можно выше вверх по течению.

– Согласен, – поддержал его Горислав. – Только надо держаться как можно ближе к берегу, чтобы в любой момент успеть скрыться в зарослях. А там посмотрим, насколько храбры эти псы!..

Прижавшись к берегу почти вплотную, беглецы налегли на весла с удвоенной силой, и вскоре лодка скользнула под густую лиственную завесу прибрежных деревьев. А минутой позже гибкие ивовые плети неожиданно раздвинулись, и их взорам предстал крохотный челнок с сидевшим в нем человеком.

– Сюда, сюда! – призывно замахал тот рукой. – Быстрее!

– Это курш! – воскликнул Свид. – Вольным куршам можно доверять. Кажется, он хочет нам помочь.

Не сговариваясь, беглецы повернули лодку в указанном направлении и вскоре оказались в зарослях, скрывавших неширокую протоку.

– Плывите за мной! – приказал незнакомец и, ловко орудуя веслом, углубился в болотистую местность, изобилующую лесистыми островками, водными рукавами, ручьями и смрадными гнилыми топями. Петляли по этому лабиринту долго, но наконец нечаянный проводник пристал к песчаной косе небольшого острова. Беглецы с облегчением опустили весла.

– Вы кто? – спросил их без обиняков незнакомец.

Русы недоуменно переглянулись: его язык был им непонятен. За всех ответил таваст:

– Мы враги тевтонцев. Они преследуют нас.

– Это я видел, – ответил спаситель. – Я не спрашиваю, что вы натворили, но враги ордена – наши друзья. Я – курш. Приглашаю вас погостить в нашем селении. Оно тут, неподалеку…

– Что он говорит? – с тревогой спросил Носок у Свида.

– Так вы новгородцы? – Услышав русскую речь, курш расплылся в широкой улыбке и перешел на русский язык: – Тогда вы для нас не просто гости, а дорогие гости! Милости просим… – Он церемонно поклонился.

В этот момент прибрежные кусты раздвинулись, и на косу выступили с десяток молодых парней с луками в руках. Видимо, они давно уже держали чужаков на прицеле, но, услышав их разговор с соплеменником, вернули стрелы в колчаны и теперь приветливо улыбались.

– Не серчайте… – Курш со смешком развел руками. – Всего лишь разумная предосторожность.

Любезно улыбнувшись в ответ, беглецы последовали за спасителем, к которому явившиеся на берег лучники относились с явным почтением. Хотя одет тот был в простую льняную рубаху с пристегнутым к ней бронзовой булавкой воротом, в домотканные штаны да длинный шерстяной жилет, перетянутый кожаным поясом. Все его одеяние выглядело изрядно поношенным, и лишь большой нож в кожаных ножнах, украшенных серебряными чеканными пластинами, подсказывал, что человек этот отнюдь не беден и даже, возможно, занимает в своем племени далеко не последнее положение.

Расположенное едва ли не в центре лабиринта болот, топей, островков и речушек, курское селение было труднодоступным, но на поверку оказалось совсем небольшим. Хотя орден, как объяснил Локер (курш, первым встретивший беглецов), давно знал о его существовании. Однако соваться в непроходимые болота рыцари опасались, тем более что курши в отличие от лесных сембов вели себя относительно мирно и даже платили тевтонцам дань. В основном конечно же рыбой и дичью, благо на болотах в обилии водились чирки, кряквы, серые цапли и дикие гуси. А еще курши приторговывали пушниной: шкурками выдр, норок, ондатр…

Гостей встретили дружелюбно, напоили, накормили и определили на постой. Проникшись к Локеру доверием (к удивлению беглецов, он оказался старейшиной данного селения), они поведали ему свою горькую историю, опустив, понятное дело, некоторые существенные детали. Недолго подумав, курш подытожил:

– Не торопитесь пока выходить на реку. Сперва надо выяснить обстановку. Я пошлю своих людей на разведку. В отличие от вас мы-то свои берега хорошо знаем, поэтому «случайная» встреча с тевтонцами нам не грозит. А вот потом вам и впрямь лучше плыть в верховье Мемеля, в земли Гедимина. Море обещает штормить не менее трех дней, так что на лодке вы его не одолеете…

На том и сошлись, хотя на сердце у Горислава было тревожно: после подлого поступка тевтонских рыцарей он уже боялся доверять кому-либо в этих краях. Перед сном распорядился даже выставить стражу – на всякий случай.

Первым нести ночную вахту вызвался Свид, тоже не считавший подобную предосторожность излишней. Конечно же ему очень хотелось верить куршам, но слишком уж хорошо он знал их историю.

Курши никогда не отличались похвальной храбростью (несмотря даже на то, что в давние времена на равных сражались с викингами), но обладали коварным и в какой-то мере даже непредсказуемым нравом. В 1230 году орден меченосцев вторгся в их земли и насильно обратил всех жителей в христианство. Впрочем, те почти и не сопротивлялись. Куршские правители и старейшины весьма скоро заключили с немцами договор, в котором признали полное свое поражение.

Спустя же некоторое время в прибалтийские земли прибыл посланник римского папы Балдуин Альнский, и ему удалось заключить с куршским правителем Ламекином новый договор, согласно которому курши признавали верховную власть папы римского, а взамен обретали прежние свободу и самостоятельность. Правда, обязались также платить церковную дань и оказывать церкви содействие в борьбе с некрещеными литовцами и земгалами.

Но тут встрепенулись меченосцы. Не пожелав мириться с вмешательством Рима в их законное завоевание, рижский епископ направил папе римскому ряд петиций, в коих резко осудил «дерзость» Балдуина. И добился в итоге, чтобы того отозвали. Как только договор Балдуина с куршами был расторгнут, немцы тут же поделили куршские земли между собой, обязав вдобавок местных жителей платить им подати несравненно более высокие, нежели при Балдуине.

Конечно же курши неоднократно пытались избавиться от чужеземного ига. Так, в 1260 году произошло сражение между силами Тевтонского ордена, объединившегося с орденом меченосцев, и войском литовцев. Тогда согласно условиям договора курши должны были прийти на помощь немцам, однако… коварно напали на «союзничков» с тыла. Совместными усилиями куршей и литовцев, а также входящих в состав сдвоенного орденского войска эстов основные силы захватчиков были почти полностью уничтожены. На поле брани пали тогда более ста пятидесяти тевтонцев и рыцарей, включая магистра ордена. Курши обрели долгожданную свободу, но, увы, лишь на короткое время. Уже на следующий год орден вновь учинил им кровавую расправу. Захватив одну из куршских крепостей, немцы уничтожили всех находившихся там куршей и литовцев мужского пола, включая юношей старше одиннадцати лет. Раненых бросили в огонь, а женщин и детей угнали в плен. Впоследствии тевтонцы поступали так абсолютно со всеми куршскими поселениями и укрепленными городищами, поэтому к концу века сопротивление куршей было окончательно сломлено…

По счастью, относительно беглецов из соляных копей все обошлось: ни Локер, ни его соплеменники не позарились на обещанное тевтонцами за поимку «преступников» вознаграждение. Едва начал заниматься рассвет, Локер сам объявил нечаянным гостям:

– Если вы и дальше собираетесь плыть по Мемелю, советую обойти Рагайну по суше.

– Почему? – спросил Свид подозрительно.

– Наши недавно вернувшиеся следопыты доложили, что перед крепостью на реке выставлены дозоры. Вы и глазом моргнуть не успеете, как угодите в лапы тевтонцев. Если раньше они не нашпигуют вас стрелами. В водах близ крепости разрешено теперь курсировать лишь немцам да местным рыбакам, имеющим на то дозволение самого комтура.

– Жаль. Мы хотели добраться до безопасного места именно по воде… – сокрушенно признался Горислав.

– Доберетесь. Выше по течению, недалеко от Рагайны, есть селение скаловитов. У них купите лодку и еду. Я дам вам специальный оберег, и вы покажете его старейшинам скаловитов, чтобы они не приняли вас за тевтонцев и не отправили на тот свет раньше времени. С моим оберегом скаловиты вам помогут.

– Лодку нашу жалко бросать, – грустно молвил Стоян. – Уж больно хороша…

– Так продайте ее.

– Кому? – спросил Носок удивленно.

– Да хотя бы мне, – с улыбкой ответил Локер. – А что? Это будет честная сделка. Ведь взамен я дам вам серебра на покупку новой лодки у скаловитов и снабжу продуктами в дорогу.

– Но как же мы отдадим вам свою лодку, если до Рагайны нам еще плыть и плыть? – задал резонный вопрос Свид.

– Очень просто: вас будут сопровождать наши люди. Указав вам место высадки на берег, они потом и заберут вашу лодку.

На том и порешили. Сборы были недолгими, и вскоре, сердечно распрощавшись с Локером и куршами, беглецы уже плыли по реке, следуя за юркой лодчонкой проводников и стараясь держаться середины русла – чтобы не получить в грудь или шею случайную стрелу от какого-нибудь промышляющего в лесных зарослях охотника.

Все сложилось как нельзя лучше. Курши причалили у разрушенного до головешек рыбачьего селения скаловитов, дорога от которого шла прямо на Рагайну. Тропа была обильно поросшей травой, но все равно идти по ней было значительно легче, нежели продираться сквозь густые дикие заросли. Курши посоветовали не доходя до крепости сойти с дороги и взять чуть левее, поскольку там имелась широкая охотничья тропа, берущая начало у огромного дуба, священного дерева пруссов. Хотя тевтонцы его и сожгли, но древний великан, даже утратив пышную крону, по-прежнему высился посреди поляны, подобно черной каменной скале.

Тропу нашли быстро. Она тянулась вдоль реки и была относительно хорошо утоптана. Над крепостью столбом стоял дым: видимо, что-то горело. А едва стоило беглецам миновать Рагайну, как они увидели прямо посреди тропы свежий лошадиный помет, и данное обстоятельство изрядно их встревожило. Венцеслав, возглавлявший обычно у киевского князя передовой отряд и потому хорошо умевший читать следы, тут же нашел недавние отпечатки лошадиных копыт. Причем принадлежали они явно не рабочим одрам, а рыцарским курсерам. Это тоже было тревожным признаком: вряд ли такие лошади могли принадлежать пруссам. Беглецы прибавили шагу, дабы поскорее достичь селения скаловитов, но не успело солнце подняться над горизонтом, как позади раздался цокот множества копыт. Судя по звуку, лесом следовал целый конный отряд. Не сговариваясь, беглецы бросились в чащу и затаились.

Вскоре на тропе и впрямь показались всадники. Тевтонцы. Возглавляли кавалькаду два рыцаря, восседавшие на статных массивных жеребцах. Один из них, богатырского телосложения, был одет во все черное, как и подобает рыцарю-госпитальеру; даже панцирь у него был вороненым. Присмотревшись к седокам, Горислав стиснул зубы: он узнал в них Бернхарда фон Шлезинга и Адольфа фон Берга! Венцеслав тоже признал немцев – по гербам на лошадиных попонах. Сгоряча он схватил арбалет и уже приладил было болт, чтоб сразить хотя бы одного из них, но тут его буквально придавил к земле своим телом Свид.

– Не только о себе, рус, думай! – злобно прошипел таваст. – Твои враги – наши враги, но лучше убить их всех, чем пристрелить одного и тем самым всполошить остальных. Твое время еще придет, обещаю.

– Ты что, всевидящий? – недовольно спросил, остывая и опуская арбалет, Венцеслав.

– Мне говорят о том боги. Вот… – Свид со значением потряс перед носом витязя кожаным мешочком, в котором хранил принадлежности для гадания: косточки животных, разноцветные камешки и причудливых форм деревяшки.

Венцеслав скептически хмыкнул, но промолчал. Ему не хотелось обижать недоверием таваста-колдуна, к которому все отчего-то относились подчеркнуто вежливо. Свид и впрямь казался фигурой более чем загадочной. От него постоянно исходила чудовищной силы неведомая энергия, вызывавшая у спутников одновременно неприятие и уважение, граничавшие с подспудным опасением.

…Дитрих фон Альтенбург был вне себя от ярости, когда узнал, что пруссы увели из Ландесхута священных белых коней. (Что на крепость напали именно пруссы, следопыты-тевтонцы определили по характерным для них стрелам особой формы.) Эти кони приносили ордену не только приличный доход, но и служили своего рода знаменем поверженного врага, главным трофеем тевтонцев. В дни торжеств, когда в крепость приглашались и старейшины покоренных пруссов, согласившиеся принять христианство и сотрудничать с немцами, тевтонцы выводили священных кобылиц на всеобщее обозрение. И если при виде их у бывших язычников наворачивались слезы от горечи по утраченному, немцам это доставляло безмерное удовольствие, ибо возвышало в собственных глазах.

Теперь Дитрих фон Альтенбург со страхом думал, как воспримет столь вопиющее происшествие маршал. А сомнений в том, что вина за пропажу коней лежит именно на комтуре Ландесхута, ни у Генриха фон Плоцке, ни у других руководителей ордена, понятное дело, не возникнет. Значит, придется держать ответ по всей строгости. А уж каким окажется наказание, оставалось только догадываться.

Но как пруссы смогли проникнуть в надежно охраняемую крепость?! Кнехты, дежурившие в ту злосчастную ночь на валах, в один голос утверждали, что мимо них пробраться во двор незамеченной не могла ни одна живая душа. Пруссы же объявились внутри крепостных стен настолько внезапно словно их родила сама преисподняя. Комтур не мог не верить честным ветеранам, с которыми не раз бывал в жестоких переделках: они служили не за страх, а за совесть. И вряд ли кто-нибудь из них мог уснуть на службе, ведь все прекрасно знали, что пакости от пруссов и литвинов можно ожидать в любое время суток.

Оставалось с горечью признать, что, несмотря на все усилия святых отцов и рыцарей-монахов, варвары-язычники по-прежнему прибегают к помощи нечистой силы. А против нее, как известно, даже крестное знамение и молитвы бывают иногда бессильны. Недаром о том пишут в своих житиях монахи, отшельники и прочие страдальцы за веру. Приняв сей факт за какое-никакое оправдание, Дитрих фон Альтенбург слегка успокоился, после чего с еще пущей энергией принялся руководить тушением горевших конюшен и амбаров с запасами провизии.

Сочувствия от Бернхарда фон Шлезинга комтур, увы, не дождался: госпитальер лишь грозно рычал, в бессильной злобе глядя на разор, учиненный проклятыми язычниками. Собственно, он хотел немедленно броситься за ними в погоню, но Дитрих фон Альтенбург, уже обретший к тому времени способность здраво размышлять, остановил его. Довод привел неотразимый: не из кого было, к сожалению, комплектовать отряд преследования, ибо одни кнехты гарнизона превратились в пожарных, а другие, выведя лошадей из горящих конюшен, пыталась теперь всеми силами с ними совладать, дабы те не натворили еще больших бед. Перепуганные насмерть жеребцы дико ржали и метались по всему двору, сшибая с ног кнехтов и прислугу, и никакими увещеваниями невозможно было их укротить. Тогда Дитрих фон Альтенбург приказал отворить ворота (их закрыли сразу же, как только отогнали телегу с подожженным пруссами сеном), и лошади, обдирая бока о стойки ворот, дружно ринулись вон. Правда, убежали недалеко, всего лишь до ближайшего выгона. Трава там была еще не скошена, и бедные животные тотчас принялись ее с остервенением жевать, страраясь, видимо, таким способом хотя бы отчасти успокоиться.

Все это время Адольф фон Берг почивал сном праведника. Когда же наконец проснулся и вышел во двор по нужде, удивлению его не было границ. Госпитальер долго стоял на пороге, тупо взирая на дымящиеся останки конюшен и на чумазых людей, похожих на кого угодно, но только не на вчера еще подтянутых, чисто выбритых кнехтов. Узнав от одного из слуг о ночном происшествии и выйдя из ступора, Адольф фон Берг довольно грубо выразился в адрес недостаточно осторожного, по его мнению, комтура. А затем напыщенно объявил, что коль в Ландесхуте не осталось более храбрецов, он немедля отправится в погоню со своим маленьким отрядом, состоящим из оруженосцев и слуг. Бернхард фон Шлезинг охотно его поддержал, благо уже начало светать и гибельных засад в ночное время для незнакомых с местностью рыцарей, можно было теперь не опасаться.

Дитрих фон Альтенбург хотя и побаивался лишиться части гарнизона (во-первых, людей и так осталось мало, а во-вторых, вдруг ночное нападение – всего лишь прелюдия к штурму или осаде крепости?), вынужден был все же согласиться с намерением рыцарей и даже пополнить их отряд несколькими собственными конными кнехтами. Кроме того, один из его сариантов доставил в крепость прусса-христианина, опытного охотника и следопыта, согласившегося взять на себя роль проводника отряда. По стрелам и следам, оставленным нападавшими, тот мигом определил, что Ландесхут посетили сембы. А поскольку они не принадлежали к его племени (сам он был скаловитом), то с легким сердцем тут же определился с направлением поиска и повел тевтонцев по старой охотничьей тропе.

…Дождавшись, когда отряд во главе с Бернхардом фон Шлезингом исчезнет из виду, беглецы продолжили путь. Но уже совсем скоро услышали шум битвы: крики раненых, звон оружия, ржание лошадей, гулкие удары мечей о щиты… Неужели тевтонцы на кого-то напали? Но кого они могли встретить в этих глухих, диких местах? Однако кем бы там враги ордена ни были, им непременно следовало помочь.

Не сговариваясь, беглецы прибавили ходу и вскоре выскочили на просторную поляну, где кипело настоящее сражение. (Дабы задержать возможную погоню тевтонцев и позволить Комату с белыми кобылицами беспрепятственно скрыться, Скомонд просто-напросто устроил здесь засаду.)

Таваст мгновенно узнал в пеших воинах пруссов, поэтому не раздумывая сцепился с первым же попавшимся на глаза кнехтом, успевшим потерять в бою лошадь. Впрочем, конных тевтонцев осталось уже немного: будучи опытными и дальновидными бойцами, пруссы в первую очередь вывели из строя именно вражеских лошадей, дабы избежать дальнейшего преследования. Они метко выбили всадников из седел стрелами и дротиками, и теперь растерянные животные либо метались по поляне в поисках хозяев, либо в страхе ломились сквозь заросли в глубь леса. В седлах оставались пока лишь Бернхард фон Шлезинг, Адольф фон Берг да два их оруженосца в прочных доспехах. Поляна была густо усеяна телами поверженных кнехтов.

Завидев Бернхарда фон Шлезинга, бесчестного мерзавца и подлого обманщика, Венцеслав вновь взъярился и решил повторить трюк, продемонстрированный на турнире, только уже без участия коня. Шустро облачившись в снятые с убитого кнехта кольчугу и латы, он, насколько позволяла лесная тропа, разогнался и на огромной скорости буквально взлетел на жеребца Бернхарда фон Шлезинга, примостившись позади ненавистного всадника. Пожалев в душе, что нет с собою мизерикорда – тонкого трехгранного кинжала, которым можно было бы прикончить врага одним метким ударом в сочленение панциря, Венцеслав, как и в Кёнигсберге, попросту сбросил тевтонца на землю.

Рыцари тех времен практически все обладали недюжинной силой. Чезаре Борджиа, к примеру, одним ударом меча отрубал голову быку, а ударом кулака опрокидывал лошадь. Польский рыцарь Завиша, герой Грюнвальдской битвы, мог выжать рукой сок из ветви дуба, метнуть копье на расстояние в семьдесят метров и, будучи в легких доспехах, перепрыгнуть через лошадь. Немецкий рыцарь Конрад фон Своген, обороняя свой замок, в течение двух часов бесперерывно разил нападавших громадным двуручным мечом и уложил при этом аж девятнадцать человек. Византийский император Иоанн Цимисхий в полном вооружении перепрыгивал, оперевшись на копье, сразу через четырех коней, поставленных бок о бок, а также поднимал лошадь на плечи и пробегал с нею порядка пятидесяти метров. Русский витязь князь Боброк разрубал татарской саблей коня пополам. Стрела средневекового английского лучника, выпущенная из боевого лука с расстояния в триста метров, пробивала рыцарские доспехи. Талантливый сарацинский военачальник султан Салах ад-Дин бился двумя дамасскими саблями одновременно и однажды в бою рассек девятерых рыцарей-крестоносцев от ключицы до бедра, невзирая на их доспехи. Так что и в трюке Венцеслава не было, собственно, ничего из ряда вон выходящего.

Однако и Бернхард фон Шлезинг не сплоховал. Приземлившись довольно удачно, он тотчас принял боевую стойку и выставил меч вперед, благо сегодня его облачение было гораздо легче турнирного и он чувствовал себя достаточно свободно.

– Русский пёс! – прорычал тевтонец спрыгнувшему с коня вслед за ним Венцеславу. – Мне надо было убить тебя еще в Кёнигсберге!

– Наконец-то я добрался до тебя, подлый немецкий хорек! Защищайся, ублюдок! – крикнул в ответ Венцеслав и обрушил на противника вихрь молниеносных и страшных по силе ударов.

Оба сражались без щитов, поэтому и тот и другой надеялись лишь на присущее им мастерство фехтовальщиков.

Меж тем мудрый воевода Горислав, с наскока окинув взглядом поле боя, сразу понял, что прусские воины исполняют здесь роль заградительного отряда, прикрывающего отступление какого-то важного лица. Одновременно отметил мысленно, что место для засады выбрано идеально: с двух сторон просторной лесной поляны высились беспорядочные нагромождения валунов, принесенных сюда, видимо, в эпоху оледенения, среди которых росли небольшие деревца, позволяющие вести из-за них стрельбу из луков, как с крепостного вала.

Даже проводник-прусс не сразу сообразил, в какую страшную западню привел своих господ. Но едва засвистели первые стрелы сембов, как он ящерицей юркнул в лесные заросли и быстро вскарабкался на дерево, где и укрывался теперь посреди густой листвы. Опытный следопыт знал, что на данный момент дерево – самое надежное убежище. Ведь если сембы и в этот раз не изменят своей тактике – прочешут потом весь лес, дабы не позволить уйти ни одному врагу, – то в случае бегства с поляны встречи с ними ему было бы не избежать…

Присмотревшись к действиям Адольфа фон Берга и отметив краем глаза, сколь ловко Свид расправился с первым же кнехтом, по обыкновению просто перерезав тому горло, Горислав крикнул ему:

– Свид, ты свою пращу не потерял?

– Всегда при мне! А что? – откликнулся тот, ни на секунду не прекращая размахивать клинком налево-направо.

– Черного рыцаря просто так не взять! Сможешь сбить его с коня с помощью пращи?

Свид в ответ свирепо оскалился (что одновременно означало и довольную улыбку, и молниеносную оценку ситуации, и благодарность Гориславу за блестящую идею) и молча кивнул.

Адольф фон Берг, оставшись без поддержки Бернхарда фон Шлезинга, отражавшего в данный момент атаки руса, продолжал тем не менее оставаться несокрушимой глыбой. Его черный курсер уже даже не ржал, а визжал, крутился на месте и вставал на дыбы, запугивая видом мощных копыт пеших пруссов, а сам всадник орудовал мечом, как заправский кузнец молотом. От его ударов надвое раскалывались не только щиты, но и головы атакующих, а град стрел, которыми сембы щедро осыпали госпитальера, отскакивали от брони, не причиняя ему самому ни малейшего вреда.

Голыш нашелся быстро, ибо камней на поляне имелось в достатке. Свид навскидку подобрал подходящий по весу, вложил его в петлю, и раскручиваемая им праща зашуршала у него над головой. Увы, первый блин вышел комом: удар получился очень сильным, но пришелся не туда, куда целил таваст, а в плечо. Адольф фон Берг пошатнулся в седле и грубо выругался. Закрытый шлем-бацинет помешал ему разглядеть дерзкого метателя, зато Свид попал в поле зрения его оруженосца, голова которого была защищена лишь салад-каской. Воинственно размахивая мечом, молодой дворянин бросился на таваста, но тот и не подумал ввязываться в безнадежный для него поединок. Просто зашумела-зажужжала очередная праща, раскрученная еще сильнее прежней, и на сей раз камень угодил противнику точно в грудь. Оруженосец взмахнул руками, откинулся назад и… рухнул на землю, где его тут же добил кто-то из пруссов.

А затем настал черед и Адольфа фон Берга, отвлеченного молодым статным сембом. Отбросив в сторону разрубленный пополам и ставший ненужным щит из ивовых веток, обтянутый толстой бычьей кожей, юноша вооружился окованной металлом боевой палицей, хотя и понимал, что она не более чем соломинка на фоне длинного и тяжелого меча рыцаря. Тевтонец злорадно оскалился под забралом и нанес парню удар такой силы, что палица буквально выпорхнула у того из рук. Клинок же, продолжив движение по инерции, раздробил сембу еще и ключицу. Юноша упал, потеряв сознание.

И в этот момент просвистел пущенный Свидом из пращи очередной камень, полет которого закончился гулким звуком «бум-м!». Голыш попал аккурат в бацинет госпитальера, и тот пару раз странно дернулся, потом непонимающе мотнул головой, точно бык на бойне, и, наконец, выронил меч из рук. Верный курсер меж тем поднялся в очередной раз на дыбы и тем самым «помог» хозяину вылететь из седла. Поверженный Адольф фон Берг грузно грохнулся на окровавленную траву. Однако порадоваться столь знатной победе ни Горислав, ни Свид не успели: на них тотчас налетели оставшиеся в живых кнехты, и сеча закрутилась с новой силой.

Тем временем Венцеслав продолжал истово сражаться с Бернхардом фон Шлезингом. В итоге под напором руса тевтонец начал пятиться и в конце концов уперся спиной в одно из нагромождений валунов. Здесь-то удача и изменила ему окончательно. Зацепившись рыцарским металлическим башмаком за некстати подвернувшийся под ногу камешек, он буквально на мгновение потерял равновесие, но этой заминки Венцеславу хватило для нанесения своего коронного – косого – удара. Разрубив кирасу Бернхарда фон Шлезинга напополам, он вдобавок и ранил его в бок.

Возможно, тевтонец продолжил бы сражаться даже с ранением, но по отношению к негодяю Венцеслав решил не придерживаться кодекса рыцарской чести. Поэтому, приблизившись к фон Шлезингу почти вплотную, нанес ему удар по голове кулаком в железной перчатке. Да столь крепко, что тот медленно осел на землю и обмяк, явно уже плохо соображая, что вокруг происходит. Если бы Венцеслав ударил в подшлемник, тот несколько смягчил бы удар. Но витязь метил и угодил именно в забрало, представлявшее собой слегка согнутую пластину с прорезями для глаз, вследствие чего металл прогнулся внутрь и ко всему прочему сломал рыцарю нос. Склонившись над ненавистным тевтонцем, Венцеслав сорвал с его головы шлем и вскинул вверх руку с ножом.

– Молись, пёсья морда, своему богу! – гнвно вскричал рус. – Ты недостоин жизни! С тобой, подлым предателем и трусом, разберутся теперь на небесах!

– Пощади! – прохрипел тевтонец, перед страхом смерти начиная приходить в себя. – Я хорошо заплачу тебе за свою жизнь!

– Не все покупается за деньги, мерзавец! Умри, тварь!

Венцеслав замахнулся, но неожиданно его руку кто-то перехватил. Витязь зло оглянулся. Перед ним стоял широкоплечий прусс с длинными волосами, перехваченными на затылке черной лентой. (Это был Скомонд.)

– Остановись! – сказал прусс. – Оставь его нам.

– Уйди прочь! – огрызнулся Венцеслав. – У меня с ним свой счет!

По правде говоря, киевский богатырь вообще не понял, что сказал ему прусс, ибо тот обратился к нему на родном языке. Зато вайделот руса прекрасно понял и тотчас заговорил, страшно коверкая слова, по-русски:

– Не переживай: твой враг умрет страшной смертью. А ты будешь с радостью взирать на его мучения и возносить хвалу своим богам с кружкой доброго пива в руках.

Венцеслав отчего-то вмиг повиновался и опустил нож. От убеленного сединами прусса исходила неведомая всепокоряющая сила, и будущее тевтонца читалось по выражению его глаз доходчивее любых слов. Поэтому витязь лишь бросил последний брезгливый взгляд на поверженного фон Шлезинга, лицо которого вдруг стало белее мела, и с презрительной улыбкой отвернулся.

– Меня зовут Скомонд, я принадлежу к племени сембов, – дружелюбно представился прусс. – А вы кто, новгородцы?

– Нет, мы с Гориславом русы, но из Киева. Хотя и новгородцы среди нас есть.

– Вы очень помогли нам. – Вайделот скользнул взглядом по поляне, где сражение уже закончилось: госпитальера фон Берга пленили и обезоружили, и теперь пруссы добивали раненых. – И мы от всего сердца благодарим вас и просим не отказать нашей просьбе погостить у нас. – Он церемонно поклонился и приложил руку к груди.

Поблагодарив за приглашение и поклонившись в ответ, Венцеслав поспешил к Гориславу, вокруг которого уже собралась вся их команда. Все были живы и даже не ранены, выглядели радостными и довольными – такая славная драчка подвернулась! – кроме, пожалуй, Свида: тот с всегдашним своим угрюмым выражением лица мрачно счищал травой кровь с оружия.

Солнце уже выкатилось на середину небесного купола, и от утренней росы не осталось и следа. В лесном разливе вновь воцарились тишь и благодать.

Глава 16. Жертвоприношение

Первым делом дорогих гостей отправили в баню. Поскольку у самих сембов банные дни устраивались строго по расписанию, для нежданных спасителей ее протопили специально. Воины Скомонда, пригнавшие в городище и священных коней, и плененных рыцарей, на фоне всеобщего ликования поведали всем жителям о подвиге пятерки смельчаков, спасших их от верной смерти, поэтому часть восхищения, предназначенного для воинов-земляков, распространилась и на гостей-чужеземцев. Дети и вовсе смотрели на них как на богов. Особенно на Стояна с Гориславом, похожих на великанов из прусских сказок. А девицы так и вились вокруг витязей, выставляя напоказ и самые праздничные свои одежды, надетые по случаю столь выдающегося события, и симпатичные румяные и улыбчивые личики.

Стоян и Венцеслав изрядно смущались подобному вниманию, а более зрелые мужи, Горислав с Носком, лишь посмеивались в усы да потешались над ними, прикидывая вслух, хватит ли у них денег, чтобы прикупить двум молодцам по жене. Со слов Свида они уже знали, что жен у сембов принято покупать.

Мужчина-прусс пользовался в семье неограниченной властью. Мог даже продать в рабство или убить (сам или с чьей-либо помощью) любого члена семьи. Наследование имущества осуществлялось только по мужской линии. Купленные жены находились в полной и безоговорочной зависимости от мужа. Жена не вправе была обедать с мужем за одним столом, зато каждый день обязана была мыть ему ноги. Отец с сыном на общие деньги могли купить жену отцу, а после смерти отца мачеха становилась женой сына. При этом местные женщины стоили относительно дорого: дешевле было покупать женщин на стороне или захватывать их в качестве бесплатных «трофеев» во время боевых набегов.

Щедро обливаясь из черпака водой, Горислав даже делано посокрушался по этому поводу:

– Эх, кабы знал я, что здесь такие порядки, обязательно прикупил бы себе жинку из сембов. Вишь, какие тут молодки добрые да покладистые! Не то что моя: что ни день, то – свара… Ох, совсем наши женщины от рук отбились. Смекай, Венцеслав! – Сказал и поддал пару, чтобы скрыть за сизым облаком лукавую улыбку.

В бане даже Свид расслабился: на его скуластом невозмутимом лице появилось невиданное прежде выражение блаженного покоя. А уж когда банщик-семб подбросил на раскаленные камни конопляных семян и густой ароматный дым шибанул беглецам в ноздри, их и вовсе охватило безудержное веселье.

После бани гостям выдали явно ношенную, но чистую и свежую одежду из льняного полотна. А старую, грязную и рваную, главный жрец Небри торжественно сжег прямо перед баней, произведя таким образом символический обряд очищения героев от скверны, которую они могли подцепить от тевтонцев в бою.

Затем и гостей, и воинов Скомонда усадили за столы и радушно накормили и напоили. Однако главный пир решили устроить на следующий день, в связи с чем несколько групп охотников ушли в леса, рыбаки закинули сети в воды ближайшей речушки, а женщины принялись молоть на ручных жерновах муку для праздничных пирогов и попутно готовить свои самые лучшие одежды.

Когда Горислав осторожно поинтересовался у Скомонда, почему не хоронят погибших воинов, тот пояснил, что согласно их обычаю тело умершего человека должно пролежать в прежнем своем доме целый месяц. А старейшины и жрецы – и того долее. Причем пока тело покойного находится в доме, все остальные члены племени должны пиршествовать, а молодые воины – участвовать в состязаниях. Когда же умершего понесут наконец на погребальный костер, люди предварительно делят его имущество. Если, конечно, тот при жизни был знатен и богат. После раздела имущества покойника сжигают вместе с его оружием и одеждой в специальном святилище, где разводят костер так, чтобы в результате не осталось ни одной уцелевшей от огня кости. Раньше вместе с умершими вождями помимо оружия и одежды сжигались также кони, слуги, охотничьи собаки и даже ловчие птицы, но с некоторых пор сембы от подобных жертв отказались…

«Чудны дела Твои, Господи, – думал Горислав, слушая Скомонда. – Сколько племен на земле, столько и обычаев… И все же не по-христиански как-то держать покойника в избе столь долго… Правда, наши прадеды тоже в свое время сжигали усопших на кострах, но ведь когда это было!.. И при всем при том язык не поворачивается назвать сембов дикарями…»

Не остались в стороне от праздничной суеты и мужчины. Те, кто постарше и покрепче, спустились в погреба за бочками с самым вкусным пивом и самой крепкой медовухой. А главный жрец Небри занялся приготовлением напитка, предназначенного на торжествах исключительно для старейшин и жрецов и представлявшего собой перебродившее кобылье молоко с добавлением целительных и бодрящих разум и тело трав.

Будучи раздираем противоречивыми чувствами, криве-кривайто не находил себе места. С одной стороны, чего еще желать главному жрецу сембов? Его народу возвращены и священный огонь, и белые кобылицы. Но с другой… Небри прекрасно осознавал, что отныне авторитет Скомонда вознесся на недосягаемую для него самого высоту. Конечно, вряд ли Скомонд получит должность криве-кривайто, зато наверняка его изберут хранителем Большого Знича и главным вайделотом Перкуно. Тщательно процеживая напиток, Небри неожиданно подумал, что неплохо было бы подлить в пиршественную чашу Скомонда толику той жидкости, что хранится у него в маленьком стеклянном флаконе. Но как это сделать? Скомонд хитер, очень хитер! Да и в растительных ядах разбирается не хуже его самого. А вдруг по запаху определит, что ему в чашу добавлено что-то непотребное?! Одно дело отправить на тот свет кого-нибудь из простолюдинов, заранее «напророчествовав» остальным (для пущего страха!), что тот умрет тогда-то и тогда-то, и совсем другое – схлестнуться с равным себе…

Плотно отобедав и поблагодарив хлебосольных хозяев, гости вышли из-за стола: захотелось подышать посвежевшим к вечеру воздухом, ибо изба, в коей они пировали, была все-таки для столь многолюдной компании тесновато-душноватой. Вдобавок ни таваста, ни русов не покидало привычное чувство настороженности, поэтому они ни на минуту не расставались с оружием (сембам попросту объяснили, что таков-де у них обычай). Да и пили в меру – в отличие, например, от тех же воинов Скомонда, которые сдержанностью в вопросе винопития не отличались и к концу застолья практически уже лыка не вязали.

Выйдя во двор, пятеро беглецов увидели возле конюшен две прочные клетки, в одной из которых сидел Бернхард фон Шлезинг, а в другой – Адольф фон Берг. Оба были раздеты до исподнего и представляли сейчас собой воистину жалкое зрелище. Подле клеток толпились сембские дети и подростки: они дразнили пленников, как загнанных в капакан волков, кидая сквозь прутья клеток камешки и лепешки лошадиного помета.

Бернхард фон Шлезинг сидел точно окаменевший. Казалось, он полностью отключился от действительности, ибо совершенно не обращал внимания ни на детей, ни на их дикие выходки. Зато Адольф фон Берг, напротив, реагировал очень бурно: рычал как затравленный зверь, бросался всем корпусом на прутья клетки и тряс их с такой силой, что казалось: еще немного – и дерево не выдержит. Находившиеся неподалеку два стража на всякий случай держали копья наизготовку: вдруг гиганту и впрямь удастся вырваться на свободу?

Завидев русских витязей, дети, преисполненные почтения к ним и уважения, смолкли и отступили в сторону, а фон Берг закричал, обращаясь к Гориславу:

– Вели варварам дать мне меч! Я рыцарь и хочу умереть в честном бою!

– Слово «честь» из твоих уст слышится бранным, – холодно ответствовал Горислав. – За вашу подлость нет вам обоим прощения. Молитесь! Может, Господь сжалится над вами…

– Не уходи! Ты же рыцарь! Ты не можешь позволить грязным язычникам, надругаться над нобилем, христианином!

– Скажи им о том сам, – язвительно усмехнулся Горислав и подошел к соседней клетке.

Бернахрд фон Шлезинг медленно поднял голову и с ненавистью посмотрел на него.

– Ты пожалеешь… Вы все еще пожалеете о том, что приняли сторону язычников! – процедил он сквозь зубы и презрительно отвернулся.

– Блажен, кто верует, – насмешливо парировал Горислав. – Ты сам втоптал свою славу в грязь, тевтонец!. Язычники, не отмеченные святостью истинной веры, оказались гораздо чище и честнее тебя, греховного отступника от заповедей Господних!

Фон Шлезинг угрожающе вскинулся, но воевода, брезгливо поморщившись, резко развернулся и пошел прочь, увлекая за собой Венцеслава.

Поскольку кивлянин беседовал с тевтонцами по-немецки, Стоян озадаченно ткнул Носка в бок и спросил удивленно:

– Чего это они, интересно, не поделили?

– Лютуют немчины, – со знанием дела ответил приятель, разводя руками. – И то: шли по шерсть, а глядь, сами же стрижеными и оказались! – Он коротко, но задорно хохотнул. – А мальцы-то шибко их пометом изгваздали! На совесть потрудились, озорники! Эвон как гордых господ унизили!..

Стоян тоже рассмеялся, и так, гогоча на ходу, оба кинулись догонять Горислава с Венцеславом.

Адольф фон Берг, свирепо оскалившись, проводил их взглядом, полным лютой ненависти. Осознав же собственное бессилие, перенесся мысленно в свой замок в Германском «языке»[119], доставшийся ему в качестве наследства от одного из казненных тамплиеров. В подвале того замка имелись дыба и небольшой горн, и он любил пытать там каленым железом и ломать на дыбе очередного нечестивца, посмевшего перейти ему дорогу. А то и содрать живьем кожу с браконьера, пойманного верными слугами в принадлежавших ему лесных угодьях. Адольф фон Берг вдруг безумно расхохотался, брызжа слюной во все стороны, и вновь принялся истово проверять прутья клетки на прочность.

В отличие от беснующегося госпитальера Бернхард фон Шлезинг опять погрузился в каменную задумчивость. Его голова казалась ему самому пустым горшком, куда не могла более пробиться ни одна мысль. Лишь однажды, заслышав ржание своего курсера (сембы доставили в городище и всех рыцарских коней), он оживился и даже попытался взглядом найти верного боевого друга. Увы, тщетно…

Жеребцы были сейчас надежно заперты в одной из конюшен и спокойно хрустели там сочной свежескошенной травой. Да, дестриэ и курсеры без колебаний шли на ощетинившуюся копьями сомкнутую пехоту, ибо не имели страха. В качестве заслуживающих внимание препятствий они вообще способны были воспринимать разве что особенности рельефа да равных себе по габаритам сородичей. Двуногие же, пытавшиеся угрожать им чем-либо, вызывали у жеребцов лишь раздражение, граничавшее с бешенством. Однако стоило дестриэ и курсерам потерять всадника, как они практически тотчас превращались в мирных травоядных животных и даже старались убраться от места кровопролития как можно дальше. При всем при том боевые кони отличались безмерной недоверчивостью, и подступиться к ним незнакомому человеку было довольно сложно. Именно потому угон рыцарских коней считался одним из самых рискованных мероприятий.

Но не зря же в жилах сембов текла кровь кочевников, скифов и сарматов, мигрировавших под натиском других племен из благодатного юга на суровый север: уж они-то знали, как обходиться с лошадьми, пусть даже чужими и боевыми! Поэтому, воспользовавшись мудрым наследием предков, после памятного сражения на лесной поляне сембы не только достаточно быстро вошли в доверие к рыцарским коням, но даже смогли погрузить на них оружие и доспехи, снятые с убитых тевтонцев.

…Свид не присоединился к своим спутникам. Его и без того угрюмое лицо после застолья отчего-то еще более посуровело. Казалось бы, живи-радуйся, что все так хорошо закончилось. Тем более что сембские старейшины пообещали проводить киевских воевод и ушкуйников до самой границы Литвы, а его – до рыбацкого селения на берегу моря (там жили хорошие знакомые Свида). А уж оттуда ему до капища Чернобога – рукой подать!

И все-таки таваста томили и мучили неясные предчувствия: то ли беды, то ли просто каких-то неизбежных неприятностей. В полном одиночестве он долго и неприкаянно бродил по городищу, пока не наткнулся на большую избу с резным трезубцем над входом, символизировавшим главную триаду прусских богов – Патолло, Перкуно и Потримпо. Таваст сразу понял, что это общинная изба-храм. Но почему вход в нее охраняют два вооруженных до зубов воина?!

Неожиданно Свид почувствовал сильное волнение. Мысленно обратившись к своему покровителю Чернобогу, он произнес краткую молитву, дабы обрести второе зрение. Потом закрыл глаза и – невольно отпрянул назад, будто его обожгло! Вместо черноты, которую, как правило, видит человек, опустивший веки, Свид увидел яркий голубой огонь. Не может быть! Открыв глаза и заметив подозрительные взгляды стражей, таваст выдавил из себя кривую улыбку и поторопился уйти прочь.

Сомнений у него не было: в общинной избе горел Большой Знич! Чернобог никогда не ошибался. Но каким образом эта величайшая святыня всех балтийских племен попала к сембам? И почему именно к ним, а не к его племени?! О боги, где ваша справедливость?! Вне себя от обуявших его эмоций, Свид даже не обратил внимания на шедших ему навстречу ушкуйников, хотя едва не столкнулся с ними лбом.

– Што енто с нашим Лешим? – удивленно спросил Стоян.

С некоторых пор в компании беглецов за Свидом закрепилось прозвище Леший. Таваст казался настолько чужеродным организмом на фоне остальных, что импульсивному Носку порой мучительно хотелось выкинуть его из лодки. Еще бы: вечно угрюмый и неприветливый вид вкупе с непонятной неразговорчивостью кого угодно могли довести до белого каления! В конце концов беглецы оставили какие бы то ни было попытки общения с тавастом, даже не подозревая, что такое положение вещей его самого весьма даже устраивает.

– Малахольный… – проворчал в ответ Носок. – Видать, мамка его при рождении головой об пол шмякнула. Тока и могет таперича, как чурка безгласная, буркалами туды-сюды зыркать. Вот ить навязался на нашу голову, довесок… – На самом деле Носок отдавал в душе должное воинскому таланту Свида, хотя непомерные жестокость и кровожадность таваста изрядно коробили.

– Видать, животом мается, – ухмыльнулся Стоян. – Перекормили его, кажись, пруссы малехо. Вот и побёг укромное место искать.

– Вряд ли, – возразил приятель. – Он и ел-то, я видал, нехотя и словно через силу. А как нам из-за стола расходиться – совсем в лице изменился. Будто жабу проглотил.

– Дык они ведь жаб и едят! Я сам слыхал байки кормчего Замяты про обычаи племени емь. А Свид, почитай, в родстве с ними состоит.

– Вот то-то и оно, што байки… Сам-то хочь раз видел?

– Не, не доводилось, – засмущался Стоян.

– Тады пошто напраслину на добрый люд возводишь?

– Тоже мне, нашел добрых… – буркнул обиженно Стоян. – Они тебе едва башку не отшибли, когда мы Або брали.

– Так то в бою! А там всяко быват. Однако мирный люд в любой стороне добрый. Уж я-то походил свое, знаю…

– Да бог с ним, с Лешим, Носок! Пошли лучше обновки примерять.

– Каки таки обновки? – удивился приятель.

– А ты што, не слыхал? Скомонд сам давеча приглашал.

– Энто у тебя уши, как у летучего мыша. Все слышишь: што надо и што не надо…

– Дык ведь у наших хозяев большой пир на завтра намечается, вот ихние бабы и должны были пошить для нас наряды… Сам посуди: не идти же туды в рубахе с чужого плеча.

– И то…

Явившись в указанную Скомондом избу, ушкуйники столкнулись там с подоспевшими чуть раньше Гориславом и Венцеславом. И теперь все четверо диву дивились: как можно было столь скоро и даже без снятия мерок пошить такую удобную и красивую одежду?! Правда, вышивки на рубахах из поневы (тонкого беленого полотна) не было – с нею возни много. Зато каждому вручили по красивому – глаз не отведешь! – поясу из толстой, но мягкой кожи с большими кусками полированного янтаря в серебряных обоймицах и пряжками с золотой зернью. А еще выдали всем портки из лосиной кожи, вязаные носки (копытца) и красные кожаные сапоги, не пропускавшие воды. Зебр, ведавший раздачей одежды, поведал, что кожу для таких сапог выделывают особым способом: вымачивают в специальном растворе, растягивают, сушат, а потом еще обрабатывают горячим тюленьим жиром.

Однако главным венцом щедрости и благорасположения сембов к гостям оказались плащи-корзно, пошитые из дорогого темно-синего бархата и отделанные мехом норки. Серебряные застежки выгодно оттенялись крупными вставками золотистого янтаря с разными насекомыми – «мушками» – внутри.

Глянув на Стояна, Носок ахнул:

– Ну чисто князь! Эх, паря, не в той семье ты родился. Тебе бы рать на поле водить. А ну-ка ишшо шапочку примерь. Вишь, какой хороший мех, так и играет. Вот таперича ты вылитый воевода! Вернемся в Новгород, женим тебя. В такой одежке любая девица за тя с охоткой замуж пойдет.

– Да ну тебя!

– Пошто ж краснеешь, аки барышня? – засмеялся Носок. – Женитьба, брат, дело житейское.

– А сам-то чего ж не женился?

– Дык кто ж за меня безпортошного пойдет? Ни кола, ни двора, в голове ветер, в зипуне дыра. Хотел вот с Лукой Варфоломеевым денежные дела поправить, да, видать, не судьба. Пропала наша доля, немчинам проклятым досталась.

– Скажи спасибо, што сам жив остался… – буркнул Стоян, натягивая сапоги.

– Кажный день благодарю. Ежеля повезет и доберемси-таки до родных мест, пудовую свечу в храме поставлю перед иконостасом.

Вернувшись в отведенную им для постоя избу, усталые, но довольные гости-беглецы завалились спать. Уснули все быстро и крепко. Благодаря сердечности, с коей их привечали сембы от мала до велика, и ушкуйникам, и киевским воеводам казалось, что они вернулись домой. Потому и сновидения их были спокойными, добрыми и красочными.

Одному только Свиду не спалось: не давала покоя общинная изба. Посреди ночи он не выдержал, вышел на улицу, присел на завалинку и вгляделся в чернеющее неподалеку заветное строение. Увы, в свете луны хорошо были различимы белые рубахи стоявших на страже ночных охранников. Таваст досадливо скрипнул зубами и перевел взгляд на луну: та выглядела сегодня круглым металлическим диском, докрасна накаленным в кузнечном горне. Свид встревожился: красная луна не к добру! Не иначе, лунный бог Менуо пребывает в гневе. Что это, интересно, может означать?

Свид опустился на колени и помолился Чернобогу. Потом отвязал от пояса мешочек с гадательными предметами и вытряхнул их прямо на песчаную дорожку возле завалинки. Присмотревшись, нахмурился: разноцветные камушки легли ровными концентрическими кругами, а в самом центре расположился небольшой крестообразный корень священного дерева купаврис[120], привезенный из дальних краев ганзейским купцом, посетившим однажды капище Чернобога. Свид торопливо собрал камешки и корешки обратно в мешочек, тщательно перемешал, а затем снова высыпал на песок. Увы, корень купавриса опять улегся по центру. Не на шутку расстроившись, таваст повторил процедуру в третий раз, неустанно шепча при этом молитву, обращенную к Менуо. Он просил у бога луны, чтобы тот смилостивился над ним, ведь все предыдущие расклады недвусмысленно указывали на то, что ему в скором времени предстоит покинуть землю и отправиться на серые равнины.

На сей раз корень купавриса укатился за пределы гадательного поля, зато в центре круга разместился черный агат с образованным более светлыми слоями рисунком, напоминающим глаз. При виде агата Свид неожиданно почувствовал приступ удушья, захрипел и закашлялся. Он готов был смириться с любым камнем, но только не с этим! Агат считался у тавастов глазом небесного белого орла, упавшим после битвы с черным колдуном на Землю, превратившимся в камень, но продолжавшим наблюдать за деяними – как добрыми, так и злыми – людей. Жрецы называли этот камень Оком Творца. Появление агата в центре гадального расклада означало только одно: пора подводить итог прожитой жизни.

Машинально собрав в мешочек все камешки и корешки вместе с песком, Свид вернулся в избу, лег на постель и недвижно застыл с открытыми глазами. Так он и пролежал до самого рассвета. Когда же запели первые петухи, тихо поднялся, вышел наружу, достал нож и сделал надрез на кисти руки ровно над тем местом, где гадал минувшей ночью. Пролившейся на песок собственной кровью он просил у Чернобога прощения за нарушение главной заповеди гадальщиков: священные предметы полагалось бросать лишь единожды за раз, а не многократно.

…Большой пир посвятили Окопирмису – самому главному богу пруссов. Все жители городища вышли на улицу в белых одеждах, а на голове вождя сверкала еще и небольшая золотая корона. На женщинах, особенно женах знатных людей и жрецов, не бравших обет безбрачия, было нацеплено столько золотых и серебряных украшений, что под утренним солнцем каждая из них сияла как богиня. Мужчины сплошь были безоружными, но беглецы знали, что по лесу рассредоточены отряды дружинников, призванные охранять спокойствие проведения торжественного мероприятия.

– Вишь ведь как, – рассудительно заметил Носок, – народ-то тут вроде нашего оказался: дома в сермяге ходим, а как праздник, то чисто тебе купцы али князья какие. Да на такое количество злата можно припеваючи хоть сто лет жить. И откель тока у них такое богатство?

– Раньше, до вторжения в эти края ордена, балтийскими янтарем и мехами торговали пруссы, – принялся объяснять Горислав. – Мехов-то у нас и своих на Руси хватает, а вот янтаря, увы, нет. Потому и большие деньги за него немцам платим.

– И чаво в ентом янтаре такого особливого? – Носок потрогал свой пояс, густо улепленный янтарными пластинами. – Цены на него, конешно, непомерные… енто да. Но как по мне, так серебро гораздо лучше. И не горит, и не ржавеет.

– Янтарь защищает от несчастий, дарует удачу на охоте, лечит от многих болезней, – продолжил делиться познаниями Горислав.

– А если положить его на грудь спящей жены, то она сознается во всех своих дурных поступках, – поддержал его Венцеслав с лукавой улыбкой.

– Хорошо тебе, холостому, шутить, – сердито ответил Горислав. – А у меня сердце кровью обливается, как подумаю о жинке своей да о детках. Как они там без меня? Не забижает ли кто? А сознаваться моей голубке не в чем. Она мне до могилы верна будет, я это знаю. Поклялись мы друг другу…

– Прости меня за глупые слова, – виновато опустил голову Венцеслав. – Моя сестра действительно верный человек. Она никогда тебя не предаст.

– Э, да они, оказывается, сродственнички! – ткнул Носок Стояна кулаком в бок.

– Кто бы сомневался! Они ж друг за друга в огонь и воду пойдут…

Перед началом пира к гостям пожаловал сам криве-кривайто Небри с помощниками, жрецами высокого ранга, и те произвели над чужеземными героями необходимый обряд очищения, благодаря которому те как бы превратились на некоторое время в соплеменников сембов. Дело в том, что пруссы почитали природу как единое скопление больших и малых богов: солнце, луна, звезды, гром, птицы и даже жабы – все считалось у них божествами. Имелись также у пруссов заповедные священные леса, поля и реки, где никому не позволялось рубить деревья, пахать землю или ловить рыбу. И все-таки самыми почитаемыми местами считались у них испокон веков священные рощи. В одной из таких рощ и намечено было сегодня провести пир и произвести обряд жертвоприношения по случаю возвращения Большого Знича, но войти в такую рощу разрешалось только человеку своего племени. Для того, собственно, по отношению к гостям и был произведен обряд очищения-посвящения.

Когда процессия вышла за ворота городища, Небри снял расшитую серебряной нитью темную накидку с предмета, который бережно нес в вытянутой вперед руке, и вся толпа невольно ахнула: на ладони криве-кривайто засияло маленькое солнце! По случаю большого праздника жрецы решили явить соплеменникам Большой Знич, дабы придать им пущей уверенности в своих силах, а попутно и изгнать хвори из болезных.

Вместе с ахнувшей от восхищения толпой вскрикнул невольно и Стоян, но по иной причине. Мало того, что оберег, висевший у него на шее, вдруг засверкал ярким светом, пробившимся даже сквозь полотно рубахи, так он еще и сильно обжег кожу.

– Ты енто… чего?! – удивился Носок, заметив, что Стоян подпрыгнул на месте, скривился от боли и полез за пазуху.

По счастью, приятели шли не впереди и не в центре общей процессии, так что на их вынужденную остановку внимания почти никто не обратил.

– Дай какую-нибудь тряпку! – простонал Стоян. – И поскорее!

Носок хотел было продолжить расспросы, но увидев, сколь болезненно исказилось лицо приятеля, ринулся к расположенной в стороне от дороги «сушилке» – протянутым на уровне пояса жердям, на которых после вымачивания в специальном отбеливающем растворе сушились сейчас льняные полотнища. Оторвал кусок холстины, он так же бегом вернулся обратно. Стоян жадно выхватил у него из рук полотняный лоскут, снял с себя оберег, замотал его в тряпку и засунул в поясную кожаную сумку.

– Ничего себе! – воскликнул, вытаращив глаза, Носок при виде обширного ожога на груди приятеля. – Енто што… из-за той штуки? – Он опасливо ткнул пальцем в сторону сумки.

– Уф-ф… – облегченно вздохнул Стоян. – Ну да, из-за нее, родимой… Эх, жиром бы смазать… – Он потрогал обожженную кожу и поморщился.

– Сядем за стол – смажешь, – рассудительно подсказал Носок. – А то где я тебе тут жир найду?

– И то верно…

Неожиданно Стоян напрочь забыл о боли. Даже слова Носка, продолжавшего о чем-то разглагольствовать, доносились теперь до него словно издалека. Парень просто вспомнил вдруг свое ночное видение во время вынужденного пребывания в капище Чернобога. «Я подарил тебе частичку божественной мощи, – сказал ему тогда воин на скале. – Она пока мертва, но руны сказали мне недавно: „Придет Тот, Которого Ждали“. Огонь высшей мудрости воссияет над твоей страной, парень, и в конечном итоге именно она будет править миром. Так решили боги. Оберег приведет тебя туда, куда нужно. Но поспеши: священный огонь может попасть в чужие руки и тогда заполучить его будет очень трудно».

Неужели маленькое солнце в руках Небри и есть тот самый священный огонь? Но если это так, то как же можно забрать его у сембов? Украсть? Однако для этого придется убить стражников, а нарушение закона гостеприимства – очень страшный грех! Его ничем нельзя будет замолить. «Выходит, я опоздал, – засокрушался мысленно Стоян. – Ох, как худо! Но тот странный воин тоже хорош! Мог бы и подсказать, где находится священный огонь, чтоб я не плутал столько времени в потемках. Выходит, Скомонд меня опередил… Ишь каким гусем выступает теперь впереди всех вместе с Небри! А что, заслужил… Эх!» Стоян горестно вздохнул и потупился. От праздничного настроения не осталось и следа. Мир вокруг окрасился в серый цвет, и даже во рту пересохло от обиды.

Пока Горислав и Венцеслав наравне со всеми сембами не отрываясь смотрели на чудо, горевшее в руках главного жреца без пламени и дыма, за суетой приятелей-ушкуйников исподволь и с горькой ухмылкой на лице наблюдал Свид. Он единственный из всех участников процессии имел при себе оружие: привязал безотказный свой нож к ноге и укрыл под штаниной. Жрец-таваст не боялся гнева Окопирмиса – его личным главным божеством был Чернобог. Отследив, как именно Стоян распорядился своим оберегом, Свид переключил внимание на священный огонь в руках криве-кривайто. Будь у него малейшая возможность, он убил бы не раздумывая и Небри, и вообще любого, кто посмел бы встать на его пути! И все ради того, чтобы вожделенный Большой Знич оказался на его острове, в святилище Чернобога…

Тем временем процессия продолжила путь и вскоре достигла рощи Окопирмиса, где каждое дерево без исключения считалось священным. Обширная поляна, предназначенная для грядущего праздника, представляла собою почти идеальный круг. По всему периметру ее высился природный частокол из мощных вековых дубов. Посреди поляны попарно стояли четыре массивных столба. Возле каждой пары из них лежали охапки сухого хвороста и дров. А по краям поляны, по всему кругу, были расставлены скамьи и пиршественные столы, покрытые белыми скатертями с черно-красной вышивкой на кромке. У столов хлопотали жрецы Окопирмиса и слуги: расставляли еду и напитки. Подле столбов стояли жрецы-тулисоны и лигашоны, ведавшие погребальными церемониями: намеченное на сегодня жертвоприношение являлось именно их прерогативой. Причем они были здесь единственными, облаченными в черные одежды.

Небри торжественно водрузил священный огонь на высокую подставку, специально выкованную для такого случая, и в благоговейной тишине, нарушаемой лишь шелестом листьев и пением птиц, затянул речитативом длинную молитву. По окончании же ее прикрыл священный огонь, успевший не только разгореться пуще прежнего, но и разрастись в размерах, специальным жестяным колпаком с нанесенной на него позолотой. И лишь после этого дал сигнал к началу пира.

При виде ломящихся от изобилия блюд столов Стоян мигом забыл и про священный огонь, и про свой ожог. Разносортная дичь, рыба соленая и запеченная на костре, вяленые оленина и медвежатина, кровяные лепешки и кровяные колбаски, свиные окорока, сдобренные медом и лесными ягодами каши, тушеные грибы, орехи в мёде, разномастные румяные пироги… У парня буквально глаза разбежались и дух захватило. Одна беда: на столе присутствовали только ножи из оленьих да лосиных рогов, поэтому дичь приходилось разрывать руками. Впрочем, вспомнив наконец о своей больной груди, Стоян незаметно для окружающих потер место ожога жирными пальцами и на том и успокоился – пора было налегать на разносолы.

Простым сембам слуги подносили медовуху и пиво, а жрецам, старейшинам и почетным иноземным гостям – священный белый напиток. Горислав и Венцеслав удовлетворенно переглянулись при виде виночерпия, разливавшего по чашам знакомую хмельную жидкость. Им, не раз воевавшим с дикими кочевниками-степняками, доводилось уже пробовать перебродившее кобылье молоко, считавшееся у тех наипервейшим напитком. А вот Стоян с Носком доселе даже не видели ничего подобного. Приятный на запах и немного кисловатый на вкус беловатый напиток столь буйно пенился, что по первости аж в носу щипало. Однако хмеля ни у того, ни у другого ни в одном глазу долго не было. Оба начали уже даже коситься на жбан с хорошо знакомой и зело приятной на вкус медовухой, как вдруг в какой-то момент весь мир изменился: посветлел, повеселел, окружавшие со всех сторон люди стали казаться самыми родными и близкими на свете… Не удержавшись, Носок даже обнял сидевшего рядом старейшину, а тот и возражать не стал – лишь добродушно скалился в ответ.

Но вот Скомонду, сидевшему неподалеку от Небри, было отчего-то невесело. С самого утра его не покидало ощущение надвигающейся опасности, а сейчас даже священная роща, казалось, шумела зловеще и угрожающе. Вместо того чтобы расслабиться и предаться вместе со всеми праздничному веселью, он был крайне сосредоточен и напряжен, стараясь уловить проницательным взглядом каждую деталь застолья. Поэтому когда криве-кривайто лично наполнил чашу Скомонда пенным напитком (якобы в знак особого расположения к нему), вайделот еще более насторожился. Уж ему ли верить хитрецу Небри?! К тому же от Скомонда не укрылось сквозившее в голосе главного жреца напряжение, с которым тот произносил свою «заздравную» речь в его адрес. Приняв из рук слуги чашу, переданную Небри, Скомонд тем не менее вежливым поклоном поблагодарил «благодетеля», но пить