загрузка...

Рассказы (fb2)

- Рассказы [компиляция] (пер. Виктор Анатольевич Вебер, ...) (и.с. Сборники от stribog) 975 Кб, 277с. (скачать fb2) - Дональд Эдвин Уэстлейк - Эбби Уэстлейк

Настройки текста:



Дональд Уэстлейк РАССКАЗЫ

Блаженный грешник

Все были согласны с тем, что преподобный мистер Уимпл, новый священник, творил чудеса, и самым чудесным из них стало укрощение мисс Грейс Петтигрю, а та ведь была известна своей скаредностью и частенько торговалась с бакалейщиком из-за грошовой чашки. В семьдесят четыре года она все еще выкашивала лужайку вокруг своей запущенной усадьбы, пользуясь давно нуждавшейся в починке ручной косилкой и из экономии никого для этой цели не нанимая; а ведь она легко могла бы привести к банкротству Лэнсвиллский торгово-сельскохозяйственный банк — просто лишь закрыв свой счет, как часто грозилась. Ходили даже слухи, что мисс Грейс Петтигрю настолько смягчилась под воздействием священника, что почти решилась сделать щедрое пожертвование в фонд строительства новой больницы, ставшей любимым детищем преподобного мистера Уимпла со времени его появления в Лэнсвилле всего-навсего восемь месяцев назад. Самым безумным в этих слухах было то, что вкладом мисс Петтигрю должен стать знаменитый и почти бесценный алмаз стоимостью в миллион с четвертью долларов.

Между тем слух был вполне верен. И вот теперь престарелая леди Петтигрю (как к ней обращались представители нынешнего поколения) тихо-спокойно восседала в кабинете преподобного мистера Уимпла, смиренно положив ручки на колени, с благочестиво-капризным выражением поблекшего лица. Поодаль в сумке на полу лежала коробка из-под сигарет, набитая ватой, в самой сердцевине которой покоился огромный, безупречного качества алмаз — фамильная драгоценность, названная по имени того Петтигрю, который вывез его контрабандой из Африки в Балтимор примерно двести лет назад. Мисс Грейс Петтигрю, семидесяти четырех лет, сдалась.

Преподобный мистер Уимпл ступил на порог своего кабинета и задержался там, блаженно воззрясь на алмазоносную грешницу. Это был высокий мужчина, крепко сбитый, но не толстый, с розовыми щеками и носом картошкой, щетинистыми бровями над добрыми глазами и великолепной седой шевелюрой, разметавшейся по обеим сторонам высокого лба. Ухоженные руки покоились на внушительном животе; приятные смешливые морщинки разбегались из уголков глаз и рта — а наверху, в аптечке, можно было найти флакончик краски для волос.

Преподобный Уимпл стоял, никем не замеченный, в дверях позади мисс Петтигрю, рассеянно глядя на оставленную ею на полу около кресла сумку. Уимпл знал, что в ней, знал, что мисс Петтигрю собирается ему сказать и что он скажет в ответ, — и все это было завершением почти годичного кропотливого и порой мучительного труда. Преподобный Уимпл возвышался в дверях, на губах его играла улыбка, и душа ликовала, словно от доброго бокала вина; мысленно он возвращался к прошлому — к двум шикающим друг на друга собеседникам в тихой и прохладной библиотеке тюрьмы штата. И он улыбнулся еще шире.

Те двое мужчин были заключенными и сообщниками. Того, что повыше, потяжелее и постарше, звали Джо Докер; по профессии он был мошенник. Он торговал золотыми приисками, нефтяными скважинами, пенсионными субсидиями, муниципальными мандатами и методами забоя лошадей во всех штатах этой благословенной земли, за исключением Алабамы. Это не означало, что он имел что-то против Алабамы. Просто ему еще не случилось туда добраться.

Сообщником его был Арчибальд (Левша) Денкер — на все руки мастер. С годами, а многие из них выдались неурожайными, у Левши Денкера, к несчастью, сформировалось специфическое выражение лица, мягко говоря — хитрющее, так что род его занятий был буквально написан у него на лбу. Человеку наподобие Левши Денкера не верил никто. Природа, однако, причудлива и может компенсировать потери приобретениями другого рода. Друзья божились, что Левша может проникнуть в Форт-Нокс <Форт-Нокс — хранилище золотого запаса США.> при помощи старой зубочистки. Руки у него правда были золотые, и чужие карманы, замки и любые механизмы в равной мере были им подвластны.

Тандем Докера — Денкера процветал. Там, где было недостаточно гласа и взора Докера, приходили на помощь руки Денкера. Лишь небрежностью работника бюро по прокату автомобилей, забывшего наполнить бак седана, сдававшегося Джо Докеру, объясняется тот факт, что машина застряла посреди четырехрядного шоссе, будучи преследуема пятью полицейскими автомобилями. Парочка оказалась на казенных хлебах в большом доме, снабженном почтовым адресом, и с довольно тусклыми перспективами.

Джо Докер был весьма предан своему делу и не поддавался унынию. Он давно уже понял, что хороший мошенник — хороший собеседник, а последний должен быть человеком начитанным. Сохраняя таковую убежденность, он стал завсегдатаем тюремной библиотеки, где прочитывал решительно все, что попадалось под руку: книги, журналы, старые газеты. Джо проводил за этими занятиями столь много времени, что он вскоре завоевал доверие библиотекаря и фактически стал его помощником. Немалую роль здесь сыграли и его продолжительные и приятные беседы с заведовавшим библиотекой кровожадным убийцей по фамилии Симпсон — маленьким очкастым джентльменом, постоянно моргавшим и державшим в голове десятичную систему библиотечной классификации Дьюи, им самим усовершенствованную.

Левша тем временем для поддержания формы проводил время в тюремной мастерской, где коротал часы, собирая и разбирая замки. Однажды они встретились в библиотеке, единственном месте, где можно было безопасно пошептаться, и Левша потихоньку взмолился:

— Джо, давай отсюда сматываться. Я уже присмотрелся к замкам.

Джо усмехнулся и покачал головой:

— Левша, не торопись. Смотри на вещи проще. Питаешься ты хорошо. Спать есть где. Чего еще жаловаться?

— Из принципа, Джо. Замки я изучил, их можно ногтем открыть. Но и не только это. Внизу, в мастерской, я сварганил для себя парочку миленьких штучек. Так, для кайфа.

— Вот это нехорошо. Что, если охрана их найдет?

— Джо, я что, новичок? Да я у них могу танк спрятать.

У Джо опять усмехнулся и торжественно воздел палец к небу.

— От гордыни, Левша, от гордыни погибли…

— Джо, давай смоемся отсюда. Не нравится мне тут.

— Терпение, Левша. Подождем, пока будет куда смываться. Вот когда у нас появится план, мотив, резон и цель…

— Цель у меня есть. Я хочу на волю.

Так текли месяцы, Джо тренировал свои мозги, Левша — руки, пока в один прекрасный день Джо не прочел заметку в журнале, издававшемся некоей маленькой религиозной организацией. Он спрятал журнал в карман и продолжил слоняться по библиотеке за Симпсоном, чей разговор почти полностью ограничивался бормотанием чисел. Всякий раз, кидая взгляд на книгу, Симпсон машинально классифицировал ее по своей системе и точно так же автоматически и бессознательно повторял соответствующую цифру вслух. Библиотеки по природе своей полны книг, и Симпсон, будучи на работе в библиотеке, час за часом автоматически повторял цифры, а потом не мог объяснить, отчего охрип.

Наконец для обычной послеобеденной болтовни явился Левша, и они с Джо присели за столик.

Джо ухмыльнулся и, протянув Левше журнал, открытый на пятьдесят второй странице, указал на маленькую заметку внизу, обведенную черным.

— Взгляни-ка на это, — сказал он.

Левша прочел заметку, извещавшую о кончине пастора Лэнсвиллской церкви и завершавшуюся сообщением о том, что замены покойному пока не последовало. Потом он уставился на Джо с удивлением и спросил:

— Ну и что?

Джо выпрямился по-театральному и очень четко произнес:

— Алмаз Петтигрю. Левша стиснул кулаки.

— Старуха! Та, что звонила в ФБР!

— К счастью, — напомнил Джо, — Федеральное бюро не занимается золотыми приисками. А к тому времени, когда она обратилась по нужному адресу, мы были уже далеко от Лэнсвилла.

Левша нахмурился:

— Думаешь тряхнуть ее снова?

— На этот раз, — пояснил Джо, — я хочу алмаз. И не менее. Алмаз.

— Она нас вспомнит.

— Она никогда тебя не видела, — возразил Джо. — Я все утро ломал голову. Подумай, Левша. Каким я тогда был в Лэнсвилле? Черные усы и черные волосы?

— И монокль?

— Нет, вряд ли. По-моему, усы. Левша призадумался.

— Ты прав. Усы.

— Ну так вот. Пораскинь мозгами. Что, если так: чисто выбритый, седовласый, в круглых очках — вот как у Симпсона, к примеру.

Левша поглядел поверх стола на Симпсона, моргающего и бубнящего цифры, и кивнул.

— Неплохо, — сказал он. — Ну и кто ты будешь? Брокер? Директор колледжа?

— Не глупи. — Джо сгреб журнал. — Я — новый священник. Оказавшись на свободе, они обнаружили в миле от тюрьмы закрытую автозаправку. Левша отпер дверь, потом распахнул ее бесшумно, и они с Джо проскользнули внутрь, — как раз в тот момент, когда вдалеке взвыли сирены.

— Они поняли, что мы смылись, — прошептал Левша.

— Нет, — возразил Джо, — пока они поняли, что нас нет в камерах, только и всего. — Он прикрыл дверь. — Вот почему хорошо запирать за собой двери. На это уходит секунда, а выигрываешь целый час. Вначале они обыщут здание, а уж потом пустятся в погоню.

Левша обнаружил фонарик и включил его, но Джо запротестовал:

— Нет, Левша! Здесь будет полно полицейских. Левша послушно погасил свет и произнес:

— Надо осмотреться, Джо.

— Сейчас, — отвечал тот, включая освещение.

— Что ты делаешь! — вскрикнул Левша.

— Мы открываем новое дело.

Джо направился к силовому щиту. В считанные секунды все здание внутри и снаружи было ярко освещено. Левша растерянно моргал, объятый страхом.

— Левша, можешь пойти открыть колонки? Тот, изумленный, вышел, привел колонки в готовность и вернулся, покачивая головой.

— Ну, Джо, ты и нахал, — только и сказал он.

— Там, на мойке, новый «шевроле», — пояснил Джо. — Поезжай в город и привези нам одежду, понял? И еще привези мне краску для волос.

— А город где?

— Не знаю. Давай посмотрим по карте.

Они расстелили дорожный атлас и определили свое местоположение. Затем Левша выкатил машину, и Джо велел ему на сей раз проверить бак. Вспыхнув, Левша взялся за шланг. Джо тем временем заглянул в кассу, она оказалась пуста, и вновь позвал Левшу.

— Ты можешь открыть сейф? Мне понадобится сдача.

— Нет проблем, — отвечал Левша. Открыв сейф, он забрался в «шевроле» и уехал. Джо уселся за стол и взялся пересчитывать содержимое сейфа.

Через полчаса у колонок остановился автомобиль, и Джо, одетый теперь в комбинезон, наполнил бензобак, следуя указаниям водителя. Он проверил масло и воду, подкачал шины и дал сдачу с двадцатидолларовой бумажки. Следующая машина не заставила себя ждать.

Работа шла довольно-таки споро. Один клиент, явно местный, с любопытством поглядел на Джо.

— С каких это пор Дик решил работать допоздна? — поинтересовался он.

— Наверное, с тех пор, как нанял меня, — отозвался Джо. — Вечером тоже можно хорошо подзаработать.

Минут через пятнадцать подъехала патрульная машина, и на автозаправку зашли двое полисменов. Сидя за столом, Джо поприветствовал их взмахом руки:

— Привет, ребята. Чем могу служить?

— Не видели тут, ближе к вечеру, двух подозрительных типов?

Джо задумался.

— Нет. Боюсь, что нет. А что стряслось?

— Пара заключенных сбежала из тюрьмы.

— То-то я недавно слышал сирену.

— Будьте осторожны. Это отчаянные парни. Им могут понадобиться деньги и машина.

Джо выглядел встревоженным. Он поднялся на ноги:

— Может, мне лучше закрыться?

— Мысль неплохая.

— Спасибо, что предупредили, ребята.

Едва полиция укатила, появился Левша.

— Здесь что, были копы? — испуганно спросил он, вылезая из машины.

— Угу. Заглянули предупредить, что двое заключенных сбежали вечером из тюрьмы.

— Ну да?

— Отчаянные, говорят. Может, нам лучше закончить работу?

— Ну что ж, — согласился Левша. — Закрывай лавочку. Они переоделись, и Джо провозился какое-то время в туалете с краской для волос. Наконец, выключив повсюду свет, перекрыв колонки и заперев двери, они забрались в «шевроле» и, прихватив атлас дорог, покатили к Лэнсвиллу — Джо вел машину, а Левша устроился на сиденье рядом с ним. Ему явно было не слишком уютно.

— Как насчет кордонов? — поинтересовался он.

— А что?

— Первый же коп нас загребет. У тебя нет водительских прав.

— А я не собираюсь встречаться ни с какими копами. Зачем? — Джо ткнул в карту. — Посмотри на эти синие линии. Одна из них приведет нас в Лэнсвилл.

— Дело твое, — с сомнением пробормотал Левша.

— Я вот думаю про имя. — Джо был задумчив. — Как насчет Амадеус?

— Что?

— Амадеус.

— А имя-то как?

— Амадеус и есть имя. А фамилия, например, Уимпл. Амадеус Уимпл. Как звучит?

— Шикарно, Джо.

— Преподобный мистер Амадеус Уимпл. Левша задумался и признал:

— Звучит впечатляюще.

— Я тоже так думаю.

— А как насчет меня? — вопросил Левша. — Я-то кто?

— Не знаю. Сын? Нет. Что-нибудь подходящее священнику.

— Может, прислужник ему?

Джо поглядел на Левшу, еще раз оценив его злополучную физиономию, и с сожалением покачал головой:

— Нет, Левша, к сожалению, нет. В жизни никто не поверит, что Бог призвал тебя.

— Ну ладно, так кем же мне-то быть?

— Вот что! — Джо щелкнул пальцами. — Будешь малолетним правонарушителем!

— Кем?

— Суд отдал тебя мне на поруки. Я взялся тебя перевоспитать.

Левша пожал плечами:

— Ну, по мне, пусть так.

Впереди них показались огни. Кордон. Джо остановил машину.

— Давай-ка взглянем на карту, Левша. Пора сворачивать на другую синюю линию.


* * *

Преподобный мистер Амадеус Уимпл вернулся к настоящему. Вновь он стоял в дверях своего кабинета, в своем доме возле церкви, и его ожидали мисс Грейс Петтигрю и легендарный алмаз. Уимпл сложил руки на животе, едва удержавшись, чтоб не потереть их, и нарочито медленно шагнул в комнату.

Мисс Петтигрю обернулась на звук шагов, возвестивших его приход. Лицо ее просияло, и она прощебетала:

— Доброе утро, преподобный Уимпл. Священник улыбнулся в ответ:

— Доброе утро, мисс Петтигрю.

Он помедлил возле стола, с удовольствием поглядел в окно на садик между его домом и церковью — садик помогали взращивать дамы-благотворительницы, снабжавшие цветами церковь.

— Прелестное солнечное утро, — сказал он. — В такое чудное утро поистине хочется жить.

— Аминь, — отвечала мисс Петтигрю с благоговением, склонив голову.

Преподобный Уимпл уселся за свой стол и расположился поудобнее. За спиной мисс Петтигрю он заметил заглянувшего в дверь Левшу, и легкая тень неудовольствия омрачила на секунду его довольное лицо. Однако эта тень тут же исчезла, и он снова лучезарно воззрился на старую леди.

— Чем могу быть вам полезен таким чудесным утром? — вопросил он.

— Помните, преподобный, несколько дней назад мы обсуждали проект новой муниципальной больницы.

— Да, помню, — кивнул священник.

— И вы мне показывали планы и сметы.

Преподобный Уимпл вздохнул и грустно покачал головой:

— Да. Почти три миллиона долларов. Не знаю, сможем ли мы это осилить. Благотворители оказывают большую помощь. Продажа кондитерских изделий, сувениров. Карточные игры. Бинго. Платные мероприятия. Но всего этого недостаточно. Совершенно недостаточно. Так что я сомневаюсь в наших возможностях.

— Преподобный, — заговорила мисс Петтигрю, — с тех пор как вы приехали к нам, вы творите чудеса. Все на этом сходятся. Вы такой замечательный, добрый, честный, отзывчивый. Вам первому удалось сделать так, что мне хочется ходить в церковь.

Преподобный протестующе воздел руку:

— О, мисс Петтигрю…

— Нет, правда. Не хочу говорить ничего плохого про служителей Бога, но для прочих здешних пасторов я никогда не была человеком, личностью. Я была только мешком денег. Вы же другой. Вы совершенно лишены эгоизма. И люди вам интересны сами по себе, а не только для сбора дани.

— Но, мисс Петтигрю, вы уж слишком суровы.

— Возможно, — уступила она. — Но насчет вас я права. Эта больница, которую вы пытаетесь возвести. Вот что я имею в виду. Это так гуманно. Прежние священники тоже пробовали создавать строительные фонды — но не для больниц. Им все хотелось подновить церковь, да — ну и так далее.

— Ну, я бы не назвал желание украсить храм эгоистическим, мисс Петтигрю, — заметил мягко священник.

— Да, и все же есть разница. Может, вам и не понравится — я знаю, как вы скромны, — но я написала о вас архиепископу.

На долю секунды глаза мистера Уимпла расширились. Он судорожно вцепился в ручку кресла и едва удержался от гримасы, готовой исказить его безмятежное лицо. Справившись с собой и сохраняя приятно-вежливую мину, он тем не менее почти потерял дар речи.

Мисс Петтигрю продолжила:

— Я ему написала, рассказав обо всем чудесном, сделанном вами со времени вашего появления в Лэнсвилле. И про больницу написала, и про то, что собираюсь сделать пожертвование.

— Вы написали архиепископу? Прямо не знаю, что и сказать. — Преподобный казался смущенным и по-ребячьи довольным. — Надеюсь, вы меня не перехвалили.

— Право, это невозможно. — Мисс Петтигрю потянулась к своей сумке и, открыв ее, вытащила сигаретную коробку. — Я написала архиепископу, какое пожертвование даю на вашу больницу и почему. И еще я написала, что этому миру надо бы побольше таких пасторов, как вы, преподобный. Священник быстро склонил голову, вспыхнув:

— Прошу вас, мисс Петтигрю. Вы мне льстите. Она открыла коробку, вынула оттуда вату и осторожно выложила бриллиант Уимплу на стол.

— Вот мой вклад. Алмаз Петтигрю, — произнесла она. Преподобный впился в ручки кресла и уставился на сияющую драгоценность, лежащую на зеленом сукне. Он не мог вымолвить ни слова.

— Он стоит, — заявила мисс Петтигрю, — миллион триста тысяч долларов. Это один из двенадцати крупнейших алмазов. Надеюсь, теперь вы построите свою больницу.

— Мисс Петтигрю, — наконец выдохнул священник, — у меня нет слов. Я потрясен. — Лицо его сияло. — О, мисс Петтигрю! Больница — она у нас будет! У нас будет наша больница!

Обогнув стол, он приблизился к старой леди и взял ее за руки. Казалось, он сейчас закричит от переполнявшего его счастья.

— Благодарю вас, благодарю, дорогая моя. У мисс Петтигрю перехватило дыхание. Она оглянулась и высвободила свои руки.

— Чепуха. Просто вклад. Дело того стоит. — Она стремительно поднялась и схватила сумку. Выложив коробку из-под сигарет и вату на стол, сказала:

— Можно держать его в этом. А я… мне надо в магазин.

Уимпл проводил ее до двери.

— Мисс Петтигрю, — сказал он, — я хочу, чтобы вы знали, как я вам признателен — и что это для меня.

— Я понимаю. Да, спасибо. — Ей вдруг пришло в голову, что с ее стороны глупо благодарить его. Она была растрогана, а мисс Петтигрю ненавидела сантименты. — Ну, я… прощайте. Я найду дверь сама. Вам бы лучше положить его в надежное место. До свидания. — И она заторопилась на улицу, а Левша, проскользнув в кабинет, вытянулся в трепете перед покоящимся на столе алмазом.

— Ты получил его, — прошептал он. — Она явилась и отдала тебе его прямо в руки!

— Великолепно, — сказал Джо Докер. — Шедевр. — Он взглянул на Левшу. — Слушай, мне бы на сцену надо. Я — настоящий преподобный Уимпл.

Левша затолкал алмаз в сигаретную коробку, обложил ватой и произнес:

— Давай собираться и сматывать удочки. Джо, казалось, удивился:

— Пока мы не можем уехать.

— Что? Почему? Мы же достали камушек.

— Левша, подумай хорошенько. Вот мы сейчас скроемся, сбудем алмаз скупщикам и получим процентов сорок от номинала. Поскольку дело срочное и опасное, перекупщику придется его распилить на более мелкие камни. А камень прекрасен. Я не желаю его распиливать. И, кроме того, мне не надо этих паршивых сорока процентов.

— А что мы еще можем поделать?

— Я сажусь и пишу письмо надежному торговцу бриллиантами в Нью-Йорке. Мол, я — преподобный мистер Амадеус Уимпл, получил в качестве пожертвования алмаз Петтигрю. Предлагаю к продаже. За полную стоимость. Он покупает алмаз, и тогда мы можем исчезнуть.

Левша покачал головой:

— Нет, Джо. Невозможно. Я же слышал — старуха написала архиепископу. Он же знает, что не посылал сюда никакого преподобного Уимпла. Полиция тут же примчится.

— Возможно. И все же грех не использовать шанс.

— Шанс?

— Левша, у этого архиепископа наверняка есть секретарь. Может, даже два. Те, кто читает всю почту. И есть неплохой шанс, что архиепископ вовсе не увидит того письма. А если и увидит, он что, помнит, посылал он или не посылал какого-то священника по имени Уимпл в какую-то заштатную церковь? Он ведь даже не помнил, что здесь требовался священник.

— Джо, мне в тюрьму неохота.

Преподобный мистер Амадеус Уимпл скрестил руки на животе.

— Арчибальд, — сказал он, — мне бы хотелось кофе. Я сейчас буду писать торговцу алмазами. Не приготовишь ли мне кофе?

Левша собрался было еще поспорить, но в результате лишь пожал плечами и побрел из комнаты в кухню. Джо Докер открыл сигаретную коробку, достал алмаз, подержал его на ладони, оглядел любовно и наконец, спрятав камень обратно, уселся за стол писать письмо.

Преподобный Уимпл расхаживал взад и вперед, готовясь к воскресной проповеди, когда дверной звонок возвестил о начале дела «Камня века». Открыв дверь, преподобный увидел плотного, коротко постриженного и гладко выбритого молодого человека в священническом облачении — и первой его мыслью было: явился законный преемник.

— Преподобный Уимпл? — осведомился юный клирик. Уимпл кивнул.

— Добрый день! Я Пол Мартин, ваш помощник. — Уловив замешательство на лице пастора, преподобный Мартин осведомился:

— Вы не получали письма от архиепископа?

— Письма? Нет, не получал. — Несколько оправившись, Уимпл отступил в сторону и пригласил:

— Входите, входите. Извините меня. Просто я удивился.

Молодой священник улыбался, стоя на пороге.

— Могу себе представить. Интересно, что же стряслось с письмом? Ну, вообще-то там, в канцелярии архиепископа, такой хаос. Да вы же знаете.

— Да, разумеется. Проходите в гостиную. Так вы говорите — мой помощник?

— Именно.

Священнослужители уселись в гостиной. Преподобный Мартин пояснил:

— Кто-то из окружения архиепископа вдруг осознал, что размеры здешнего прихода требуют еще и помощника пастору. Даже удивительно, что в консистории занялись этим делом. Меня прислали к ним, и я провел там четыре месяца. Вы такого сумасшедшего дома не видели. Документация у них там ведется как в допотопные времена. Удивительно, что они вообще что-то делают. — Он продолжил доверительно:

— Собственно, вы знаете, что они потеряли ваши документы?

— Вот как? Мартин кивнул:

— Все до единого. Вы, наверное, на днях получите от них письмо. Если они, конечно, их не найдут.

— Ну, разумеется.

— Кстати, вещи мои пока на станции. Я шел пешком. Нет ли у вас машины?

— Нет, к сожалению. Но я вам, конечно, помогу. — Джо Докер полностью обрел самообладание, и преподобный Уимпл вновь вступил в свои права. — Думаю, вам здесь понравится.

Приход у нас тихий. Никаких тебе теологических баталий, никаких назойливых юных радикалов. Замечательный приход. Я попрошу кого-нибудь из моей паствы доставить ваш багаж.

— Спасибо большое.

Тут в комнату заглянул Левша, со своим обычным подозрительным видом и, как всегда, в неподходящий момент. Преподобный Мартин поглядел на него с явным удивлением.

— А, Арчибальд, — обратился к нему Уимпл. — Подойди познакомься с новым помощником.

— С кем?

— Арчибальд Денкер, преподобный Пол Мартин, мой новый помощник. Арчибальд, — обратился Уимпл к Мартину, — несчастный молодой человек, из бедной семьи. Он вырос в Нью-Йорке и постоянно имел конфликты с законом. Я заговорил с ним на автобусной остановке, когда он пытался залезть мне в карман. — Левша потупился. — Я убедил суд отдать мне его на поруки в целях перевоспитания. И надеюсь, чего-то мне удалось достичь.

Мартин улыбнулся по-товарищески несчастному юноше:

— Здравствуй, Арчибальд.

— Привет, — буркнул Левша.

— Арчибальд, — предложил Уимпл, — не проводишь ли преподобного Мартина в его комнату? Мне кажется, ему больше подойдет та, что налево, около лестницы.

— Обязательно.

— Подымайтесь туда, Пол, и отдыхайте. Могу я вас называть Полом?

— Ну, разумеется, ваше преподобие.

— А я Амадеус. Ну, идите, приведите себя в порядок. Вы, верно, устали в дороге. А потом спускайтесь, и мы познакомимся поближе за чашечкой чая.

— Прекрасно. Большое спасибо.

Преподобный Уимпл проводил их взглядом, а потом повалился на диван и начал тихо смеяться. Он так и сидел, откинувшись на спинку, с дурацкой улыбкой на лице, когда Левша кубарем скатился по лестнице и плюхнулся рядом.

— Надо делать ноги. Джо продолжал хихикать.

— Кто этот малый? — вопросил Левша. Джо подобрался, и ответил Арчибальду уже преподобный Уимпл:

— Это мой новый помощник. Он работал в канцелярии архиепископа и рассказал, какая там неразбериха. Полная путаница и хаос. Ты знаешь, Левша, что они там натворили?

Левша отрицательно покачал головой.

— Они потеряли мои документы! Так он мне сказал. Все мои документы. Восторг!

— То есть они считают тебя настоящим?

— Настоящим? Левша, они же прислали мне помощника!

Наверху преподобный Мартин, стоя в ванной, задумчиво вытирал лицо и руки.

«Боже милостивый, — думал он, — он больше похож на служителя Бога, чем многие настоящие священники».

Он поспешил вниз. Взглянув на восседавшего в гостиной мнимого пастора, он улыбнулся:

— А теперь можно и чашечку чаю, Амадеус.


* * *

С представителем торговца бриллиантами проблем не возникло. Приехал он с заверенным чеком и уехал с алмазом. Это был низенький седой человек с черным портфелем, прикрепленным к правому запястью. Этот суровый, холодный человечек рассмотрел, прищурясь, алмаз Петтигрю в лупу, хмыкнул и вручил чек. Этот угрюмый, без тени улыбки, маленький, одетый в серое, человек отказался от предложения разделить трапезу с пастором и его новым помощником и отправился восвояси в новеньком сером автомобиле, не произнеся за все время и двух десятков слов.

Левша нашел Джо в спальне, сидящим на кровати и держащим чек обеими руками. Джо смотрел на этот чек с очень странным выражением лица — такого Левша еще ни у кого не видел. То была смесь торжества и довольства и одновременно сожаления о чем-то утерянном, ушедшем безвозвратно. Левша так и замер в дверном проеме. Джо посмотрел на него и попросил прикрыть дверь — таким голосом, словно вещал с кафедры.

— Посмотри-ка. — Джо протянул ему чек. — Посмотри-ка, — повторил он тем же взволнованным шепотом, — вот он, Левша. Мы сделали это.

Даже для Левши это был волнующий момент.

— Да, — проговорил он хрипло.

— Левша, — продолжил Джо в той же благостной манере, — мы обессмертили свои имена. Это дело такое, что… Мы войдем в анналы криминалистики. И не на последнем месте. Весь мир будет помнить случай Докера — Денкера.

— Может, его назовут случаем Петтигрю, — предположил Левша.

— Какая разница? Все равно это вершина. Никто не выкидывал еще подобную штуку. Это величайшее мошенничество в истории — и это сделали мы!

Послышался осторожный стук в дверь. Двое бессмертных поглядели друг на друга, и Уимпл пошел открывать. За дверью был преподобный Мартин.

— Я иду за бритвенными лезвиями, — произнес он. — Хотите, я отнесу чек в банк и помещу его на счет фонда больницы? Уимпл благодарно улыбнулся:

— Спасибо, но сказать по правде, мне хотелось бы оставить это удовольствие для себя. Ну, вы понимаете.

— Разумеется. Такой великий момент вашей жизни.

— Да, да. Именно.

— Теперь больница будет построена. Знаете, Амадеус, за последние четыре года я успел послужить в разных местах и скажу вам откровенно: вы лучший пастырь из всех мною встреченных. Нет-нет, это не лесть, я говорю искренне. — Лицо Мартина приобрело смущенное выражение. — Я хочу, чтоб вы знали, я буду следовать в дальнейшем служении вашему примеру. Вы дали мне удивительный опыт. — И преподобный Мартин удалился в замешательстве.

Стоя в дверях, Джо Докер вслушивался в быстро удалявшиеся шаги Мартина и испытывал такое чувство потери, такую душевную боль и опустошенность, что был вынужден напомнить сам себе, что практически уже стал знаменитейшим в истории мошенником и обессмертил свое имя.

Левша подтолкнул его:

— Надо собираться. Пошли, Джо, складывать манатки. Надо смыться до прихода Пола. Внезапно Джо решился:

— Левша, собирай вещи и отправляйся. У меня есть еще одно дельце. Помнишь тот ресторанчик, куда мы заглянули на пути сюда?

— Ну?

— Жди меня там. Если меня не будет до вечера, встретимся в Детройте у Джорджа, я там появлюсь, как только смогу.

— О чем это ты?

— Левша, это ведь только половина суммы. Еще остается банк и счет фонда строительства.

— Ты что, собираешься и этим заняться? Джо Докер рассмеялся:

— Разумеется. Зачем что-то оставлять, так ведь?

— А почему мне не пойти с тобой?

— Левша, я ведь обычно знаю, что делаю, верно?

— Ну да, конечно, только…

— Так вот, я и сейчас знаю, что делаю. Давай двигай. Я отправлюсь в банк.

— О'кей.

Левша уныло поплелся из комнаты, а преподобный Уимпл, весьма торжественный, взволнованный и, может, чуточку испуганный, покинул свое жилище и направился в деловой квартал. Он шествовал пешком, снисходительно отвергая предложения своих прихожан подвезти его, и появился в банке задолго до закрытия. Заполнив квитанцию и сдав ее в окошко, он поместил чек на депозит больничного счета. Потом подошел к маленькому толстенькому господину в помятом костюме, выписывавшему расходные документы, и обратился к нему:

— Последние три недели вы следили за мной. Не желаете ли пройтись?

Толстячок, казалось, удивился и хотел было отказаться, но передумал.

— Вы сняли деньги? — спросил он, когда они вышли из банка.

— Нет. Положил. Я депонировал деньги за алмаз Петтигрю. Кстати, меня зовут Джо Докер.

— Берт Смит.

— Вы из ФБР?

— Нет, из полиции штата. У вас есть документ, Джо?

— Целая куча. Я та еще птица. Беглый мошенник. У Берта брови поползли вверх.

— Даже так?

— Вы здесь один по этому делу? В данный момент, я имею в виду.

— Ну да. А что?

— Мой напарник сбежал. Берт остановился, пораженный:

— Чек был фальшивый?

— Нет, настоящий. Левша отсюда ничего не утащил, кроме себя самого.

Берт торопливо огляделся, словно в надежде отыскать таксофон на ближайшем дереве.

— Да бросьте, — заметил Джо, — Левша мастер сматываться. Его и след простыл.

Берт смерил Докера тяжелым взглядом и пожал плечами.

— Ну вы и гусь, — сказал он. Они двинулись дальше.

— Да уж, — признался Джо. — Скажите, а мой помощник, преподобный Мартин, тоже из полиции?

— Нет, обычный священник. Но он здесь за вами присматривает.

— Как вы на меня вышли?

— Просто стечение обстоятельств. Ваш архиепископ получил письмо о том, какую большую работу вы проделали. Он о вас слыхом не слыхивал. Потом последовал анонимный телефонный звонок, что в Лэнсвиллской церкви все просто помешались. Ну, и мы сложили одно к одному и получили вас. Но сейчас я против вас ничего не имею. По этому делу, во всяком случае. Трофей вы сдали.

— Это точно.

— Вы могли бы испариться, и к тому времени, когда до меня дошло бы, что по вас тюрьма плачет, вас бы и след простыл.

— Я бы даже мог обналичить чек где-нибудь в другом месте. Берт кивнул:

— Могли бы. А почему не сделали этого?

— Не знаю.

— А что ваш сообщник?

— Видите ли, я сам не пойму, почему так поступил. А как бы я объяснял ему? Я назначил ему встречу. Но я там не появлюсь. Он прочтет в газетах.

Они подошли к дому преподобного Уимпла.

— Зайдемте, — предложил Джо.

— Я и сам хотел, — ответил Берт.

Внутри был ад кромешный. Трое местных полицейских возились с отпечатками пальцев. Преподобный Мартин расхаживал, потирая в волнении руки. В углу сидела мисс Грейс Петтигрю, ведя разговор с полицией, преподобным Мартином и целым светом, жалуясь на лень и тупость полисменов, которые уже вторично позволили преступнику обмануть ее и скрыться. А в тиши гостиной величаво восседал архиепископ.

При появлении Берта и Джо все застыли и смолкли. Архиепископ поднялся и произнес:

— Вот вы его и поймали. Берт покачал головой:

— Нет. Он зашел в банк, сдал чек на депозит и вернулся сюда. Это он привел меня.

Все были поражены. Первым опомнился архиепископ.

— Мистер Уимпл? — вопросил он.

— Докер.

— Это ваше подлинное имя? Я предпочту называть вас Уимпл. Вы выдавали себя за священника. Во всяком случае, сведений о вашем рукоположении у меня нет. Я вас сюда не посылал. Откровенно говоря, вас подозревают в мошенничестве.

— Так и есть.

— Мне говорили, что вы здесь хорошо работали. Тут вмешался преподобный Мартин:

— Превосходно, ваше преосвященство. Замечательно. Грейс Петтигрю быстро подошла к Джо и уставилась на него:

— Если вы были здесь не затем, чтобы украсть мой алмаз, то зачем?

— Я действительно хотел украсть алмаз. Но изменил свое решение.

— Изменили решение? — спросил архиепископ.

— Да.

— Как вы полагаете, ваше преосвященство, нельзя ли отправить мистера… э-э… Докера в семинарию, с тем чтобы он мог затем продолжить здесь свое служение? — спросил Мартин.

— Прошу прощения, — произнес Джо Докер. — Меня ждет тюрьма.

Все оцепенели, но архиепископ, преодолев замешательство, взял Джо Докера за руки и заглянул ему в глаза.

— В вас есть благодать, — сказал он. — Однажды вы снова обретете свободу.

— Через два года, — подтвердил Джо. — Если досрочно. И если только мне не дадут дополнительный срок за побег.

— В ваше отсутствие, — заявил архиепископ, — преподобный Мартин заменит вас. Ваша паства будет с радостью ждать вашего возвращения.

— Мы наймем лучших адвокатов, — добавила Грейс Петтигрю, — Бог с ними, с расходами.

— А вы уверены… — начал Джо.

И тут за его спиной раздался голос, полный мягкой укоризны:

— Джо, ты же знаешь, как я ненавижу тюрьму. Джо обернулся:

— Левша! Ты-то зачем вернулся? Левша пожал плечами и опустил голову:

— Потому же, почему ты не взял деньги. Просто так. Ну… и замков не пришлось взламывать — все открыто.

Берт Смит, местный полисмен, вежливо коснулся руки Джо Докера, объявленного в розыск.

— Ваше преподобие, — спросил он, — могу я воспользоваться вашим телефоном?

Перевод: П. Рубцов

Одинокий островитянин

Есть извечная тема комиксов — «Двое людей на пустынном острове. Один говорит…». И затем следует серия более-менее смешных сценок с участием одного из персонажей. Ситуация может быть забавной хотя бы потому, что наличествуют два человека. Но что было бы, если б на том пустынном острове оказался только один?

Джим Килбрайд был один на пустынном острове, самом большом в группе из четырех островов, расположенных посреди Тихого океана южнее основных мореходных путей. В милю шириной и полторы длиной, практически голый, песчаный остров омывался высоким океанским приливом, и лишь на двух пригорках в центре росли низенькие деревья и темно-зеленые кустарники. На восточной стороне имелась миниатюрная естественная бухта — бассейн, наполовину окруженный песком, а наполовину водой. Между островами с хриплыми криками сновали немногочисленные птицы. Их голоса да еще шепот прибоя были единственными звуками в этом безмолвном мире.

Джиму Килбрайду случилось в одиночку оказаться на пустынном острове в результате цепочки полуосознанных желаний и неожиданных событий. Когда-то он стоял на твердой земле, спокойно работая бухгалтером в маленькой текстильной фирме в Сан-Франциско. Он и выглядел как бухгалтер: небольшого роста — меньше шести футов; с явным уже брюшком, хотя ему было лишь двадцать восемь; с прямыми темными волосами; покатым лбом, сиявшим под настольной лампой; округлившимися глазами за круглыми очками в стальной оправе, сползающими на нос; в галстуке, свисавшем подобно потрепанной узде, и в костюмах, смотревшихся гораздо лучше на высоких и стройных самонадеянных манекенах в магазинных витринах.

Таков был Джим Килбрайд, и он не был счастлив. Он не был счастлив, потому что являлся посредственностью и сознавал это. Он жил с матерью, не знался с женщинами и редко употреблял алкоголь. Читая печальные творения писателей-реалистов — о скромных кротких бухгалтерах, живших со своими матерями и не знавшихся с женщинами, — он испытывал стыд и горечь, потому что знал, что это написано про него.

Пришел день, когда его мать умерла. Все печальные истории с этого начинаются или этим заканчиваются, но для Джима Килбрайда ничего не изменилось. Офис оставался тем же самым, и автобус ходил по тому же маршруту. Его дом стал словно бы побольше и потемнее и попритих, но только и всего.

У матери была выгодная страховка, и после всех расходов кое-что осталось. Что-то западало ему в душу из книг и разговоров, откуда-то приходили мысли и побуждения — и вот, к своему большому удивлению, однажды он приобрел лодку. Еще он купил морскую фуражку и в воскресенье, в одиночку, вышел в ближние воды Тихого океана.

Но по-прежнему ничего не изменилось. В офисе горели те же лампы, и автобус не поменял маршрут. Он оставался тем же Джеймсом Килбрайдом и все так же лежал в ночи, мечтая о женщинах и о другой, более счастливой жизни.

Лодка была белая, двенадцать футов в ширину, с маленькой каютой. Он назвал ее «Дорин» — именем женщины, которую никогда не встречал. И как-то раз, солнечным воскресеньем, когда океан был чист и покоен, а небо безоблачно, Килбрайду, глядящему из своей лодки на море, пришло в голову, что можно было бы отправиться в Китай.

Идея эта в конце концов полностью захватила его. Прошли месяцы размышлений, чтения, подготовки, прежде чем он наконец понял, что действительно собрался в Китай. Он станет вести дневник путешествия, опубликует его, прославится и встретит Дорин.

Он загрузил лодку мясными консервами и водой. Испросив отпуск у своих хозяев (по некоторым причинам он не мог порвать с ними полностью, хотя и не намеревался возвращаться), однажды, прекрасным воскресным утром, он пустился в путь.

Его перехватили пограничники и вернули обратно. Они разъяснили ему кучу правил и процедур, из которых он ничего не понял. При второй его попытке они были более суровы и пообещали, что на третий раз его ждет тюрьма.

На третий раз он вышел ночью и сумел проскочить сквозь расставленные на него сети. Он воображал себя зловещим шпионом, уходящим во мраке от безжалостного врага.

Через два дня он потерял всякое представление о направлении. Он плыл и плыл, уставясь на трепещущую поверхность воды, и фуражка защищала его от солнца.

Далеко на горизонте возникали и исчезали темные силуэты кораблей. Вблизи мир казался сине-золотым, и тишина нарушалась лишь плеском пенных бурунов о борта лодки.

На восьмой день был шторм, и в этом первом шторме ему удалось уцелеть. Он вычерпал воду из лодки до последней капли, а потом проспал почти сутки.

Через три дня шторм повторился в сумерках, обрушив яростные валы темных пенящихся волн на хлипкое суденышко. Лодку бросало туда-сюда, как шляпу под порывами ветра, и внезапно он оказался в воде в объятиях бушующей стихии.

Ночью волны выбросили его на остров, под защиту маленькой бухты. Он вполз на песчаный берег, куда не доставал прибой, и впал в забытье.

Очнулся он, когда солнце было уже высоко, спина и шея у него сильно болели. Фуражку и обувь он потерял. Он встал на ноги и двинулся внутрь острова по направлению к низеньким деревьям, подальше от палящего солнца.

Он выживал. Искал ягоды, корневища, съедобные растения и наловчился подкарауливать птиц, присевших на ветки, и сбивать их камнями.

В одном ему посчастливилось — в кармане у него оказались непромокаемые спички, которые он положил туда перед тем, как разразилась буря. Из коры и ветвей он выстроил себе маленькую хижину, выкопал мелкий очаг и развел там огонь, который приходилось поддерживать день и ночь; у него было только восемь спичек.

Он выживал. Первые несколько дней, несколько недель ему было чем заняться. Часами он глядел в океан в надежде увидеть спасателей, которые, верилось ему, должны приплыть. Он исходил маленький остров вдоль и поперек, пока не изучил каждый клочок пляжа, каждую травинку и ветку.

Но спасатели не объявлялись, и вскоре он узнал остров так же хорошо, как когда-то знал маршрут своего автобуса. Он стал рисовать картины на песке, человеческие силуэты, зарисовывал птичек, пролетавших с криками над его головой, изображал корабли, выпускающие дым из труб.

У него не было ни бумаги, ни карандаша, но он все же начал свою книгу, историю своих странствий, книгу, которая должна была сделать его, мелкого служащего, знаменитостью. Он составлял ее долго и тщательно, подбирая каждое слово, отделывая каждый абзац. Наконец-то он обрел свободу и оглашал весь островок пассажами из своей книги.

Но этого было недостаточно. Проходили месяцы, а он не видел ни корабля, ни самолета, ни человеческого лица. Он шагал вдоль берега, цитируя законченные главы своей книги, но этого было мало. Оставалось одно средство, чтобы сделать жизнь сносной, и он применил его.

Он стал сходить с ума.

Делал он это медленно и постепенно. Вначале ему потребовался Слушатель. Без пола, возраста и внешности — просто Слушатель. Расхаживая и проговаривая вслух свои фразы, он стал убеждать себя, что рядом с ним, справа, идет кто-то — кто-то, кто слушает его, смеется и аплодирует, восхищаясь им и его сочинением — им, Джимом Килбрайдом, а не каким-то там ничтожным клерком.

Он почти уверился в существовании Слушателя. Временами он приостанавливался и оборачивался вправо с намерением пояснить какие-то детали и с удивлением обнаруживал, что там никого нет. Потом он приходил в себя, смеялся над своей глупостью и шагал дальше, продолжая говорить.

Постепенно Слушатель приобретал некий образ. Постепенно он становился женщиной, затем юной женщиной, признательно внимающей тому, что он должен был высказать. У нее пока еще не было ни внешности, ни какого-либо цвета волос, ни черт лица, ни голоса, но он дал ей имя. Дорин. Дорин Палмер — женщина, которую он никогда не встречал, но всегда хотел встретить.

Дальше все прошло быстрее. Как-то он осознал, что у нее медвяные, довольно длинные волосы, которыми грациозно играет морской бриз. Ему пришло в голову, что у нее большие синие глаза, таящие в своих недрах глубокие мысли. Он понял, что ростом она пониже его дюйма на четыре, так где-нибудь около пяти футов, и тело у нее чувственное, но не чрезмерно сладострастное, и одета она в белое платье и зеленые сандалии. Он знал, что она его любит за то, что он храбр, силен и незауряден.

Но какое-то время он еще не терял полностью рассудок. До тех пор, пока не услыхал ее голос.

Голос был прелестный, полнозвучный и ласкающий. Он сказал: «В одиночку человек только полчеловека», а она ответила:

«Ты не одинок».

В первый месяц безумия, их медовый месяц, жизнь была радостна и приятна. Снова и снова повторял он ей завершенные главы своей книги, и время от времени она прерывала его восторженными возгласами, тянулась к нему и целовала его, и золотистые волосы рассыпались по ее плечам и скользили у него по руке, и он знал, что она его любит. Они никогда не говорили о его прежней жизни — о режущих глаза лампах в офисе и распухших гроссбухах.

Они прогуливались вместе, и он показывал ей остров, каждую песчинку, каждую веточку и учил поддерживать огонь восемью спичками. А когда на остров обрушивались в слепой ярости нечастые бури, она забивалась в его убежище, ее волосы ласкали его щеку, теплое дыхание согревало его шею, и они сообща пережидали шторм, держась за руки и уставясь на мерцающий огонь в надежде, что он не погаснет.

Так случалось дважды, и ему приходилось использовать драгоценные спички, чтобы поджечь пламя снова. Но всякий раз они уверяли друг друга, что в следующий раз костер будет защищен получше.

Однажды, когда он пересказывал ей последнюю завершенную главу, она заметила:

— Ты так давно ничего не сочинял нового. С тех пор, как я здесь появилась.

Он запнулся, ход его мыслей был прерван, и он осознал, что она говорит правду. И сказал ей:

— Сегодня я начну следующую главу.

— Я люблю тебя, — отвечала она.

Но он оказался не готов начать новую главу. В действительности ему не хотелось начинать никакой новой главы. Он лишь хотел пересказывать ей уже законченные главы.

Она настаивала, чтобы он сочинял книгу дальше, и впервые с тех пор, когда она присоединилась к нему, он ее оставил. Он пошел на другой конец острова и сидел там, глядя на океан.

Немного погодя она пришла к нему, прося прощения. Она молила его рассказать еще раз первые главы книги, и он наконец взял ее за руки и простил.

Но она вновь и вновь возвращалась к тому же предмету, всякий раз все более настойчиво, пока однажды он не оборвал ее словами: «Отстань!» — и она залилась слезами.

Они действуют друг другу на нервы, понял он, приходя к убеждению, что Дорин своим поведением все больше напоминает ему мать — единственную женщину, которую он знал по-настоящему. Как и его мать, она была собственницей, ни на миг не оставляла его в одиночестве и не отпускала просто побродить и поразмышлять. И, как и его мать, она проявляла требовательность и настаивала, чтобы он вернулся к работе над книгой. Ему казалось, что она хочет, чтобы он опять превратился в простого служащего.

Они спорили яростно, и однажды он ее ударил — чего никогда не посмел бы сделать с матерью. Она испугалась и заплакала, а он стал извиняться, целовать ей руки, целовать щеку, где горело пятно — отпечаток его руки, гладил ее волосы, и она, смягчившись, простила его.

Но прежнее не вернулось. Она становилась все более сварливой, придирчивой, все больше походила на его мать. Она даже внешне стала похожей на нее, только помоложе: особенно глаза, утратившие свою синеву и обретшие взамен жесткость, и голос, ставший более высоким и капризным.

Он начал тяготиться ею, таиться и скрывать от нее свои мысли, не разговаривал с ней часами. А когда она прерывала его раздумья либо просто тихо касалась его руки, как привыкла делать раньше, или же — теперь чаще — начинала жаловаться, что он не работает над книгой, он видел в ней досадную помеху, сующую нос не в свои дела чужачку. С остервенением он требовал оставить его в покое, отстать от него. Но она не уходила никогда.

Он не мог бы сказать точно, когда ему явилась мысль убить ее, но она осела в его голове. Он пытался гнать ее, вдалбливая самому себе, что он вовсе не тот человек, чтобы совершить такое, — что он бухгалтер, маленький, тихий и незаметный.

Но он уже не был таким. Теперь он был авантюристом, морским скитальцем, загорелым и грубым дикарем, которому позавидуют все на свете бедные бухгалтеры. И он знал, что вполне способен на убийство.

День и ночь он раздумывал над этим, сидя перед маленьким костерком и глядя в огонь, пока она, в неведении подстерегавшей ее опасности, продолжала приставать к нему, требуя новых глав книги. А не то она принималась смотреть за костром, требуя, чтобы он принес еще хвороста, чтобы не дал огню погаснуть, как у него уже случалось дважды, а он приходил в ярость из-за несправедливых обвинений. Не он погасил огонь, а буря. Нет, протестовала она, буря не загасила бы огонь, если б он все делал как полагается.

Наконец он не вытерпел. Ранее, в более безмятежные дни, они часто купались вместе, поближе к берегу — из опасения наткнуться на акул. Теперь они уже давно вдвоем не плавали, но как-то раз он коварно предложил ей вспомнить прежнее.

Она сразу же согласилась, они разделись и вбежали в воду, радостно хохоча и брызгаясь, как будто все еще были счастливыми влюбленными. Он нападал на нее, как делал прежде, а она отбивалась, смеясь и плескаясь. В конце концов он схватил ее и увлек под воду.

Она пыталась бороться, но он, чувствуя в себе новые силы, держал ее в смертельном объятии, покуда ее рывки становились все слабее и наконец прекратились. Тогда он выпустил ее и стал смотреть, как волны относят ее тело в море, шевеля медвяные волосы и осыпая брызгами теперь навек закрывшиеся синие глаза. Спотыкаясь, он направился к берегу и рухнул на песок.

Теперь он был один. Совершенно один.

На другой день он стал ощущать первые угрызения совести. Ему вспоминались ее голос и ее лицо, их первые счастливые дни. Он перебрал в уме все прежние разногласия и увидел ясно, что часто бывал не прав. Он сознавал, что относился к ней несправедливо, что всегда думал только о себе. Она ведь не для себя хотела, чтобы он закончил книгу, а ради него. Он был невыдержан и жесток, и ссоры, убивавшие их любовь, случались по его вине.

Он думал о том, с какой готовностью и радостью согласилась она искупаться вместе, — в надежде, что это знак примирения.

По мере того как подобные мысли посещали его, мука и раскаяние заполняли его сердце. Она была единственной, кто ответил на его любовь, кто видел в нем нечто большее, чем маленького человечка, склонившегося над гроссбухами в тихом офисе, — а он убил ее.

Он шептал ее имя, но она ушла, умерла, и виною тому был он. Он упал на землю и зарыдал.

В последовавшие недели он, хотя и безумно по ней тосковал, стал примиряться с этой потерей. Он почувствовал, что нечто очень важное вошло в его жизнь и изменило его навсегда. Совесть жалила его за совершенное убийство, но эта была сладостная боль.

Пять месяцев спустя его спасли. С громадного парохода спустилась маленькая шлюпка, и матросы помогли ему вскарабкаться в нее. Его доставили на борт, подняли по веревочной лестнице, накормили, дали выспаться, и, вполне придя в себя, он предстал перед капитаном.

Капитан, маленький седой человек в вылинявшей форме, указал ему на стул рядом со столом.

— Сколько времени вы пробыли на острове? — спросил он.

— Не знаю.

— Вы были один? — спросил капитан вежливо. — Все время?

— Нет, — ответил он. — Со мной была женщина. Дорин Палмер.

— Где же она? — удивился капитан.

— Она мертва. — И он заплакал. — Мы спорили, ругались, и я убил ее. Я утопил ее, и тело унесло в море.

Капитан глядел на него, не зная, что сказать или сделать, потом решил не делать ничего, а просто по прибытии в Сиэтл сдать спасенного властям.

Полиция в Сиэтле выслушала вначале капитана, а потом допросила Джима Килбрайда. Он сразу сознался в убийстве, повторяя, что совесть мучит его с тех пор. Говорил он связно и разумно, отвечал подробно на все вопросы о его жизни на острове и о совершенном им преступлении, и никому не пришло в голову, что он сумасшедший. Стенографистка отпечатала его показания, и он их подписал.

Сослуживцы, посетившие его в тюрьме, смотрели на него с любопытством. Вот ведь как они в нем ошибались. Он принимал их благоговейный интерес с улыбкой.

Ему предоставили адвоката, но суд по справедливости признал его виновным в убийстве первой степени. Во время слушания дела он держался спокойно и достойно, и никто не мог бы узнать в нем ничтожного клерка. Его приговорили к газовой камере, и приговор был приведен в исполнение.

Перевод: П. Рубцов

Анатомия анатомии

Дело было в четверг, где-то около четырех часов дня, когда миссис Эйлин Келли увидела промелькнувшую в мусоропроводе своего дома человеческую руку. Как она объяснила потом полицейскому детективу, прибывшему по ее истеричному вызову, чтобы на месте выяснить детали случившегося: «Я открыла дверцу люка, чтобы сбросить пакет с мусором, то-олько просунула его в отверстие, и вдруг — шлеп! — прямо на него сверху сваливается рука».

— Значит, говорите, рука… — пробормотал детектив, представившийся ей как Шон Райан.

Миссис Келли энергично закивала. — Ну да. Я даже пальцы успела разглядеть — скрюченные такие, словно манили меня к себе.

— Понятно. — Детектив Райан сделал в блокноте пару пометок. — А что потом?

— Ну от страха я как стояла, так прямо и подпрыгнула. Да и кто не подпрыгнул бы, окажись он на моем месте? Дверца захлопнулась, а когда я снова открыла ее, чтобы еще раз посмотреть, рука уже провалилась вниз, прямо в топку. У нас, видите ли, мусор сжигается прямо в доме — есть такая специальная топка в подвале.

— Понятно, — вновь проговорил Райан. Это был невысокий, коренастый мужчина с испещренным морщинами лицом и редеющими волосами. — А может, нам следует взглянуть на мусоропровод, который ведет в эту самую топку?

— Да, он там, в холле.

Миссис Келли лично взялась проводить его — маленькая, но весьма плотная пятидесятишестилетняя женщина, овдовевшая пять лет назад. После кончины ее мужа Бертрама, принадлежавший ему бар, который располагался в одном квартале от дома на углу Сорок шестой стрит и Девятой авеню, стал ее собственностью. Оказавшись без главы семейства, женщина была вынуждена нанять управляющего и одновременно бармена и последние годы в полном одиночестве прожила в своей четырехкомнатной квартире на Сорок шестой стрит, где до этого провела с ныне покойным супругом едва ли не всю свою жизнь.

Они вышли на просторную лестничную площадку, которую миссис Келли почему-то называла холлом, и полицейский сразу же увидел в стене почти напротив квартиры дверцу мусоропровода. Подойдя к ней, женщина привычным движением распахнула металлическую створку, размеры которой составляли примерно один квадратный фут.

Райан заглянул внутрь шахты. — Однако темновато… — заметил он.

— Да, темновато.

— А сколько вообще этажей в этом здании?

— Десять.

— Та-ак, — задумчиво произнес детектив, — мы находимся на шестом. Значит, над нами еще четыре этажа, причем единственным источником света в этой трубе остается отверстие дымохода.

— Ну остается еще свет из холла, — чуть оправдывающимся тоном произнесла женщина.

— Да, но лишь тогда, когда вы не загораживаете его своим телом, — пробормотал Райан и, согнувшись, снова попытался было заглянуть внутрь мусоропровода. — На кирпичной стенке, вроде бы, никаких следов не осталось.

— О, но ведь все это продолжалось не более секунды.

Райан нахмурился и захлопнул дверцу. — Вы видели эту руку в течение какой-то секунды, — произнес он, и по его тону сразу можно было заметить, что он с известной долей скепсиса относится к словам миссис Келли.

— Но и этого оказалось достаточно, поверьте мне, — продолжала уверять его женщина.

— Гм-ммм. Простите, мэм, а вы очки случайно не носите?

— Только когда читаю.

— Иными словами, когда вы заметили руку, их на вас не было?

— Я видела ее, мистер детектив Райан! — горделиво произнесла женщина. — И это действительно была рука.

— Да, разумеется, мэм, — кивнул он, затем снова открыл дверцу и заглянул внутрь шахты. — А топка-то работает — я чувствую жар.

— Во второй половине дня она всегда работает, с трех и до шести часов вечера.

Брайан извлек из жилетного карманчика большие старомодные часы-луковицу. — Пятнадцать минут шестого… — задумчиво произнес он.

— Да, но учтите, что я целый час, если не более того, дожидалась вашего прихода, — напомнила ему хозяйка квартиры. Детектив Райан ей явно не понравился, поскольку — в чем она теперь абсолютно не сомневалась — совершенно не верил ни одному сказанному ею слову. Да что там говорить, на одну шляпу его стоило посмотреть! И еще, на шее детектива болтался галстук такой ужасной оранжево-коричневой расцветки, какой миссис Келли еще ни разу в своей жизни не доводилось видеть.

— Это была рука, — угрожающим тоном повторила женщина.

— М-ммм. — Детектив отличался совершенно невыносимой манерой издавать звуки, которые не были выражением ни согласия, ни несогласия — одно лишь «м-ммм» или «гм-ммм». И тут же добавил:

— Может, мы вернемся в квартиру?

Пылая негодованием, миссис Келли промаршировала в собственную обитель, где уселась на расшитую цветочками софу, тогда как детектив Райан пристроился в стоявшем у противоположной стены старом кресле Бертрама.

— Итак, миссис Келли, — проговорил он, устраиваясь поудобнее, — прошу мне поверить, я ни на секунду не подвергаю сомнению справедливость ваших слов. Более того, я просто уверен в том, что вы действительно видели то, что показалось вам человеческой рукой…

— Это в самом деле была рука.

— Ну хорошо, это в самом деле была рука. Таким образом, получается, что один человек, проживающий наверху, убил другого человека, расчленил его тело, а затем стал избавляться от него, по частям спуская в мусоропровод. Так?

— Ну конечно. Именно так все и было. И вместо того, чтобы предпринимать какие-то меры, вы сидите тут и…

— С другой стороны, — мягко перебил ее детектив, — вы сами сказали, что были настолько шокированы увиденным, что даже выронили ведро с мусором и что потом вам даже пришлось подбирать с пола весь этот хлам. Таким образом получается, что после того, как пролетела эта самая рука, вы еще несколько минут пробыли у мусоропровода. И еще дважды открывали дверцу шахты: один раз — чтобы посмотреть, не торчит ли там все так же эта самая рука, и второй — чтобы наконец-то выбросить мусор.

— Ну и что? — требовательным тоном спросила женщина.

— За это время вы видели или, может, слышали, как по трубе пролетают другие части тела?

Миссис Келли нахмурилась. — Нет. Только та рука.

— После чего, видимо, заметив выражение его лица, добавила: — А этого что, недостаточно?

— Боюсь, что нет, мэм. Скажите, пожалуйста, что, по-вашему, будет делать наш убийца с остальным телом?

— Ну… откуда я-то это могу знать? Я, разумеется, не знаю. А вдруг рука оказалась последней частью этого самого тела? Может, все остальное он уже спустил раньше?

— Возможно и такое, миссис Келли, — проговорил Райан, — хотя лично мне кажется, что в данном случае речь идет о вашей э… непреднамеренной ошибке, так называемом добросовестном заблуждении. То, что вы приняли за руку, на самом деле было чем-то иным. Ну, например, свернутой в трубочку газетой или чем-то еще.

— Говорю вам, я даже пальцы успела разглядеть!

Райан вздохнул и поднялся с кресла. — Так вот, миссис Келли, вынужден констатировать, что ваших показаний, увы, недостаточно, чтобы мы приступили к расследованию. Однако если от кого-либо вскоре поступит заявление о том, что кто-то из жильцов этого дома исчез, оно явится весомым подтверждением всего того; что вы мне только что сообщили. Будьте уверены, если кого-то действительно убили, рано или поздно — причем скорее именно рано, чем поздно — его все равно хватятся. Вот тогда…

— Это была женщина, — вставила миссис Келли. — Я успела разглядеть длинные ногти.

Райан снова нахмурился. — Вы заметили длинные ногти? — переспросил он. — За какие-то доли секунды, в темной трубе мусоропровода и к тому же без очков?

— Я видела то, что видела, — продолжала настаивать женщина, — и повторяю, что очки я надеваю только когда читаю.

— Ну что ж. — Райан стоял у стены, комкая в руках и без того бесформенную шляпу, которую давно пора уже было выбросить в тот же самый мусоропровод. — Подождем заявления о чьем-либо исчезновении.

Пока он шел к двери, миссис Келли пристально смотрела ему в спину. Определенно, он ей не верил; скорее всего, просто считал ее глупой старухой, к тому же со слабым зрением. Она уже почти слышала его слова, которые он произнесет, едва переступив порог своего участка: «Так, ерунда всякая. Ну чего ты хочешь от старой подслеповатой перечницы?»

И вот он ушел, а миссис Келли осталась одна, и накопившийся гнев стал постепенно сменяться новым чувством, которое сильно походило на страх. Она подняла взгляд. Получалось, что где-то в квартире, на верхнем этаже кто-то убил женщину, расчленил ее тело и спустил в мусоропровод отсеченную руку. Миссис Келли смотрела на потолок и всей кожей чувствовала присутствие этого ужасного убийцы. Но, увы, она прекрасно понимала, что помощи от полиции ей ждать нечего. Внезапно, в который уже раз мысленно прокрутив ситуацию, она почувствовала, что вся дрожит от нахлынувшего на нее страха.

На следующий день, а это была пятница, где-то около четырех часов дня, миссис Келли снова взяла мусорное ведро и направилась к мусоропроводу. Причем это отнюдь не было случайным совпадением. За пять лет одинокой жизни у нее выработались свои маленькие привычки и стереотипы поведения, позволявшие мирно и спокойно переносить однообразие повседневного существования. И вот, получилось так, что ежедневно, примерно в четыре часа дня она выбрасывала мусор.

Однако в эту пятницу миссис Келли, твердо убежденная в том, что где-то наверху затаился коварный преступник, отнюдь не с прежней беззаботностью направилась к дверце мусоропровода — предварительно она приоткрыла дверь и внимательно огляделась. После этого откинула квадратную крышку и высыпала мусор в металлическую трубу. При этом вышла небольшая заминка: незадолго до нее кто-то также выбрасывал мусор, причем что-то жирное, и к краю шахты приклеился кусок бумаги. Поморщившись от отвращения, миссис Келли отлепила бумажку и бросила ее вниз.

И в этот самый момент все повторилось снова. На сей раз это опять оказалась рука, но только уже ее верхняя часть — от локтя до плеча, и она уже не задержалась на уровне шестого этажа, а стремительно пролетела вниз, оставив миссис Келли в полнейшем недоумении. Ей не оставалось ничего иного, кроме как тупо смотреть на гладкую кирпичную стену шахты.

Лишь оказавшись снова у себя в квартире, заперев дверь на все замки и накинув цепочку, она позволила себе задуматься над случившимся. Наконец придя в себя, она решила немедленно позвонить этому остряку-самоучке Райану, поскольку только теперь ей стало ясно, почему вчера она увидела одну лишь нижнюю часть руки.

Ну конечно же: убийца попросту побоялся выбрасывать все тело разом. Ведь в таком случае ему пришлось бы минимум на полчаса задержаться у мусоропровода и существовала бы большая вероятность того, что в это же самое время кто-то из жильцов дома также вздумает выбросить мусор. Помимо этого, злодей наверняка усомнился в том, что все тело полностью сгорит за один день.

Именно поэтому он и стал сбрасывать его по частям — ежедневно, примерно в четыре часа дня. Да и топка к этому времени полыхает уже не менее часа, а потому успевает хорошо прогреться, можно сказать, даже раскалиться. После этого пламя будет бушевать еще целых два часа, так что к тому времени, когда ее выключат, очередной кусок успеет превратиться в пепел.

Так, значит, детектив Райан… — подумала миссис Келли и потянулась к телефону. Однако в нескольких дюймах от трубки рука ее неподвижно застыла, поскольку женщина отчетливо представила себе, что именно сейчас ей скажет этот человек. «Ну что, миссис Келли, очередная рука? Ага, на сей раз она даже не задержалась, а, можно сказать, со свистом пролетела вниз, так? А вы можете себе представить, миссис Келли, с какой скоростью пролетает отвесно падающая рука?»

Ну уж нет, ей никак не хотелось повторять ту же самую унизительную процедуру разговора с полицейским, вроде той, что состоялась у нее накануне.

Но что же ей тогда делать? Абсолютно ясно — совершено убийство, однако она не в состоянии ничего предпринять, даже в полицию обратиться не может.

Женщина взволнованно заходила по комнате, терзаясь и негодуя, испытывая отчасти страх, отчасти раздражение, пока наконец не вспомнила кое-что. То самое, о чем ей вчера сказал детектив Райан. Подкрепление ее сообщения, вот о чем он тогда ей сказал. Доказательство убийства, доказательство того, что кто-то из жильцов верхних этажей действительно исчез, пропал.

Ну что ж, раз так, будет тебе подкрепление, подумала женщина. Вот уж тогда ты подавишься своими язвительными фразочками. Надо же: знает ли она, с какой скоростью летит отвесно падающая рука!

Теперь ей необходимо было всего лишь отыскать это самое доказательство.


Прошла почти целая неделя, а она так и не смогла обрести столь желанное подтверждение собственной правоты. Ежедневно, ровно в четыре часа дня миссис Келли стояла перед раскрытым мусоропроводом и со все более нарастающим отчаянием наблюдала, как мимо пролетает очередная часть растерзанного тела. Суббота — левое предплечье; воскресенье — верхняя часть левой руки; понедельник — правая нога от стопы до колена; вторник — от колена и до бедра. В среду настал черед нижней части туловища, тогда как нижняя половина левой ноги пролетела перед ней в четверг.

Таким образом, смекнула миссис Келли, у нее оставались всего лишь три дня: верхняя часть туловища, бедро левой ноги и, естественно, голова.

Впервые в своей жизни несчастная женщина прокляла эту хорошо организованную и автоматизированную жизнь нью-йоркских многоэтажных зданий. Она прожила в этом доме целых двадцать семь лет, но до сих пор не знала ни одного живущего по-соседству с ней человека, если не считать проживавшего на первом этаже привратника. Обитатели шестнадцати квартир, располагавшихся у нее над головой, оставались совершенно незнакомыми ей людьми, и потому она могла до бесконечности смотреть на входную дверь, но так никогда и не узнать, кто именно из жильцов бесследно исчез.

Во вторник (правая нога) ей пришла в голову интересная мысль: проверить содержимое почтовых ящиков. Как-то неожиданно в мозгу у нее родилось предположение о том, что загадочный убийца, кем бы он ни оказался, скорее всего так и просидит в своей квартире вплоть до тех пор, пока окончательно не избавится от тела убитой. Возможно, что он даже не станет спускаться вниз, чтобы забрать из почтового ящика газеты и прочую корреспонденцию. Таким образом, если ей удастся обнаружить забитый до отказа почтовый ящик, это сможет стать косвенной уликой, в которой она так нуждалась.

Забитого до отказа почтового ящика она не обнаружила.

В среду (нижняя часть туловища) миссис Келли решила снова спуститься к почтовым ящикам, но на этот раз уже для того, чтобы переписать фамилии жильцов всех шестнадцати верхних квартир. В тот день, ровно в четыре часа, она, как обычно, встала перед открытым мусоропроводом и, сжимая в руке список жильцов, проследила за полетом очередной части разрубленного тела, после чего, охваченная яростью, проследовала к себе в квартиру.

А виной всему был этот самый Райан — потрепанный, занюханный детектив Райан. Судя по его виду, скорее всего вдовец или вообще холостяк. Да разве какая нормальная женщина выпустит мужчину в таком виде на улицу? А галстук-то, галстук-то какой — кричащий, дикий, ужасный!

Впрочем, это ничего не меняло. Миссис Келли и так уже основательно потрепала себе нервы, живя под одной крышей с Бертрамом, да упокой Господь его душу. Не жизнь, а какое-то сплошное землетрясение, и она будет последней дурой, если повторит подобный эксперимент, тем более чуть ли не следом за предыдущим. А миссис Эйлин Келли отнюдь не считала себя последней дурой.

Впрочем с каждым днем у нее для этого появлялось все больше и больше оснований. В самом деле, день за днем через шахту мусоропровода пролетали все новые части несчастной убитой женщины, а миссис Келли по-прежнему не располагала даже подобием нужного ей доказательства.

В четверг у нее зародилась мысль спрятаться где-нибудь поблизости от холла на одном из верхних этажей, чтобы иметь возможность наблюдать за людьми, которые подходят к мусоропроводу. Если ее расчеты оказались верными, то оставались еще четыре части расчлененного тела; таким образом, потратив некоторое время на дежурство в холлах четырех оставшихся этажей — по дню на каждый, она в конце концов обязательно выследит злополучного убийцу и, можно сказать, застанет его на месте преступления.

Но как же ей спрятаться в этом самом холле? Ведь там совсем пусто, и видно все как на ладони. Ни одного укромного местечка.

За исключением, пожалуй, лифта.

Ну конечно, разумеется, лифт! Выбежав из своей квартиры, она устремилась к лифту и прильнула к маленькому круглому дверному оконцу. Прижав нос к металлической двери и скосив взгляд налево, она смогла смутно различить очертания дверцы мусоропровода. Так, это могло сработать.

В соответствии с разработанным ею планом в без пяти минут четыре миссис Келли вошла в лифт на своем этаже и нажала на кнопку с цифрой семь — кабина поднялась на один этаж и остановилась. Прижав нос к крохотному оконцу, женщина простояла так минуты три, внимательно всматриваясь в пространство перед дверцей шахты.

Неожиданно кабина лифта резко дернулась, отчего миссис Келли даже проехалась носом по металлу двери, и, начав спускаться, остановилась на четвертом этаже, оттуда ее кто-то вызвал.

Пылая от охватившей ее ярости, Эйлин в упор уставилась на одетого в просторное пальто мужчину, который, войдя в лифт, нажал кнопку первого этажа.

Когда мужчина вышел из подъезда, миссис Келли не стала тратить времени даром, она тут же юркнула к дверце мусоропровода на первом этаже, распахнула ее и принялась рассматривать падавшую сверху всякую всячину, тут же исчезавшую в чреве полыхающей топки.

Таким образом, жизнь внесла в ее план некоторую корректировку: у нее оставалось в запасе три дня, а надо было проверить все те же четыре этажа. Если же она до воскресенья не установит личность убийцы, тому удастся полностью избавиться от последнего куска тела, после чего можно будет распроститься с надеждой обрести желанное доказательство. Миссис Келли рванула к лифту, лихорадочно повторяя про себя одну и ту же фразу: «Три дня и четыре этажа. Три дня и четыре этажа…»

И еще крыша.

Она остановилась как вкопанная. Крыша. Ведь вершина шахты, на дне которой располагалась топка, находилась как раз на крыше, прикрывала ее лишь жалкая железная решетка. Взрослому человеку не составило бы никакого труда отогнуть эту самую решетку и сбросить в шахту все, что ему заблагорассудится.

Но, таким образом, это вовсе не обязательно должен быть кто-то из жильцов ее дома; им мог оказаться абсолютно кто угодно, любой житель их квартала, который по крышам пробирается в их дом, избавляясь от нежелательного для него груза, причем делает это, естественно, как можно дальше от своего собственного жилья.

Ну что ж, это нетрудно проверить. Накануне вечером и всю ночь шел снег, тогда как сегодня с утра его не было. Крыша же на их доме была плоская, и снег на ней должен был лежать ровным слоем, а потому каждый, кому вздумалось бы добраться до шахты топки, неизбежно оставил бы свои следы.

Войдя в лифт, миссис Келли нажала на кнопку десятого этажа и стала с нетерпением ждать, когда кабина вознесет ее на самый верх здания. Затем она пешком преодолела последний лестничный пролет, размотала кусок проволоки, которая заменяла на чердачной двери замок, и ступила на крышу.

Пребывая в состоянии крайней спешки, миссис Келли не позаботилась о том, чтобы как следует одеться перед подобным восхождением. Наверху же оказалось холодно, ветрено, и к тому же повсюду действительно лежал толстый, достигавший щиколотки слой снега. Женщина плотнее запахнула полы своего домашнего халата и подняла воротник, но вот старые, стоптанные шлепанцы совершенно не защищали от холода ее ноги.

Миссис Келли поспешно устремилась направо и наконец достигла торца нужной ей шахты, однако не обнаружила поблизости никаких следов, если не считать ее собственных.

Таким образом, она потратила драгоценное время, промерзла до костей, вконец испортила свои шлепанцы — и все это коту под хвост?

Нет, отнюдь не так, подумала она, ибо теперь ей стало совершенно ясно, что убийца определенно живет в их доме.

Утром в пятницу миссис Келли проснулась с тяжелой головой и постепенно нарастающим чувством раздражения. Досада ее была обращена против детектива Райана. Выходило так, что она выполняла за него его же работу. О, как люто она ненавидела сейчас неведомое ей ужасное создание с верхнего этажа, которое, собственно, и заварило всю эту кашу; в довершение же всего она пребывала в отчаянии и злилась на саму себя за то, что пока не смогла добиться сколь-нибудь ощутимых результатов.

Полдня женщина провела в постели, выпив несколько чашек горячего чая с лимонным соком, но за несколько минут до четырех часов она все же доковыляла до дверцы мусоропровода. Там ее взору предстала пролетевшая вниз верхняя половина человеческого туловища, после чего чихая, кашляя и проклиная все на свете, Эйлин снова улеглась в постель. К субботе простуда не прошла, и настроение еще больше ухудшилось. Миссис Келли сидела, смотрела на свой список из шестнадцати фамилий и отчаянно пыталась установить, кто же из этих людей является убийцей.

Разумеется, проще всего было позвонить детективу Райану и попросить его приехать как раз к четырем часам, чтобы иметь возможность лично увидеть, как через ствол шахты летит очередной обрубок человеческого тела. Она и в самом деле могла бы позвонить ему, но делать этого не станет. Нет, разумеется, когда-нибудь она обязательно позовет его, однако сделает это лишь когда сама обнаружит этого самого убийцу.

Впрочем, он может и вообще не прийти.

Итак, миссис Келли продолжала неотрывно смотреть на лежавший перед ней список. Неожиданно ей в голову пришла еще одна, правда, довольно нелепая мысль: а что если по справочнику найти номера телефонов всех этих жильцов, обзвонить каждого и спросить: «Простите, это не вы регулярно сбрасываете в мусоропровод части человеческого тела?»

Впрочем, если хорошенько задуматься над этим, почему бы и нет? Ведь это было женское тело, а следовательно, речь, скорее всего, шла о чьей-то жене. В роли же убийцы, естественно, выступал муж. Большинство жильцов этого дома были людьми зрелого возраста, супружескими парами, чьи дети давно выросли и обзавелись собственными семьями. Что же до больших семейств, то, насколько могла судить миссис Келли, подобных в их доме вообще не было.

Скорее всего, это должна быть квартира, в которой проживают лишь два человека, ведь вряд ли убийца рискнул бы прятать труп, зная, что он живет здесь не один.

Таким образом, если хорошенько разобраться, идея с телефоном оказывалась не такой уж нелепой, и в самом деле можно было обзвонить каждую квартиру. Если трубку снимет женщина, миссис Келли просто скажет, что ошиблась номером; если же ответит мужчина, то попросит к телефону его жену. Квартира, в которой не окажется женщины, вполне логично станет объектом ее подозрений.

Вооружившись первым по-настоящему конкретным планом, миссис Келли, невзирая на насморк и ломоту во всем теле, уселась перед телефонным справочником, чтобы выписать телефоны шестнадцати потенциальных подозреваемых.

Двое из ее списка в справочнике вообще не значились. Ну что ж, если остальные четырнадцать по той или иной причине отпадут, она придумает в отношении этих двоих что-нибудь другое. При этом миссис Келли ничуть не сомневалась в том, что, когда время настанет, она и в самом деле сможет придумать какой-то иной вариант действий, причем сделает это без особого труда. Ее вдруг переполнило ощущение небывалой уверенности в собственных силах и способностях.

Первые звонки начались где-то вскоре после пяти. Ответили восемь абонентов из четырнадцати: в пяти случаях это были женщины, в трех же в трубке звучал мужской голос. Как и было задумано, перед женщинами она извинилась за ошибку, тогда как мужчинам произнесла одну и ту же фразу: «Простите, а вашу супругу можно попросить к телефону?» В двух случаях мужчины отвечали: «Одну секунду», после чего миссис Келли вновь приходилось извиняться; в третьем же мужчина ответил: «Она ушла за покупками. Может, ей что-нибудь передать?»

— Нет-нет, ничего страшного, — поспешно проговорила миссис Келли, — Я сама ей перезвоню. Простите, а вы не знаете, когда она должна вернуться?

— Ну минут через пятнадцать-двадцать, — ответили в трубке.

Миссис Келли прождала час, прежде чем позвонить снова, и при этом однажды даже действительно ошиблась номером: ведь, если разобраться, дело было очень серьезное и могло положить конец всем ее поискам. Например, если женщина все еще не вернулась из магазина…

Она, однако, оказалась дома. Разочарованная неудачей, миссис Келли в восьмой раз произнесла стандартное извинение, после чего вычеркнула из своего списка восьмую фамилию.

Оставшиеся шесть номеров она приберегла на вечер, но и вечером ей ответили лишь по одному из них. Это оказалась женщина. Миссис Келли провела в списке девятую жирную черту.

По оставшимся пяти номерам она позвонила где-то вскоре после десяти часов, однако ей по-прежнему никто не ответил. Решив возобновить попытки на следующий день с утра, она поставила будильник на восемь часов, после чего улеглась в постель. Спала она очень тревожно и беспрестанно ворочалась с боку на бок от мучивших ее кошмаров: ей снились обрубки человеческих тел, бесконечной чередой падавших откуда-то из простиравшейся над ней темноты.

В пятницу топка приняла верхнюю часть туловища.

В субботу самочувствие миссис Келли заметно ухудшилось. Где-то около полудня она заставила себя доковылять до телефона, сумела сократить список подозреваемых с пяти до трех человек, после чего, обессиленная, снова улеглась в постель и встала лишь около четырех, чтобы проследить за полетом по жерлу мусоропровода левой ноги.

Таким образом, оставалась лишь голова.

В воскресенье утром температура спала и насморк тоже почти пропал. Миссис Келли встала рано, сходила в церковь на восьмичасовую мессу, после чего по холодным и скользким январским улицам поспешила домой, чтобы приготовить себе завтрак и снова засесть за телефон.

Оставались еще три потенциальных кандидата в убийцы. По одному номеру ответил мужчина, который ворчливым тоном известил ее о том, что его жена еще спит, но два других по-прежнему хранили полное молчание. В одиннадцать часов она снова побеспокоила того же ворчуна — на сей раз он уже смог подозвать проснувшуюся наконец супругу. Значит, оставалось еще двое.

На второй звонок ответил мужчина, и миссис Келли сказала:

— Здравствуйте. Не могу ли я поговорить с вашей женой?

— Кто это? — рявкнул хриплый, какой-то подозрительный голос, и миссис Келли почувствовала, как в груди у нее колыхнулась слабая надежда.

— Это Энни Тиррел, — назвала она первое пришедшее ей на ум имя, это было имя и девичья фамилия ее матери.

— Жены нет дома, — проговорил мужчина и затем, после небольшой паузы, добавил: — Она уехала. В Небраску. Решила мать проведать.

— О, ну надо же, — протяжно произнесла миссис Келли, искренне надеясь на то, что достаточно успешно справляется со своей ролью. — И давно она уже в отъезде?

— Со среды, — ответил голос. — И вернется не раньше чем через месяц, а то и через два.

— Простите, а вы не могли бы сообщить мне ее адрес в Небраске? — спросила миссис Келли. — Может, черкану ей пару строк.

Мужчина явно заколебался. — Знаете, у меня его нет сейчас под рукой, — наконец проговорил он и тут же добавил: — Так как вы сказали вас зовут?

Долю секунды миссис Келли отчаянно вспоминала, какую же фамилию она назвала в первый раз, но наконец вспомнила — Энни Тиррел.

— Что-то я раньше о вас ничего не слышал. — Теперь в голосе мужчины определенно прозвучало подозрение.

— А откуда вы знаете мою жену?

— О, мы с ней… о, да, мы с ней познакомились в супермаркете.

— В самом деле? — Подозрение явно усилилось. — Знаете что, давайте сделаем вот как. Оставьте мне номер вашего телефона. У меня сейчас нет под рукой адреса тещи, но как только найду его, я сразу же перезвоню вам.

— Ну… э… — Миссис Келли снова принялась лихорадочно соображать, не зная, что же ей делать. Если она сообщит ему свой настоящий номер, он без труда установит ее подлинное имя; если же скажет неправду, то он может перезвонить, убедиться в том, что по названному ему телефону вообще нет никакой Энни Тиррел, и тогда обязательно догадается, что его кто-то подозревает.

— Слушайте, с кем я, в конце концов, разговариваю? И может, вы назовете имя моей жены?

— Что?

— Я спросил, вы знаете имя моей жены? — повторил голос.

— Ну… — Женщина выдавила из себя чахлый смешок, который даже ей самой показался фальшивым.

— Бог мой, ну зачем вам это надо-то? Или вы что, сами забыли, как зовут вашу жену?

— Я-то не забыл, а вот вы, похоже, его не знаете.

Внезапно охваченная ужасом, миссис Келли, не сказав больше ни слова, резко опустила трубку на рычаг и уставилась на аппарат. Это определенно был он! И то, как звучал его голос, и вообще столь подозрительная манера поведения — все указывало на то, что это именно он! Она глянула на лежавший перед ней листок бумаги и прочитала его фамилию. Эндрю Шоу, квартира 8Б, двумя этажами выше, непосредственно над ней.

Эндрю Шоу. Значит, вот кто был убийцей — но ведь он прекрасно понимает, что находится под подозрением. Пройдет совсем немного времени, и он смекнет, что звонил кто-то из жильцов этого дома, кто-то, кто мог видеть, как он с помощью мусоропровода избавляется от следов содеянного преступления…

Скорее всего Шоу уже отправился на ее поиски, и миссис Келли понятия не имела, сколько пройдет времени, покуда он наконец отыщет ее. Ведь он мог оказаться намного более сообразительным, чем она, и ему не понадобится целая неделя на то, чтобы вычислить и заставить навеки умолкнуть угрожающего ему свидетеля.

Ладно, гордость гордостью, но существовало на свете и такое понятие, как самая обыкновенная дурость. Настало время звонить детективу Райану. В конце концов, теперь она знала имя убийцы, а кроме того, ведь голову-то несчастной жертвы пока не спустили в топку, и потому детектив Шон Райан еще имел время предпринять какие-то меры.

Основательно струхнув, миссис Келли принялась листать справочник в поисках номера телефона полицейского участка, когда внезапно вспомнила — сегодня же воскресенье! Разумеется, некоторые полицейские и по воскресеньям работают, но ведь совсем необязательно, чтобы Шон Райан был в их числе. Впрочем, даже если его и не окажется на месте, ей сможет помочь любой другой сотрудник. Хотя в глубине души она надеялась, что это будет именно он — детектив Райан. Просто ей очень хотелось посмотреть на выражение его лица, когда выяснится, что на самом деле она оказалась права.

Едва услышав в трубке слова: «Шестнадцатое отделение», миссис Келли проговорила:

— Пожалуйста, позовите к телефону детектива Райана. Детектива Шона Райана.

— Минутку, пожалуйста, — ответили ей, и миссис Келли принялась ждать. «Минутка» показалась ей целой вечностью, однако наконец в трубке снова зазвучал тот же самый голос:

— Мэм, он отправился в церковь на одиннадцатичасовую мессу. Вернется примерно через час. Что ему передать?

Женщина понимала, что следует попросить какого-то другого полицейского, что у нее нет времени на проволочки, однако к своему удивлению произнесла:

— Пожалуйста, попросите его позвонить миссис Эйлин Келли. Номер — С-5–9970.

Ей даже пришлось по буквам продиктовать собственное имя и добавить при этом:

— Пожалуйста, передайте ему, что это очень важно.

Пусть он позвонит сразу же, как только придет.

— Хорошо, мэм.

— Большое вам спасибо.

И вот ей не оставалось ничего иного, кроме как ждать. Ждать, еще раз ждать и смотреть в потолок.

Он позвонил лишь в половине третьего, к этому времени миссис Келли уже просто не находила себе места. Она страшно опасалась того, что ее звонок встревожит преступника и заставит его внести коррективы в свой график по «отправке» частей трупа. В сущности, он мог избавиться от головы и в три часа, как только заработает топка, и таким образом лишит ее последней надежды обрести столь необходимые ей доказательства. С другой стороны, женщина понимала, что он мог уже определить, кто именно звонил ему тогда, и в эту самую минуту стоять у порога ее квартиры.

Несколько раз она собиралась было снова схватить трубку телефона и перезвонить в полицейский участок, но при этом все же успокаивала себя мыслью о том, что через минуту — другую раздастся долгожданный звонок. Когда же детектив Райан наконец позвонил, то сразу же попал под огонь ее уничтожающей критики.

— Вы должны были позвонить мне в ту же самую минуту, как только вернулись в отделение, — заявила ему миссис Келли. — Сразу же, как только вернулись с мессы!

— Миссис Келли, видите ли, я довольно занятой человек, — извиняющимся тоном проговорил полицейский. — Я и в самом деле только что вернулся в участок. Просто у меня были и другие дела в городе.

— Ну так вот, детектив Райан, — коротко проговорила женщина, — вы сейчас же приедете ко мне домой. Я узнала для вас имя убийцы, но из-за ваших штучек-дрючек вполне может получиться так, что он попросту ускользнет из наших рук. Как вам известно, топку включают ровно в три часа дня.

— Это что, опять по поводу той самой руки?

— На сей раз это по поводу всего тела, — проинформировала его миссис Келли. — От которого, кстати сказать, осталась одна лишь голова. И вы должны прибыть ко мне еще до того, как исчезнет и она.

До нее донесся его протяжный вздох, после чего послышалось: — Ну хорошо, миссис Келли, я сейчас буду.

Женщина глянула на часы — без двадцати три. Ровно через двадцать минут в топке заполыхает пламя. Она была просто убеждена в том, что на сей раз злодей обязательно изменит программу своих действий и при первой же возможности избавится от головы. И случится это не позже, как через двадцать минут.

Но вот осталось пятнадцать минут, потом десять, пять, а детектива Райана все не было, и это несмотря на то, что полицейское отделение находилось в каких-то полутора кварталах от ее дома по 47 — й улице.

Когда до трех часов оставались две минуты, женщина уже была не в силах больше ждать. Она подошла к входной двери и посмотрела в глазок — лестничная площадка была пуста. Осторожно и совсем бесшумно она открыла дверь и прошмыгнула через холл к мусоропроводу. Открыв квадратную дверцу, миссис Келли уставилась на видневшийся в небольшом проеме участок серой кирпичной стены, ожидая, что в любую минуту мимо пролетит человеческая голова.

А Райана все не было.

Ровно в три часа откуда-то сверху донесся приглушенный звук удара, и она поняла, что это была та самая голова. Ни секунды не раздумывая, миссис Келли просунула руку в жерло мусоропровода в надежде во что бы то ни стало ухватить эту голову и тем самым спасти ее ради интересов следствия. Таким образом, женщина полностью лишила себя возможности видеть, что происходит в шахте, однако сразу же почувствовала, как секундой позже голова ударила ее по запястью. Она оказалась чертовски холодной, и миссис Келли подумала, что все это время садист, похоже, держал голову в морозилке, тогда как сейчас голова оказалась зажатой между ее ладонью и стеной шахты.

Кроме того, она оказалась какой-то осклизлой, и перед мысленным взором женщины мгновенно возникла картина того, что именно она держит. Издав короткий крик, миссис Келли отдернула руку, и голова шумно прогрохотала дальше вниз по трубе мусоропровода.

В этот самый момент двери лифта распахнулись и оттуда вышел детектив Райан.

Несколько секунд женщина безмолвно смотрела на него, после чего разразилась потоком яростных упреков.

— Ну вот вы и явились, да? Сейчас, когда уже поздно, когда голова бедной женщины превращается в жалкую кучку пепла, а Эндрю Шоу как птичка порхает на свободе, вы изволили заявиться, да?!

Какое-то время полицейский стоял, изумленно уставившись на разгневанную фурию, пока та не затрясла перед ним своим кулачком. — Последняя улика! — прокричала женщина. — Последняя улика потеряна, превратилась в пепел, и все потому, что…

Похоже, она впервые сама заметила, что размахивает кулаком — странно — красным, словно окаймленным широкой алой лентой, холодной багровой лентой, которая медленно расползалась по ее предплечью… И только тут до нее дошло, что это была кровь несчастной жертвы.

— Вот она, ваша улика! — еще раз прокричала женщина, замахнувшись на него кулаком… и тут же потеряла сознание.

Очнувшись, миссис Келли обнаружила, что лежит на софе в гостиной своей квартиры, я рядом на кухонном стульчике неловко примостился детектив Райан.

— Ну как, вам уже лучше? — спросил он.

— Вы его схватили? — ответила она вопросом на вопрос.

Он кивнул. Из кухни вышла женщина, в которой миссис Келли узнала жившую в квартире напротив соседку, хотя понятия не имела, как ее зовут. Та протянула ей чашку дымящегося чая.

Все так же достаточно потрясенная, миссис Келли села на софе и с благодарностью отметила, что пока она пребывала в беспамятстве, кто-то позаботился отмыть ее руку.

— Да, мы схватили его, — проговорил детектив Райан. — Топка только что заработала, и мы успели вовремя отключить ее. Вещественное доказательство почти не пострадало. Убийцу мы взяли, когда он выходил из лифта с чемоданом в руке. Похоже, собирался в дальнюю дорогу. Кстати, он оказался весьма разговорчивым типом.

— Ну что ж, отлично, — кивнула миссис Келли, с торжествующим видом пригубив чай.

— А сейчас, — проговорил Райан уже несколько иным тоном, — я хотел бы сказать вам, миссис Келли, парочку нелицеприятных фраз.

Женщина нахмурилась. — Вы? Сейчас?

— В течение всей недели вы наблюдали за тем, как преступник избавлялся от частей расчлененного им трупа и все это время не удосужились даже сообщить об этом в полицию.

— Я сообщала в полицию, — напомнила она. И ко мне приходил один их остряк, детектив Райан, может, слышали про такого? Но он категорически отказывался поверить всему, о чем я ему сообщила. Даже назвал меня дурной старухой.

— Я этого не говорил! — воскликнул полицейский, шокированный и негодующий.

— Ну почти что сказали, а это одно и то же.

— Но вы должны были позвонить снова, — настаивал он. — Причем уже тогда, когда почувствовали в его действиях определенную схему.

— А с чего это я должна была это делать? — требовательным тоном спросила женщина. — Однажды я уже позвонила, и вы высмеяли меня. Когда же я позвонила вторично, вы изволили черт знает сколько времени прохлаждаться неизвестно где и заявились лишь тогда, когда было уже поздно.

Он покачал головой. — Какая же вы все-таки отчаянная женщина, миссис Келли. И к тому же чертовски гордая.

— А что, я ведь и в самом деле раскрыла за вас это преступление.

— И при этом совершенно неоправданно рисковали собственной жизнью, — с укором в голосе произнес он.

— Если вы намерены прочитать мне проповедь, — заметила она, — то вам будет гораздо удобнее пересесть в кресло.

— Кажется, вы даже не понимаете… — начал было Райан очередную фразу, но потом умолк и лишь покачал головой. — Нет, за вами определенно нужен глаз да глаз.

И тут он действительно начал свою проповедь.

Миссис Келли продолжала сидеть на софе, почти не слушая его и лишь изредка покачивая головой. На детективе, как она заметила, снова был все тот же ужасный оранжевый галстук. Потом, когда проповедь наконец завершилась, а сама она почувствовала себя гораздо лучше, миссис Келли встала и направилась в спальню. В стоявшем там шкафу хранилось немало вещей, оставшихся после Бертрама; были в их числе и галстуки. Нашелся там и такой, который прекрасно гармонировал с коричневым костюмом детектива Райана.

А оранжевый немедленно отправится в топку.

Так оно и случилось…

Перевод: Д. Славин

Спокойной ночи

Боль.

Болели грудь, живот, ноги. А у девушки, которая пела ему, был слишком громкий голос. Тьма, окружавшая его, обретала на расстоянии какие-то серо-синие очертания.

«Я — Дон Дентон, — подумал он. — Я ранен».

Как? Каким образом это случилось?

Но девушка пела слишком громко, и было невозможно сосредоточиться. И он снова куда-то улетал, теряя на миг сознание, с ужасом ощущая, что проваливается не в сон, а в смерть.

Он должен очнуться! Открыть глаза, заставить их открыться! Слушать это чертово пение, сконцентрироваться на словах, заставить мозг работать. «Спокойной ночи, — пелось в песне, — спокойной ночи, мы гасим огни, вечеринка закончилась и ночь пришла — спокойной ночи, моя любовь».

Вокруг была сине-серая тьма, и веки были ужасно тяжелы. Он заставил их подняться, всмотрелся в поющую девицу и эту странную тьму.

А, телевизор. Свет в комнате был выключен, двери закрыты, шторы опущены. Лишь телевизор светился бледным светом.

Он видел, как девица допела до конца и склонилась перед аплодирующей публикой. А потом он узнал себя, шагающего через сцену, улыбающегося и аплодирующего; и наконец память вернулась к нему.

Его звали Дон Дентон. Сейчас был вечер среды, между восемью и девятью часами. По телевизору показывали программу «Варьете-шоу Дона Дентона», записанную сегодня днем.

Передача эта на тележаргоне именовалась «живой эфир в записи». Она не была записью заранее отрепетированной программы и не монтировалась из разных кусков на манер фильма. Это было так называемое «живое» шоу, хотя и записанное фактически за три часа до эфира. Профсоюзные требования и желание удешевить производство делали более удобным время между пятью и шестью часами, а не между восемью и девятью.

Дентон смотрел все свои шоу не из самолюбования — хотя и был самолюбив, — а потому, что как профессионал привык изучать свое детище, отмечать недостатки и по возможности изыскивать пути дальнейшего совершенствования.

Сегодня, по окончании записи, он поужинал в «Афинском зале» и отправился смотреть передачу. В квартире он был, разумеется, один — он никогда не позволял посторонним присутствовать при собственных просмотрах. Придя домой и переодевшись в спортивный костюм, он налил себе выпить, включил телевизор и уселся в кресло, правый подлокотник которого представлял собой миниатюрный письменный стол с деревянной крышкой в размер блокнота и двумя маленькими ящичками.

В восемь часов прошла реклама, и появились титры «Варьете-шоу Дона Дентона». Ему понравилось, как его объявил ведущий, затем его имя трижды возникло на экране, и зазвучали фанфары. Камера показала закрытую занавесом сцену, затем на авансцену вышел он сам, и разразились аплодисменты.

Дон Дентон нахмурился. Слишком сильно аплодируют? Усилия публики в студии «поддерживались технически» в аппаратной, и сегодняшняя поддержка была слишком бурной. Он сделал соответствующую пометку.

Его образ на телеэкране смеялся и шутил. Сидя в кресле. Дон Дентон одобрительно кивал. Потом его образ представил певицу, и тут Дентон повернулся, чтобы подложить себе под поясницу подушку. И тогда…

Да. Теперь память возвратилась, и он понял, как его ранили.

Входная дверь в квартиру внезапно открылась, припомнил он сейчас, и…


* * *

Он в раздражении обернулся. Шла передача, и какого черта его отвлекать. Все это прекрасно знали — и нечего сюда приходить по средам вечером.

Свет проникал только из холла, и фигура незваного гостя вырисовывалась неясным силуэтом. Стоял январь, поэтому пришедший был в теплой одежде — Дентон не мог определить, мужчина это или женщина.

Приподнявшись из кресла, он гневно крикнул:

— Какого еще черта вам…

Яркая вспышка, словно удар молнии, расколола темноту, и наступила тишина.

А потом он опять услышал ту девицу, которая пела слишком громко.

В него стреляли! Кто-то — кто? — проник сюда и стрелял в него!

Раскинувшись в кресле, он попытался понять, куда попала пуля. Ноги ломило. В животе росла тяжесть, тошнило. Но пуля была не там. Выше, выше, выше…

Вот!

С правой стороны груди маленькая рана, боль от которой отдается во всем теле. Пуля здесь, все еще внутри его, и он понимал, что рана эта скверная…

Публика зааплодировала, а он перепугался: он опять стал проваливаться в пустоту. С трудом сосредоточась, он вновь увидел себя на телеэкране — представляющим комика с анекдотом про новые автомобили. Справа от телевизора стоял телефон.

Ему требуется помощь. Пуля у него в груди, рана серьезная, и ему необходима помощь. Ему надо встать, добраться до телефона, позвать на помощь.

Он пошевелил правой рукой, и ему показалось, что она где-то очень далеко, словно за толщей воды. Он попытался приподняться, но боль, пронзившая тело, заставила его снова упасть на сиденье. Вцепившись в ручки кресла, он стал потихоньку выпрямляться, кривясь от боли и задыхаясь.

Но ноги у него не работали. Он был парализован ниже пояса, двигались только руки и голова. Господи, он же умирает, смерть уже подкрадывается к нему. Надо позвать на помощь, пока она не добралась до сердца.

Он опять попробовал дотянуться до телефона, и снова боль пронзила его. Рот его раскрылся в беззвучном крике, но с губ не сорвалось ни звука.

В телевизоре смеялись тысячи голосов.

Он снова посмотрел на экран, где изгалялся комик.

— Пожалуйста, — шепнул он.

«Порядок, — сказала она, — ответил комик, — у меня в багажнике запасной мотор!»

Телевизор едва не раскололся от хохота.

Поклон, еще один, и, подмигнув умирающему, комик помахал ручкой и исчез с экрана.

И вновь появился его экранный образ, маленький и бесцветный, но в целости и сохранности; оживленный и радостный, он кричал: «Отлично, Энди, превосходно!» Этот экранный Дон Дентон подмигнул настоящему и спросил: «Не так ли?»

— Пожалуйста, — шептал он.

«Как вы думаете, кто будет следующим?» — вопросил Дон Дентон с экрана.

Кто? Кто это сделал? Надо понять, кто это, кто стрелял в него и пытался его убить.

Думать он не мог. Какой-то паук, поселившийся у него в голове, путал ему мысли.

Нет! Он должен знать кто!

Ключ. Вот эта мысль была ясна: ключ, это должен быть кто-то, у кого есть ключ. Он четко припомнил тихое звяканье, перед тем как открылась дверь.

У убийцы должен быть ключ: он помнит, что дверь открывали. Он всегда запирал дверь. Это Нью-Йорк, Манхэттен — здесь двери всегда запирают.

На всем свете лишь четверо имели ключи от его квартиры, кроме него самого.

Нэнси. Его жена, с которой он жил раздельно, но не разводился.

Херб Мартин, главный сценарист шоу.

Морри Стонмэн, его продюсер.

Эдди Блейк, второй комик в его шоу.

Значит, это был один из четверых. Все они знали, что он тут, сидит один и смотрит программу. И у каждого из них были ключи.

Один из этих четверых. Он представил себе их лица — Нэнси, Херба, Морриса и Эдди, пытаясь разгадать, кто из них пытался убить его.

А потом прикрыл глаза и почти отдался в объятия смерти. Потому что это мог быть любой. Все они ненавидели его, ненавидели столь сильно, что вполне могли явиться сюда, чтоб убить его.

Как это было горько — сознавать, что четверо ближайших к нему людей столь сильно ненавидели его так, что желали его смерти.

«Ну, довольно, профессор», — произнес его собственный голос.

Он в испуге открыл глаза. Он уже почти отходил, почти умирал. Уже пропала чувствительность ниже колен и стали неметь пальцы. Смерть. Смерть входила в него.

Нет. Он должен выжить. Он должен оставить их в дураках, всех четверых. Во что бы то ни стало он должен выжить. Думай, напрягай мозги, борись с дурнотой.

Подумай об этой четверке. Кто из них сделал это?

«Господи Боже мой!» — вскричал хрипло телевизор, и за этим послушно последовал «поддержанный технически» смех.

Дентон всмотрелся в экран. Там Эдди Блейк изображал своего дурацкого Профессора. Мог ли это быть он?


* * *

Эдди Блейк стоял в дверях костюмерной.

— Ты хотел меня видеть, Дон?

Дентон, сидевший перед ярко освещенным зеркалом и снимавший грим, даже не соизволил оглянуться.

— Входи, Эдди, — мягко произнес он. — Прикрой дверь. Тот шагнул, закрыв дверь, и остановился в неловком ожидании: голова в кудельках, нос крючком, рот до ушей — длинный, тощий и очень нервный комик.

Дентон не торопясь снимал грим. Было начало седьмого, запись только что окончилась. Дентон был недоволен сегодняшней работой и чем больше раздумывал об этом, тем сильнее раздражался. Наконец он обернулся и хмуро оглядел Эдди. Тот был еще в костюме Профессора и гриме, он нервно поводил левой рукой. После давнишней автомобильной катастрофы его правая рука практически не двигалась.

— Ты сегодня был очень плох, Эдди, — проговорил Дентон тихо. — Даже не упомню, когда было хуже.

Лицо Эдди залилось краской от сдерживаемого гнева. Но он не сказал ни слова.

Дентон закурил, намеренно медленно, и спросил:

— Ты что, опять запил?

— Полегче, — возмутился Эдди.

— Может, ты просто думал о чем-то другом, — предположил Дентон. — Может, берег силы для Бостона.

— Я делал все, что мог, Дон, — защищался Эдди.

— Наше шоу — лучшее, что у тебя есть, Эдди, — сказал Дентон холодно. — Где бы ты был без него?

Эдди не отвечал. Да этого и не требовалось: оба они знали ответ — нигде. В общем-то Эдди был обычным второсортным комиком, годами прозябавшим на вторых ролях. Лишь благодаря шоу Дентона он обрел известность, прославившись на всю страну своим Профессором. Одним из практических результатов этой известности являлись приработки вроде предстоявшего в выходные выступления в бостонском ночном клубе.

— Так вот, наше шоу должно стоять у тебя на первом месте, Эдди, — повторил Дентон. — Пока ты занят в нем, ты не можешь делать ничего другого.

— Дон, я…

— И потом, у тебя в контракте сказано, что я санкционирую любую твою работу на стороне…

— Дон, не собираешься же ты…

— Я на это смотрел сквозь пальцы, — оборвал Дентон Эдди, — и вот к чему мы пришли. Ты стал работать вполсилы, сберегая себя для других целей.

— Дон, послушай…

— Думаю, тебе лучше отказаться от всех приработков, чтобы оставаться в форме. Вот, собственно, и все, Эдди. Увидимся на репетиции в пятницу утром. — И Дентон отвернулся к зеркалу, расстегивая рубашку.

Эдди стоял пепельно-бледный.

— Послушай, Дон, не хочешь же ты… Дентон молчал.

— Дон, ты ведь правда не имел в виду…

— Я уже все сказал, — ответил Дентон.

— Дон, послушай, так что же Бостон?

— А что Бостон?

— У меня там назначено выступление на уик-энд, я…

— Нет.

— Дон, ради Бога…

— Ты будешь репетировать весь уик-энд тут. У тебя нет времени ездить в Бостон.

— Дон, уже все подписано.

— И что?

Эдди судорожно шарил левой рукой по пуговицам рубашки, как по клапанам кларнета. В глазах его читалось отчаяние.

— Не надо, Дон, — взмолился он. — Бога ради, не надо.

— Ты сам виноват.

— Ах ты, дрянь, это ты во всем виноват! Все потому, что не можешь добиться хорошей записи смеха…

— Прекрати.

Дентон поднялся и глядел на него, пока Эдди не заморгал и не отвел взгляд.

— Эдди, не забывай о контракте. Он подписан на четыре с половиной года. Я всегда могу убрать тебя из шоу, снизить зарплату или вообще расторгнуть договор. А без меня ты не заработаешь ни гроша, и не забывай об этом. Не то пойдешь в судомойки.

Эдди покорно шагнул к двери, сдаваясь.

— Не надо так, Дон, — пробормотал он. — Не заходи так далеко.


* * *

«X плюс У, — заявил с телеэкрана голос с сильным акцентом, — это что-то непроизносимое!»

Дентон попытался сосредоточиться и уставился на кривляющегося Профессора. Эдди Блейк? Мог ли это быть Эдди Блейк?

Не исключено. Смерть Дентона избавляла его от необходимости соблюдать условия контракта. И кто, вероятнее всего, заменил бы Дентона в шоу? Ну конечно же Эдди Блейк, который все и всех знал и был в глазах зрителей своего рода символом передачи. Так что смерть Дентона открывала Эдди возможности.

Да, но мог ли Эдди Блейк это совершить? Слабый, ничтожный человек?

В телевизоре послышались новые голоса. Дон изо всех сил старался разобрать картинку и наконец понял, что это реклама. Муж с женой, счастливая пара, и секрет их семейного счастья в… растворимом кофе.

Счастливый брак. Он подумал о Нэнси. И о сценаристе Хербе Мартине.


* * *

— Дон, мне нужен развод. Он поднял глаза от тарелки:

— Нет.

Они сидели втроем в «Афинском зале» за столиком — Дентон, Нэнси и Херб. Нэнси заявила ему сегодня, что ей надо поговорить с ним о чем-то важном, а он ответил — подождем до вечера. Он не желал домашних сцен перед самым эфиром.

Теперь начал Херб:

— Дон, не понимаю, какой вам в этом толк. Совершенно очевидно, что вы не любите Нэнси, а она не любит вас. Вместе вы не живете.

Дентон поглядел на него угрюмо и ткнул вилкой в сторону Нэнси.

— Она моя, — заявил он. — Независимо ни от чего, она моя. И я предпочту отдать ее кому-нибудь получше вас, приятель.

— Я могу получить развод и без твоего согласия, — вмешалась Нэнси. Она была хороша, овал лица обрамляли длинные светлые волосы. — Я могу поехать в Неваду и…

— Будет развод — не будет, — прервал ее Дентон, — и где бы он ни был, но истцом выступлю я. И мне даже не понадобится выезжать за пределы штата. Вполне подойдет измена. А любовник чисто случайно окажется коммунистом.

— Бросьте, Дон, — вступил Херб. — И долго вы намереваетесь мне этим грозить?

— Пока существуют черные списки, дружок.

— Ну, теперь другие времена. Черные списки не работают.

— Вы так думаете? Хотите, проверим вашу теорию?

— С 1938 года…

— Дружок, вы же знаете, не важно, когда вы были коммунистом. Да нет, Херб, на самом деле вы мне нравитесь, вы пишете вполне прилично. Я вовсе не хочу лишать вас профессии потому только…

— Почему ты не оставишь нас в покое? — воскликнула Нэнси так громко, что люди за соседними столиками оглянулись на них с любопытством.

Дентон обтер губы салфеткой и поднялся.

— Вы спросили, я ответил, — сказал он.

— Сделайте одолжение, — проговорил Херб, — попадите на обратном пути под машину.

— Не шути с ним, Херб. — Нэнси умоляюще тронула его за руку.

— А кто шутит-то? — спросил Херб угрюмо.


* * *

«Шутки в сторону, друзья, — раздался его собственный голос. — Дэн и Энн — лучшая танцевальная пара в стране».

Дентон беспомощно смотрел на экран — там его маленький двойник мог говорить, двигаться, смеяться и хлопать в ладоши. Там он был здоров, жизнерадостен и доволен.

Кто? Кто? Кто? Херб? Нэнси? Они оба?

Он попытался вернуться мыслями в то мгновение, воспроизвести тот силуэт, понять — мужчина это или женщина. Но не смог: перед глазами возникала просто грузная темная фигура в пальто, едва видневшаяся в слабом свете холла. А под пальто мог быть и тощий Эдди, и грациозная Нэнси, и мускулистый Херб, и толстяк Морри Стонмэн. Морри Стонмэн?


* * *

Дэн и Энн, жалкие танцоры, толклись перед камерой, а толстяк Морри Стонмэн вытирал лоб носовым платком, приговаривая:

— Ей-богу, Дон, они хорошо смотрятся. О них самые лучшие отзывы на всем…

— Долбаки они — вот что, — холодно ответил Дентон. — Именно так.

— Но ты же их принял. Сказал «о'кей».

— Под твое честное слово, Морри. Разве нет? Морри смутился, вытерся платком, стараясь не встречаться взглядом с Дентоном.

— Да, Дон, — выговорил он наконец. — Ты здесь ни при чем.

— Сколько, Морри?

Морри скорчил мину оскорбленной невинности:

— Дон, ты же не думаешь, что…

— Морри, сколько они тебе дали?

Оскорбленная невинность исчезла, и Морри пробормотал:

— Пять.

— Ладно. Вычтем из твоей зарплаты.

— Дон, клянусь Богом, у них были хорошие отзывы. Могу тебе показать клипы.

— Еще пять сотен к твоему долгу.

— Я об этом и думал. — Морри утирал левой рукой лоб, а правой вцепился в рукав Дентона. — Я только пытался поднабрать денег, — заговорил он торопливо, — чтобы начать расплачиваться. Ты ведь хочешь получить назад деньги, так?

— Ты рассчитываешь откупиться от меня? Подожди, Морри, еще не время. Ты мне нужен рядом.

— Слушай, с чего ты взял, что я хочу свалить? Дон, я…

— И ты, — сказал Дентон, — конечно, даже в мыслях не имел пристроиться к этой девке Лайл. Опять оскорбленная невинность.

— Кто тебе говорит такие глупости, Дон? Я не…

— Хватит, — прервал его Дентон, — как только ты от меня уходишь, долговая расписка вступает в силу. Так что Лизу Лайл можешь просто забыть.

Аплодисменты. Надо было возвращаться на сцену и поздравить Дэна и Энн перед камерой. Дентон ткнул пальцем в сторону раскланивающейся танцевальной пары.

— Уберите их отсюда, — распорядился он. — На финальном поклоне они не нужны.

Он направился к сцене, даже не оглянувшись на Морри, и, остановившись перед нужной камерой, начал:

— А напоследок…


* * *

«А напоследок, — произнес его экранный двойник, — у нас в гостях замечательная новая певица — как вы знаете, ее сольная программа будет представлена в марте — Лиза Лайл!»

Дентон смотрел на свое изображение, хлопающее и радостное, и шептал:

— Она хочет Морри. А Морри хочет ее.

Морри? Так это Морри стрелял в него?

Кто же это был?

Пространство между ним и телевизором стало заволакивать туманом. Он заморгал изо всех сил, боясь, что это уже смерть.

В этом тумане ему чудились они все, все четверо, кто мог это сделать. Прямо перед ним стояли рука об руку Нэнси и Херб и смотрели на него торжественно-мрачно. Правее Эдди Блейк, теребя рубашку левой рукой, взирал на него с вызовом. А позади них толокся Морри, расстроенный и с исполненным ненависти взглядом.

— Кто же из вас? — прошептал Дентон. Борясь с болью, он наклонился вперед, словно требовал от них ответа. И они заговорили.

— Когда ты умрешь, — сказала Нэнси, — я смогу выйти за Херба.

— Когда ты умрешь, — сказал Эдди, — программа будет называться «Варьете-шоу Эдди Блейка».

— Когда ты умрешь, — сказал Херб, — с тобой уйдет и черный список.

— Когда ты умрешь, — сказал Морри, — с тобой умрут и долговые расписки. И я смогу заработать кучу денег с Лизой Лайл.

Кто из вас? Кто из вас?

Фигуры растворились в тумане. Усилием воли он заставил себя вернуться к тому темному силуэту в дверях, освещенному лишь сзади. Ему позарез требовалось узнать, кто же это был.

Припоминая каждую линию, он пытался отыскать какие-нибудь характерные признаки, по которым он мог бы опознать убийцу, — очертания головы, шеи, ушей, воротник пальто…

Уши.

Он прищурился в попытке увидеть, вспомнить — да, уши были видны. Из четверых остались трое: у Нэнси были длинные светлые волосы, закрывавшие уши. Это не могла быть Нэнси.

Трое. Оставалось трое: Херб, Эдди и Морри. Кто из них?

Рост. Вот это может помочь, если он снова представит себе фигуру и соотнесет ее с дверным проемом, рост… Эдди и Херб — оба высокие, Морри — низкорослый. Возможно, Эдди кажется выше, чем есть на самом деле, поскольку он худой. Но в действительности он был…

Дентон заставил себя вернуться к реальности. Мысли его мешались, но он не мог отпустить свой разум в блаженное забытье до тех пор, пока не узнает.

Снова в тумане возникла фигура, потом он вписал ее в дверной проем, и тут он увидел ясно, что фигура высокая.

Высокий.

Эдди или Херб. Херб либо Эдди.

Теперь их было двое: либо один, либо другой. Он попробовал наложить реальные фигуры каждого на силуэт, но мешало пальто. Было невозможно отличить их одного от другого.

А смерть подходила все ближе, окутывала его словно туман, поднявшись от ног к животу. Уже скоро.

Он попытался представить все снова, воссоздать каждый миг в деталях. Дверь отворилась, темная фигура застыла, сверкнула вспышка…

Справа от фигуры!

— Херб! — вскричал он.

Это не мог быть Эдди. У Эдди не работала правая рука: он не сумел бы ею ни поднять оружие, ни спустить курок. Это был Херб.

Вместе с его криком — криком шепотом — туман развеялся, и фигура исчезла. Вновь вернулись изображение и звук, и он услышал песню Лизы Лайл. Это был последний номер программы. Уже почти девять — он сидит здесь раненый почти час.

Лиза Лайл закончила, раздались слишком громкие аплодисменты, и он увидел себя целого и невредимого, улыбающегося и машущего публике в студии и этому Дону Дентону, лежащему дома в кресле.

Он смотрел на свое изображение. Это был он! Он в шесть часов, за два часа до выстрела, — и он мог еще все изменить, задержать, предотвратить.

Мечта и реальность, желание и факт, необходимость и правда причудливо мешались в его голове. Он сам уже был почти нереален, от него оставался лишь этот экранный двойник.

И этого двойника следовало предостеречь.

— Это Херб! — взывал Дентон. — Это Херб! Окружающий мир гас, а он из последних сил шептал:

— Будь осторожен! Это Херб!

«На этом шоу заканчивается, ребята», — ответил двойник.

— Не ходи домой! Послушай! Это Херб! «Надеюсь, вы получили удовольствие», — продолжал двойник, улыбаясь ему.

— Постой! — прохрипел Дентон.

Двойник беззаботно махнул рукой, словно призывая Дентона не глупить и ни о чем не беспокоиться.

«Пока!»

Он должен был выкарабкаться, он должен был жить, он должен был предупредить сам себя, что нельзя приходить вечером домой. Там, на телеэкране, был настоящий Дон Дентон, а рядом с телевизором стоял телефон.

— Помоги! — вскрикнул Дентон. — Позвони! Позвони! Помоги!

Ему показалось таким естественным, что тот настоящий Дон Дентон сейчас возьмет трубку и вызовет врача.

Но вместо этого он лишь махнул рукой и прокричал:

«Спокойной ночи!»

Глупый и ничего не ведающий двойник посылал с экрана воздушный поцелуй умирающему в кресле человеку.

— Помоги! — прохрипел Дентон, но слова эти утонули в потоке крови, хлынувшей у него изо рта.

Двойник таял, становясь все меньше и меньше по мере того, как отъезжала камера.

«Люблю тебя! Люблю тебя! — кричал крошечный исчезающий человечек мертвецу в кресле. — Спокойной ночи! Спокойной ночи!»

Перевод: П. Рубцов

Исповедь на электрическом стуле

Не могу с полной уверенностью сказать, когда у меня созрело решение убить Дженис. О, конечно, я с тоской подумывал об этом не один месяц, но вряд ли мне удастся вспомнить, в какой именно момент мои праздные мечтания оформились в четкий и продуманный план.

Возможно, это случилось в тот день, когда посыльный принес счет за норковую шубу, которую Дженис купила, даже не удосужившись поставить меня в известность. А когда я осведомился, нельзя ли мне по крайней мере взглянуть на обновку, за которую предстояло выложить почти две тысячи долларов — пятую часть моего годового дохода, — она едва не убила меня известием о том, что, возвращаясь в расстроенных чувствах домой после изнурительного похода по магазинам Пятой Авеню, забыла вожделенную вещь в вагоне.

Или, может быть, это случилось немного раньше, когда, изрядно утомившись от праведных трудов на ниве рекламной деятельности, я вернулся в свою шикарную квартиру в центре города и узнал, что в мое отсутствие Дженис ухитрилась приобрести дом в Коннектикуте. Нам больше не придется чахнуть в каменных застенках Манхеттена. Бодрящий сельский воздух придаст нам новые силы. Кроме того, для моего здоровья будет весьма полезно подниматься каждое утро на час раньше и сломя голову мчаться на утренний экспресс.

А, может быть, все началось в тот самый день, когда в тиши и уединении вновь приобретенного загородного имения я решил просмотреть финансовый баланс нашего семейства и обнаружил, что за последние полгода мы заплатили больше штрафов за превышение банковского кредита, чем потратились на еду. Когда же я с умеренным негодованием сообщил ей эту новость, Дженис преспокойно переложила всю вину на меня — и действительно, разве можно было винить ее в том, что я не успеваю вовремя положить в банк деньги, которые в тот или иной момент могут понадобиться ей на карманные расходы?

А, может быть, дело было вовсе не в ней. Может быть, причиной всему была Карен.

Карен, ах Карен! Я наконец получил повышение, которое давало мне возможность хоть как-то поспевать за расходами Дженис, а вместе с повышением у меня появился личный кабинет и личная секретарша. И этой секретаршей оказалась Карен.

Это была, в общем-то, довольно банальная история. Дома ждет жена — постоянный источник ссор и раздражения. На работе — элегантная и сметлива — если не сказать смазливая — секретарша, с которой всегда можно поговорить по душам, с которой так легко забываются гнетущие заботы повседневной жизни. Все чаще я стал задерживаться допоздна в городе, оправдываясь перед Дженис завалом работы, — и неизбежное случилось. Мы с Карен полюбили друг друга.

Наши отношения могли бы выродиться в обыкновенную интрижку между боссом и секретаршей, как это часто бывает, но это был не тот случай. Карен была слишком чиста, нежна, слишком положительна для этого. Я понял, что должен расстаться с Дженис и жениться на Карен. Когда я буду свободен, Карен станет моей.

Сначала я подумал о разводе. Я не сомневался в согласии Дженис, потому что в то время разводы как раз вошли в моду среди людей нашего круга, а Дженис постоянно стремилась идти в ногу со временем. Но затем я вспомнил об алиментах. Какими бы ни были причины развода, юридически я в любом случае оказываюсь ответчиком, а Дженис — истицей. А это означает алименты. Я слишком хорошо знал ненасытность Дженис в отношении денег. Мне и раньше-то с трудом удавалось обеспечивать нас двоих. Прибавьте сюда еще и Карен — и через полгода я наверняка окажусь в долговой тюрьме.

Нет, развод исключался, и какое-то время ситуация представлялась мне абсолютно безысходной. Затем Дженис купила себе одну из этих игрушечных, но совершенно неуправляемых иностранных машин, и я стал молить бога, чтобы они обе — Дженис и машина — размазались по асфальту где-нибудь в районе Мэрит Паркуэй, но время шло, и ничего существенного не происходило. Эти современные машины не только безнадежно уродливы, но еще и до нелепого надежны.

Стены нашего дома кирпичные, внутри — штукатурка, линолеум, пластик, значит, вероятность пожара была невелика. Пассажирские поезда, конечно, время от времени сходили с рельсов, но надежды на то, что Дженис может угодить в число и без того немногочисленных жертв, не было никакой — даже под Рождество!

В итоге я вынужден был взять все на себя. Если Дженис являла собою помеху на пути к моему счастью с Карен, значит эту помеху нужно было устранить.

Со временем это убеждение все более крепло, оно становилось все сильнее и сильнее, и наконец я рискнул открыться Карен. Вначале она была сильно испугана и шокирована моим предложением. Но после долгих уговоров поняла наконец, что, пока Дженис жива, мы никогда не сможем пожениться, и постепенно приняла мой план как печальную необходимость.

Теперь оставалось только решить «когда» и «как». В моем распоряжении было четыре различных способа убийства: убийство, представленное как несчастный случай, убийство, представленное как самоубийство, убийство, представленное как естественная смерть, и убийство, представленное как убийство.

Несчастный случай я исключил сразу. Месяцами я измышлял всевозможные несчастные случаи для Дженис и в конце концов понял, что все они кажутся мне весьма маловероятными. А если уж я, который больше всего на свете желал, чтобы с Дженис произошел какой-нибудь очень несчастный случай, сам мало верил в возможность этого, то как же в это могла поверить полиция?

Что же касается самоубийства, то я сомневался в том, что многочисленные приятельницы Дженис все как один присягнут на Библии, что они не встречали человека более счастливого и довольного своей жизнью, чем моя жена, и что у нее абсолютно не было поводов покончить с собой.

Что до естественной смерти, то я слишком мало понимаю в медицине, чтобы переиграть коронера на его поле.

Оставалось убийство. Убийство, представленное как убийство. И я занялся разработкой соответствующего плана.

Возможность представилась в последнюю среду мая. На четверг и пятницу этой недели было запланировано важное совещание в Чикаго. Оно было посвящено началу новой рекламной кампании в пользу одного из наших самых крупных клиентов, и мое присутствие там было необходимо. Оставалось только устроить так, чтобы Карен могла поехать вместе со мной, что, в общем-то, было очень просто сделать, так как ее обязанности секретаря предполагали подобные поездки. Мой план начал приобретать реальные очертания.

Он был таков: Я покупаю два билета на трехчасовой поезд до Чикаго, прибывающий в пункт назначения в 8.40 следующего утра. Карен возьмет оба билета и сядет в поезд. Мы вдвоем выходим из агентства ровно в полдень и на глазах у всех направляемся на Центральный Вокзал, где, предположительно, ужинаем и садимся в поезд. На самом деле, пока Карен добирается до Центрального Вокзала, я со всех ног мчусь на станцию на 125-ой улице, чтобы поспеть на поезд, отправляющийся в 12.55 в сторону моего коннектикутского поместья и прибываю туда в 2.10. К тому времени на мне уже фальшивые усы, очки в роговой оправе, а также пальто и шляпа из тех, что я бы в жизни не надел. Наш тысячу раз перезаложенный семейный очаг расположен в добрых двадцати кварталах от станции. Все это расстояние я преодолеваю пешком, всаживаю в Дженис пулю из револьвера тридцать второго калибра, который приобрел две недели назад у подозрительного старьевщика в Ист-Сайде, устраиваю небольшой погром в доме, затем пятичасовым поездом возвращаюсь в город, сижу весь вечер в какой-нибудь кинушке, в 00.45 сажусь в чикагский самолет, в 3.40 уже приземляюсь в аэропорту, а в 8.40 встречаю Карен на железнодорожном вокзале. Мы тотчас же сдаем наши обратные билеты под предлогом того, что мы решили вернуться в Нью-Йорк самолетом. В результате у меня на руках окажется официальный бланк железнодорожной компании, заполненный и подписанный по всей форме. Абсолютное алиби. Затем, после подобающего периода траура, я женюсь на Карен, и мы будем жить в мире и согласии отныне и навсегда.

И вот решающий день настал. Я сказал Дженис, что мы уезжаем в следующий понедельник, и отправился в контору, прихватив с собою чемодан. В полдень мы расстались с Карен, и я поспешил на 125-ую улицу, по пути купив пальто и шляпу. Оставив чемодан в камере хранения, я сел в поезд и, уединившись в туалете одного из вагонов, нацепил очки в роговой оправе и фальшивые усы.

В 2.15 я сошел с поезда. Станция, как всегда в это время дня, была пустынна. По дороге я не встретил никого из знакомых. Стараясь не шуметь, я открыл входную дверь ключом, все время ощущая непривычную тяжесть пистолета в кармане.

Дженис была в гостиной. Она сидела на новехоньком, еще не до конца оплаченном диване и читала очередной дурацкий журнал для женщин, в котором, без сомнения, содержалась информация о том, как быстро и эффективно можно потратить мои нажитые непосильным трудом денежки.

Сначала она не узнала меня. Только когда я снял очки и шляпу, она воскликнула:

— Вот тебе и на, Фредди! А я-то думала, что ты уже в Чикаго.

— А я и так в Чикаго, — ответил я, пригладил усы и подошел к окну, чтобы задернуть расписные занавески.

— А для чего тебе усы? — спросила она. — Они тебе ужасно не идут.

Я повернулся к ней и вытащил пистолет из кармана.

— Пройди на кухню, Дженис.

Согласно моему плану гипотетический грабитель пробрался на кухню через черный ход, а Дженис услышала какие-то шорохи, и пошла взглянуть в чем дело, и тут-то он и пристрелил ее.

Она сощурилась на пистолет, потом, округлив глаза, уставилась мне в лицо:

— Фредди, что, черт побери, происходит?..

— Иди на кухню, Дженис, — повторил я.

— Фредди, — начала она раздраженно, — если это опять одна из твоих шуток…

— Я не шучу, Дженис, — прорычал я.

Вдруг глаза ее радостно вспыхнули и она по-детски хлопнула в ладоши, как всегда поступала в тех случаях, когда нацеливалась на очередную покупку, которую мы не могли себе позволить.

— Фредди, дорогой! — закричала она. — Ты все-таки купил мне новую посудомоечную машину!

Она вскочила и стремглав бросилась в кухню, цокая каблучками по линолеуму. Даже в последние минуты своей жизни она думала только о том, что к той куче барахла, которую она выжала из меня со времени нашей свадьбы, может добавиться еще один очень дорогостоящий предмет.

На кухне она с озадаченным видом повернулась ко мне и произнесла:

— Но здесь нет никакой посудомоечной машины…

Я выстрелил с бедра, естественно, промахнулся, и пуля продырявила грязную кастрюлю на плите. Оставив ковбойские штучки до лучших времен, я прицелился более тщательно и вторым выстрелом уложил ее как раз в тот момент, когда она собиралась издать один из своих ужасных визгов.

На целые три секунды воцарилась тишина. Четвертая взорвалась оглушительной тр-р-р-релью дверного колокольчика, висевшего на стене в трех футах у меня над головой. Я окаменел от ужаса. Я не знал, что мне делать. Первой моей мыслью было оставаться окаменевшим до тех пор, пока назойливому посетителю не наскучит звонить в дверь, и он не уйдет по своим делам. Но затем я вспомнил о припаркованной на подъездной аллее игрушечной иностранной машине Дженис, наличие которой лучше всякого плаката говорило о том, что хозяйка находится дома. Если не открыть дверь, посетитель может заподозрить неладное и позвать на помощь соседей или полицию, и тогда мне не удастся смыться отсюда.

Поэтому я решил открыть дверь. В этих роговых очках, с фальшивыми усами и измененным голосом, меня не узнает и родная мать. Я могу представиться домашним доктором и заявить, что Дженис больна и никого не принимает.

Пока я размышлял обо всем этом, раздался второй звонок, столь громкий, что мог бы вывести из оцепенения настоящую каменную статую, а не только окаменевшего от ужаса человека. Засунув пистолет в карман, я поспешно проследовал через гостиную и остановился у входной двери. Глубоко вздохнув и кое-как уняв нервную дрожь, я слегка приоткрыл дверь. То, что я разглядел в образовавшуюся щель, оказалось всего-навсего торговым агентом с коричневым портфелем в руках. При нем был потертый серый костюм, белая рубашка, голубой галстук и ослепительная улыбка, открывающая по крайней мере шестьдесят четыре огромных зуба.

— Добрый день, сэр. Могу я видеть хозяйку дома?

— Она больна, — ответил я, не забыв придать своему голосу хриплую чужеродность.

— В таком случае, сэр, — затараторил он, — может быть, вы уделите мне пару минут, если, конечно, вы не слишком заняты?

— Мне не до того. Прошу прощения.

— Но я уверен, что это заинтересует вас, сэр. Компания, которую я представляю, представляет интерес для каждого, у которого есть дети.

— У меня нет детей.

— О! — Его улыбка померкла было, но тут же расцвела с удвоенной силой. — Но моя компания служит интересам не только родителей. В двух словах — я представляю издательство «Универсальнейшая Энциклопедия». Я, в сущности, не торговый агент. Дело в том, что мы занимаемся предварительным изучением спроса на местном рынке и…

— Прошу прощения. Меня это не интересует, — прервал я его.

— Но вы еще не знаете самого главного! — настаивал он.

— Ну и черт с вами! — Я захлопнул дверь у него перед носом, размышляя о том, что Дженис наверняка купила бы эту самую «Универсальную Энциклопедию», не застрели я ее две минуты назад.

Но мне еще предстояло покончить со своим делом. Нужно было перевернуть вверх дном весь дом, вывалить на пол содержимое комода, перерыть все бельевые шкафы и т. д. и т. п. Затем, когда подойдет время, я побегу на свой поезд.

Я как раз направлялся в спальню, когда зазвонил телефон.

Я снова замер в нерешительности. Отвечать или нет? И вновь, как в первый раз, и примерно по тем же соображениям, решил ответить. И вновь представился семейным врачом.

После того как я поднял трубку и поздоровался, приторно-слащавый женский голос на другом конце провода запел мне в ухо:

— Говорит статистическое бюро компании «Маджилл». Вы в данный момент смотрите телевизор, сэр?

Я застыл, прижав трубку к уху.

— Сэр?

— Нет. — Я бросил трубку и продолжил путь к спальне. На этот раз мне удалось туда добраться. Один за другим я вытаскивал ящики комода и вываливал их содержимое на пол. Мне было наплевать на отпечатки пальцев. В моем собственном доме должно быть полным-полно моих отпечатков пальцев. Полиция же просто предположит, что грабитель был профессионалом и работал в перчатках.

Я успел покончить с третьим ящиком, прикарманив для правдоподобия три пары серег и старые наручные часы, когда в дверь снова позвонили.

Вздохнув, я устало поплелся в гостиную открывать дверь.

На этот раз это была какая-то маленькая толстушка с идиотской улыбкой на лице. Увидев меня, она произнесла:

— Пр-р-риветик! А я — миссис Тернер с Мэригольд Лэйн, и продаю билеты новой автомобильной лотереи в пользу протестантской церкви штата.

— Знать не знаю никаких лотерей, — ответил я.

— Но это же автомобильная лотерея, — сказала она.

— Не нужно мне никаких автомобилей, — сказал я и захлопнул дверь. Затем вдруг снова открыл ее, выпалил: — У меня есть машина, — и снова захлопнул.

Возвращаясь в спальню, я прокрутил в голове этот разговор. Кажется, я отвечал не очень связно. Может быть, я нервничаю сильнее, чем мне это казалось?

Неважно. Менее чем через час я уйду отсюда и буду преспокойно ехать в нью-йоркском поезде.

От волнения я закурил сразу две сигареты, и злобно раздавив один окурок ногой, вернулся к делу. Потом, покончив с комодом и туалетным столиком, собирался было уже приняться за шкафы, как вдруг снова зазвонил телефон.

Раньше я даже не представлял себе, какими пронзительными и резкими, какими режущими слух бывают телефонные звонки. И какими длинными… И как ничтожно малы промежутки между ними! Господи, этот проклятый телефон успел прозвенеть трижды, прежде чем мне удалось сдвинуться с места, пока я бежал через спальню в гостниную.

Я снял трубку, и незнакомый мужской голос бодро прокричал мне в ухо:

— Привет, Энди!

— Энди?

Ему показалось мало и он повторил:

— Привет, Энди!

Все шло не так. Все шло не так, как надо. Я спросил:

— Кого нужно?

Он, конечно, ответил:

— Энди.

— Вы ошиблись номером, — сказал я и повесил трубку.

И тут позвонили в дверь.

Я подпрыгнул на месте, обрушив телефон вместе с подставкой на пол. Пока я возился с ненавистным аппаратом, пытаясь установить его на место, в дверь позвонили еще раз.

Я бросился к двери и, позабыв всякую осторожность, одним быстрым движением распахнул ее настежь.

Человек, представившийся моему взору, имел благородные седины, не менее благородную осанку и очень самоуверенное выражение лица. Он был облачен в строгую пиджачную пару, а в руках сжимал черный портфель. Улыбнувшись мне, он спросил:

— Мистер Уит уже побывал у вас?

— Кто?!

— Мистер Уит, — сказал он. — Он заходил к вам?

— Никогда не слыхал о таком, — сказал я. — Вы ошиблись номером.

— Ну что ж, — сказал сей достойный джентльмен, — в таком случае мне придется поговорить с вами самому. — И прежде чем я успел понять, что происходит, он проскользнул мимо меня и в следующую секунду уже стоял в гостиной, озираясь по сторонам и изображая всем своим видом неподдельное восхищение. — Прелестно! На редкость прелестная гостиная!

— Эй, послушайте… — начал было я.

— Сэмпсон, — произнес он. — «Универсальнейшая Энциклопедия». А где же сама маленькая хозяйка?

— Она больна, — ответил я. — Я как раз готовлю для нее бульон. Куриный э-э-э… бульон! Может быть, как-нибудь в другой раз…

— Понимаю, — сказал почтенный джентльмен. Он нахмурился, словно обдумывая что-то, а затем улыбнулся и произнес: — Что ж, сэр, вы можете идти заниматься своим бульоном. Это даст мне возможность подготовить все материалы для презентации.

И не успел я и глазом моргнуть, как он уже расположился на диване. Я открыл было рот, но он оказался проворнее меня и уже открыл свой портфель, залез в него руками по самые плечи и извлек две охапки бумаги. За ними последовали стопки и стопки бумаги стандартного машинописного формата кричаще-яркого — красного, зеленого и голубого — цвета, украшенные фотографиями уходящих в бесконечную даль книжных рядов. СПАСАЙТЕСЬ! — вопила одна стопка проспектов крупным черным шрифтом. БЕРЕГИТЕСЬ! — визжала другая красным. ПОПЫТКА НЕ ПЫТКА! — кричала третья, совсем уже радужная.

Почтенный мистер Сэмпсон наклонился и, пыхтя и отдуваясь, принялся раскладывать проспекты ровными рядами на ковре прямо перед своими узконосыми, начищенными до блеска туфлями.

— Это — наша новая программа, — объяснил он мне с улыбкой и согнулся откровенно пополам, пытаясь разместить наибольшее количество бумаг на полу.

Я стоял, как вкопанный, и бесцеремонно таращил на него глаза. Не более, чем в пяти футах от дивана, на котором он сидел, в кухне, на холодном полу, лежала моя покойная жена Дженис. В спальне царил полный хаос. Менее часа осталось до того момента, когда мне придется сматываться отсюда и бежать на отходящий в город поезд. Еще нужно будет выбросить пистолет в ближайший мусорный ящик, откуда его наверняка вскоре вытащит какой-нибудь предприимчивый бродяга, так что к тому времени, когда он наконец попадет в руки полиции (если это вообще случится), на нем будет висеть гораздо больше преступлений, чем патронов в обойме. А потом я полечу в Чикаго и увижу Карен. Очаровательную Карен. Милую, любимую Карен.

А этот окаянный болван пытается всучить мне свою идиотскую энциклопедию!

Я открыл рот и очень спокойно произнес:

— Убирайтесь.

Все еще улыбаясь, он посмотрел на меня.

— Простите?

— Убирайтесь, — повторил я.

Улыбка на его губах погасла.

— Но, э-э-э… вы же еще не видели…

— Проваливайте! — сказал я на этот раз гораздо громче. Я махнул рукой по направлению к двери, попутно сокрушив настольную лампу. — Проваливайте! Вот так — катитесь отсюда!

Ничтожное создание принялось лепетать что-то вроде «послушайте, ну как же так… ведь я…»

— ПОШЕЛ ВОН!!!

Я набросился на его бумаги, я мял их так и эдак, безжалостно комкал, пытаясь взять их все разом. Когда же мне это более или менее удалось, я бросился к входной двери. Поворачивая локтем дверную ручку, я выронил половину макулатуры на пол, оставшаяся же часть была благополучно развеяна по ветру, который еще долго крутил отдельные листки над лужайкой. Выпихнув ногою оставшиеся проспекты за дверь, я обернулся и свирепым взглядом проводил стремительный бросок, онемевшего от страха, мистера Сэмпсона, который вылетел вслед за своими бумагами, не успев даже изобразить на лице благородное негодование.

Хлопнув ему вдогонку дверью и глубоко вздохнув, изо всех сил пытаясь успокоиться, я закурил сигарету. Потом еще одну. Выругавшись с досады, размазал первую сигарету по дну пепельницы и закурил третью.

— Ага! — завопил я и одним ударом расплющил оставшиеся две сигареты, а затем наподобие урагана ворвался в спальню, где и принялся с истинным наслаждением уничтожать платяной шкаф. Как только мне удалось превратить его в груду руин, набросился на кровать. Я разорвал в клочья все имевшееся на ней постельное белье, сбросил на пол матрас, а затем встал посреди комнаты и с удовлетворением принялся любоваться плодами трудов своих.

И тут в дверь позвонили.

— Если это снова мистер Сэмпсон, — пробормотал я себе под нос, — то помоги ему Бог!!!

Еще одна трель. Пожалуй, наш дверной звонок был чересчур громким. Странно, как я раньше этого не замечал.

Пока я шел к двери, он прозвенел еще раз, и я едва удержался от того, чтобы громогласно посоветовать тому, кто стоял снаружи, заткнуться и убираться восвояси. Однако, когда я взялся за дверную ручку, я уже полностью владел собой и даже помнил о том, что мне ни в коем случае нельзя открывать дверь больше, чем на дюйм.

Крошечная девушка в зеленой униформе уставилась на меня снизу вверх невинными глазами; в руках она держала коробку печенья.

В тот момент я окончательно убедился в том, что жизнь — штука сложная и жестокая.

— Мы уже все купили, дитя мое, — сказал я и мягко притворил дверь.

И тут затрезвонил телефон.

Я прислонился к дверному косяку и дал полную волю своим чувствам. Это было чудесно, но в то же время я понимал, что пользы в этом было мало. Проклятый телефон будет издавать свои визги бесконечно. Он будет звонить и звонить до тех пор, пока я не сдамся и не сниму трубку. Если ответить сразу, сказал я себе, эта штука замолчит.

Хорошая идея. У меня явно не было недостатка в хороших идеях. Я подошел к телефону и снял трубку.

— Приветик, сосед! — завопил мне в ухо неведомый бодряк. — Это Дэнг О'Тул из «Ежедневных развлекательных программ». Ты хочешь стать Главным Крикуном?

— Что?

— Сосед, ты что, ничего не знаешь? Это же потрясающая новая радиоигра! Все только о ней и говорят! Значит так — если тебе удастся перекричать…

Он продолжал нести вздор, но я уже его не слышал. Я повесил трубку.

Я вознамерился было закурить еще одну сигарету, но вовремя остановился. А затем приказал себе успокоиться, собраться с мыслями и проанализировать сложившуюся ситуацию.

За исключением моего тяжелого дыхания, в доме не было слышно ни звука.

Немного успокоившись, я еще раз оглядел картину, которая должна была предстать перед глазами полиции. На кухне — труп женщины, в остальных комнатах — полный разгром. Мне оставалось только выломать замок в кухонной двери, так чтобы это смахивало на работу взломщика.

Ничто больше не мешало осуществлению моего плана. Абсолютно ничто.

Я был на полпути на кухню, когда вдруг, безо всяких на то оснований, понял, что план мой не сработает. Я понял, что сама жизнь устроила против меня гигантский заговор. И еще я понял, что до настоящего момента даже не подозревал, каким кошмаром была жизнь Дженис, и что все ее безумные денежные траты служили ей всего лишь защитой от этого кошмара.

У кухонной двери я ненадолго остановился, недоверчиво прислушиваясь к окружающему безмолвию, и ожидая очередного какого-нибудь трезвона — в дверь ли, по телефону, а, может быть, на ближайшей церковной колокольне или, скажем, на дурацком колпаке, надетом на чью-нибудь дурацкую голову, — но все было тихо. И тогда я открыл дверь.

То, что стояло за ней, оказалось нашей соседкой — низкорослой толстушкой в перевязанном белым фартуком платье с пустой чашкой в руках.

Она с явным удивлением посмотрела на меня, а затем перевела взгляд на известный предмет, лежащий на кухонном полу у меня за спиной. Глаза ее округлились, она завизжала, выпустила из рук чашку и стремительно умчалась прочь.

Как только она испустила первый вопль, я — в который уже раз за этот день — окаменел. Как зачарованный, я глядел на оставленную соседкой чашку, которая вполне самостоятельно парила в воздухе на высоте полутора метров от земли. Мне показалось, что прошло немало часов, прежде чем она начала падать. Мало-помалу набирая скорость, она скользила вниз все быстрее и быстрее, пока, наконец, с оглушительным грохотом не рассыпалась в пыль на цементной дорожке.

Я немедленно последовал ее примеру. Колени мои подогнулись, и я начал сползать по стене на кухонный пол, где вскоре весьма чувствительно и не без грохота приземлился.

А потом я сидел и ждал, когда все закончится, а вокруг меня крутились самые разные люди — счетчик переписи населения и почтальон с заказным письмом; посыльный из прачечной и служащий железнодорожной компании; посыльный из химчистки и кандидат в местные мэры; пятеро подозрительных молодчиков, ошибшихся номером, и уже откровенная банда бойскаутов, обходивших все номера подряд в поисках макулатуры; мальчишка-разносчик; несколько полицейских; пожилая леди, собиравшая пожертвования на благотворительные цели; какой-то энергичный юноша, зарабатывавший на учебу в колледже продажей журналов…

Перевод: В. Баканов, А. Корженевский

Прибавка в весе

Его выпустили, и это было замечательно. Звали его Чарльз Ламбаски, он же Чарли Лэйн, он же Чак Льюис, он же Джек Кент; и он только что отбыл четыре с половиной года из десяти, к которым был приговорен за вооруженное нападение.

Тюремная жизнь пошла ему на пользу, он поправился и в тридцать два года выглядел едва на двадцать пять. Он был чуть выше шести футов ростом и весил сто семьдесят восемь фунтов, без капли жира. У него было квадратное лицо с выступающей челюстью и большим носом, широко расставленные глаза под густыми бровями. Темные волосы были подстрижены по-тюремному коротко, но очень скоро он сможет их зачесывать назад, так, как привык. И все станет как раньше.

Из тюрьмы он отправился на поезде на Центральный вокзал. Его снабдили билетом, костюмом и десятью долларами, а также сообщили фамилию офицера, к которому он должен явиться. Бумажка с этой фамилией полетела в окно, как только поезд отошел, а Чарли плюхнулся на сиденье и перенесся мысленно на четыре с половиной года назад. Словно этих лет и не было, а суд и все остальное — просто дурной сон. Теперь он кончился, и Чарли возвращается обратно. Великолепно.

Поезд пришел на Центральный вокзал, и Чарли, сойдя налегке, поехал на такси туда, где часто бывал в прежние времена. Таксист пожаловался, на отсутствие сдачи, но все же нашел. Чарли направился в закусочную на углу.

За стойкой был новичок. Он взглянул на Чарли:

— Сэр?

— Уолли здесь?

— А кто просит?

— Чарли Ламбаски.

— Сейчас посмотрю.

Чарли присел у стойки. Смешно, что приходится тут представляться. Четыре с половиной года назад Чарли Ламбаски знал всякий. Ну да беспокоиться не о чем. Многие его помнят. А новички быстренько выучат его имя.

Из кухни вышел Уолли — маленький толстенький человек в грязном белом фартуке, похожий больше на поваренка, чем на хозяина. Круглое лицо его расплылось в улыбке, и, восклицая:

«Чарли! Старина Чарли!» — он стиснул ему руку.

— Рад тебя видеть, Уолли.

Уолли окинул его критическим взглядом:

— Хорошо выглядишь. Поправился.

— На несколько фунтов, — признал Чарли.

— Тебе нужна твоя чековая книжка?

— Ну да. Я пуст.

— Пошли на кухню.

Чарли проследовал за низеньким человеком на кухню и подождал, пока Уолли возился с небольшим сейфом в углу. Хозяин отпер дверцу, вынул книжку, защелкнул сейф и передал книжку Чарли.

— Вот она — в точности как ты оставил. С процентами. Я таскал ее в банк постоянно, и они вносили проценты.

Чарли заглянул в книжку. Больше шести тысяч. Отлично. Хватит на жизнь, пока он не встанет на ноги.

— За это спасибо, — сказал он.

— Для мила дружка, — пошутил Уолли. — Кофе хочешь?

— Нет, благодарю. Еще дел полно.

— Ну, понятно.

Чарли направился было к выходу, потом обернулся:

— Энди там же?

— Нет, он переехал года два назад. Постой, я тебе напишу новый адрес.

Чарли подождал, потом взял клочок бумаги, снова поблагодарил Уолли и вышел. Он поймал такси, назвал водителю адрес, откинулся на сиденье и задумался об Энди.

Энди был его напарником. Они почти все время работали вместе на Кореи, который занимался всем понемногу — и род этих занятий определить было затруднительно. То приходилось выбивать долги из наркоторговца, то пугать какого-то деревенщину, решившего вторгнуться на территорию Кореи, то устроить какую-нибудь заварушку. То есть работа была разнообразная и интересная, не кабинетная, и, за исключением некоторых сольных мероприятий, они всегда работали вместе с Энди.

Скоро все опять будет так, предвкушал Чарли. Он, может, остановится у Энди на денек-другой, приведет себя в порядок, потом подыщет где-нибудь квартирку и уведомит Кореи, что вновь готов к работе. И вернется к прежней жизни, легкой и приятной.

Энди поселился теперь на Сорок седьмой улице. Чарли подивился окружавшему его убожеству: прежде Энди жил в местах получше. Невдалеке был Шестнадцатый полицейский участок, памятный Чарли по паре приводов в юности. Находился он рядом со школой — неплохо придумано.

Чарли зашел в дом. Лифта не было, и он потащился на третий этаж. Звякнул звонок, и через минуту Энди, открыв дверь и поглядев на Чарли, широко ухмыльнулся и воскликнул:

— Чарли! Входи, старый боевой друг!

Чарли вошел, посмеиваясь приятелю в спину. Энди совсем не изменился — все такой же, худой и жилистый, больше семнадцати не дашь. Ростом он был чуть меньше шести футов, и многие относились к нему пренебрежительно — до тех пор, пока не сталкивались вплотную.

Энди закрыл дверь, и они остановились в маленькой загроможденной гостиной, глядя друг на друга.

— Чарли, старый дружище.

— Ну, привет, Энди.

— Дай на тебя посмотреть. А ты пополнел.

— Немного.

— Ну садись же. Хочешь пива?

— Да можно. Четыре с половиной года не пробовал.

— Сейчас принесу, посиди пока.

Энди поспешил на кухню, а Чарли оглядел комнату. Она была вся заставлена дешевой мебелью — старые кресла с громадным диваном, несколько столиков с настольными лампами, — словом, выглядела как уголок магазина Армии спасения. В качестве жилья Энди все это выглядело забавно.

Энди вернулся с пивом и уселся наискосок от Чарли.

— Ну вот, Чарли, прямо как в старые времена.

— Точно.

Чарли попробовал пиво — оно было замечательное, холодное и вкусное и приятно щекотало рот. Ему припомнились долгие ночи в тюряге, мечты о банке холодного пива и все в том же духе.

— Ну что, какие планы, Чарли? — спросил Энди.

— Огляжусь несколько дней. Потом возьмусь за старое. Как думаешь, возьмет меня Кореи обратно? Энди удивился:

— А ты там, на казенных хлебах, разве не видел Кореи?

— На казенных хлебах? В тюрьме, что ли?

— Ну да. Он попался год назад. Было много шума вокруг мафии, вмешался конгресс, и Кореи попался.

— Не знал. А кто принял дела?

— Понятия не имею. Думаю, все рухнуло.

— Ты там больше не работаешь?

— Чарли, ты отстал от жизни, — рассмеялся Энди. — Я покончил с рэкетом два года назад. Когда женился.

— Женился? — уставился на него Чарли.

— Ну да. Надо же, в конце концов, как-то устраивать свою жизнь. И хорошо сделал, а не то и меня бы сцапали.

— Я ее знаю?

— Вряд ли. Ее зовут Мэри. Раньше звалась Мэри Ползак.

— Не припомню, — покачал головой Чарли.

— Она вышла за покупками, скоро придет. — Энди поднялся. — Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Чарли последовал за ним в спальню. Энди открыл дверь и пропустил Чарли вперед. Лицо его сияло гордостью.

Чарли заглянул в комнату — там стояла кроватка, а в ней спал ребенок.

— Девочка, — шепнул Энди. — Линдой зовут.

— Прелести, — сказал Чарли.

Они вернулись в гостиную, и Энди предложил еще пива.

— Да нет, пора идти. Надо жилье подыскать.

— А то посиди, познакомишься с моими.

— Я зайду — через денек-другой.

— Ты правда торопишься?

— Да я же без денег. Надо в банк успеть до закрытия.

— А, ну да. Ну, так увидимся, Чарли.

— Конечно.

— Найдешь мой номер в телефонной книге. Позвони, когда устроишься.

— Обязательно.

— У меня вечерняя смена, с четырех до полуночи, так что вечерами меня может не быть дома. Кроме вторника и среды.

— Чем ты занимаешься?

— Вожу такси.

— Гм. Ну ладно, я позвоню.

— Обязательно, Чарли. Рад был видеть тебя.

— И я тоже рад, Энди.

Чарли сошел вниз на улицу. Оглядевшись по сторонам и не обнаружив такси, он пошел пешком. Он миновал полицейский участок и школу, чувствуя в душе странную пустоту. Все складывалось не так, как он рассчитывал.

Пройдя еще немного, Чарли взял такси и поехал в банк. Там он снял со счета пять сотен, после чего купил «Тайме» и стал искать квартиру. Он нашел себе вполне приличное жилье в районе семидесятых улиц, в Ист-Сайде. В доме с лифтом, на пятом этаже, с ванной и маленькой кухней, окна спальни выходили на заднюю стену жилого дома на соседней улице.

Еще там была пожарная лестница — очень удобно, когда не хочешь встречаться кое с кем в передней.

Заплатив домовладельцу за два месяца вперед, Чарли вышел и направился в аптеку на углу. Позвонил в телефонную компанию, заказал установку телефона, потом стал звонить по старым номерам — девушкам, которых знавал когда-то, но везде незнакомые голоса отвечали, что таких нет или что он набрал не правильный номер.

Темнело. Он поужинал в ресторане и отправился в офис Корси. В прежние дни там не открывали раньше семи-восьми вечера и не расходились часов до двух ночи. Офис располагался в фешенебельном здании на Лафайет-стрит, и Чарли еще раз взял такси. Залезая в него, он еще подумал, не Энди ли шофер, но это оказался не он.

В офисе никого не было. Табличка на двери возвещала: «Майрон Гринблат. Импорт-экспорт». Чарли вышел из здания и направился к Мэнни, у которого раньше ребята коротали время.

Мэнни никуда не делся, он по-прежнему торчал за стойкой бара и выглядел точно так же, как и в последний раз, когда Чарли виделся с ним: коренастый, лысый и круглоголовый, с пухлыми бесцветными губами, которые никогда не складывались в улыбку. Завидев Чарли, он поприветствовал его:

— Привет. Вернулся.

— Вернулся, — ответил Чарли. В баре было несколько человек, но он их не знал и попросил пива. Мэнни дал ему пива и сдачу с пятерки.

— Что-то тебя не было видно, — сказал он.

— Четыре с половиной года, — пояснил Чарли.

— Так долго? Хорошо выглядишь. Поправился.

— Есть немного. А где остальные ребята?

— Старая банда? Разошлись кто куда. Кто по твоим стопам, кто женился, кто уехал.

— И никого не осталось?

— Похоже, что так. Изредка на кого-нибудь натыкаюсь. Вот как на тебя сейчас.

— А что случилось? Мэнни пожал плечами:

— Кто-то женился, пошел работать. Кто-то попался во время этого расследования. Тут была большая чистка, и некоторые смылись. В Чикаго, в Даллас, или в Сент-Луис и Рино или еще куда-то. Пришли новые. Быстро все меняется.

— А кто занимается скачками?

— Понятия не имею. Тут теперь совсем другие люди ходят. И полиция следит.

Чарли вспомнил одно имя.

— А Сэлли Морисси тут?

— Она больше не работает, — покачал головой Мэнни. — Замуж вышла.

— Замуж?

— Я слышал, очень хорошая получилась пара.

— Так-так.

— Еще пива?

— Нет. Я… мне надо еще кое-кого повидать.

— Ну, заходи.

— Обязательно.

Выйдя из бара, Чарли зашагал куда глаза глядят, пытаясь припомнить какие-то еще имена и лица. Должен же кто-то еще оставаться, кто может сказать ему — кто теперь босс, где его отыскать и как выйти на старые связи. Рядом притормозила патрульная машина, и из правой дверцы выглянул полисмен.

— Эй, постой-ка, приятель, — сказал он. Остановившись, Чарли взглянул на него — полицейского он узнал, но имени вспомнить не мог.

— Чарльз Ламбаски? — довольно спросил полисмен.

— Привет, — ответил Чарли.

— Когда вышел?

— Только что.

— Неплохо, поди, было в тюрьме, — оглядел его полисмен. — Ты поправился.

— Угу.

— Ты перешел улицу в неположенном месте, — сказал коп. — Потому я тебя и остановил.

— Я не заметил. Простите.

— Понятно. Ты давненько по улицам не ходил.

— Да уж.

— Ладно, Чарли, я просто предупредил. У нас сейчас кампания по борьбе с дорожно-транспортными происшествиями. Будь я построже, тебе бы это обошлось в пару баксов.

— Теперь стану следить.

— Уж будь добр. Есть уже какие-нибудь планы?

— Нет пока. Только приехал.

— Держись подальше от старых друзей. Не связывайся с ними опять.

— Не буду, — пообещал Чарли.

— Получил урок, а?

— Еще бы.

— О'кей. Увидимся. Надеюсь, будешь вести себя хорошо.

— Спасибо.

Полисмен сел обратно в машину, а Чарли зашагал дальше. Переждав на углу красный свет светофора, он пересек улицу, взял такси и поехал домой. И опять водитель напомнил ему Энди.

Зайдя в квартиру, Чарли не стал включать света. Он прошел в спальню, лег на кровать, скинув обувь, и закурил. Пошарил рукой по столику, нашел пепельницу, поставил ее себе на грудь; курил — и думал. Вокруг слышались звуки — непривычные, нетюремные.

Где-то плакал ребенок, а где-то еще женщина бранила мужа. Они находились довольно далеко, и он едва мог их слышать. Где-то поближе работал телевизор, и время от времени раздавался смех зала.

Наверху ходили люди, и под их шагами поскрипывал пол. Потом хлопнули дверью, и скрип прекратился.

Вынув сигарету, Чарли ткнул ее в пепельницу, потом заложил руки за голову и, уставясь в темный потолок, продолжал размышлять.

Его ожидания не оправдались. Все шло не так. Он был растерян. Растерян и одинок.

За окном раздался какой-то звук. Чарли замер и прислушался — кто-то лез по пожарной лестнице снаружи. Потом окно приотворилось, мелькнула чья-то тень.

Чарли бесшумно сполз с кровати. В одних носках он пересек комнату и встал у стены рядом с окном. Он вдруг почувствовал прилив бодрости. Он еще не знал, что там такое, но щемящая пустота внутри исчезла.

Кто-то слез с подоконника, осторожно, но не слишком тихо. Чарли решил выждать еще. Может, там не один.

Так и есть. Голос снаружи прошептал:

— Все спокойно?

— Спокойно, — ответили ему.

Тогда влез и второй, прикрыв за собой окно. Чарли подождал еще немного, чтобы увидеть их обоих в слабом свете фонаря, а потом шагнул вперед и отвесил им парочку своих коронных. Оба его противника свалились и даже не пытались подняться.

Чарли спустил жалюзи на окне до конца, потом подошел к двери, включил свет и посмотрел на свою добычу.

Мальчишки лет по семнадцать, в черных куртках и синих, джинсах. Один лежал ничком, а другой сидел, ошеломленно озираясь.

— Приведи своего приятеля в чувство. Ну-ка, хлопни ему по, морде, — приказал сидящему Чарли.

Мальчишка пару раз хлопнул лежащего по щекам, тот очнулся и тоже присел. Оба глядели на Чарли с плохо скрываемым страхом.

— Что, ребята, берем ночные уроки грабежа? — поинтересовался Чарли.

Они не ответили.

— А поучиться следовало бы, — продолжил Чарли. — Не то в один прекрасный день в «Мэйси» <«Мэйси» — огромный универмаг в Нью-Йорке> вас на этом застукают.

— Будете звать полицию? — спросил наконец один из мальчишек.

— Да зачем? Ради вас двоих? Вы же ничего не сделали, только дали мне возможность позаниматься зарядкой, и все. Отправляйтесь домой и забудьте это развлечение — поскольку ничего в нем не смыслите.

Второй ощетинился.

— А вы-то что смыслите? — спросил он.

Чарли уселся в кресло напротив них и заговорил:

— Я уже столько забыл, чему тебе никогда не научиться. Ну вот, смотри. Если свет не горит, это вовсе не значит, что в доме никого нет. Поэтому надо сначала поскрестись, как кошки. Два или три раза. И если никто не покажется, тогда только можно приоткрыть окно. Да и то чуть-чуть. Потом прислушаться. Не дышит ли кто, не храпит ли. Может, кто-нибудь еще разговаривает где-то в квартире в другом месте. Надо убедиться, что здесь пусто, прежде чем лезть. Ясно?

Они кивали, слушая как завороженные.

Вдруг Чарли осенило. Он поднялся на ноги, отпихнув кресло. Он снова чувствовал себя превосходно, он чувствовал знакомый трепет, как в старые добрые времена, когда они с Энди собирались на работу. Теперь все будет нормально.

— Вот что, — обратился он к ребятам, — наверху никого нет. Пошли, поднимемся по пожарной лестнице, я вам покажу, как это делается. Просто для примера. Мы ничего оттуда не стащим, здесь будет наша штаб-квартира, и копов нам тут не надо. Пошли.

Он направился к окну, потом остановился и оглянулся на мальчишек. Они все еще сидели на полу, взирая на него с уважением и восхищением.

— Ну, так вы со мной? — спросил он. Они вскочили на ноги:

— Мы с вами.

Перевод: П. Рубцов

Пустая угроза

Ах, Южные моря! Герои Моэма и туземные красотки, грудастые, полностью расцветшие к восемнадцати годам, такие теплые, такие мягкие, такие простодушные и жаждущие одного — доставить удовольствие мужчине. Ах, Южные моря и юные, гладкие, загоревшие под ласковым солнцем сирены Самоа!

По телу Фредерика Лири пробегал озноб, хотя окна автомобиля были закрыты, электрообогреватель гонял сухой, горячий воздух. От разницы температур в салоне и на улице ветровое стекло запотевало. Когда же он чуть опускал стекло, наружный воздух ледяными пальцами ухватывал его за длинный, тонкий нос, а ядреные красавицы Южных морей начинали уменьшаться в размерах, теряли объемность, становясь все более прозрачными, и, наконец, исчезали.

И Фредерик Лири был всего лишь Фредериком Лири. Менеджером местного книжного магазина сети «Бонхэм букстор». Мужем, но не отцом. Тридцати двух лет от роду, но не богатым. Получившим образование и пользующимся авторитетом у своих подчиненных.

Раздраженный, злой, чувствующий себя обманутым, Фредерик Лири свернул на свою подъездную дорожку, а автомобиль, следовавший за ним, припарковался у тротуара в трех домах от съезда к дому Лири. Фредерик вышел из машины, потопал к гаражу и нажал кнопку подъема двери, которая обошлась ему в кругленькую сумму, хотя, конечно же, не стоила заплаченных за нее денег. Из автомобиля, ехавшего следом за Лири, тоже вышел водитель — бледный, нерешительного вида юноша, в пальто с поднятым воротником и с непокрытой головой. Жуя фильтр незажженной сигареты и поглаживая лежащий в кармане пистолет, он гадал, хватит ли ему духа.

Вернувшись к своему автомобилю, Фредерик загнал его в гараж. Вооружившись пакетом из плотной коричневой бумаги с молоком и хлебом, он нажал другую кнопку, опускающую дверь, и направился к заднему крыльцу. Юноша, стоящий у машины, отбросил намокшую сигарету и двинулся вокруг квартала, копя мужество для предстоящего действа.

Фредерик толкнул дверь и вошел в яркий желтый свет кухни.

Луиза, стоявшая к нему спиной, резала овощи и даже не соблаговолила повернуться. Она и так знала, кто пришел. Только заметила:

— Ты сегодня поздно.

— Покупатели, — ответил Фредерик, поставил молоко в холодильник и положил хлеб в хлебницу. — Суббота, сама понимаешь. Люди покупают книги, дарят их друг другу, но никто не читает. Удалось закрыть магазин только двадцать минут седьмого.

— Ужин через десять минут, — объявила Луиза и сбросила нарезанные овощи с доски в миску.

Фредерик прошел в холл, повесил пальто и шляпу в стенной шкаф и поднялся наверх, чтобы вымыть руки, в тысячный раз заметив расшатавшиеся ступени. Собственно, по его разумению, весь мир давно уже расшатался. Гаражные двери, поднимающиеся вверх, входные сетчатые двери и даже кран с холодной водой. Он вышел из ванной, отказываясь слышать размеренные удары капель воды о фаянс раковины.

А между тем юноша закончил обход квартала. Он задержался перед домом Лири, посмотрел по сторонам, и тут в голову ему пришли слова, которые он где-то слышал: «Просчитанный риск». Вот что лежало в основе его плана, если он сумеет его реализовать. По подъездной дорожке юноша поспешил к задней части дома. Он чувствовал, как учащенно бьется его сердце, и коснулся рукой лежащего в кармане пистолета, чтобы добавить себе решимости. Просчитанный риск. Он сумеет осуществить задуманное.

По субботам и воскресеньям Фредерик и Луиза обедали в столовой, пользуясь дорогими столовыми приборами. Ранее в этом был некий элемент новизны, теперь же сказывалась сила привычки. В молчании они садились друг против друга, в молчании ели, отдавая себе отчет, что посуда потрескалась, а столовые приборы потускнели. Наливая подливу на вареный картофель, Фредерик поставил на скатерть очередное пятно и виновато посмотрел на жену. Она продолжала есть, глядя на появившееся пятно, но не произнесла ни слова. Тишину нарушало лишь далекое капанье воды в раковине наверху, да звяканье потускневших вилок и ножей о потрескавшиеся тарелки.

Аккуратно и медленно, без единого звука, юноша приоткрыл сетчатую дверь, проскользнул в зазор между ней и косяком, также осторожно закрыл ее за собой и проник в дом.

Луиза подняла голову.

— Вроде бы подуло холодом.

— Я ничего не чувствую, — ответил Фредерик.

— Больше не дует. — И Луиза вновь уткнулась в тарелку.

Юноша стоял, окутанный теплом кухни, неуверенность змеей вползала в его мозг.

Он решительно отогнал ее и достал из кармана пистолет, чувствуя, как металл холодит кожу. Немного постоял, крепко сжимая рукоятку, пока пистолет не согрелся, пока не вернулась вера в успех задуманного, а потом по короткому коридору двинулся к столовой.

Встал в дверях, глядя на них, наблюдая, как они едят. Но ни один из супругов не поднял головы и не посмотрел на него. Он поднял пистолет, направил его на середину стола, а когда понял, что уже готов, и голос его не дрогнет, нарушил царившую тишину:

— Не двигаться!

От неожиданности Луиза уронила вилку. Интуитивно она поняла, что кричать — опасно, возможно, смертельно опасно, поэтому прижала дрожащую ладонь ко рту, не позволяя крику сорваться с губ.

Фредерик отодвинул стул, приподнялся: «Какого…» — но, увидев пистолет, плюхнулся обратно, лишившись дара речи.

А юноша, сделав первый шаг, внезапно успокоился. Он же не просто рисковал, он просчитал этот риск. Они боялись его, страх читался в их глазах, и теперь он чувствовал себя намного увереннее.

— Сидите тихо, не дергайтесь. И никаких криков. Сделаете, как я скажу, и с вами ничего не случится.

Фредерик шумно сглотнул.

— Что тебе надо?

Юноша нацелил на него пистолет.

— Я намерен отправить тебя в короткое путешествие. Ты вернешься в магазин, откроешь сейф и достанешь выручку. Она у тебя за пятницу и субботу, так что, думаю, в сейфе лежат пять или шесть «кусков». Деньги положишь в бумажный пакет и привезешь сюда. Я подожду здесь, вместе с твоей женой. — Он посмотрел на часы. — Сейчас почти семь. К восьми ты должен вернуться из магазина. Если не вернешься, я убью твою жену. Если позвонишь копам и они придут вместе с тобой, все равно убью.

Супруги со страхом и удивлением смотрели на него, он — на них.

— Ты мне веришь? — добавил юноша, обращаясь к Фредерику.

— Что? — Фредерик дернулся, словно вопрос вырвал его из оцепенения.

— Ты мне веришь? Если не сделаешь, как говорю, я убью твою жену.

Фредерик кивнул, глядя в блестящие, похожие на камушки глаза юноши.

— Я тебе верю.

Больше юноша в успехе не сомневался. Его план сработал на все сто, осталось только получить деньги.

— Тогда пошевеливайся. Времени у тебя — до восьми часов.

Фредерик медленно поднялся. Он уже двинулся к двери, но вдруг остановился и посмотрел на юношу.

— Допустим, я привезу деньги. Но что помешает тебе убить нас обоих?

Юноша замер. Это был тонкий момент. Он знал, что такая мысль может прийти в голову кому-то из них. Действительно, он не мог позволить себе оставить их в живых, потому что впоследствии они могли его опознать. Так что оставалось только одно: убедительно солгать.

— Это риск, на который тебе придется пойти. — Ему вспомнились слова, подсказанные памятью перед тем, как он вошел в дом. — Такой риск еще называют просчитанным. Только я бы на твоем месте не волновался. Нет никакого резона убивать тех, кто выполняет мои указания и дает мне пять или шесть тысяч.

— Не уверен, что в сейфе будет так много денег.

— Лучше б они там были, — недобро усмехнулся юноша. — Для вашего же блага.

Фредерик посмотрел на Луизу, — она по-прежнему не отрывала глаз от юноши, молча прижимая руку ко рту, — и вновь перевел взгляд на юношу.

— Я только возьму пальто.

Юноша окончательно расслабился. Дело сделано — этот козел едет за деньгами.

— Ты должен вернуться к восьми, так что поторопись!

— Хорошо. — Фредерик прошел в холл, достал из стенного шкафа пальто и шляпу. Затем вернулся и задержался на секунду, чтобы сказать жене: «Я скоро вернусь». Но фраза эта как-то не звучала под дулом пистолета, поэтому он изменил ее: «Я вернусь как можно быстрее». Луиза никак не отреагировала на его слова, продолжая смотреть на юношу, а ее согнутая, словно сведенная судорогой рука все так же зажимала рот.

Фредерик пересек кухню и открыл дверь черного хода, спеша к гаражу. Протиснувшись между стеной и автомобилем, он сел за руль, задом выехал из гаража, вылез из автомобиля и опустил дверь гаража. Только сейчас до него начало окончательно доходить, что происходит.

В доме — Луиза и убийца. Юноша, который может убить ее, если он, Фредерик, не успеет вернуться вовремя.

Он судорожно схватился за руль и погнал автомобиль по мостовой.

Торопиться! Он должен поторопиться! Лобовое стекло затуманилось, и он, нетерпеливо стерев рукой пленку конденсата, чуть приоткрыл окно, впуская в кабину холодный ветерок.

В голове роилось множество мыслей, далеких от гонки по вечерним улицам. Перед мысленным взором вновь появились девственницы с Самоа, их точеные тела изгибались в танце, они призывно махали ему руками. Затем на эти образы наложилось лицо юноши, и пистолет в его руке. Оружие вызвало у Фредерика почти животный страх — он же убьет Луизу, действительно убьет.

Он мог убить и их обоих. Так, может, позвонить в полицию? Остановиться и позвонить? Что там сказал юноша? Просчитанный риск. Просчитанный риск.

Фредерик повернул направо, потом налево, автомобиль чуть занесло, и он едва не столкнулся с другим автомобилем, припаркованным у тротуара. Сердце отчаянно заколотилось: он едва избежал аварии. А ведь сейчас мог погибнуть сам, по собственной вине, без всяких юношей с пистолетами и злобными лицами.

Ерунда! Конечно, он не погиб бы при столкновении с припаркованным автомобилем. Может, получил бы синяк-другой, но точно бы не погиб.

Однако если бы эта авария была серьезной, она привела бы к смерти Луизы — он не успел бы вернуться вовремя.

Просчитанный риск. Фредерик сбавил скорость, думая о том, как бы смог жить дальше без Луизы. Что будет, если он не вернется в назначенный срок?

Что будет? Но, может, юноша не решится нажать на спусковой крючок? Тогда, вернись он позже или на другой день, Луиза будет его ждать, зная, почему он не вернулся вовремя. Она будет знать: он надеялся, что юноша ее убьет.

Если он все же не сможет вернуться в срок…

Просчитанный риск.

Приняв решение, Фредерик прибавил скорость и понесся по тихой улочке. А потом ударил по тормозам, вывернул руль, и автомобиль потащило на телеграфный столб. Удар, скрежет металла, и, теряя сознание Фредерик слышал сладкие, нежные песни островов далеких Южных морей.

Перевод: В. Вебер

Лазутчик в лифте

Лифт не пришел, и это стало последней каплей. День явно не задался. Сначала не получилась глазунья: растекся желток. Потом заело «молнию», затем из кондиционера полетела пыль, регулятор прозрачности оконного стекла заклинило в положении «максимум». Нет нужды оглашать весь перечень моих сегодняшних бед, достаточно сказать, что, когда не пришел лифт, к картине просто прибавился завершающий штрих.

Но надо же такому случиться именно сегодня! Ведь я уже несколько месяцев набирался храбрости и, наконец, решился сделать Линде предложение. Нынче утром я позвонил ей и напросился в гости.

— В десять часов, — сказала мне Линда, мило улыбаясь с экрана видеофона. Она прекрасно знала, о чем я намерен вести речь. Ну, а если Линда говорит «в десять», значит, в десять.

Поймите меня правильно: я вовсе не хочу сказать, что Линда чересчур взыскательна или стервозна. Ничего подобного. Но пунктуальность — её пунктик. Конечно, всему виной работа. Линда — диспетчер вагонеток-рудовозов. Водят эти вагонетки роботы, а значит, они ходят точно по расписанию. Если вагонетка запаздывает, её никто не ждет. Как бы само собой разумеется, что она захвачена каким-то другим Проектом и уже подорвала себя бомбой.

Проработав диспетчером три года, Линда, конечно же, малость тронулась умом. Помнится, однажды, когда мы только-только начали встречаться, я пришел к ней домой с пятиминутным опозданием и застал Линду в истерике. Она думала, что меня убили. Ей просто не пришло в голову, что опоздать можно и по менее зловещей причине. А когда я рассказал, почему задержался (порвался шнурок на ботинке), Линда так обиделась, что четверо суток не разговаривала со мной.

До сих пор я как-то умудрялся сохранять благодушие, несмотря на ежедневные мелкие огорчения. Даже пока я поглощал яичницу (я не мог выбросить ее: это яйцо было моим утренним пайком, а я изрядно оголодал) и торопливо завешивал шторой зиявшее лучезарной прозрачностью окно на своем сто пятьдесят третьем этаже, я неустанно повторял заготовленные речи и мучительно выбирал самую действенную.

У меня была припасена бытоустройственная версия: «Милая, кажется, на семьдесят третьем уровне сдается неплохая временная квартирка». Была и романтическая: «Дорогая, я сейчас без тебя жить не могу. Я люблю тебя безумно и временно и хочу разделить с тобой отрезок жизни. Ты станешь моей на такой-то и такой-то срок?» Я заготовил даже практично-деловую версию: «Линда, мне понадобится жена на год-другой как минимум, и я хочу провести это время только с тобой».

Вообще-то я любил Линду не временно, а гораздо основательнее, хотя не мог бы признаться в этом ни ей, ни, тем паче, посторонним людям. Но, даже будь мы генетически желательны (а мы таковыми не были), все равно Линда слишком дорожила свободой, ревниво оберегала свою независимость и не согласилась бы ни на какой брачный союз, кроме ВиБ (временный и бездетный).

Короче, я репетировал все версии, хотя и понимал, что, когда настанет время говорить, язык мой, вероятно, прирастет к нёбу, и в самом лучшем случае я сумею лишь буркнуть: «Пойдешь за меня?» Попутно я бился с «молнией» и кондиционером. Но все-таки ухитрился покинуть свое жилище без пяти минут десять.

Линда проживала на сто сороковом, всего в тринадцати этажах от меня, и я никогда не тратил на дорогу больше двух-трех минут. Так что из дома я вышел, можно сказать, загодя.

Но лифт не пришел. Я нажал кнопку и подождал. И произошло нечто непонятное: ничего не произошло. Прежде лифт всегда приходил спустя самое большее тридцать секунд после нажатия на кнопку. Мой этаж был полустанком его обслуживал лифт, который курсировал между сто тридцать третьим и сто шестьдесят седьмым этажами, где можно было пересесть либо на другой местный лифт, либо на экспресс. Значит, наш лифт сейчас находился не более чем в двадцати этажах от меня, да и до часа «пик» ещё далеко.

Я снова нажал кнопку и опять подождал, потом взглянул на часы, и оказалось, что уже без трех минут десять. Прошло целых две минуты, а лифта нет как нет! И, если он не появится сию же секунду, я опоздаю!

Лифт не появился.

Я не знал, что мне делать. Ждать, в надежде, что он все-таки придет? Или вернуться домой, позвонить Линде и предупредить, что я задерживаюсь?

Прошло ещё десять секунд. Лифта все не было, и тогда я решил действовать по второму варианту. Я бросился к своей двери, приложил к ней большой палец и, вбежав в квартиру, набрал номер Линды. Вспыхнул экран, и на черном фоне появились белые буквы: «НОМЕР ОТКЛЮЧЕН ПО ЛИЧНЫМ СООБРАЖЕНИЯМ».

Господи, ну конечно! Ведь Линда ждет меня под дверью. Она знает, что я намерен ей сказать, и заранее отключила телефон, чтобы нам никто не помешал.

Я в панике вылетел из квартиры, подбежал к створкам лифта и всем телом навалился на чертову кнопку. Даже если лифт придет сию же секунду, я все равно прибуду к Линде с минутным опозданием.

Но лифт не пришел.

Я готов был выть от ярости, тем паче что безлифтье венчало целую череду сегодняшних досад и неурядиц. Чаша переполнилась. Я впал в бешенство и успел отвесить дверце лифта три хороших пинка, прежде чем понял, что наношу ей куда меньший ущерб, чем самому себе. Я бросился обратно в свою квартиру, в гневе хлопнул дверью, схватил телефонный справочник, отыскал номер транзитной службы, набрал его и приготовился прореветь свою жалобу так, чтобы меня услышали на третьем уровне подподвала.

Но на экране появилась надпись: «ЗАНЯТО».

Лишь с четвертой попытки я, наконец, дозвонился до какой-то затырканной на вид дежурной и заорал:

— Меня зовут Райс! Эдмунд Райс! Я проживаю на сто пятьдесят третьем этаже! Я только что вызвал лифт, а он…

— Питание лифта отключено, — как по-писаному оттарабанила дежурная.

Но ей не удалось сбить меня с толку дольше чем на секунду.

— Отключено? Как это — отключено? Лифты не отключают! — заявил я.

— Мы возобновим обслуживание, как только сможем, — отчеканила дежурная. Мои вопли отскакивали от нее, как излучение — от силового экрана Проекта.

Я сменил тактику. Сначала я с важным видом набрал в грудь воздуху и немного успокоился, а потом спросил тоном вполне разумного существа:

— Вас не слишком затруднит объяснить мне, почему было отключено питание лифта?

— Извините, сэр, но это…

— Стоп, — сказал я. Совсем тихо. Она умолкла и принялась таращиться на меня. Прежде дежурная лишь слепо пялилась в экран и долдонила ответы, будто попугай. Но теперь, наконец, взглянула на меня. Я тотчас воспользовался этим обстоятельством и совершенно спокойно, как человек мыслящий, заявил ей: — Позвольте кое-что вам сообщить, мисс. Позвольте сообщить, что, отключив питание лифта, вы и ваши сослуживцы поломали мне жизнь.

Дежурная разинула рот и захлопала глазами.

— Поломали жизнь?

— Вот именно, — ответил я и, решив, что теперь — самое время, опять набрал в грудь воздуху, ещё медленнее, чем в первый раз. — Я направлялся к нежно любимой мною девушке, чтобы сделать ей предложение. Эта девушка само совершенство, со всех точек зрения, кроме одной. Вы меня понимаете?

Дежурная изумленно кивнула. Судьба свела меня с романтической натурой. Правда, я был слишком озабочен своими неурядицами и не заметил этого.

— Во всех отношениях, кроме одного, — повторил я. — Есть у неё один маленький изъян. Она зациклена на точности. Мы должны были встретиться ровно в десять, но я опоздал! — Я занес руку и потряс кулаком перед экраном. — Вы понимаете, что натворили, отключив питание лифта? Теперь она не то что женой, а даже собеседницей моей не станет!

— Пожалуйста, не кричите, сэр, — испуганно попросила дежурная.

— Я не кричу!

— Сэр, мне очень жаль. Я понимаю ваши…

— Понимаете?! — взревел я и затрясся от ярости, утратив дар речи.

Дежурная заозиралась по сторонам, потом подалась поближе к экрану, продемонстрировав декольте, которого я по рассеянности не заметил, и проговорила вполголоса:

— Нам нельзя разглашать эти сведения, но вам, так и быть, скажу, чтобы вы поняли, почему мы были вынуждены отключить питание. Конечно, ужасно, что у вас все разладилось, но дело в том… — Она подалась ещё ближе и почти коснулась экрана носом. — Дело в том, что в лифте сидит лазутчик…

Пришел мой черед вытаращить глаза и разинуть рот.

— Что?

— Лазутчик. Шпион. Его засекли на сто сорок седьмом этаже, но схватить не успели: он юркнул в лифт. Протиснулся между створками. Однако армия предпринимает все возможное, чтобы извлечь его оттуда.

— Разве это так уж сложно?

— Он включил ручное управление, и теперь мы не можем ничего сделать. Как только кто-то пытается влезть в шахту, шпион норовит раздавить его лифтом.

Все это звучало совершенно невероятно.

— Раздавить лифтом?

— Он гоняет лифт вверх-вниз, — объяснила дежурная. — И норовит раздавить всякого, кто лезет к нему.

— Ага… — молвил я. — Тогда это, похоже, надолго…

На этот раз дежурная подалась так близко, что даже в своем нынешнем состоянии я не мог не заметить её декольте, и зашептала:

— Военные опасаются, что придется брать его измором.

— О, нет! Только не это!

Дежурная скорбно склонила голову.

— Мне очень жаль, сэр, — сказала она, покосилась куда-то вправо и тотчас выпрямилась. — Мы-возобновим-обслуживание-как-только-сможем… Щелк. Экран погас.

Минуту-другую я сидел и переваривал услышанное. Лазутчик в лифте? Лазутчик, сумевший незамеченным добраться до сто сорок седьмого этажа?! Да что, черт возьми, случилось с нашей армией? Если она так расслабилась, значит, Проект обречен, и никакой силовой экран его уже не спасет. Кто знает, сколько ещё шпионов сумело тайком проникнуть к нам?

До сих пор я воспринимал осадное положение, при котором мы все живем, как нечто нереальное. В конце концов, Проект наглухо закупорен и совершенно самодостаточен. Его никто не покидает, да и внутрь доныне никто не проникал. Мы — нация высотой в двести этажей, и опасность, грозящая нам со стороны других проектов, всегда казалась мне (подозреваю, что и большинству народа тоже) совершенно несерьезной. Ну, угонят иногда вагонетку. Или шпион полезет в здание, а его пристрелят. Или наши разведчики выедут из Проекта на защищенной от излучения машине, чтобы пробраться в другой проект и выяснить, какие козни против нас строят в его стенах. Мало кто из этих разведчиков возвращается обратно. Зато вагонетки почти никогда не пропадают. В общем, внутри Проекта течет полнокровная жизнь, и мы нечасто задумываемся об угрозе извне. Так, брезжит что-то на задворках сознания, но и только. В конце концов, эта внешняя угроза существует уже несколько десятилетий, с тех пор, как кончилась Неблагородно-Благородная Война, как её назвал доктор Килбилли.

Доктор Килбилли, автор «Истории переходного периода Проекта», придумал названия всем большим войнам XX столетия. У нас были Чернознатная Война, Расистская Нерасовая Война и, наконец, Неблагородно-Благородная Война. Разумеется, в других учебниках эти войны называли первой, второй и третьей мировыми.

Если верить доктору Килбилли, возведение проекта стало итогом стечения многочисленных обстоятельств, самыми важными из которых были демографический взрыв и Договор в Осло. Демографический взрыв, понятное дело, означал, что народу все прибывало, а жизненного пространства не прибавлялось. Вот почему за каких-нибудь сто лет (очень быстро по историческим меркам) жилищное строительство стало совершенно другим, и дома начали расти не вширь, а ввысь. На пороге XX века большинство людей жило в крошечных хижинах высотой от одного до пяти этажей, но к двухтысячному году уже все население Земли сидело в проектах. С самого начала кое-кто предпринимал робкие попытки сделать эти проекты чем-то большим, нежели просто жилые дома. К середине века в проектах (их ещё называют многоэтажками и кооперативами) появились рестораны, магазины, детские сады, химчистки и тьма-тьмущая всяких иных служб. Ну, а на исходе столетия проекты стали совершенно автономными. В подподвалах на гидропонике выращивались овощи, целые этажи были отведены под школы, церкви, заводы. Если в пределах проекта не залегали никакие полезные ископаемые, наружу посылали управляемые роботами вагонетки.

Так и жили. А все из-за демографического взрыва. И договора в Осло.

Насколько я понимаю, когда-то на Земле шла ожесточенная борьба между двумя группами ныне прекративших существование государств (это нечто вроде проектов, только они были не вертикальные, а горизонтальные), и обе группы имели атомное оружие. В преамбуле Договора в Осло говорилось, что атомная война немыслима, но, если кто-то все же помыслит о ней, то применять можно только тактические ядерные заряды, а стратегические — ни-ни (тактические заряды используются для уничтожения живой силы противника на поле боя, а стратегические — чтобы гробить мирный люд в тылу). Странное дело, но, когда кому-то пришло в голову повоевать, обе стороны решили соблюдать Договор в Осло и не бомбить проекты. Разумеется, вояки возместили это неудобство, применяя тактическое ядерное оружие, где надо и не надо, и после войны почти вся Земля стала радиоактивной и опасной для жизни. За исключением проектов. Во всяком случае, тех из них, которые успели огородиться силовыми экранами, изобретенными перед самым началом боевых действий и способными отражать радиоактивные частицы.

Но, поскольку в ходе Неблагородно-Благородной Войны была нарушена уйма других договоров, после её окончания никто уже толком не знал, где свои, а где чужие. Вполне возможно, что вон тот проект на горизонте союзник. Но это ещё бабушка надвое сказала. А население того проекта тоже знать не знало, враги мы или друзья. Казалось бы, чего проще — возьми и спроси. Ан-нет, слишком опасно: можно выдать себя.

Вот так и живем, и мало что напоминает нам об угрозе извне. Политика Вечной Бдительности и Мгновенной Готовности отдана на откуп армии, а всех остальных — простых обывателей — это вообще не колышет.

Но вот в лифте завелся лазутчик. Меня передернуло при мысли о том, что ему удалось так глубоко проникнуть в наши оборонительные порядки. А ведь следом за ним, возможно, лезут другие, и поди угадай, сколько их. Да и стены защищают нас, лишь пока все потенциальные недруги находятся снаружи.

Я сидел, ошеломленный этой ужасной вестью, и силился переварить её. А потом вспомнил о Линде.

Часы показывали четверть одиннадцатого. Моля бога, чтобы лазутчика уже поймали и чтобы Линда сочла его появление в лифте достаточно уважительной причиной для опоздания, я снова выбежал в коридор. Но лифт по-прежнему не действовал. Значит, лазутчик все ещё сидел там. Силы оставили меня, и я привалился к стене. Голова пухла от самых мрачных мыслей. Но тут я заметил дверь справа от лифта. Она вела на лестницу.

Я никогда прежде не обращал внимания на эту дверь. Лестницей у нас никто не пользуется, разве что обуреваемые жаждой приключений мальчишки, играющие в полицейских и воров. Моя нога не ступала на эту лестницу с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет. Правду сказать, я вообще считал лестницу нелепым приспособлением. Ведь у нас были лифты, которыми можно пользоваться, когда в них не сидят лазутчики. Зачем же тогда лестница?

Если верить доктору Килбилли, этому живому кладезю бесполезных сведений, Проект строился в те времена, когда ещё существовали такие штуковины, как муниципальные власти (это — что-то связанное с городами своего рода конгломератами проектов), а у местного муниципального правительства были какие-то там правила пожарной безопасности, уже тогда безнадежно устаревшие. Они обязывали сооружать лестницы во всех зданиях города, и в итоге в нашем Проекте тоже появилась лестница с тридцатью двумя тысячами ступенек.

Что ж, в кои-то веки она, наконец, может пригодиться. Меня отделяли от Линды всего тринадцать лестничных пролетов. Двести восемь ступенек. Я что, не могу преодолеть двести восемь ступенек, чтобы добраться до возлюбленной? Конечно, могу. Если дверь на лестницу не заперта.

Она открылась, хоть и весьма неохотно, потому что ею не пользовались уже черт-те сколько лет. Со скрипом, визгом и стоном створка чуть сдвинулась, и мне удалось протиснуться на пыльную, провонявшую плесенью лестничную площадку. Я глубоко вздохнул и приступил к нисхождению — восемь ступеней, площадка, ещё восемь — этаж. И так далее.

Далее-то далее, но далеко я не ушел. Между сто пятидесятым и сто сорок девятым этажами в стене была крошечная дверца. Я остановился и с любопытством оглядел её. Когда-то на створке была намалевана некая надпись, но краска давно осыпалась. Тем не менее, слой пыли на месте букв был тоньше и светлее, чем на остальной поверхности двери, и я, пусть с трудом, но сумел разобрать слова: «ШАХТА ЛИФТА. СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД».

Я нахмурился. Эту дверцу должен был охранять как минимум взвод бдительных солдат. Почему же она без присмотра? Может, за ненадобностью её просто не нанесли на новейшие карты Проекта? Или она опечатана изнутри? Или военные уже поймали лазутчика? Или начальство допустило халатность?

Пока я задавал себе все эти вопросы, створка распахнулась, и появился лазутчик с пистолетом в руке.

Наверняка это был он. Во-первых, пистолет. Во-вторых, испуганная физиономия, затравленный взгляд, нервная повадка. В-третьих, то обстоятельство, что он вышел из шахты лифта.

Сейчас, задним числом, мне кажется, что он перетрусил не меньше моего. Помнится, у нас получилась короткая, но живописная немая сценка. Мы застыли, разинув рты и выпучив глаза.

К сожалению, лазутчик опомнился первым. Быстро и бесшумно прикрыв аварийную дверь, он перестал бестолково размахивать пистолетом и прицелился мне в брюхо.

— Не двигаться! — громко прошептал он. — И — ни звука!

Я в точности выполнил эти указания, что дало мне возможность хорошенько приглядеться к лазутчику. Он был невысок, дюйма на три ниже меня, с худым скуластым лицом, тонкогубым ртом и глубоко посаженными глазами. В серых штанах, серой рубахе и бурых шлепанцах. Ни дать ни взять шпион… То есть, он выглядел, как и положено шпиону — вовсе не как шпион. Воплощенная серость. Мне показалось, что он похож на угрюмого бирюка-молочника, который когда-то обслуживал моих родителей.

Лазутчик лихорадочно огляделся, потом указал свободной рукой на лестницу и спросил:

— Куда она ведет?

Я прокашлялся.

— До самого низа.

— Хорошо, — сказал лазутчик, и в этот миг этажах в четырех под нами послышался истошный скрежет открывающейся двери, а затем — тяжелый топот. Солдаты! Они поднимались к нам.

Но лазутчик мигом развеял мои надежды на скорое спасение.

— Где вы живете? — спросил он.

— На сто пятьдесят третьем, — ответил я. Лазутчик попал в отчаянное положение и, следовательно, был очень опасен. Я знал, что только быстрый ответ на любой его вопрос может дать мне кое-какие шансы остаться целым и невредимым. Надо было подыграть ему. Лишь в этом случае я, возможно, улучу удобный момент и либо удеру от лазутчика, либо захвачу его в плен.

— Тогда пошли, — велел он, подтолкнув меня стволом своего пистолета.

Что ж, пошли так пошли. Мы поднялись на сто пятьдесят третий этаж и остановились у двери. Прижав дуло пистолета к моей спине, лазутчик хрипло зашептал:

— Я спрячу оружие в карман. Одно неверное движение, и я пристрелю вас. Сейчас мы войдем в вашу квартиру, как приятели, которые вернулись с прогулки. Вы все поняли?

Я кивнул и двинулся вперед. Никогда ещё наш длинный вестибюль не казался мне таким пустым. Никто ни разу не выглянул из квартир или ответвлений коридора. Наконец мы подошли к моей двери, и я открыл её при помощи большого пальца.

Как только мы очутились внутри, лазутчику заметно полегчало, и он устало привалился к двери; рука с пистолетом повисла, будто плеть, губы дрогнули в нервной ухмылке.

Я прикинул, успеет ли лазутчик вскинуть пистолет, если я брошусь на него. Но, должно быть, по выражению моего лица он понял, что я задумал.

— Даже и не пытайтесь, — сказал лазутчик. — Я не хочу убивать ни вас, ни кого-либо другого, но убью, если меня вынудят к этому. Подождем, пока погоня минует ваш этаж, потом я свяжу вас и уйду. Забудьте о глупом геройстве, и с вами не случится ничего плохого.

— Вам не скрыться, — ответил я. — Весь Проект поднят по тревоге.

— Это — моя забота, — лазутчик облизал губы. — У вас найдется кофе с цикорием?

— Да.

— Заварите чашечку. И не вздумайте сдуру пытаться ошпарить меня кипятком.

— У меня только дневная норма воды — на обед, ужин и две чашки кофе.

— А нам с вами и нужно две чашки, — сказал лазутчик.

Что ж, у меня появилась ещё одна причина злиться на этого проклятущего шпиона. Я снова вспомнил о Линде. Похоже, мне уже никогда не добраться до её квартиры. Возможно, Линда давно оплакала меня или, чего доброго, вызвала санитаров, и теперь они ищут мои останки.

Пока я заваривал кофе, лазутчик не терял времени даром и расспрашивал меня. Первым делом он узнал мое имя, потом осведомился, чем я зарабатываю на жизнь.

— Я — диспетчер рудовозов, — ответил я.

Разумеется, это была неправда, но Линда много рассказывала мне о своей работе, и при нужде я мог бы навешать ему лапши на уши.

На самом-то деле я работал тренером по классической борьбе, дзюдо и карате. Но об этих моих умениях лазутчик узнает в должное время. Во всяком случае, таков был мой замысел.

Лазутчик помолчал с минуту, потом спросил:

— Уровень радиации на бортах вагонеток?

Я был вынужден признаться, что понятия не имею, о чем он ведет речь.

— При возвращении, — пояснил лазутчик. — Сколько рад они привозят на себе? Или вы тут не делаете таких замеров?

— Разумеется, не делаем, — я снова обрел почву под ногами, поскольку Линда когда-то снабдила меня необходимыми сведениями. — Вагонетки и груз впускают в Проект только после дезактивации.

— Это мне известно, — раздраженно буркнул лазутчик. — Но разве вы не замеряете уровень перед дезактивацией?

— А зачем?

— Чтобы узнать, насколько понизилась радиация на улице.

— Да кого это волнует?

Лазутчик насупился.

— Всегда один и тот же ответ, — пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе, нежели ко мне. — Похоже, вы, ребята, готовы всю жизнь просидеть в своих пещерах.

Я оглядел комнату и сказал:

— По-моему, неплохая пещера.

— И все-таки пещера, — лазутчик подался ко мне, его глаза сверкнули, как у одержимого. — Разве вам никогда не хотелось выйти наружу?

Нет, это немыслимо! Я так опешил, что едва не обдал себя крутым кипятком.

— Наружу? Разумеется, нет!

— Да, все одинаковые, — проворчал лазутчик. — Одинаковые тупицы. Слушайте, вы! Отдаете ли вы себе отчет в том, сколько времени понадобилось человечеству, чтобы выбраться из пещер? Как медленно, долго и мучительно ползло оно по пути прогресса? Сколько тысячелетий прошло, прежде чем человек высунул нос из своей норы?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Что ж, я вам скажу! — задиристо вскричал лазутчик. — Чтобы вылезти из пещеры, человеку понадобилось гораздо больше времени, чем он потратил на возвращение в нее. — Лазутчик принялся мерить шагами комнату, возбужденно потрясая пистолетом. — Неужели ваше нынешнее существование естественно? Нет. Неужели это — здоровая жизнь? Определенно нет! — Он резко повернулся и снова нацелил на меня пистолет, но впечатление было такое, словно лазутчик хотел наставить на меня палец. — Слушайте! — прошипел он. — Человек развивался. При всей своей тупости и невоздержанности, он все же как-то взрослел. Его мечты становились масштабнее, величественнее, он начал стремиться в космос! Сначала достиг луны, потом стал готовиться к полетам на другие планеты и даже к далеким звездам! Вселенная ждала его, будто спелое яблочко — иди и срывай! И человек уже протянул было руку… Лазутчик сверкнул глазами, словно вызывая меня на спор, и я подумал, что он не просто опасен, а очень опасен. Мало того, что шпион, так ещё и безумец. Что ж, тем больше у меня причин подыгрывать ему.

Я вежливо кивнул.

— А что произошло на деле? — пылко вопросил лазутчик и тотчас ответил сам себе: — Я могу сказать, что произошло! В тот миг, когда человек должен был сделать свой первый исполинский шаг, он вдруг засуетился. Всего-навсего засуетился, и этого хватило. Что же он делает? Он разворачивается и опрометью бросается обратно в пещеру, поджав хвост. Вот как поступил человек!

Если я скажу, что ни бельмеса не понял, это будет чересчур мягкое выражение. Тем не менее, я внес свою лепту в эту бредовую беседу, сообщив лазутчику:

— Вот ваш кофе.

— Поставьте на стол, — велел он, мгновенно превращаясь из бормочущего лунатика в бдительного разведчика.

Я так и сделал. Лазутчик отпил большой глоток, потом пересек комнату и уселся в мое любимое кресло. Внимательно оглядев меня, он вдруг спросил:

— Что они вам сказали? Что я шпион?

— Разумеется, — ответил я.

Он горько усмехнулся, вздернув уголок рта.

— Разумеется! Чертовы дурни! Шпион! И что же я, по-вашему, вынюхиваю?

Вопрос прозвучал так резко и злобно, что я понял: надо отвечать быстро и правильно, иначе лазутчик снова превратится в лунатика.

— Ну, не знаю… — Я запнулся. — Может, про какое-нибудь военное снаряжение.

— Военное снаряжение? Какое военное снаряжение? У вашей армии нет ничего, кроме мундиров, свистков и стрелкового оружия.

— Оборонительные соору… — начал я.

— Оборонительных сооружений не существует, — оборвал он меня. — Если вы говорите о пусковых ракетных установках на крыше, то они уже давно проржавели насквозь. А ничего другого тут нет.

— Ну, — выдавил я. Военные уверяли нас, что оборона в порядке, и я был склонен поверить скорее им, чем вражескому лазутчику.

— Вы тоже засылаете разведчиков, верно? — сердито спросил он.

— Конечно, засылаем.

— И что, по-вашему, они должны разведывать?

— Ну… — глупо было отвечать на такой бессмысленный вопрос. — Они должны высматривать признаки готовящегося нападения на нас.

— И что, высмотрели хоть один такой признак?

— Не знаю, — ледяным тоном ответил я. — Это секретные сведения.

— Да уж конечно, — со злобной ухмылкой ответил лазутчик. — Что ж, ваши шпионы занимаются этим. Тогда, если я тоже шпион, стало быть, и делать должен такую же работу. Верно?

— Я вас не понимаю, — признался я.

— Если я шпион, — нетерпеливо объяснил он, — то должен выискивать признаки, свидетельствующие о подготовке нападения вашего Проекта на мой.

Я передернул плечами.

— Да, если вам дано такое задание.

Он побагровел и вскочил на ноги.

— Никто не давал мне такого задания, дурак вы набитый! Не шпион я. Но, если б я был им, то выполнял бы именно это задание.

Итак, лунатик вернулся, да ещё во всей красе.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал я. — Будь по-вашему.

С минуту он буравил меня испепеляющим взглядом, потом выкрикнул: «Тьфу ты!» — и снова упал в кресло.

— Ладно, слушайте, — продолжал лазутчик, — а если я скажу вам, что обнаружил здесь доказательства подготовки нападения на мой Проект?

Я вытаращил глаза.

— Но это невозможно! Мы не собираемся ни на кого нападать. Мы лишь хотим, чтобы нас оставили в покое!

— А почем мне знать, правда ли это? — спросил лазутчик.

— Правда! Зачем нам на кого-то ополчаться?

— Ага! — Он подался вперед, напрягся и снова наставил на меня пистолет, будто палец. — Тогда вот что. Если вы знаете, что вашему Проекту нет резона нападать на какой-то другой проект, то почему, черт возьми, вы думаете, будто какой-то другой проект захочет напасть на вас?

Я в растерянности покачал головой.

— Я не могу ответить на этот вопрос. Почем мне знать, что у них на уме?

— Разве они не люди? — воскликнул лазутчик. — Разве они не такие же, как вы, я и все остальные обитатели этого склепа?

— Эй, погодите-ка…

— Нет, это вы погодите! — гаркнул он. — Позвольте-ка кое-что вам сказать. Вы считаете меня шпионом. Эта ваша никчемная армия тоже считает меня шпионом. Придурок, который на меня настучал, думает так же. Но я — не шпион. Сейчас я расскажу вам, кто я такой.

Я постарался сделать вид, будто намерен внимательно выслушать его.

— Я родился в Проекте, расположенном милях в восьмидесяти к северу отсюда, — начал лазутчик. — Сюда я пришел на своих двоих и безо всяких там защитных экранов.

Он опять превратился в лунатика. Я молчал, боясь подстрекнуть его к насилию.

— Уровень радиации на улице совсем низкий, почти такой же, как до атомной войны, — продолжал он. — Не знаю, давно ли он понизился, но думаю, что не меньше десяти лет назад. — Лазутчик снова подался вперед. Он был очень взволнован и очень серьезен. — Снаружи совершенно безопасно, и человек может опять выйти из пещеры. Он снова может мечтать и добиваться осуществления своей мечты. Более того, теперь он вооружен опытом и научился обходить ямы. И проекты ему больше не нужны.

С таким же успехом он мог бы сказать, что людям больше не нужны желудки. Но я воздержался от замечаний и ничего не ответил.

— Я — дипломированный инженер-атомщик, — продолжал лазутчик. — У себя в Проекте я работал на реакторе. Исходя из теории, я предположил, что уровень радиации снаружи падает, хотя и не знал, каким он был сразу же после атомной войны. Я хотел проверить свою теорию, а Комиссия не разрешила, объяснив отказ «соображениями безопасности». Но я-то знал, что это вранье. Все дело в том, что, если на улице безопасно, значит, проекты больше не нужны, и, следовательно, Комиссия останется не у дел. Они тоже прекрасно это понимали.

И все-таки я приступил к замерам, но был пойман с поличным и в наказание изгнан из Проекта. Меня вышвырнули оттуда пинком под зад, сказав: если на улице безопасно, значит, ты вполне можешь жить там, а потом вернуться и поведать о своем безопасном житье-бытье. Но при этом дали понять, что застрелят меня, если я сунусь обратно, поскольку я принесу н себе смертельную радиацию. — Он горько усмехнулся. — Все вывернули по-своему… Но снаружи и впрямь безопасно, и я — живое тому подтверждение. Я провел там пять месяцев и мало-помалу пришел к выводу, что надо рассказать об этом всем, поведать человечеству, что оно может снова обрести свой мир. Но возвратиться в родной Проект я не осмелился, вот и пришел сюда.

Он умолк и допил кофе — мою обеденную порцию, — после чего продолжал:

— Но я не мог просто войти и объявить, что прибыл с улицы. Человеку свойственна первобытная неприязнь к чужакам, поэтому я пробрался в ваш Проект тайком и вот уже два месяца брожу по нему, беседуя с людьми, стараясь заронить в души сомнение в том, что снаружи нас подстерегает смертельная опасность. Надеюсь, что хоть некоторые из моих собеседников начали задаваться вопросами, как я когда-то.

Два месяца! Этот лазутчик говорит, что лазил по Проекту два месяца, прежде чем его обнаружили! О таком мне слышать ещё не доводилось и, надеюсь, больше никогда не доведется.

— И до сегодняшнего дня все было хорошо, — продолжал лазутчик. — Но сегодня я брякнул что-то не то, и мой собеседник закричал: «Караул! Тут шпион!» — Он хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — А ведь я никакой не шпион! И на улице действительно безопасно! — Лазутчик горящими глазами уставился на окно. — Зачем вам эти занавески?

— Окно сломалось, — объяснил я. — Заклинило в положении «полная прозрачность».

— Полная прозрачность? Прекрасно! — Он вскочил, стремительно подошел к окну и сорвал шторы.

В комнату хлынул солнечный свет. Я отпрянул и поспешно повернулся спиной к окну.

— Идите сюда! — гаркнул лазутчик. Я не пошевелился, и тогда он злобно прорычал: — Идите, или, клянусь вам, я буду стрелять!

Он и впрямь был готов выстрелить: я понял это по его тону. Меня пробрала дрожь. Я встал, прищурился и робко шагнул к окну.

— Посмотрите туда, — велел лазутчик.

Я посмотрел. Меня охватили ужас и дурнота, голова пошла кругом.

За окном простиралась пустыня, залитая ярким сиянием. Синева, далекий горизонт, а внизу — серый шлак.

— Видите? — сердито спросил лазутчик. — Мы высоко, но приглядитесь. Видите зелень? Знаете, что это значит? Там опять появились растения! Пока их немного, но они уже возрождаются. Уровень радиации понизился, и растения ожили.

О, эта сила внушения! Да ещё обостренная восприимчивость и страх: ведь рядом со мной был вооруженный человек, а за окном простиралось зияющее, слепившее глаза ничто. В общем, мне даже показалось, что я и впрямь вижу зеленые крапинки.

— Ну, разглядели? — спросил лазутчик.

— Погодите, — сказал я и подался поближе к окну, хотя мое естество упорно тянуло меня в противоположную сторону. — Да! Да, вижу! Действительно зелень!

Лазутчик испустил долгий вздох, исполненный муки и благодарности.

— Значит, теперь вы знаете, что я говорю правду. Там безопасно.

Моя уловка сработала: лазутчик впервые утратил бдительность. Я вихрем ринулся на него и заломил ему руку. Лазутчик вскрикнул и выронил пистолет. Я провел прием классической борьбы, затем развернулся, присел и приемом дзюдо перебросил лазутчика через себя, припечатав его к полу. И, наконец, ударил его указательным пальцем в хорошо известную мне точку на шее. Это было уже карате. Кровь в жилах лазутчика остановилась.

Военные кончили допрашивать меня только в три пополудни, и я опоздал к Линде на пять часов. Армия разделяла мою уверенность в том, что лазутчик действительно был лазутчиком и, вероятно, сошел с ума, когда его обложили в лифте. А снаружи, как заверили меня военные, по-прежнему опасно. И лазутчик лгал, говоря, будто провел у нас два месяца. На самом деле — не больше двух суток. А ещё военные сказали, что нашли защищенную от излучения тележку, на которой приехал лазутчик и на которой намеревался вернуться в свой проект, разнюхав все о наших оборонительных порядках.

Хотя у меня была самая уважительная под этой крышей причина для опоздания, Линда не простила мне неявку на утреннюю встречу и отвергла мое брачное предложение в весьма пространной речи, изобиловавшей описательными терминами.

Но я с немалым изумлением и облегчением обнаружил, что мое разбитое сердце срослось довольно быстро. Исцелению способствовало то обстоятельство, что, когда по Проекту разнеслась весть о моем героическом деянии, чуть ли не все наши девушки тотчас начали искать близкого знакомства со мной. Разумеется, среди них была и юная декольтированная дама из транзитной службы. Ведь я, как-никак, оказался героем!

Меня даже наградили медалью.

Перевод: А. Шаров

Не трясите фамильное древо

В жизни я так не удивлялась, а ведь уже отметила свое семидесятитрехлетие и одиннадцать раз бабушка и дважды прабабушка. Но в жизни не встречала ничего подобного, и это истинная правда.

Все началось с моего интереса к генеалогии, который во мне пробудила Эрнестина Симпсон, вдова, встреченная мною в Бэй-Арбор, во Флориде, куда я ездила позапрошлым летом. Флорида мне, разумеется, не понравилась — слишком все дорого, и, я бы сказала, слишком все ярко, и неимоверное множество комаров и прочих насекомых — но нельзя все же сказать, что поездка ничего мне не дала, поскольку я увлеклась генеалогическими изысканиями, а это замечательное хобби и очень ценное, с какой стороны ни подойти.

Собственно, генеалогические исследования хороши еще и тем, что дают возможность знакомиться с весьма приятными людьми, хотя общение с некоторыми ограничивалось перепиской; и, главное, благодаря этому увлечению я встретила мистера Джеральда Фолкса, во-первых.

Но я забегаю вперед и вынуждена буду вернуться к началу, хотя хотелось бы мне знать, где на самом деле это началось. С одной стороны, знакомство с генеалогией началось с уже покинувшей нас Эрнестины Симпсон, но, с другой стороны, реальное начало всем этим событиям было положено почти двести лет назад — а рассказ мой начинается с того, что я наткнулась на имя Эуфимии Барбер.

Так вот. На самом-то деле следует начать с объяснения, что собой представляет фамильное древо. Это исследование происхождения семьи. Вы просматриваете метрики, записи о женитьбах, рождении и смерти, старинные семейные Библии, беседуете с членами семьи и постепенно выстраиваете фамильное древо, отображающее, кто от кого и когда родился, кто когда женился и когда умер и так далее. Это очень увлекательное занятие, и существуют целые общества любителей генеалогии, и когда у кого-то получается готовое семейное древо — на протяжении, скажем, семи, или девяти, или скольких угодно поколений, тогда можно все это записать, сложить в папку и сдать в местную библиотеку — и это навсегда становится «документом» о нашей семье, что, по-моему, весьма ценно и важно, даже если мой младший сын Том смеется и называет все это глупостями. Нет, это не глупости. В конце концов, я таким образом разоблачила убийство, правда?

Ну вот, на самом деле, думаю, все началось, когда мне впервые встретилось имя Эуфимии Барбер. Она была второй женой Джона Андерсона. Джон Андерсон родился в графстве Гучлэнд, Вирджиния, в 1754 году. Во времена революции в 1777 году он женился на Этель Рите Мэри Рэйборн, и у них было семеро детей — что для той поры было вовсе не удивительно, хотя сейчас большие семьи вышли из моды, и это, осмелюсь сказать, факт постыдный.

Как бы там ни было, третьим ребенком Джона и Этель Андерсон стала девочка по имени Прюденс, от которой по прямой линии со стороны отца моей матери происхожу я, — естественно, это отмечено на моем фамильном древе. Но впоследствии, просматривая архивные записи графства Аппоматокс — прежний Гучлэнд теперь часть Аппоматокса, — я наткнулась на имя Эуфимии Барбер. Оказалось, Этель Андерсон скончалась в 1793 году при родах восьмого ребенка — также не выжившего, — и тремя годами позже, в 1796 году, Джон Андерсон женился вновь на вдове по имени Эуфимия Барбер. К тому времени ему было сорок два года, а ей тридцать девять.

Конечно же Эуфимия Барбер не может считаться моей родней, но я решила все же поинтересоваться ее родословной, желая добавить имена ее родителей и место рождения в свою семейную схему, еще и потому, что какие-то Барберы состояли с нами в дальнем родстве по линии матери моего отца, и мне было любопытно, не связана ли с ними Эуфимия. Но записей о ней практически не осталось, и я узнала только лишь, что Эуфимия Барбер была родом не из Вирджинии и объявилась там за год-два до замужества с Джоном Андерсоном. Через пару лет после женитьбы, вскоре после кончины Джона в 1798 году, она продала андерсеновскую ферму, весьма прибыльную, и снова уехала. Так что у меня не было никаких сведений ни о датах ее рождения и смерти, ни о ее первом муже — очевидно, по фамилии Барбер, — одна лишь запись о ее браке с моим далеким прадедом со стороны отца моей матери.

Собственно говоря, мне незачем было заниматься дальнейшими поисками, поскольку Эуфимия Барбер никоим образом не была мне кровной родней, но я очень тщательно подходила к своим трудам, и мне оставалось всего ничего до полного завершения фамильного древа на протяжении девяти поколений, и я захотела удовольствия ради расследовать все до конца.

Вот почему я послала сведения об Эуфимии Барбер в очередной выпуск «Генеалогического журнала». Необходимо пояснить, что это такое. Любители генеалогии занимаются преимущественно своими личными изысканиями, но нередко семейные связи переплетаются, и бывает, что кто-то годами ищет сведения, чисто случайно всплывшие у кого-то другого. Поэтому издается специальный журнал по обмену подобной информацией. В последние годы я широко им пользовалась. И вот в летнем выпуске «Генеалогического журнала» было опубликовано мое объявление, которое выглядело следующим образом:

«БАКЛИ Генриетта Роде, адрес: 119А Ньюбери-стрит, Бостон, Массачусетс.

Обмен данными по Родсам, Андерсонам, Ричардсам, Прайорам, Маршаллам, Лордам.

Желательна любая информация об Эуфимии Барбер, замуж. за Джоном Андерсоном, Вирджиния, 1796».

Этот журнал не раз помогал мне в прошлом, но никогда я не получала ничего подобного ответу по поводу Эуфимии Барбер. И первый отклик пришел от мистера Джеральда Фолкса.

Прошло два дня, как я получила свой экземпляр летнего номера журнала. Я сосредоточенно изучала его в поисках чего-то полезного для своего исследования, когда зазвонил телефон. Я, по правде сказать, немножко разозлилась, что кто-то отрывает меня от моих штудий, и, наверное, начала разговор несколько раздраженно.

Однако джентльмен на другом конце провода не подал виду, даже если он это заметил. Очень приятным глубоким баритоном он спросил:

— Нельзя ли переговорить с миссис Генриеттой Бакли?

— Слушаю вас, — отвечала я.

— А, простите за беспокойство, миссис Бакли. Мы с вами не встречались. Но я увидел ваше объявление в последнем выпуске «Генеалогического журнала»…

— Вот как? — Мое недовольство мигом улетучилось. Впервые за все время кто-то откликнулся так быстро.

— Да, — сказал он. — Я наткнулся на упоминание об Эуфимии Барбер. Мне думается, это может быть Эуфимия Стовер, которая вышла за Джейсона Барбера в Саванне, Джорджия, в 1791 году. Джейсон Барбер — мой прямой предок по материнской линии. У Джейсона и Эуфимии был только один сын — Эбнер, от которого я и происхожу.

— Так, — сказала я, — видимо, у вас имеются весьма подробные сведения.

— О да, — подтвердил он, — моя фамильная схема почти завершена. На двенадцать поколений, так-то. Не уверен, сумею ли продвинуться дальше. Вы ведь знаете, английские метрики до 1600 года такие неполные.

— Ну, разумеется, — согласилась я. Признаться, он меня поразил. Двенадцать поколений! Это было самое грандиозное древо из тех, которые я знала, хотя я и читала о людях, доводивших отдельные свои ветви до пятнадцатого колена. Но столкнуться самой с человеком, проследившим свою родословную на дюжину поколений!

— Может, нам стоило бы встретиться, — предложил он, — я передам вам сведения об Эуфимии Барбер. У меня еще есть в одной ветви какие-то Маршаллы — может, это тоже вам пригодится. — И он рассмеялся очень приятно, напомнив мне моего покойного мужа, Эдварда, когда тот бывал особенно чем-то доволен. — И разумеется, — добавил он, — есть шанс, что у вас имеется что-то полезное по Маршаллам для меня.

— Что ж, прекрасно, — сказала я и пригласила его к себе на другой же день.

Назавтра, за полчаса до прихода Джеральда Фолкса, я что-то разволновалась и решила немножко привести себя в чувство из опасений показаться впадающей в детство, как можно было заключить по моему поведению перед этим визитом. Я металась туда-сюда, стирала пыль, что-то переставляла, протирала, беспрестанно поглядывала в зеркало и поправляла волосы дрожащими руками — словом, вела себя как девочка перед первым свиданием. «Генриетта, — строго сказала я себе, — тебе семьдесят три года, и весь этот вздор давно позади. У тебя одиннадцать внуков и внучек, а только посмотри, как ты себя ведешь!»

Но бедный Эдвард был уже девять лет как в могиле, все мои братья и сестры умерли, а дети, кроме младшего Тома, разъехались и жили своей жизнью, как и положено, и лишь изредка вспоминали, что надо бы написать матери письмецо. И я слишком ясно осознавала, что не стоит докучать своим обществом Тому и его семье. Поэтому большую часть времени я провожу одна, общаясь разве что только со своими приятельницами по приходской церкви да еще с коллегами по генеалогическим исследованиям, хотя бы и по почте.

Потому-то я и находила очень приятным, что меня собирается посетить очаровательный джентльмен, да еще и компаньон по интересам в придачу.

И по прибытии мистер Джеральд Фолкс меня совершенно не разочаровал. На вид ему было не больше пятидесяти пяти, хотя он клятвенно уверял, что шестьдесят два, с густой копной седых волос над приятным мужественным лицом. Он был прекрасно одет, дорого и элегантно — что нечасто встретишь в наши дни, когда псевдоэлегантность присуща ничтожеству, а преуспеяние отдает ужасным плебейством. Держался он изысканно вежливо и не преминул похвалить мою гостиную.

Вообще говоря, как хозяйке мне жаловаться не на что. Живу я одиноко, на вполне приличный доход, оставленный мне Эдвардом, — при этом выбор обстановки и поддержание порядка не составляют никакой проблемы. (К тому же, готовясь к визиту мистера Фолкса, я вычистила всю квартиру снизу доверху.) С собой он принес свою родословную, выполненную им просто восхитительно. Родословные таблицы, фотокопии метрик всех видов, очень аккуратно отпечатанная семейная хронология в виде блокнота со свободными листами — словом, пример тщательно и планомерно продуманной и выполненной работы, к чему безуспешно стремятся многие любители генеалогии.

От мистера Фолкса я получила недостающие сведения по Эуфимии Барбер. Родилась она в 1765 году в Сэйлеме, Массачусетс, и была четвертым ребенком в семье Джона и Алисии Стовер. Вышла за Джейсона Барбера в Саванне в 1791 году. Преуспевающий торговец Джейсон умер вскорости после рождения их первенца Эбнера в 1794 году. Эбнера взяли на воспитание дед с бабкой по отцу, а Эуфимия Саванну покинула. Как я уже знала, она появилась в Вирджинии, где вышла замуж за Джона Андерсона. Мистер Фолкс не имел сведений о последующем периоде ее жизни, кроме даты кончины — в 1852 году в Цинциннати, Огайо. Погребена она была под именем Эуфимии Стовер Барбер — очевидно, она не сохранила фамилию Андерсон после смерти Джона Андерсона.

Покончив с этим, мы стали копаться в наших семейных историях дальше и обнаружили общего для наших семейств предка — Алана Маршалла из Ливерпуля, Англия, около 1680 года. Дату его рождения сообщить мистеру Фолксу смогла я. На этом деловая часть нашей встречи закончилась. Было уже половина пятого, и я предложила гостю чай и сладости, на что тот изъявил благосклонное согласие.

Перед уходом мистер Фолкс пригласил меня на концерт вечером в пятницу, и я с готовностью согласилась. Так начались самые странные три месяца моей жизни.

Не потребовалось много времени понять, что за мной ухаживают. Хотя вначале поверить в это было трудновато. В моем-то возрасте! Но я сама знавала очень удачные пары, сочетавшиеся браком на закате дней, — одиноких вдовцов с общими интересами, решивших скрасить оставшиеся годы совместной жизнью и выглядевших при этом вовсе не так смешно, как могло бы показаться на первый взгляд.

От своего сына Тома я ожидала насмешек и неприязни к Фолксу. О подобных вещах много понаписано. Поэтому меня приятно поразило, когда они поладили с первой же встречи, но еще более я удивилась, когда Том рассказал мне, что мистер Фолкс осведомился у него, не станет ли тот возражать, если он, Фолкс, попросит моей руки. Том ответил, что не только не станет возражать, но, напротив, считает эту мысль замечательной, избавляющей нас обоих от одиночества наедине с одними лишь генеалогическими увлечениями.

Что касается прошлого Фолкса, то он сразу же выложил мне всю свою историю. Он происходил из состоятельной семьи, жил на севере штата Нью-Йорк, был биржевым маклером в Олбени и ушел на пенсию. Шесть лет назад у него умерла жена, детьми их Бог не благословил, и он остался совершенно один.

Последующие три месяца скучать мне, поистине, не приходилось. Мистер Фолкс — Джеральд — сопровождал меня повсюду на концерты, в музеи, театры — и мы довольно хорошо узнали друг друга. Он всегда был очень вежлив и задумчив; и виделись мы почти каждый день.

За это время собственные мои генеалогические изыскания пришли в полное запустение. Я была слишком увлечена своими делами, мысли мои занимал Джеральд, а не члены семьи, давным-давно отошедшие к праотцам. Заинтересовавшие меня сообщения в «Генеалогическом журнале» так и пропали втуне; я не написала ни единого письма. А те, которые получала я, лежали на моем столе нераспечатанными. И так продолжалось, покуда развивались наши отношения.

Через три месяца Джеральд наконец решился.

— Я уже не молод, Генриетта, — сказал он, — не особенно красив (на самом деле он был, конечно, очень привлекателен), не очень богат, хотя и скопил достаточно средств к своим преклонным летам. Могу предложить вам, Генриетта, лишь самого себя — верного и надежного друга.

Превосходное предложение! После девяти лет вдовства мне и во сне не могло присниться снова стать супругой, да еще такого очаровательного джентльмена!

Естественно, я сразу же дала согласие и стала звонить Тому, чтобы поведать ему радостную новость. Том со своей женой Эстеллой устроили маленький праздник по поводу нашей помолвки, и мы принялись строить планы. Поженимся мы через три недели. Слишком скоро? Да, но чего же тянуть? А медовый месяц можно провести в Вашингтоне, где мой старший сын, Роджер, занимает ответственную должность в Государственном департаменте. После чего вернемся в Бостон и обоснуемся в прелестном старинном доме на Бикон-Хилл, который как раз продается и который мы приобретем сообща.

Ах, эти планы! Перспективы! Как по-новому наполнились недавно еще пустые дни моей жизни!

Последнюю неделю я была поглощена хлопотами в старой квартире на Ньюбери-стрит. Пока мы будем в Вашингтоне, Том взялся перевезти мои пожитки в наше новое жилище. И оставалось еще множество всяких дел по хозяйству, за что я и принялась с удовольствием.

И вот я наконец подошла к столу, где валялись мои генеалогические материалы. Устало присев после долгого напряженного дня, я решила посвятить немного времени своим бумагам — привести их в порядок, прежде чем начать укладывать. Итак, я распечатала скопившуюся за последние три месяца корреспонденцию.

Писем было двадцать три: в двенадцати запрашивали сведения по фамилиям, упомянутым в моем журнальном объявлении; в пяти других предлагалась информация для меня; а шесть касались Эуфимии Барбер. В конце концов, именно она, Эуфимия Барбер, свела нас с Джеральдом, поэтому я решила потратить время и прочесть их.

Это было нечто. Прочтя письма, я обессиленно откинулась в кресле, уставясь в пространство, ощущая, как во мне рождается ужасное подозрение. Сомневаться в правдивости полученных сведений не приходилось.

Судите сами — вот что мне было известно об Эуфимии Барбер до получения писем.

Эуфимия Стовер родилась в Сэйлеме, Массачусетс, в 1765 году. В 1791 году вышла замуж за Джейсона Барбера, вдовца из Саванны, Джорджия. Два года спустя в 1793 году Джейсон умер от желудочных колик. Еще через три года Эуфимия появилась в Вирджинии и вышла за другого вдовца, Джона Андерсона. И этот умер через два года, в 1798 году, от желудочной болезни. В обоих случаях Эуфимия, распродав мужнино добро, уезжала.

А вот что к этому добавилось в письмах — в хронологическом порядке.

От миссис Уинни Мэй Катберт из Далласа, Техас. В 1800 году спустя два года после смерти Джона Андерсона, Эуфимия Барбер появляется в Гаррисбурге, Пенсильвания, и выходит за Эндрю Катберта, вдового богатого торговца. Эндрю умирает в 1801 году, промаявшись желудком. Вдова, продав магазин, исчезает.

От мисс Этель Саттон из Луисвилла, Кентукки. Эуфимия Барбер в 1804 году выходит за вдовца из Луисвилла Сэмюэла Николсона, владельца табачной плантации. Последний отходит в мир иной в 1807 году после болезни желудка. Вдова продает ферму и уезжает.

От миссис Изабель Паджет из Конкорда, Калифорния. В 1808 году Эуфимия Барбер вышла замуж за Томаса Нортона, тогдашнего мэра Дувра в Нью-Джерси, вдовца. В 1809 году Томас Нортон скончался, страдая гастритом.

От миссис Луэллы Миллер из Бикнелла, Юта. Эуфимия Барбер выходит за состоятельного судовладельца из Портсмута, Нью-Хэмпшир, Джонаса Миллера, в 1811 году. В том же году Миллер умирает от желудочного расстройства. Вдова, продав имущество, исчезает.

От миссис Лолы Хопкинс из Ванкувера, Вашингтон. В 1813 году в южной Индиане Эуфимия Барбер выходит за фермера-вдовца Эдварда Хопкинса. Тот умирает в 1816 году, после долгих болей в области живота. Ферма продается, вдова съезжает.

От мистера Роя Камби из Канзас-Сити, Миссури. В 1819 году Эуфимия Барбер вышла за Стенли Тэтчера из Канзас-Сити, владевшего баржей вдовца. Он скончался в 1821 году вновь по причине желудка. Наследство продано, вдова скрылась.

Сомнений не оставалось. Промежутки между датами могли означать наличие и других вдовцов, подпадавших под роковые чары Эуфимии Барбер, чьи потомки не причисляли себя к любителям генеалогии. Кто мог подсчитать, сколько мужей умертвила Эуфимия Барбер? Совершенно ясно, что это убийства — жестокие убийства ради наживы. Лично у меня имелись свидетельства восьми убийств — а кто знает, восемь их было или восемнадцать? Кто скажет теперь, сколько раз Эуфимия Барбер убивала ради наживы и уходила безнаказанной?

Невероятная женщина. Ее мужьями становились всегда вдовцы — естественно, одинокие, естественно, легко поддающиеся женскому коварству. Она охотилась на вдовцов и потом оставалась их вдовой.

Джеральд.

Некая мысль явилась ко мне, и я ее отвергла. Невероятно, чтобы это оказалось правдой, — здесь не могло быть ни крупицы правды.

Но что я в действительности знала о Джеральде Фолксе, кроме его собственных рассказов? И разве я не вдова, одинокая и чувствительная? И обеспеченная?

Яблоко от яблони недалеко падает, как говорится. А вдруг отпрыск унаследовал что-то от своих далеких предков?

Что за мысль! Мне пришло в голову, что, должно быть, немалое число вдов вроде меня интересуются своими родословными. Женщин, имеющих досуг и средства, чьи дети выросли и разъехались, заполняющих пустоту существования генеалогией. Бессовестный человек — охотник за богатенькими вдовушками — не найдет для знакомства предлога лучше, чем такой общий интерес.

Какая дичь — подумать такое о Джеральде! Но поскольку я не могла отделаться от этих мыслей, то в конце концов решила, что единственно возможный способ для меня — это попытаться найти подтверждение тому, что он говорил о себе, и тем самым снять возникшие подозрения.

Биржевой маклер в Олбени, Нью-Йорк, сказал он. Я тут же стала звонить старому приятелю моего первого мужа, бывшего маклером в Бостоне, и попросила его разузнать по возможности, работал ли в Олбени за последние пятнадцать — двадцать лет биржевым маклером человек по имени Джеральд Фолкс. Он сказал, что с легкостью это проверит по своим каналам и перезвонит. И перезвонил, сообщив, что таковой личности нигде не числится!

Однако я все еще отказывалась верить. Торопливо одевшись, я поспешила прямиком в телефонную компанию, где, что-то отчаянно наврав про генеалогические увлечения, ухитрилась отыскать старую телефонную книгу по Олбени, штат Нью-Йорк. Я знала, что для справочных целей в головном офисе компании хранятся телефонные справочники разных крупных городов, но не была уверена, что у них сохранились экземпляры такой давности. Наконец служащая вынесла мне телефонный справочник по Олбени 1946 года, пыльный и потрепанный, но целый.

Никакого Джеральда Фолкса не было ни в одном разделе справочника — ни среди домашних, ни среди рабочих телефонов.

Так. Значит, это правда. Теперь я поняла метод Джеральда. Подыскивая очередную жертву, он просматривал генеалогические издания в поисках женщин, которые пересекались с ним по его родственным связям. Затем он встречался с нею, быстро разузнавал, вдова ли она, подходит ли по возрасту, достаточен ли банковский счет, — и начинал ухаживать за ней.

Я подумала, что он совершил первую в своей жизни ошибку, воспользовавшись Эуфимией Барбер в качестве предлога для знакомства. Не знаю, понимал ли он, что следы Эуфимии могут привести к нему самому. Разумеется, никто из шестерых, написавших мне, не догадывался об ее подлинной роли, зная лишь об одной свадьбе и смерти.

И что мне делать теперь — сидя на заднем сиденье такси на обратном пути, я совещалась сама с собой.

Конечно, я испытала сильный шок и страшное разочарование. Как я встречусь с Томом, с другими детьми, с друзьями, которым уже успела сообщить радостные вести о предстоящем бракосочетании? И как смогу я вернуться к своему прежнему тусклому существованию, в которое Джеральд внес столько радости?

Может, позвонить в полицию? Сама-то я не сомневалась в своих выводах, но сумею ли убедить кого-то еще?

И тут я приняла решение. А приняв его, почувствовала себя лет на десять моложе, фунтов на десять полегче и не такой уж глупой. Поскольку, надо сознаться, происшедшее нанесло ощутимый удар моему достоинству.

В общем, решение было принято, и я вернулась к себе радостная и счастливая.


* * *

Итак, мы поженились.

Поженились? Да, конечно. А почему бы и нет?

Потому что он будет пытаться убить меня? Ну, разумеется, будет. Собственно, он уже пробовал — раз шесть.

Но Джеральд очутился в крайне невыгодном положении. Он не мог просто убить меня в открытую. Надо, чтобы убийство выглядело как естественная кончина, ну, на худой конец, несчастный случай. То есть ему приходилось быть дьявольски хитрым и строить козни так, чтобы никто ничего не заподозрил.

И здесь крылась причина его неудач. Я ведь была предупреждена, а значит, вооружена заранее.

И что я на самом-то деле теряла? В семьдесят три года — много ли мне еще осталось? А как, оказывается, насыщена может быть жизнь в таком возрасте! Особенно в сравнении с прошлым, до появления Джеральда! Ежечасно ощущать привкус смертельной угрозы, играть в кошки-мышки, обмениваясь ударами и контрударами, — что может быть еще восхитительней!

А потом, конечно, очаровательный и приятный супруг. Джеральду приходилось быть приятным и очаровательным. Он никогда не мог позволить себе не согласиться со мной — ну, в крайнем случае, слегка, так как не мог допустить, чтобы я покинула его. Он старался не дать мне никакого повода заподозрить его. Я не заговаривала с ним ни о чем подобном, и он считал, что я ни о чем не догадываюсь. Мы вместе ходили на концерты, в музеи и театры. И Джеральд всегда был исключительно внимательным кавалером — лучшего спутника трудно и желать.

Конечно, я не могла позволить ему приносить мне завтрак в постель — как он хотел. Нет, сказала я ему, в этом отношении я старомодна и убеждена, что кухня — это женское дело. Бедняга Джеральд!

И еще мы не путешествовали, сколько бы раз он ни предлагал.

А еще мы закрыли второй этаж нашего дома, так как я сочла, что нам двоим вполне просторно и на первом, а чтобы карабкаться по ступенькам, я немного старовата. Конечно, ему ничего не оставалось, как согласиться.

Тем временем у меня обнаружилось другое хобби, о котором Джеральд ничего не знал. Путем осторожных расспросов и тщательного изучения генеалогических материалов, а также пользуясь именами из джеральдовского семейного древа, я постепенно составила новый вид оного. Не фамильного, нет. В шутку его можно было бы назвать древом повешенных. Это список жен Джеральда. Вместе со своими генеалогическими материалами я завещаю его бостонской библиотеке. Если в конце концов Джеральду повезет, то-то удивится хранитель-библиотекарь, разбирая мои бумаги! Да и Джеральд удивится не меньше.

А, вот и он, подъехал в новом автомобиле. Опять собирается позвать меня проехаться с ним.

Только я не поеду.

Перевод: П. Рубцов

Смерть на астероиде

Мистер Гендерсон призвал меня в свой кабинет только через три дня после моего возвращения на Землю. Это походило на поощрение — обычно разъездным агентам Танжерской всеобщей страховой корпорации не дают задерживаться на базе больше тридцати шести часов.

Гендерсон энергично потряс мне руку. Это означало, что он доволен моим отчётом и явно собирается подсунуть ещё какое-нибудь запутанное дело. Радости мало. У меня даже мелькнула мысль, не вернуться ли назад, в отдел по расследованию краж и пожаров. Но я тут же подавил это желание. Хотя здесь мне и приходилось копаться в ворохе бумаг, одна бессмысленнее другой, зато правление безропотно оплачивало все непредвиденные расходы.

Я устроился в кресле, и Гендерсон начал:

— Вы хорошо поработали на Луне, Стентон. Вам удалось сэкономить для компании значительную сумму.

Я изобразил на лице скромную улыбку.

— Благодарю вас, сэр.

А про себя подумал, что компания вполне могла бы выделить из этой самой суммы некую толику для парней, которые ради неё гоняют к чёрту на кулички.

— На этот раз, Джед, вам понадобится весь ваш нюх, — продолжал Гендерсон, вперив в меня пронзительный взор (насколько это позволяла его круглая физиономия). — Вы знакомы с системой выплаты пенсий лицам опасных профессий?

— В самых общих чертах.

Гендерсон удовлетворённо кивнул.

— Мы решились на создание пенсионных фондов для тех, кого компании обычно не страхуют: звездолётчиков, изыскателей на астероидах, — короче, для всей этой братии, пребывающей в невесомости.

— Понимаю, — вставил я, хотя пока плохо представлял, куда он клонит. Очевидно было одно: очень скоро мне придётся покинуть нашу тёплую матушку-Землю, что отнюдь не вызывало у меня энтузиазма.

— Вот каким образом мы это делаем, — мурлыкал дальше Гендерсон, не замечая у меня тоски во взоре или предпочитая её не замечать. — Клиент вносит нам определённую сумму. Он может внести её всю сразу, может делать это помесячно, может и задержать выплату, но при непременном условии, что вся сумма будет внесена до оговорённого дня выхода на пенсию. Клиент сам выбирает дату. С этого момента уже мы обязаны выплачивать ему пенсию. Вам понятно?

Я кивнул. Хотя всё ещё не мог взять в толк, какая тут выгода для нашей доброй Танжерской страховой.

— Такая форма выплаты гарантирует клиенту безбедную старость. Конечно, каждый старатель, копающийся там, на Поясе астероидов, надеется открыть богатую жилу. Но обычно везёт одному из ста. Для тех, кто ничего не нашёл, наш фонд — спасение. Человек возвращается на Землю и до конца своих дней ведёт приличный образ жизни.

Я, как и подобает примерному служащему, заинтересованно кивал головой.

— Разумеется, — тут Гендерсон поднял палец, — речь идёт не о страховании жизни. Эти люди вносят деньги в личный фонд, и их не может получить никто, кроме самого клиента.

Ага, вот она, ловушка! Я знал примерную статистику «нестрахуемых» с Пояса астероидов. Из них мало кто дотягивал до сорока пяти, а тем, кому удавалось возвратиться, было отмерено два, от силы три года. После двадцати лет, проведённых там, наверху, человек не в состоянии привыкнуть к жизни на Земле.

Только Танжерская всеобщая могла додуматься до такого. Для остальных фирм «нестрахуемый» — слишком очевидный кандидат для некролога в газете, а для моей Танжерской это человек, у которого есть деньги, ещё не принадлежащие компании.

— Итак, — в голосе Гендерсона появились торжественные нотки, — мы подходим к интересующему нас делу. — Он раскрыл аккуратненькую папочку и вытащил нужную бумагу. Несколько минут он смотрел на неё, потом скорчил кислую мину. — Одним из наших клиентов, заключивших пенсионный контракт, был некто Джеф Маккен.

— Был? — отозвался я.

Гендерсон, довольный, оценил мою проницательность.

— Правильно, Стентон. Он умер, — шеф испустил глубокий вздох и забарабанил пальцами по папке. — По идее, у нас с ним должно быть всё кончено. Его счёт автоматически закрывается. Но неожиданно возникло осложнение.

Ещё бы! Иначе зачем было со мной говорить.

— Две недели спустя после смерти Джефа Маккена мы получили требование о выплате пенсии.

— О выплате?

Такого ещё не было. Ну-ну, интересно, кто это надумал получить с Танжерской всеобщей. «У нас не выплачивают!» — таков был девиз правления, которым должны руководствоваться служащие компании (разумеется, втайне от клиентов).

— Тут особый случай, — вздохнул Гендерсон. — Ведь речь, повторяю, идёт не о страховом полисе, а о пенсионном фонде. Клиент имеет право в любой момент потребовать назад внесённые ранее деньги. И мы обязаны возвратить ему семьдесят пять процентов. Согласно… гм… контракту.

— Вот оно что… — протянул я. — Однако вы сказали, что деньги может получить только сам клиент.

— Совершенно верно. Но требование о возврате внесённой суммы Маккен заполнил до своей смерти. Поэтому её должен получить наследник. Последние пятнадцать лет они с Маккеном были компаньонами. Его фамилия — Карпен.

— Сумма, наверное, не так уж велика?

Не настолько, надеялся я, чтобы заслать меня на Пояс астероидов.

— Маккен скончался, — сухо отрезал Гендерсон, — в возрасте пятидесяти шести лет. Он открыл свой пенсионный фонд в тридцать четыре, собираясь выйти на пенсию в шестьдесят. По пятьдесят дублезов. Считайте сами.

Я прикинул в уме… Да, получалось что-то около десяти тысяч.

— Понимаю, — понуро сказал я.

— Но это ещё не всё. Обстоятельства смерти Маккена выглядят весьма странно. Требование о выплате…

— Подделка?

— Мы тоже так считали. Но наши эксперты в один голос утверждают, что подпись на формуляре подлинная. Более того, по их заключению, это рука Маккена именно сейчас, в возрасте пятидесяти шести лет.

— Выходит, он сам заполнил требование… По-вашему, его вынудили?

— Вот именно это и надлежит выяснить вам… Да, и последнее.

Я вновь изобразил внимание.

— Маккен и Карпен, как я уже говорил, последние пятнадцать лет были компаньонами. Время от времени они находили небольшие залежи редких металлов, но сказочной жилы, которой грезят все эти парни на Поясе, им не попадалось. И представьте — накануне смерти Маккена они её нашли.

— Вот как! — присвистнул я. — А отчего он умер?

— Несчастный случай.

— А что расследование?

— Тело затерялось в космическом пространстве. Полиция на таком удалении расследований не ведёт.

— Выходит, единственное, чем мы располагаем, — заявление Карпена о смерти Маккена?

— Да. Пока это так, — согласился Гендерсон.

— Ну, и вы хотите, чтобы я сгонял туда и попробовал сэкономить десять кусков для фирмы?

— Если исключить ваш лексикон, дело обстоит именно так.


Турболёт доставил меня к космодрому, где я купил билет на роскошный лайнер «Деметра», отправлявшийся на Луна-сити и дальше к Поясу. Полёты я переношу преотвратно. И это путешествие не составило исключения. Только когда мы подлетали к Атроник-сити, центру Пояса астероидов, между мной и моими внутренностями возникло молчаливое соглашение: если я не беру в рот ни капли, желудок оставляет меня в покое.

Атроник-сити производит на человека с Земли такое же гнетущее впечатление, как и турецкие бани при ярком свете. Город разбит на скальном осколке планеты и напоминает изделие сварщика-подмастерья. Снаружи он закрыт металлическим колпаком из нержавеющей стали в форме мужской шляпы, чёрным и грязным, а внутри состоит из четырёх ярусов КПЖ — Комплекса поддержания жизни.

Под самым куполом, на верхнем уровне — стоянки для роллеров и тягачей; там же — конторы по определению металлов, служба виз, промышленная полиция и всё такое прочее. Нижние уровни были встроены прямо в тело планетоида. Второй занимал завод «Атроник», на третьем расположились магазины и центр развлечений, а самый нижний представлял собой жилой блок. Уровни сообщались лифтами, окрашенными в цвет хаки. Всё вместе напоминало со стороны какую-то гигантскую нефтеперегонную установку.

Во всех случаях «Деметра» не повезла бы меня дальше. Корабль направился к другим деловым центрам Пояса астероидов, а мои два чемодана и я провалились в лифте на четвёртый, жилой уровень.

Когда вы попадёте на планетоид, можете сами убедиться, сколь сладостен спуск в лифте при низкой гравитации. Кабина умудряется опускаться быстрее вас, так что надобно прищёлкивать чемоданы к полу, а самому цепляться за ручки. Удовольствие ниже среднего.

Но вот мы добрались до четвёртого уровня; портье указал мне направление, и я двинулся по длиннющему коридору. Чемоданы мои тянули граммов двести, не больше, а сам я, поднимая ногу, едва не отлетал к стене. Здешний люд сновал мимо, еле касаясь подошвами металлического пола, и я завистливо провожал их глазами.

Металлические улицы пересекали основной коридор строго под прямым углом, металлический потолок был освещён двумя рядами флюоресцентных трубок. Меня уже с первых шагов поташнивало от замкнутого пространства, а каково провести здесь год, пять, десять?!

Я твёрдо решил, что не задержусь в Атроник-сити более двух дней. Надо было нанять роллер до концессии Эйба Карпена. Официальный почтовый адрес компаньонов был «Атроник-Сити, Главпочтамт», деньги переводились отсюда. Кроме того, я намеревался взглянуть на текущий счёт Карпена и Маккена вдруг да удастся что-то узнать.

Но не сегодня. Сегодня мой желудок находился в самом плачевном состоянии, а голова из солидарности тоже шла кругом. Сегодня я лягу в постель и пристегну ремень, дабы ночью ненароком не всплыть к потолку.


Бюро картографии и регистрации было как раз тем местом, откуда следовало начинать. Здесь не только оформляли заявки на концессии. Зал ожиданий был своего рода клубом. Сюда после многомесячных поисков съезжались старатели, здесь чесали языки, составлялись новые компании и распадались прежние.

Маккен и Карпен в этом смысле являли исключение. Они продержались вместе пятнадцать лет. Раз в шестьдесят дольше, чем старательские «фирмы» подобного рода.

Рыскание по астероидам в поисках залежей редких металлов предрасполагает к одиночеству. Но в одиночку долго не продержишься: обуревает тоска по живым людям, и старатели часто сбивались в небольшие группы. Однако как угадать, сживетесь ли, сработаетесь ли вы со своим напарником? Связи расторгали здесь так же быстро, как и завязывали, порой дружба вспыхивала на три недели.

Бюро картографии и регистрации занимало большое помещение под куполом на первом уровне. Я толкнул дверь и вошёл в просторный зал ожидания, он оказался довольно уютным. На искусственном бледно-зелёном ковре живописно смотрелась каштановая обивка диванов. В зале находилось несколько изыскателей. Разбившись на две группы, они оживлённо беседовали. Поразительная вещь — люди на удивление походили друг на друга. Седеющие волосы, лица без возраста, воспалённые глаза, слежавшаяся в чемоданах одежда.

Переступив порог двери с табличкой «Директор», я оказался в респектабельном, но строгом кабинете, вполне приличествующем главе крупного оффиса.

Директор — некто Тикинг — соответствовал своему кабинету. Чистое лицо, безупречная форма, украшенная всеми уставными регалиями. Мы поздоровались с изысканной вежливостью, и я спросил:

— Вам ничего не говорит фамилия Карпен?

— Карпен? Ну как же. Он работал в паре со старым Джефом Маккеном… Бедный Джеф, ведь он погиб.

— Да-да. Вот именно.

— Вы приехали в связи с этим? А я и не знал, что парней с Пояса начали страховать.

— Это не совсем так, — терпеливо ответил я. — Речь идёт о пенсионном фонде, который… В общем, это детали. Я думал, вы сможете сообщить мне кое-какие подробности о Карпене. И о Маккене тоже.

На лице директора появилась слабая улыбка.

— Вы видели людей там, в зале?

Я кивнул.

— Вот вам Карпен и Маккен. В точности. Они все на одно лицо — тридцать им или шестьдесят. Роли не играет, кем они были на Земле до того, как попали сюда. Несколько лет на Поясе нивелируют их всех — как тех в зале.

— Это внешняя сторона, — сказал я. — Меня больше интересуют личные особенности.

— Всё то же самое. И в этом отношении они абсолютно одинаковы. Угрюмы, необщительны, заносчивы, неизлечимые романтики — до последнего вздоха верят, что на следующем астероиде их ждёт Большая Жила. Маккен, правда, был потрезвее многих. Вот видите, он вносил деньги в пенсионный фонд, вёл счёт каждому дублезу. Вообще в денежных вопросах он смыслил лучше, чем кто-либо из парней на Поясе. Я наблюдал однажды, как он торговался, покупая какую-то запчасть для своего роллера или что-то из инструмента, сейчас не помню, — это было зрелище, скажу я вам.

— А Карпен?

— Старатель, — ответил он, словно я не знал этого. — В финансах мало что понимает, поэтому все дела вёл Маккен. Но по части минералогии Карпен — ас. Он на глаз способен распознать камни, о которых мы с вами и слыхом не слышали. Почти все парни на Поясе — с университетскими дипломами, но Карпен на голову выше их.

— Должно быть, они составляли хорошую пару, — поддакнул я.

— Конечно. Иначе они не продержались бы вместе такой срок. Они прекрасно дополняли друг друга.

Он перегнулся ко мне и продолжал доверительно:

— Эта парочка оказалась куда хитрее, чем все думали. Они нигде не зарегистрировали свою фирму. Официально каждый действовал на свой страх и риск. А сейчас целая куча простофиль у нас в Атронике рвёт на себе волосы. Я вам говорил, что Джеф Маккен занимался денежной стороной? Так вот, он наодалживал денег по всему городу.

— А теперь, когда он умер, оказалось, что Карпен ни за что не отвечает?

Директор кивнул.

— Маккен умер раньше, чем следовало. Останься Джеф в живых, он бы всем всё вернул, я уверен. Говорят, они нашли там умопомрачительную жилу.

— Когда вы в последний раз видели Карпена? — спросил я.

— Сейчас, дай бог памяти… месяца два назад. Перед тем, как они вдвоём отправились на этот астероид и нашли свою жилу.

— Карпен не зарегистрировал у вас концессию?

— Нет. Он сделал это в Химия-сити.

— Жаль… Видите ли, у нас, признаться, возникли сомнения относительно смерти Маккена. Пока только сомнения, никаких конкретных подозрений у нас нет.

— Вас смущает, что это случилось сразу же после того, как они открыли жилу?

— Да.

— Вряд ли вам удастся что-нибудь узнать, — с сомнением покачал головой директор. — Такое случается не впервые. Когда человек в кои-то веки нападает на настоящее месторождение, он теряет голову, а с нею и осторожность. А у нас здесь достаточно ошибиться один только раз.

— Возможно, возможно, — я встал, чтобы откланяться. — Спасибо за любезность.

— Всегда к вашим услугам.

Мы обменялись рукопожатием.

Я вышел в холл. Никто из старателей не повернулся в мою сторону.

Я отправился в фирму по прокату роллеров. Машина, которую мне предложили, оказалась не из лучших. Ею пользовались не менее десяти лет, краска облезла, а ветровое стекло (глупое земное наименование для иллюминатора — ведь здесь нет встречного ветра!) было всё в мелких трещинках от астероидной пыли.

Тип из фирмы, без зазрения совести предложивший мне этот рыдван, даже не покраснел, называя цену: двадцать дублезов в день плюс горючее! Я заплатил без звука — в конце концов это были деньги Танжерской всеобщей, — напялил космический костюм, влез в кабину этой реликвии, привязал ремни и кивнул грабителю. Тот раскрыл ворота.

Роллер тянул немного вправо, и мне приходилось удерживать его, чтобы не войти в штопор. К моему удивлению, часа через четыре лёта по заданному курсу я увидел впереди огромную жёлтую букву «X» — знак частной концессии. Астероид был небольшой — метров семьсот в диаметре. Возле посадочной площадки стоял припаркованный роллер, а по соседству виднелся переносной жилой купол. Роллер был побольше моего, но не в лучшем состоянии. На куполе выделялись заплаты.

Карпен скорее всего сидел дома в ожидании покупателя. Изыскатели его типа работают в одиночку и не связывают себя контрактами ни с одной из крупных фирм. Они оформляют концессию на своё имя и ждут покупателя повыгоднее. Такая форма продажи требует массы времени. Опытный старатель не тронется с места, иначе кто-то может высадиться и урвать кусок. Не так много надо взрывчатки, чтобы сделать из одного астероида два и тут же застолбить отколотую часть на собственное имя. Космическая катастрофа — ищи потом виновника…

Я поставил свой роллер рядом с хозяйским, укрепил на голове прозрачный шлем и включил систему автономного питания скафандра. Потом осторожно открыл дверцу и тихонько вылез на астероид.

В куполе не было окна, и я не знал, заметил ли Карпен мой приезд. Я постучал своей металлической перчаткой по обшивке и услышал какое-то движение.

Но открывать мне не торопились. Заснул он там, что ли?! Наконец дверь приоткрылась. Наклонив голову, я вошёл. Подождал, пока наполнится воздухом шлюз, и отвинтил внутреннюю дверь.

Прямо на меня глядело дуло револьвера.

Я остановился, чуть приподняв руки. Меня вовсе не устраивало получить для начала дырку в брюхе.

— Кто вы такой? — спросил Карпен.

Директор из Атроник-сити был прав: Эйб Карпен являл точную копию старателей, которых я видел у него в приёмной. Маленький, сухой мужчина без возраста. Ему можно было дать и сорок, и все восемьдесят, если бы я не знал, что ему под пятьдесят. Морщины делали его лицо похожим на вспаханное поле. Тонкий, почти лишённый губ рот. В жилистой руке он сжимал револьвер.

Засаленная майка, протёршиеся брюки, обкромсанные по щиколотку, стоптанные сандалии. Это меня не удивило — температура под куполом не опускалась ниже тридцати двух градусов. Даже новое наружное покрытие плохо отражало солнечные лучи.

А вот револьвер как-то не вязался с внешностью Карпена. Сама мысль о том, что этому старому мизантропу достало сил отправить на тот свет компаньона, показалась мне абсурдной.

Должно быть, я простоял так довольно долго, потому что он переспросил: «Кто вы такой?», сопроводив свой вопрос нетерпеливым движением дула.

— Стентон, — ответил я. — Джед Стентон из Танжерской всеобщей корпорации. Могу показать вам удостоверение, но оно во внутреннем кармане.

— Достаньте. Только без резких движений.

— Договорились.

Избегая, согласно требованию, резких движений, я вылез из комбинезона, запустил руку в карман, извлёк бумажник, открыл его и показал удостоверение с фотографией, подписью и отпечатком большого пальца. Удовлетворённый, он кивнул и отшвырнул револьвер на кровать.

— Приходится быть начеку, — сказал он. — Здесь у меня колоссальная жила.

— Я слышал, — приветливо бросил я. — Поздравляю вас.

— Благодарю. Вы, видно, по поводу страховки Джефа?

— Совершенно верно.

— Я так чувствую: вы не хотите платить… Что ж, ничего удивительного.

Терпеть не могу старых ворчунов!

— Меня послали уточнить кое-какие детали.

— Понятно, понятно. Хотите кофе?

— Спасибо.

— Можете сесть в кресло. Это Джефово.

Я осторожно опустился в складное парусиновое кресло, а он направился в кухонный отсек сварить кофе.

Под куполом было одно помещение диаметром метра четыре с половиной. Стены до высоты двух метров шли вертикально, а затем, легко изгибаясь, смыкались в центре.

Купол установили прямо на астероиде, поэтому каменный пол был неровным. Справа от входа стояли два стула и стол, немного поодаль — кухонный отсек и подобие загромождённой кладовой. Посреди возвышалась отопительная система, но сейчас, слава богу, она бездействовала. Пот градом катился у меня со лба. Я стянул через голову рубашку и вытер ею лицо.

— Жарко у вас, — сказал я.

— Привыкаешь, — буркнул он.

Но я ему не поверил.

Карпен принёс кофе. Горький, мерзкий, вполне в духе этого отшельника. Но вслух я произнёс:

— Отличный кофе.

— Да, — кисло подтвердил он. — Может, перейдём к делу?

С заскорузлыми стариками есть только один способ общения: жёсткая атака.

— Речь идёт вот о чём, — начал я. — У нас, разумеется, нет никаких претензий, но правление, прежде чем перевести на ваш счёт десять тысяч дублезов, хотело бы убедиться, что всё сделано в соответствии с правилами. Ваш компаньон заполнил формуляр с требованием возвратить названную сумму и тут же умер… Согласитесь, довольно необычное совпадение.

— Отчего же? — Он отхлебнул из чашки и исподлобья взглянул на меня. — Мы нашли жилу. И поняли, что на сей раз это верное дело. Ведь Джеф вносил деньги как раз на тот случай, если мы ничего не найдём. Но когда мы убедились, что попали в яблочко, он мне сказал: «Слушай, зачем мне теперь пенсия?» — и заполнил формуляр. Потом мы откупорили бутылку. А вскоре он убился.

Послушать Карпена, всё выходило просто и естественно. Слишком естественно.

— Как произошёл несчастный случай? — спросил я.

— Точно я не могу вам сказать. К тому времени я уже здорово набрался. Ну что я видел и помню? Джеф надел комбинезон и сказал, что пойдёт пометить астероид. Он тоже с трудом держался на ногах. Я сказал ему, что дело вполне терпит до утра, лучше проспаться. Но он меня не послушал. Чертыхаясь, я тоже натянул на себя комбинезон и вылез за ним. Тут-то всё и произошло.

Он сделал два жадных глотка.

— Что произошло?

— Он шёл с распылителем в руке, стараясь изобразить краской икс. Но здесь, вы видели, полно острых выступов. Он споткнулся, потерял равновесие и плашмя упал вперёд — на один из таких выступов. Ну и тот пропорол ему комбинезон.

— А я слышал, он исчез.

Карпен подтвердил:

— Да, он ещё успел встать, воздух под давлением стал выходить из дыры, его отбросило — и поминай как звали…

Моё лицо явно выражало недоверие. Карпен добавил:

— Мальчик мой, здесь такое маленькое притяжение, что играть в чехарду не рекомендуется: тут же улетишь с астероида.

Он был прав. Даже сидя в кресле, мне приходилось всё время держаться за подлокотники. Я никак не мог привыкнуть к слабой гравитации.

Я задал ещё несколько вопросов:

— Вы не пытались достать тело?

— Пытался, как не пытался. Ведь старина Джеф был моим компаньоном ни много ни мало пятнадцать лет. Но я, повторяю, был под большим газом. Я боялся, что тоже потеряю направление и не смогу вернуться на астероид.

— Честно говоря, я не очень смыслю в вопросах гравитации. Но разве тело Маккена не должно было обращаться вокруг астероида? Как оно могло затеряться?!

— Могло, ещё как могло! Здесь вокруг полно астероидов с большей массой, чем у нашего, — его тут же и притянуло. Клянусь вам, ни один астронавт не смог бы высчитать траекторию полёта бедняги Джефа. Он сделал несколько оборотов, потом на глазах стал удаляться и скоро исчез из виду… Думаете, в космосе плавает только его труп?

В некотором замешательстве я покусывал губу. Трудно было определить, насколько правдива версия Карпена. Приходилось полагаться на интуицию. За восемь лет общения с клиентами Танжерской страховой я научился инстинктивно чувствовать неправду.

Вся эта драматическая история с трупом, облетевшим по орбите астероид, прежде чем умчаться в бесконечность, явно была из области литературы. А серия чудесных совпадений годилась разве что для рождественского рассказа. Не успели они открыть жилу, как Маккен погибает. А за час до смерти он вдруг заполняет формуляр о возвращении пенсионного фонда! И опять-таки по случайному совпадению труп его исчезает, так что исключается всякая проверка.

Но что бы там ни нашёптывал мой внутренний голос, в формальном отношении всё было безупречно.

Что делать? В рассказе Карпена не за что было уцепиться. Но не зря же, чёрт побери, я добирался до этого планетоида! Надо искать, искать! Должна быть какая-то деталь, которая не ложилась бы в слишком гладкий рассказ Карпена!

— Вы сказали, Маккен намеревался нарисовать икс, — начал я. — Он нарисовал его?

Карпен покачал головой:

— Не успел. Не дошёл даже до места, его качало из стороны в сторону, пока он не напоролся.

— Значит, это вы его нарисовали?

Он кивнул.

— А затем полетели в Атроник-сити зарегистрировать концессию?

— Нет. Химия-сити тогда был ближе, я съездил туда. Когда всё это случилось… Не очень-то хотелось оставаться тут одному.

— Как вы сказали? Химия-сити тогда был ближе? А сейчас?

— Здесь всё не так, как у вас там, внизу. Здесь всё движется, старина. Сегодня Химия-сити в два раза дальше от нас, чем Атроник. А через три дня он вновь приблизится. Всё меняется.

— Да, я заметил. Прежде чем отправиться в Химия-сити, вы не пытались достать тело своего компаньона?

Он повёл головой.

— Его уже не было видно. Я ведь стартовал десять-одиннадцать часов спустя.

— Почему? Вам ведь достаточно было нарисовать икс, и вы могли отправляться.

— Бог ты мой, я ведь уже говорил! Мы слишком много приняли. Я был пьян. Когда стало ясно, что Джефа мне не достать, я вернулся под купол и допил, что оставалось. Будь я трезв, я бы взял роллер и попытался достать Джефа. Но я двигался чуть ли не на карачках.

— Понимаю.

О чём спрашивать дальше?

— Я чертовски устал: дорога была трудной, — сказал я. — Вы не возражаете, если я немного отдохну? Мне ведь ещё возвращаться.

— Будьте как дома, — он неловко засуетился, изображая гостеприимство. — Вы случайно не играете в рами? — Лицо его оживилось.

— Нет, но я быстро схватываю.

— Идёт. Сейчас я вам покажу.

Он достал колоду и принялся меня обучать. Проиграв пять партий подряд, я поблагодарил Карпена и поднялся. Совершенно невинным, как мне казалось, тоном я спросил:

— Вы не возражаете, если я пройдусь? Мне не приходилось ещё бывать на таких… э-э-э… маленьких астероидах. Компания посылает меня, как правило, в города, где имеются наши филиалы.

— Давайте. У меня всё равно здесь кое-какие дела.

Он произнёс это будничным тоном, но я перехватил его цепкий взгляд.

Я не стал надевать рубашку и тут же пожалел об этом. Температура в космическом комбинезоне была плюс двадцать по Цельсию. Это не холодно, но после жары под куполом по спине побежали мурашки.

Я закрыл за собой обе двери и пошёл, не очень ловко переставляя ноги. Уж что-что, а простуду я из этой поездки привезу.

До горизонта было рукой подать, и купол вскоре скрылся из глаз. Я медленно брёл, всматриваясь в грунт и стараясь шаркать намагниченными подошвами башмаков, чтобы не потерять контакт. Я искал могилу. Трудно было поверить, что труп Маккена бесследно исчез в космосе. Он должен был быть где-то здесь, на астероиде.

Голая скала звенела под ногами как металл. Лопатой здесь не выроешь и лунки. Можно, конечно, сделать это с помощью динамита, но как замаскировать потом яму?

Я остановился, перевёл дух и обругал себя. Надо быть последним идиотом, чтобы не сообразить! Конечно, тела Маккена не может быть на этом астероиде. Почему? Да потому, что вся масса его представляет ценность. Карпен продаёт свою маленькую планетку концерну, те устанавливают здесь роторный экскаватор, и через несколько недель всё всплывает наружу. Нет, ни один безумец не оставил бы таких улик.

По словам Карпена, он улетел в Химия-сити примерно через десять часов после смерти Маккена. Так вот, он наверняка дорогой свалил тело на каком-нибудь брошенном планетоиде. Поди потом отыщи беднягу Маккена на Поясе астероидов!

Правда, мне это задачу не облегчало. В дурном расположении духа я поплёлся назад к куполу, в который раз перебирая в уме детали услышанного. Почему Карпен направился в Химия-сити? Он был тогда ближе. Но так ли уж велика разница? Два часа, не больше. Между тем Карпена хорошо знали в Атроник-сити, там они с Джефом оформляли все свои дела, туда приезжали на отдых. Нормально ли ехать в город, где тебя почти никто не знает, сразу же после смерти друга, даже если выигрываешь на этом два часа пути? Нет, по логике вещей человек в его положении стремится к обществу знакомых, ищет у них поддержки. Старатели, как бы они ни храбрились, сделаны не из железа…

А эта история с формуляром: Маккен вдруг вспоминает о пенсии перед тем, как отпраздновать находку, хотя отправить требование о выплате он мог только с почты в Антроник-сити. Правда, графологи Танжерской страховой уверяют, что подпись действительно принадлежит Маккену, и нет оснований подвергать сомнению их работу… Какой-то заколдованный круг!

Карпен открыл мне. Пока я стаскивал свои доспехи, он вернулся к прерванной работе — чистил агрегат, служивший одновременно плитой для подогрева пищи, холодильником и приспособлением для уничтожения мусора.

В таких замкнутых под куполом пространствах было всё, что позволяло выжить. Всё, кроме человеческого присутствия. Вокруг на миллионы километров простиралось небытие, и смерть поджидала «нестрахуемых» в миллионах случаев.

Карпен молча продолжал уборку. Я взял свою свёрнутую рубашку и стал протирать стеклошлем. Доведя его до блеска, я поудобнее устроился в кресле и затянулся сигаретой.

Карпен нарушил молчание:

— Не надо курить, это увеличивает нагрузку на кондиционер.

— Виноват.

Из головы не шла мысль об убийстве. Я уже не сомневался, что произошло именно убийство, хотя в подтверждении этого не продвинулся ни на шаг. Маловероятно, что Карпен оставил Маккена на каком-нибудь заброшенном астероиде. При тщательно подготовленном убийстве так не делают. Нет, Карпен не стал бы рисковать подобным образом. Он постарался обделать дело так, чтобы комар носа не подточил.

Скорей всего — Солнце.

А если Карпен затолкал тело своего совладельца в маленький роллер, настроил автопилот прямо на Солнце и запустил двигатель… Хотя нет, так ракета до Солнца не долетит, она выйдет на эллиптическую орбиту вокруг него. Он должен запустить мини-ракету в направлении, противоположном движению Пояса астероидов, замедлив таким образом её бег. Вот тогда она упадёт на Солнце.

Но и это не продвинуло меня ни на йоту… Угрюмый старатель вновь прервал молчание.

— Вы, небось, думаете, что я убил его? — спросил он, не отрываясь от работы.

Я помедлил с ответом:

— Видите ли, в деле слишком много странностей, требующих пояснения.

— Например?

— Например, почему Маккен вдруг сел оформлять требование о выплате?

— Я уже объяснял вам, — тон его стал раздражённым. Он положил тряпку и повернулся ко мне. — Надеюсь, у вас там проверяли подпись? Это действительно почерк Джефа Маккена?

— Похоже, так, — согласился я.

— Ну и что там ещё за странности? — саркастически спросил он.

— Хотя бы ваша поездка в Химия-сити. Было бы куда понятнее, если бы после всего случившегося вы отправились в Атроник-сити, где вас знают и где у вас есть знакомые.

— Химия-сити был ближе. Ваша дирекция, — он показал пальцем в мою сторону, — рассчитывает зажать эти деньги? Так вот, можете быть уверены — у вас ничего не выйдет. Я хорошо знаю законы. Эти деньги принадлежат мне!

— Я вижу, вы прекрасно обходитесь без Маккена, — холодно заключил я.

— В каком смысле?

— В Антроник-сити мне сказали, что Маккен был докой по части финансовых вопросов, а вы знаете толк в минералогии. Ведь это Маккен занимался покупкой оборудования, оформлением кредитов и прочего. Но я вижу, вы и сами неплохо соображаете.

— Я знаю, что моё, а что нет, — пробормотал он, отворачиваясь и принимаясь яростно тереть плиту.

Я смотрел ему в спину и пытался сообразить, что же сейчас произошло… Ведь он явно собирался произнести длинную тираду по поводу порядков в этих проклятых страховых компаниях, но вдруг осёкся. Неужели?..

Вот почему бланк формуляра с требованием выплаты пенсионного фонда оказался заполненным рукой Маккена!

— Маккен! — вырвалось у меня.

Он повернулся, проследил за направлением моего взгляда и прыгнул к кровати, где лежал револьвер.

Этот прыжок спас меня. Он слишком резко оттолкнулся, перелетел через кровать и врезался в стену. Я осторожно встал и взял револьвер.

— Ну вот, поиграли и хватит, мистер Маккен, — жёстко произнёс я.

Он и бровью не повёл.

— Что это вы придумали?! Маккен мёртв.

— Странно как-то получается. Ведь это Маккен занимался финансами. Маккен подписывал обязательства по кредиту. А когда вы нашли жилу, именно Маккену пришлось бы расплачиваться — ведь официально вы работали порознь.

— Чушь, — бросил он, но я заметил, что в голосе у него не было прежней уверенности.

— Вам показалось, что ваш куш слишком мал. Вам хотелось взять всё. Поэтому вы решили убрать Эйба Карпена, а дело представить так, будто умер Маккен. Тем самым вы разом избавлялись и от совладельца, и от долгов.

— Враньё! — пронзительно, фальцетом заорал он. — Я — Эйб Карпен, и у меня есть документы!

— Естественно — вы их взяли у убитого. Кто вам мог помешать убраться отсюда по-тихому и вернуться на Землю? Вас ведь никто не знает, все забыли там и о Маккене, и о Карпене. Но нет! Вы ещё заполняете формуляр о выплате пенсии, решив стать собственным наследником! Вот почему вам и пришлось лететь на почту в Химия-сити, где никто не мог отличить Эйба Карпена от Джефа Маккена.

— Вы не имеете права обвинять людей! У вас нет доказательств!

— А зачем они? Не надо и искать тело Карпена. Достаточно приехать в Атроник-сити, и сразу всё станет ясно. Хотите?

— Нет, — мрачно буркнул он.


Гендерсон по обыкновению был оживлён, но всё же соблюдал дистанцию.

— Вы отлично справились с делом на этом астероиде, Джед, — начал он. — Даже блестяще, не боюсь этого слова.

— Благодарю вас, — смиренно ответствовал я.

— И совершенно правильно, что не стали раздувать дело с убийством э-э-э… Карпена. В конце концов мы не полиция, а страховая фирма. Репутация клиентуры — прежде всего. Вполне достаточно было взять с него формальный отказ от выплаты пенсионного фонда. Прекрасная идея… Но что могло вас задержать на десять дней в Атроник-сити?

Я откинулся в кресле.

— Решил устроить себе маленькие каникулы.

Я стряхнул пепел в направлении гендерсоновской пепельницы, и часть его достигла цели.

— Каникулы? — Брови директора взлетели вверх. — Насколько мне помнится, вы брали отпуск всего полгода назад.

В голосе его был лёд. Целые айсберги.

— Верно, — согласился я. — Но трагедия в космосе не становится меньшей от того, что там всё в десять раз легче… Не по мне эта чёртова работа. Не могу больше мытарить этих парней там, наверху, из-за нескольких тысяч паршивых дублезов.

Гендерсон заморгал чаще обычного.

— Джед, что с вами? Вы нездоровы?

— Совершенно здоров. Я чувствую себя лучше обычного… Я приготовил по дороге сюда маленькую речь, но сейчас раздумал произносить её. Знаете, почему я не сдал того парня полиции? Вовсе не потому, что думал о репутации вашей компании. Я это сделал из-за остальных парней, «нестрахуемых». Они работают в одиночку. И если находят настоящего компаньона, то для того, чтобы верить ему. Чтобы стать ему братом — простите за высокопарность, мистер Гендерсон. Вскройся эта история с Карпеном — и они потеряют всякую веру в человека. Понимаете ли вы это?

— Действительно, Стентон, вам следует хорошо отдохнуть, — заключил Гендерсон, собирая бумаги.

Перевод: Е. Владимирова

До седьмого пота

Марго повернулась ко мне.

— Давай поговорим о морали, — начала она. Я ей не верил! Напустив на себя беспечный вид, я поправил под головой подушку и спросил:

— Морали? Какого же рода?

— Твоей, милый Родерик. Дай мне сигарету.

Я прикурил две, одну отдал ей, пристроив на простыню между нами пепельницу. Как-то, ради смеха, я поставил холодную стеклянную пепельницу ей на голый живот, а она не моргнув глазом ткнула тлеющим концом сигареты мне в ногу. Это случилось еще до того, как я узнал ее получше и научился не терять бдительности.

— Мораль, — произнесла она задумчиво, выпуская дым и словно размышляя над смыслом слов. — Что ты думаешь о морали, Родерик?

Полным именем она звала меня, когда ей хотелось меня подразнить или рассердить, но я не заглотнул приманку.

— Мораль, — отвечал я, пытаясь осторожно выяснить ее намерения, — мораль, по-моему, хорошая вещь.

— Да? А как ты думаешь, ты высокоморален, Родерик? У тебя в наличии нравственность?

— Примерно на среднем уровне.

— Вот как? Родерик, я ведь замужем.

— Об этом я осведомлен.

— А то, чем мы занимаемся так возмутительно часто, называется адюльтером. Знаешь такое слово?

— Что-то слышал.

— Это аморально.

— И незаконно, — добавил я, все еще пытаясь нащупать суть дела, — но, если ты не забеременела, это наружу не выйдет.

— Если ты прелюбодействуешь, Родерик, то ты лишен морали.

— Морали должно быть в меру, — сказал я, — всего должно быть в меру. Кроме секса, конечно.

— Прекрати.

— Прости. — Я переменил позу. Она глядела на меня серьезно.

— Умеренной морали быть не может, это просто глупость, — произнесла она.

— Прими мои извинения.

— Или ты нравствен, или безнравствен. Грешен или невинен. Если грешен — больше вопросов нет: ты аморален. Совершить один грех — то же, что совершить их все.

— Это что, твоя собственная теология?

— Теология тут ни при чем, я говорю о нравственности. Если ты совершаешь нечто аморальное по какой бы то ни было причине и сознаешь эту аморальность — больше с тобой говорить не о чем.

— А как насчет тебя? Без партнера тут не обойтись.

— Я это сознаю, Родерик, — она холодно усмехнулась, — и не претендую на высокую мораль.

— Здорово.

— Если я способна на один аморальный поступок, — продолжала она рассуждать, — я знаю, что способна на любой из них. Все — что угодно, все — что необходимо. А как ты?

— Я?

— Ты никогда не занимался самоанализом, подозреваю, ты ни разу не задумался о собственных взаимоотношениях с общепринятыми моральными нормами.

— Леди, вы выиграли сигарету.

— А джентльмен проиграл.

— Проиграл что?

Она повернулась и села, тыча сигаретой в пепельницу.

— Поживем — увидим.

— Увидим что?

— Насколько ты глуп.

— Ну, довольно-таки глуп.

— Понятно. Но не слишком ли глуп? — Она посмотрела мне прямо в глаза — страстное лицо, высокие скулы, синие холодные глаза, чувственный рот — какая-то первобытная, до ужаса эротичная красотка. — Ты понимаешь реальные следствия той философской истины, которую я тебе сейчас изложила? Раз свернув с пути истинного, ты должен быть готов к любому аморальному деянию, если потребуется. Знаешь, почему? По той простой причине, что, отказываясь поступать аморально, ты признаешь, что подобное поведение противоречит твоей натуре. С другой стороны, если аморальный акт представляется для тебя выгодным и ты уже совершал подобное в прошлом — тогда ты не смеешь возражать и отказываться. Согласен?

Разумеется, я бы согласился со всем, что бы она ни сказала.

— Ну хорошо. — Она погасила сигарету и поднялась, довольная. — Одевайся. Через час Чарльз будет дома.

— Это все? — вопросил я. — Разговор окончен?

— А что еще говорить? Ты согласен, что безнравственный человек не может отказаться от выполнения любого аморального деяния, за исключением того, который противоречит его собственным интересам. Вот и все.

— Я думал, ты все это ведешь к чему-то.

— Не дури, Родерик, — рассмеялась она. — Ну-ка, подымайся.

— Мне бы хотелось сходить в душ. — Мне нравился их душ — весь в голубом кафеле.

— Нет, не сегодня. Одевайся и выметайся.

Жалко. Но она бывает так строптива и переменчива, что иной раз лучше и убраться. Я встал и оделся.

Она всегда давала мне пятерку на такси. Да, а когда мы куда-нибудь ходили вместе, совала мне двадцатку на оплату двенадцатидолларового счета в кафе и никогда не заикалась о сдаче. Марго — не первая женщина в моей жизни, с которой у меня сложились подобные отношения, но зато она была намного моложе и очень привлекательна. Сначала я поражался ей, а потом осознал, что это следствие ее дикарской, беспощадной прямоты.

Однако нынешним вечером привычной пятерки не появилось. Вместо этого она сказала:

— По прошествии четырех месяцев, Родерик, вынуждена сообщить, что твои услуги больше не требуются.

— Прошу прощения?

— Твоя служба закончена, — усмехнулась она.

— Но, Марго…

— Ну-ну, милый. Не говори ничего, все это вздор.

— Но…

— Напоследок хочу тебе кое-что показать. Пойдем со мной. Я последовал за ней, сбитый с толку и встревоженный, в ее кабинет — маленькую уютную комнатку рядом с кухней, где был стол, за которым она сидела и подписывала чеки, и длинный диван, на котором я всегда ненасытно жаждал ее и на котором моя жажда никогда не была удовлетворена. Она указала мне на этот диван:

— Посиди тут, пока я поищу.

Я уселся. Слева за окном виднелась река и, поодаль, Лонг-Айленд и Куинс. Много ниже, вне поля зрения и ближе к дому, — авеню Ф.Д. Рузвельта и стоянка такси. Сквозь окно проникал легкий ветерок, навевая ароматы Куинса и принося гул Манхэттена.

Марго шарила на столе.

— Интересно, что из тебя выйдет, Родерик? — как бы рассеянно говоря сама с собой, спросила она.

Ну, я-то успел ее узнать. Она никогда не бывала рассеянной, а всегда полностью отдавала отчет в своих словах. И это обстоятельство наносило удар моему, так сказать, профессиональному самолюбию. Сейчас, например, я понимал: она шарит там, на столе, только для пущего эффекта — и все сказанное давно ею продумано и рассчитано. Я молча внимательно слушал.

— Ты стареешь, — продолжала она, — через несколько лет твоя рыночная стоимость станет опускаться, и ты, — она усмехнулась, — уже никогда не найдешь снова такой интересной работы, как у меня.

Все это было верно и составляло горькую правду — с ее стороны было особенно жестоко высказывать это в момент моего увольнения. Я сделал непроницаемое лицо и стиснул зубы.

Наконец она подала мне обычный конверт, сказав:

— Прочти это. Полагаю, тебе будет интересно. Внутри конверта лежал единственный листок бумаги без адреса, исписанный ее мелким, убористым почерком.

«Я, Марго Эвинг, добровольно и честно сознаюсь в убийстве своего мужа Чарльза.

Я убила его вследствие невозможности дальнейшего с ним проживания, но он никогда не давал мне поводов для развода, а я не могла существовать без его денежных средств.

Более никто — в особенности мужчина — в этом деле не замешан.

Я пишу это признание, так как, к моему удивлению, оказалось, что у меня есть совесть. Никогда не думала, что стану терзаться из-за смерти Чарльза, но произошло именно так. Я не в силах вынести это бремя.

Я трижды выстрелила в Чарльза из автоматического пистолета 25-го калибра марки „Стар“, который он мне подарил как-то на Рождество. Убив его, я стерла отпечатки пальцев и выбросила оружие в пруд Центрального парка с пешеходного мостика.

Сразу вслед за этим я стала сожалеть о содеянном.

Марго Эвинг».

Оторвавшись от этого впечатляющего документа, я уставился на Марго, наблюдавшую за мной, как за подопытным кроликом.

— Ты убила Чарльза? — прошептал я.

— Что? — Она издала презрительный смешок. — Что за глупости! Конечно нет!

— А… это… это…

Выдвинув ящик стола, она вытащила что-то и кинула мне на колени. Я дернулся, и на пол соскользнул ее пистолет 25-го калибра.

— Вот, — сказала она, — он ведь не в пруду, верно?

— Я не… не…

— Ты не понимаешь. Это напишут на твоей могиле, Родерик. — Она засмеялась и покачала головой, как снисходительная учительница. — Мне надо уходить, через полчаса сюда явится Чарльз.

— Что ты хочешь от меня, Марго? Скажи попросту, ради Христа!

— А надо ли? — Секунду помолчав, она вздохнула и произнесла:

— Да уж, видно, придется.

— Я не столь хитроумен, — не выдержав, съязвил я.

— А кто тебя знает, Родерик. Я призналась в убийстве и указала орудие убийства. Если бы Чарльз погиб, как там написано, — знаешь, Родерик, что бы ты мог сделать?

Я отрицательно покачал головой.

— Ты бы мог меня шантажировать!

— Я мог — что?

— Родерик, у тебя было бы вещественное доказательство против меня. Ты бы мог, шантажируя меня, с комфортом прожить до конца жизни. Признаюсь, я бы лучше до конца жизни терпела тебя в качестве шантажиста, нежели Чарльза — в качестве мужа. Потому что знаю, дорогой Родерик, — ты станешь держаться в рамках разумного. — Ее усмешка становилась все холоднее и злее. — Разве не так?

Ее мысль становилась пугающе ясной.

— Ты, ты хочешь, чтобы я…

— Ничего я от тебя не хочу, — отрезала она. И добавила:

— Знаешь, не было еще человека, который бы мне отказал. Мне даже не надо просить — они сами все делают. Интересно, что бы случилось с тем, кто посмел бы мне отказать?

— Ты давно это задумала, да? Поэтому и наняла меня, так?

— Ты просто глуп, неужели ты и вправду думал, что мне нужно кого-то нанимать? Я терпела твое слабоумие по необходимости, но теперь могу сказать, что испытывала отвращение, платя тебе за услуги, так же как когда ими пользовалась. Вот это удар.

— Ты не жаловалась, — выговорил я.

— В самом деле? Ладно, Родерик, мне надо идти. Чарльз будет с минуты на минуту.

— Подожди, — попросил я.

— Подождать? Чего?

— Мне нужно подумать…

— Едва ли на это есть время, — усмехнулась она.

У меня не было времени ни выслушивать ее, ни отвечать. Надо было решать, что делать.

Убить мужа? Что, если я действительно убью Чарльза Эвинга, хоть и в жизни никого не убивал и вообще самый щепетильный человек на свете? Убив его, я стану до конца жизни шантажировать Марго.

И что? Шантажировать Марго? Мне? Соперничать с ней в той дуэли двух дьявольских умов, которой явится этот шантаж? Она заполучит признание — и через полгода я в могиле.

Что же тогда? Отказ? Смогу ли я стать первым человеком, сумевшим отказать ей в ее притязаниях?

Марго смотрела на меня.

— Ну? — спросила она.


* * *

Прошло двадцать минут. Я ждал, пока ты придешь домой, Чарльз, и вот ты здесь, и я все тебе рассказал. Прости, что тебе пришлось выслушать все это под дулом пистолета, просто я сомневался, что ты согласишься со мной разговаривать.

Вероятно, осознав себя рогоносцем, ты меня ненавидишь — не важно. Рога, которые я повесил тебе на лоб, ничто по сравнению с проблемами куда более весомыми на данный момент.

Признание Марго вон в том конверте, на столе возле тебя. Я подожду, пока ты прочтешь и удостоверишься в правдивости моего рассказа.

Собираюсь ли я исполнить требование Марго? Намереваюсь ли убить тебя?

Ладно. Я подумал вначале об альтернативном решении — сложном и вместе с тем удовлетворительном. Взгляни еще раз на это признание, Чарльз, и ты увидишь, что его некоторым образом можно интерпретировать как записку самоубийцы. Следишь за моей мыслью?

Ну да. Я бью Марго по голове чем-то тяжелым — ну вот, скажем, рукояткой этого пистолета — и дожидаюсь, когда ты вернешься домой. Затем стреляю в тебя — ведь если Марго покончила с собой из-за раскаяния после твоего убийства, значит, тебя надо убить, — потом выбрасываю Марго в окно, спешу в Центральный парк, чтобы выкинуть пистолет, и наконец навсегда избавляюсь от вас всех.

В кабинете, где она сидела за столом, я занес пистолет…

И не смог этого сделать.

Нет. Я не столь кровожаден. Марго, морализируя, забыла одно: трусость — гораздо сильнее, чем совесть. И если я не мог убить ее, которую боялся и ненавидел, еще менее вероятно, что я могу убить тебя.

Нет, Чарльз, ты умрешь не от моей руки. Но Марго может найти другого — если ты сам не перейдешь в наступление.

Вот мое решение: как Марго натравила меня на тебя, я теперь натравлю тебя на нее. Ты, мне думается, посильнее меня и быстрее добьешься успеха. А если нет. Марго чудненько справится с тобой сама. Так что самым искренним образом желаю удачи.

А сейчас, прости, мне надо бежать.

Перевод: П. Рубцов

Такой вот день…

Гарри вернулся в гостиницу, когда я уже застегивал клапан кобуры под левой рукой.

— Брось это, Ральф, — сказал он.

— Бросить? — переспросил я. — Как это — бросить?

Он снял пальто и швырнул его на кровать.

— Банк закрыт.

— Не может быть, — ответил я. — Ведь нынче вторник.

— Еще как может, — сообщил Гарри, потом достал из кобуры свой пистолет и отправил следом за пальто на кровать. — Очень даже может. Все может быть закрыто, поскольку сегодня — день Гриффина.

— День чего?

— Гриффина, — втолковал мне он, стянул кобуру с портупеей и тоже швырнул на кровать. — День Кенни Гриффина.

— Ладно, сдаюсь, — сказал я. — Что такое «кенни гриффин»?

— Это астронавт, — ответил Гарри, расстегнув ворот сорочки, и плюхнулся на кровать сам. — Он родился и вырос в этом городишке. Сегодня он сюда возвращается, и горожане устраивают в его честь торжественное шествие.

— Перед банком?

— Какая разница? — Гарри вытащил из-под себя пистолет, поправил подушку и закрыл глаза. — Банк все равно не работает.

Я склонил голову набок и услышал далекие звуки оркестра.

— Очень мило с их стороны.

— Они хотят вручить ему ключи от города, — добавил Гарри.

— Очень мило.

— Речи, детишки с цветами и все такое.

— Это так мило, что меня просто мутит.

— Но он побывал на луне, — подчеркнул Гарри.

— Вот и сидел бы там! — рявкнул я.

— Завтра все сделаем.

— Знаю, — ответил я. — Но все равно досадно.

Происходящее раздражало меня куда больше, чем Гарри, потому что план операции составлял именно я. А я ненавижу, когда что-то срывается, или план приходится менять, пусть и самую малость. Например, наметить работу на вторник, а делать её в среду. Совсем маленькое изменение, не имеющее, в общем-то, никакого значения, но нам придется проторчать в этой дыре лишний день, а значит, возрастает опасность быть опознанными в будущем. Придется менять авиабилеты, и какой-нибудь догадливый служащий может об этом вспомнить. В гостинице в Майами мы появимся днем позже. Возможно, в этом нет ничего страшного, но ведь одной маленькой пробоины иногда достаточно, чтобы пустить ко дну могучий крейсер. Помнится, в детстве я видел это изречение на плакате, и оно произвело на меня неизгладимое впечатление.

По натуре я — организатор. Этот банк и этот городишко я «вычислял» целых три недели, ещё до того, как родился сам план. Потом — ещё пять дней после разработки плана. Я выбрал верный способ ограбления, верное время, верный маршрут отхода. Все было верно. Единственное, чего я не учел, — это астронавт, выросший здесь и решивший посетить родные места именно в МОЙ день. Я потом ещё сказал Гарри: «Он что, не мог просто позвонить?»

Короче, дело мы провернули в среду. Ровно в 2.54 мы вошли в банк, натянули лыжные маски и объявили: «Ограбление. Всем оставаться на местах!»

Все застыли. Пока я наблюдал за людьми в банке и за входной дверью, Гарри перемахнул через конторку и принялся набивать сумку деньгами. Надо сказать, что в среду план сработал ничуть не хуже, чем во вторник. Три дня в неделю — во вторник, среду и четверг — в 2.54 в помещении банка оставалось всего трое работников, остальные уходили обедать. Им приходилось трапезничать позже обычного, потому что в обеденный перерыв в банке как раз был наплыв клиентуры. Но я проверил: в середине недели в 2.54 там никогда не набиралось больше трех человек, а среднее число получилось чуть больше единицы. В день ограбления, к примеру, у конторки оказалась только одна пожилая дама, которая, несмотря на яркое солнце, держала в руках зонтик.

Стало быть, и концовка плана в среду сработает ничуть не хуже, чем во вторник. Светофоры, по моим наблюдениям, во все дни недели горели одинаково, расписание авиарейсов не менялось, а движение на кольцевом шоссе ничуть не отличалось от движения в другие дни. И все-таки я не люблю, когда что-то меняется не по моей воле.

Без одной минуты три, за минуту до срока, Гарри наполнил суму деньгами. Мы оба стали у двери, и, когда секундная стрелка описала ещё один круг, Гарри спрятал пистолет, стянул маску, подхватил сумку и зашагал к пожарному гидранту, возле которого мы поставили угнанный «форд». Теперь мне оставалось ждать сорок секунд. Я ухитрялся смотреть во все стороны сразу: на часы, на троих служащих банка, на старую даму, на Гарри, сидевшего в машине. Если бы ему не удалось завести машину вовремя, нам пришлось бы ждать ещё минуту и десять секунд.

Но машина завелась сразу же. Спустя тридцать одну секунду Гарри подал мне знак. Я кивнул, выждал ещё девять секунд и пулей вылетел из банка. Сорвав маску и спрятав пистолет в кобуру, я пробежал восемнадцать метров, нырнул в машину, и мы поехали. На углу стоял светофор.

— Двадцать две мили в час, — напомнил я, глядя на красный глазок светофора.

— Знаю, — ответил Гарри. — Не волнуйся, я все помню.

Зеленый свет зажегся в тот миг, когда мы подкатили к перекрестку, и машина проскочила поперечную улицу, даже не замедлив ход. Оглянувшись, я увидел людей, выбегающих из дверей банка.

Справа, не доезжая половины квартала, был переулок. Гарри плавно свернул и аккуратно вписался в улочку шириной чуть больше нашей машины. Впереди стоял ещё один автомобиль. Гарри затормозил, я прижал к груди сумку, и мы выскочили из «форда». Гарри поднял капот и, схватив пучок проводов, напрочь оторвал их от клемм, потом захлопнул капот и бросился следом за мной.

Я уже сидел во второй машине, напяливая на себя бороду, темные очки, кепку и свитер с высокой горловиной. Гарри быстро надел свою бороду, берет и зеленый пиджак спортивного покроя, потом запустил мотор. Я посмотрел на секундную стрелку часов.

— Пять, — сказал я, — четыре, три, два, один. Поехали!

Мы вынырнули из переулка, свернули налево и успели к светофору ещё до того, как загорелся красный свет, затем свернули направо, проехали три квартала, каждый раз оказываясь у светофоров вовремя, и выбрались на подъездную дорогу к кольцевому шоссе.

— Следи за дорожными указателями, — бросил Гарри. — А я буду следить за транспортом.

— Разумеется, — ответил я.

Такие кольцевые объездные шоссе теперь есть почти в каждом городе. Это удобно не только водителям, которые не вязнут в пробках на улицах, но и жителям, если им надо побыстрее попасть из одного конца города в другой. Здешнее объездное шоссе представляло собой эстакаду, с которой открывался дивный вид на город и окрестности.

Впрочем, меня не интересовали ни город, ни окрестности. Мне сейчас больше всего хотелось увидеть указатель «Аэропорт-роуд» — выезд к аэропорту. И, пока Гарри уверенно гнал машину по почти свободному послеполуденному шоссе, я вглядывался в дорожные знаки.

Надо отдать должное городским властям: указателей они понаставили предостаточно. Вот, например, первый выезд с кольцевой дороги — на Каллисто-стрит. Сначала мы проехали указатель, где значилось: «Выезд на Каллисто-стрит через четверть мили». Немного дальше: «Выезд на Каллисто-стрит, держитесь правой стороны». И, наконец, у самого поворота указатель со стрелкой, направленной к спуску с эстакады: «Выезд на Каллисто-стрит».

Конечно, все это предназначалось для местных жителей, и никаких сведений о том, куда эта Каллисто-стрит приведет, на указателях не было. Но если вам необходимо попасть именно на Каллисто-стрит, то проскочить нужный поворот вы не могли бы на при каких обстоятельствах.

Гарри ехал, не разгоняясь быстрее пятидесяти миль в час, а я продолжал смотреть, как мимо нас проносятся по три стандартных указателя на каждый выезд с кольцевой дороги: Вудфорд-роуд, Игл-авеню, Гриффин-роуд, Кроувел-стрит, Пятимильная дорога, Эсквайр-авеню.

Я взглянул на часы.

— Гарри, ты не слишком медленно едешь? Мы должны делать пятьдесят миль в час.

Гарри обиженно надул губы. Он был одним из лучших водителей для подобных случаев.

— Пятьдесят я и держу, — заявил он и жестом пригласил меня взглянуть на спидометр.

Но я был слишком занят, высматривая на указателях Аэропорт-роуд… Аэропорт-роуд…

— Но ведь путь до поворота к аэропорту занимает гораздо меньше времени, — заметил я.

— Я держу пятьдесят. И держал.

Я взглянул на часы, потом на дорогу.

— Может, спидометр сломался? Может, ты держишь сорок?

— Я держу пятьдесят, — твердо ответил Гарри. — Я знаю, что такое пятьдесят миль в час. Я это чувствую и без спидометра. И держу пятьдесят.

— Если мы опоздаем на самолет, пиши пропало, — сообщил я ему.

Гарри мрачно склонился над баранкой.

— Легавые сейчас, небось, опрашивают там всех подряд, — заволновался я. — Рано или поздно кто-нибудь вспомнит, как из переулка выехала наша машина. И они примутся искать нас уже в этой машине и в теперешнем обличье.

— Следи за указателями, — велел Гарри.

Ничего другого мне и не оставалось. Ремсен-авеню, бульвар де-Витт, парк Грин-Медоу, Семнадцатая улица, Гленвуд-роуд, Пауэрс-стрит….

— Наверняка ты прозевал аэропорт, — сказал Гарри.

— Это невозможно. Я читал все указатели. Все. Твой спидометр приказал долго жить.

— Спидометр в порядке.

Эрхарт-стрит, Уиллоуби-лейн, Файеруолл-авеню, Броуд-стрит, Мэриголд-Хилл-роуд…

Я снова взглянул на часы.

— Гарри, наш самолет только что взлетел.

— Ты все время смотришь на часы, — упрекнул меня Гарри. — Вот и прозевал поворот.

— Ничего я не прозевал.

— Вон снова Шуилер-авеню, — сказал Гарри. — По-моему, здесь мы и выехали на кольцевую дорогу.

— Как я мог прозевать его! — заорал я. — Наддай ходу, Гарри! На этот раз не промахнемся. Уж на какой-нибудь самолет да попадем!

Гарри сгорбился над баранкой.

Нас остановили на половине второго круга. Какой-то глазастый полицейский заприметил нашу машину (он уже успел получить её описание) и сообщил о нас по радио, так что немного дальше полиция поставила кордон. Мы подкатили к барьеру, остановились, и нас тотчас сцапали.

Сидя в полицейской машине, движущейся по кольцу уже в противоположном направлении, я не удержался и спросил инспектора, к запястью которого меня приковали наручниками:

— Вы не откажетесь сообщить мне, куда подевалась дорога к аэропорту?

Он усмехнулся и показал за окно.

— Вот она.

На указателе значилось: «Выезд на Гриффин-роуд через четверть мили».

— Гриффин-роуд, — удивился я. — Мне нужно Аэропорт-роуд.

— Это одна и та же дорога, — пояснил инспектор. — Вчера её переименовали в честь Кенни Гриффина, астронавта. Он — наша гордость.

— Ясно. Вероятно, мне лучше не говорить вам, что я о нем думаю, пробормотал я.

Перевод: А. Шаров

Дьявольщина

— Думается, мне надо стать Сатаной. Будет весело, — объявил я.

— Обхохочешься, — заметила Дорис саркастически. — И как это тебе взбрело в голову?

— Ну так, — продолжил я извиняющимся тоном, — подойдет же. Блудный сын возвращается и…

— Ворует мамины побрякушки, — докончила Дорис.

— Именно так. Костюм Люцифера — это то, что надо. Лучшего наряда для меня не придумаешь.

— Остроумие, — вставила Дорис, — вот за что ты мне всегда нравился. Почему бы тебе не стать просто Блудным Сыном? Я задумался, потом покачал головой.

— Нет, — сказал я. — Костюм не должен все разъяснять. А в ярко-красном наряде демона, с длинным хвостом и с вилами…

— Блеск, — согласилась Дорис, — передай-ка пикулей. Я передал пикули. Потом откусил сандвич, прожевал, проглотил и обратился к ней:

— Ну а ты вот, такая умная, ты-то кем собираешься быть?

— Еще не решила. Но это будет что-то оригинальное, милый, обещаю тебе. Что-то красивое и необычное.

— Осеннее Утро, — предположил я.

— Я так и думала — ты предложишь что-нибудь подобное.

Почему не Леди Годива?

Чего-то подобного я и ожидал. Но я не стал спорить, а вместо этого занялся сандвичем. Перед тем как мы кончили есть, Дорис взяла меня за руку и сказала:

— Не беспокойся, Уилли. Ты же знаешь, я не имела в виду ничего плохого…

Я, разумеется, знал и потому ответил:

— В некоторых отношениях ты поумнее меня. Но ты ведь все равно меня любишь.

— Ну конечно люблю, — отвечала она с чувством, поглаживая меня по руке, — и ты любишь меня.

— Разумеется.

Да, разумеется. Из-за любви к Дорис от меня отреклись мои родные, лишили меня наследства и выкинули из самого огромного дома в городе. Ради нее я пожертвовал многомиллионным состоянием. После этого ей не приходилось сомневаться в чувствах мужа.

Последние пять лет, с тех самых пор, как я убрался из поместья Пидмонтов, отказавшись от всяких притязаний на их кажущееся счастье, были нелегкими. Само собой разумеется, Уильям Пидмонт III (в моем лице) не мог заниматься физическим трудом ради пропитания, а гуманитарное образование, полученное в привилегированном колледже, никоим образом не подготовило меня к какой-либо «беловоротничковой» <Белый воротничок — представитель выпускников учебных заведений, принадлежащих к привилегированным классам общества (англ.).> деятельности. Оказавшись людьми без профессии, мы с Дорис вынуждены были рассчитывать лишь на свои быстрые ноги и острый ум, дабы иметь доход сообразно нашим потребностям.

Но спустя год, в течение которого мы в сущности только учились, жизнь стала постепенно налаживаться. Немножко украсть тут, своровать там, скромненько распродать еще где-нибудь — набиралась вполне приличная сумма. А в сельской местности, особенно на юге, старое доброе мошенничество все еще могло приносить небольшой, но стабильный доход.

Однако дела шли не столь хорошо, чтобы я мог позволить себе простить свое дражайшее семейство. Вот уж нет. Помимо того, что мои любезнейшие родственнички обрекли меня на жизнь впроголодь, они еще и отвергли девушку Дорис, которую я любил только потому, что она происходила из бедной семьи, членов которой, случалось, таскали в полицию. Поэтому обида постоянно терзала меня на протяжении всех пяти лет. Я жаждал встретиться вновь со своей семьей и свести с ними счеты.

Но о таком не стоило и думать. Я не мог проникнуть в их общество ни под каким предлогом — а не проникнув, как я мог осуществить свою месть? Нет, это было невозможно.

Вернее, это было невозможно до определенного момента. До того счастливого дня, когда мои ловкие пальцы вытянули у бывшего владельца бумажник с приглашением на два лица в усадьбу Пидмонт. На весенний бал-маскарад. С раздачей призов.

Так-то вот. С раздачей призов.

Это случилось пару недель назад. Мы приехали в город всего за день до того, как мне досталось приглашение, — раза два в год я возвращался в родные места, вынашивая планы отмщения, — и коротали время в мелком воровстве. Мы были здесь в достаточной безопасности, покуда избегали появляться там, где меня мог встретить кто-то из родни, и проявляли должную осмотрительность, чтобы не попасть в полицейскую облаву. Поэтому мы остались в городе и ждали своего часа.

Сегодня же во время завтрака, за три дня до большого бала-маскарада, меня осенило, какой костюм мне надеть. Дорис это, конечно, позабавило: среди всего прочего меня привлекала в ней ее беспрестанная борьба с банальностями, шаблоном, стереотипом. Я ведь происходил из семьи, где банальность возводили в ранг философской концепции, и не мог сразу поменять свой образ мыслей, однако разделял взгляды Дорис и с истинным удовольствием наблюдал, как она подмечает любые взятые мной на вооружение штампы.

С другой стороны, я все же унаследовал склонность к ясным символам и не собирался от нее отказываться. Костюм Люцифера, к примеру: я его придумал, Дорис кольнула меня за пошлость, и я порадовался ее насмешкам, не забывая о том, что доставлю себе и другое удовольствие, облачась в избранный наряд.

В общем, я бы сказал, что я человек дружелюбный. Да, дружелюбный. В общении с миром — за единственным исключением своей собственной семьи, по отношению к которой я непримирим, — это моя обычная и характерная черта.

Итак, уверив еще раз друг друга в своих добрых чувствах, мы пошли за костюмами в магазинчик, который я приглядел ранее. Потратив часть денег из бумажника незнакомца, я заказал потрясающий наряд Сатаны с хвостом, вилами и всем прочим, после чего предложил Дорис тоже подобрать себе что-нибудь, чтобы внести аванс сразу за два костюма. Владелец бумажника, видно, недурно зарабатывал — во всяком случае, наличности у него с собой было немало.

Но Дорис воротила нос.

— Нет, — сказала она. — Мне нужно что-то другое. Оригинальное.

— Ну, так думай, — подытожил я.

В субботу, когда я отправился за своим костюмом, благая мысль ее еще не осенила. Но она поклялась, что к моему приходу что-нибудь сотворит.

— Ну да, — недоверчиво сказал я, — обернешься старой простыней. Призрак прошлого Рождества.

— Вот увидишь, — пообещала она.

А когда я воротился со своим дьявольским нарядом, Дорис была одета с головы до ног во все черное. Можно подумать, она окунулась в бочку с черной краской. Голову обтягивал черный чулок, как у грабителей из комиксов, открытой оставалась лишь нижняя часть лица, которая, в свою очередь, была прикрыта маленьким квадратным зеркальцем, каким-то чудом прикрепленным на уровне носа.

Посмотрев на нее, я не увидел практически ничего. Все кругом черное — единственное, на что наткнулся мой взгляд, — мое собственное отражение в зеркальце.

— Ладно, сдаюсь, — сказал я, моргнув несколько раз. — И кем же ты будешь?

— Тобой, — произнесла она из-за зеркальца.

— А?

— Ну, то есть любым, кто будет, говоря со мной, глядеть на меня.

Я посмотрел в зеркальце и увидел себя.

— Ну, Дорис, это нечестно. Тебе нужно быть кем-то.

— А я и есть кто-то. Я — это ты. И потом, неплохая экипировка для вора, а?

Я разочарованно взирал на сверток со своей дьявольской одеждой, запоздало представляя себе, как буду пробираться в ней по темным верхним залам усадьбы. Несомненно, Дорис была куда более изобретательна.

Однако менять что-либо уже не представлялось возможным. Кроме того, мой костюм нравился мне и по некоторым другим причинам. Так что, когда мы этим вечером появились в начале десятого в нашем фамильном особняке, я под верхней одеждой был весь в красном, а Дорис — в черном.

На приглашениях, разумеется, не стояло никаких имен, это испортило бы главную забаву — попытки угадать, кто есть кто. Наше я вручил Кибберу, противному старику, который неимоверно давно служил у нас, и мы с Дорис влились в живописную толчею главного зала.

По случаю празднества из него убрали всю обстановку, кроме небольших диванчиков вдоль стен, против дверей. Искрились массивные люстры, на стенах висели барельефы всяческих знаменитостей, а в дальнем углу возвышался привычный оркестр, игравший на всех благотворительных вечерах, устраиваемых моими родителями. (Это уменьшало налоги и было вполне по-деловому, верно же?) Повсюду шумела пестрая толпа гостей, наряженных всевозможными типажами: от Пирата Джона Сильвера до Последнего Летнего Лепестка; кролик танцевал с лисой, почтальон болтал с почтовым ящиком.

Дорис немедленно привлекла внимание. Люди подходили к ней, спрашивали, кого она представляет, и неизменно получали в ответ: «Вас». Вопрошавший секунду стоял оторопев, потом до него доходил смысл сказанного, и он удалялся в восхищении.

Наконец я отвел ее с танцевальной площадки и зашептал в ухо:

— Помнишь, когда-то давно ты мне рассказывала о первой заповеди хорошего вора, которую завещал тебе отец. Помнишь?

— Будь неприметным, — ответила она.

— Так-то вот.

— Не умничай. — И она ткнула меня кулаком в бок. Чуть позже я танцевал со своей сестрой Юджиной.

— Кажется, я вас знаю, — проговорила она. — Прямо так на языке и вертится. Вы на кого-то очень похожи.

Дорогая Юджина. Приятно сознавать, что ты, как всегда, непроходимо тупа.

Я видел своих братьев Джокко и Хьюберта, но не общался с ними и потому не имел случая выяснить, остались ли они столь же слабоумными. Надо сказать, с безопасного расстояния они представлялись мне теми же прежними бестолочами. (Я заметил, что они смотрят на меня, но это было не долго. Позже я понял, что они глазеют на каждого, — запоминали костюмы, надо думать.) В десять тридцать я вернулся к Дорис, окруженной вожделеющими особями мужского пола, и шепнул ей на ухо: «Пора». Извинившись перед своими новыми обожателями, она присоединилась ко мне в холле. Внизу у дверей по-прежнему дежурил Киббер. Я провел Дорис к черной лестнице; мы никого не повстречали.

Дом был мне хорошо знаком. Я крался по местам моего полного роскоши, но несчастного детства. В доме, где правил беспринципный отец и ветреная дурочка мать, я рос в окружении братьев и сестер в атмосфере всесокрушающей пошлости, и неудивительно, что, повстречав Дорис, вцепился в нее, как утопающий в спасательный круг.

Но Дорис не только спасла меня — она дала мне новую жизнь. На втором этаже я направился к отцовскому кабинету. Как всякий бесчестный человек, он опасался, что когда-нибудь все тайное станет явным, поэтому держал большую сумму наличными в тайнике в своем логове. Но от любопытного скучающего ребенка ничего в доме не скроешь. Я знал об этих деньгах, припрятанных в столе на всякий случай, — мать наверняка не подозревала об этом, так как отец опасался и ее, — так вот, я знал о них с десяти лет.

Они все еще лежали там. Пять тысяч долларов в потрепанных купюрах. Переложив их в свой костюм, я поставил ящик с двойным дном на место, и мы проследовали в спальню матери.

Всякий раз в помещение проникал я один, а Дорис караулила в дверях.

В спальне я сдвинул осенний пейзаж — он выглядел как сборная картинка: позади него размещался сейф, в котором мать держала свои драгоценности. Сегодня она надела их не так много — костюм не соответствовал. На этот раз она предстала в образе Дианы-охотницы, с колчаном со стрелами, колыхающимся на спине, хотя, право слово, ей больше бы пошел костюм торговки.

Стоя у дверей, Дорис зашептала:

— Как ты собираешься его открыть? Мы же не можем его взорвать.

— Я знаю, где она записывает шифр, — прошептал я в ответ и стал перелистывать маленькую телефонную книжку на столике. — Она не может запомнить цифр, — пояснил я Дорис, — поэтому заносит их сюда под видом телефонного номера.

— Невероятно, — сказала Дорис. — На какую букву? На «К» — как «комбинация»?

— Нет. На «З» — как «запор». Матушка у нас грамотная.

— Ты хочешь сказать — педантичная, — выдохнула Дорис.

После недолгих размышлений мне удалось выяснить цифровую комбинацию: влево — 8, вправо — 26, влево — 12, вправо — 33.

Вернувшись к сейфу, я открыл его, переложил драгоценности к себе, захлопнул сейф и направился к двери, как тут Дорис прошептала, что кто-то идет.

Я скользнул под кровать. Дорис отступила за дверь.

Это была, к несчастью, мать. Она зашла в комнату, включила маленький ночник — она не любила в спальне яркого света — и стала рыться в шкафу, подрагивая стрелами в колчане за спиной.

Дорис же на самом виду! Чуть выглянув из-под кровати, я увидел, что дверь полуоткрыта, а Дорис за ней, и стоит матери оглянуться, она обнаружит ее!

Но мать ее не заметила. Дорис прикрыла нижнюю часть лица с зеркальцем обтянутыми в черное руками и на фоне темной двери стала невидимой, как стекло. Я сознавал, что она все еще там, лишь потому… лишь потому, что просто знал об этом.

Наконец мать удалилась, а через пару минут и мы вслед за ней. Мы вернулись в главный зал, где вновь некоторое время помаячили, танцуя и беседуя, — готовя таким образом свое благополучное отбытие. Человек сорок человек увидят, как мы спокойно уходим. Кому взбредет в голову заподозрить нас в воровстве?

Я уже стал со всеми прощаться, как вдруг тяжелая рука легла мне на плечо и знакомый голос произнес:

— Постойте, вас хотят видеть.

Обернувшись, я увидел своего старшего брата Джокко, футболиста, громадного и плотного, как и прежде, одетого Тарзаном. Я высвободился и сделал шаг в сторону двери, но тут увидел, что он улыбается во весь рот. Он не догадался, кто я, — я ему был нужен для чего-то другого.

— Что случилось? — спросил я.

— Пойдемте, — сказал он по-детски восторженно и таинственно, — там увидите.

Я двинулся за ним, каждую секунду готовый к бегству. Мы подошли к эстраде, где толклись недоуменно несколько Чертей, Дорис и — поодаль, у микрофона, — моя мать.

Джокко подтолкнул меня к прочим Чертям, и мать объявила во всеуслышание:

— Внимание, начинаем вручать призы!

Призы?

Когда публика затихла, мать продолжила:

— Вместо того чтобы вручить обычный приз за лучший костюм, мы решили, что будет интереснее вручить два приза — за самый оригинальный и за самый банальный костюм!

О Боже!

Я старался не смотреть на Дорис, поскольку и так знал, что она сейчас самодовольно и победно улыбается под своим зеркальцем. Совершенно ясно, что ее привели сюда, чтобы наградить за самый оригинальный костюм, — и радости по этому поводу хватит на ближайшую неделю.

Но это было не все. А мы, восемь Чертей, не затем ли здесь, чтобы вместе — и справедливо, надо признать — получить призы за самый неоригинальный костюм? Мне и за месяц не загладить свой промах.

Мои предчувствия оправдались. Мать объявила, что приз за самый необычный костюм присужден юной леди, изображавшей всех остальных! Дорис шагнула на эстраду, изящно раскланялась и приняла свой приз — маленькие часики-брошь.

Ей зааплодировали. Тяжелое предчувствие закралось в мое сердце, но я постарался прогнать его. В конце концов, они лишь добавили нам трофеев, только и всего.

Наступил наш черед — восьми дьяволов в алых костюмах, — и мы, покорно столпившись на эстраде, получили свои призы: пустые браслетки для монограмм.

Я, конечно, чувствовал себя круглым дураком, стоя над толпой, чествовавшей меня за отсутствие оригинальности, и видя, как Дорис довольно посмеивалась, но минутой спустя ощутил себя в гораздо более идиотском положении, так как толпа стала скандировать:

— Разоблачить! Разоблачить!

Да, пробраться к дверям я не успел, но хоть Дорис удалось ускользнуть в суматохе, и, насколько я ее знаю, она уже должна строить планы, как вызволить меня отсюда. Не могу себе представить, как именно это будет, но одно знаю наверняка.

Это будет нечто оригинальное.

Перевод: П. Рубцов

Аллергия

Первые признаки аллергии Альберт почувствовал в понедельник, на который приходился Почтовый день, но его это не слишком обеспокоило. Он знал по опыту — аллергия возникала и пропадала в межсезонье; ничего особенно серьезного — не требовалось даже вызывать семейного доктора; откуда же ему было догадаться, что на этот раз аллергический насморк значил больше, чем просто наступление весны? Думать так причин не было…

Так вот. Был понедельник как понедельник — Почтовый день, как установилось уже на протяжении года. Насморк не насморк, а Альберту предстояло, как всегда, тянуть свою привычную почтовую лямку. Итак, за пять минут до полудня он вынул обычный белый служебный конверт из верхнего левого ящика стола и, вставив его в машинку, стал печатать свой собственный адрес:

«Альберту Уайту

До востребования

Монквойс, Нью-Йорк».

Затем, оглядевшись и убедившись, что мистера Клемента поблизости нет, в верхнем левом углу поместил следующий обратный адрес:

«По истечении пяти дней возвратить по адресу:


Бобу Харрингтону

„Геральд стейтсмен“

Монквойс, Нью-Йорк».

После этого, вытащив конверт из машинки, Альберт приклеил на него пятицентовую марку, которую достал из среднего ящика, и засунул пустой конверт во внутренний карман. (Ему доставляло маленькое тайное удовольствие, что мистер Клемент, сам того не зная, обеспечивал его марками для его дел.) Печатание двух адресов на конверте заняло пять минут, и, приведя за считанные секунды стол в порядок, ровно в полдень Альберт мог подняться, свернуть направо, подойти к дверям и отправиться на обед, притворив за собой дверь с надписью:

«Джейсон Клемент, адвокат».

Как и всегда по понедельникам в это время, он первым делом зашел на почту, где получил увесистый белый конверт в секции до востребования. «Вот, пожалуйста, мистер Уайт! — как всегда, воскликнул Почтальон Том. — Вот ваши сплетни за неделю!»

Альберт с Почтальоном Томом хорошо узнали друг друга за последние пятнадцать месяцев, в течение которых Альберт заходил каждый понедельник за своим письмом до востребования. Дабы отвести всякие подозрения, которые могли возникнуть у Почтальона Тома, Альберт постарался сразу же объяснить, что Боб Харрингтон, известный репортер из монквойской газеты, нанял его в качестве помощника для проверки всяких слухов и тому подобной конфиденциальной информации, которую присылали читатели газеты.

— Работа временная, — пояснил Альберт, — дополнительно к моей постоянной у мистера Клемента, и ее надо держать в тайне. Потому Боб и посылает мне материалы до востребования. И вообще мы должны делать вид, что друг друга не знаем.

— Клянусь Богом! — вскричал Почтальон Том, подмигивая и ухмыляясь.

Но позже Почтальон Том, видно, что-то почуял, потому что как-то в очередной понедельник спросил:

— А почему вы не забираете почту так долго? Почти целую неделю, как правило.

— Я должен получать письма по понедельникам, — пояснил Альберт, — независимо от того, когда Боб их мне высылает. Если я стану заходить сюда каждый день, это будет подозрительно.

— А, ну как же, — с умным видом кивнул Почтальон Том, — но, знаете, как бы вам не промахнуться. Видите, вот здесь в углу сверху надпись: по истечении пяти дней возвратить туда-то. Значит, если вы за пять дней не заберете письмо, его надо отправить обратно.

— И что, вы в самом деле отсылаете такие письма?

— Ну, вообще-то мы должны. Таковы правила, мистер Уайт.

— Очень хорошо, — сказал Альберт, — Бобу, ясное дело, особо ждать некогда. Так что если я даже не заберу письмо за пять дней, то смело отсылайте его назад. Мы с Бобом будем вам только благодарны.

— Заметано, — ответил Почтальон Том.

— И не отдавайте писем никому, даже если он скажет, что он от меня.

— Разумеется, нет, мистер Уайт. Только вам, и никому иному.

— То есть даже если вам кто-то позвонит от моего имени и скажет, что, мол, пришлет приятеля за почтой.

— Все ясно, мистер Уайт, — подмигнул Том. — Не беспокойтесь. Почтовая служба Соединенных Штатов вас не подведет. Никто не получит этих писем, кроме вас и мистера Харрингтона. Это я гарантирую.

— Очень признателен, — с чувством отвечал Альберт. В последующие месяцы Почтальон Том вопросов не задавал, и дни текли безмятежно. Разумеется, Альберту приходилось читать колонку из «Геральд стейтсмен» с изложением разных невероятно скандальных дел, которые беспрестанно раскапывал Боб, поскольку Почтальон Том частенько спрашивал, приложил ли тут свою руку Альберт. Во многих случаях Альберт говорил, что он тут непричастен, в других же признавал свою долю усилий по выведению кого-то на чистую воду. При этом Почтальон Том сиял, как удачливый шоумен. Он был, видно, прирожденный конспиратор, не нашедший покуда выхода своим природным талантам.

Сегодня, однако. Почтальону Тому потолковать было не о чем. Он посмотрел на Альберта и сказал:

— Простыли, мистер Уайт?

— Аллергия.

— У вас глаза слезятся.

— Да ничего, пройдет.

— Сейчас самая такая пора, — подытожил Почтальон Том.

Признав искренне его правоту, Альберт покинул почту и направился в муниципальную закусочную, где заказал Официантке Салли ростбиф.

(Жена Альберта Элизабет с удовольствием готовила бы ему бутерброды, и Альберт с удовольствием бы их съедал, кабы мистер Клемент не был против того, чтобы его служащие — даже сорокалетние служители закона в очках, с залысинами и брюшком — сидели за столами в своих кабинетах и поедали сандвичи из бумажных кульков. Потому им приходилось обедать в муниципальной закусочной, где подавали более-менее приличную еду, хотя и не столь разнообразную, как в меню.) Пока Официантка Салли выполняла заказ, Альберт прошел в мужской туалет помыть руки и провести обычную процедуру Почтового дня. Вынув из правого кармана только что врученное ему Почтальоном Томом письмо, он аккуратно распечатал его и вынул пачку документов. Пачка эта проследовала в новый конверт с только что отпечатанными адресами. Заклеив новый конверт, он положил его во внутренний карман, а старый, разорвав на мелкие кусочки, спустил в унитаз. Потом помыл руки и вернулся за свой обычный столик, где принялся за более-менее приличный обед из горошка, картофеля фри, ржаного хлеба, ростбифа и кофе.

На эти документы он наткнулся восемь лет назад. Как-то мистер Клемент задержался в суде, а Альберту потребовались некие бумаги. Без всякой задней мысли он пошарил у мистера Клемента в столе и, заметив, что один ящик заметно короче других, решил взглянуть, что там. Там оказалась зеленая металлическая коробка, обследовав которую он понял, насколько богат мистер Клемент и сколь бесчестными путями он этого достиг.

Мистер Клемент был пожилым, костлявым, седовласым и очень вспыльчивым человеком, все еще внушавшим трепет тем, с кем он сталкивался. И не просто трепет — он имел обыкновение носить с собой трость с серебряным набалдашником, которой пихал всяких нахалов, позволявших себе обходиться с ним неподобающим образом в общественных местах. Бизнес его распространялся преимущественно на недвижимость и некоторые корпоративные операции. Документы из зеленой коробки свидетельствовали, что мистер Клемент злонамеренно обкрадывал в широких масштабах свою клиентуру, копил денежки под вымышленными именами на банковских счетах и был уже миллионером.

Альберта по нахождении этих бумаг захлестнул поток противоречивых чувств. Сначала он был ошеломлен и разочарован вероломством мистера Клемента, хотя из-за стариковской вспыльчивости босса Альберт не ощущал к нему особого расположения — все же он уважал его и восхищался им; ныне этим эмоциям места уже не осталось. Во-вторых, Альберт боялся даже помыслить, что предпримет мистер Клемент, узнав о его открытии, — обнаруженные документы ясно рисовали образ человека, который под угрозой разоблачения мог пойти на что угодно. А в-третьих, — Альберт удивился сам себе, — он подумал о шантаже.

Все еще пребывая в смятении, Альберт Уайт возжаждал вещей, о которых еще недавно не мог и помыслить. Курорт в Акапулько. Красотки. Белые смокинги. Спортивные автомобили. Коктейли. Особняки. Станет ли мистер Клемент оплачивать все это, дабы зажать Альберту рот?

Конечно станет. Если только не найдет других способов заставить его молчать. От последней мысли Альберт содрогнулся.

И однако, он жаждал всего перечисленного. Роскоши. Возможности путешествовать. Приключений. Дорогостоящего греховодничества. В общем, всякой всячины.

В течение нескольких месяцев Альберт извлекал по одному документы из зеленой коробки и снимал фотокопии. Набрав свидетельств, достаточных, чтобы засадить мистера Клемента по двадцать второй век включительно, он спрятал все это в гараже за домиком, где жил с женой Элизабет; на следующие четыре года он затих.

Ему требовался план. Необходимо было организовать все так, чтобы в случае, если с Альбертом что-то случится, свидетельства оказались бы в руках властей, да еще убедить в неизбежности этого мистера Клемента — и так, чтобы комар носу не подточил. Дело, мягко говоря, затейливое. В течение четырех лет Альберту ничего толкового в голову не приходило.

А потом он прочел короткий рассказ некоего Ричарда Хардвика с описанием способа, который Альберт в конце концов и использовал: с документами, отправлявшимися самому себе до востребования, и с ищейкой-репортером в качестве обратного адресата. Альберт для начала проверил схему, сократил количество документов до приемлемого объема, провел пробную пересылку и убедился, что все работает, в точности как писал Хардвик.

Оставалось лишь уведомить мистера Клемента, представив ему детальные доказательства, предостеречь его, выставить удовлетворяющие обе стороны условия и усесться в предвкушении будущей роскоши. Уф-ф!

В тот самый день, когда Альберт впервые опустил конверт в почтовый ящик, он решил подергать за бороду мистера Клемента в его логове, то есть в собственном его кабинете. Альберт постучал в дверь по старой, многолетней привычке и зашел внутрь:

— Мистер Клемент?

Клемент поднял костлявое лицо, глянул холодно на него и спросил:

— Да, Альберт? Что там?

— Это дело Даквортов. Оно вам нужно сегодня?

— Естественно, нужно. Я говорил вам вчера, что оно потребуется мне сегодня после обеда.

— Да, сэр, — ответил Альберт и ретировался. Потом он долго сидел за столом в своем кабинете, тупо глядя в стену. Там, у Клемента, он собирался сказать: «Мистер Клемент, я знаю все», а вместо этого говорил про дело Даквортов, хотя прекрасно знал, что и как.

— Я его испугался, только и всего, — убеждал себя Альберт, — а бояться нечего. У меня есть для него товар, и тронуть меня он не посмеет.

Позже в тот же день Альберт предпринял новую попытку, когда принес материалы по делу Даквортов. Положив их на стол, он постоял, нерешительно кашлянул и вновь начал:

— Мистер Клемент?

— Что еще? — проворчал Клемент.

— Я неважно себя чувствую. Хотел бы взять завтра выходной на полдня, если можно.

— Отпечатали бумаги Уилкокса?

— Еще нет, сэр.

— Отпечатайте и можете идти.

— Да, сэр. Благодарю вас, Расстроившись, Альберт покинул кабинет, сознавая, что опять сплоховал и что сегодня новых попыток предпринимать не следует: все равно ничего не выйдет. Он отпечатал необходимые бумаги, прибрал на столе и пришел домой часом раньше, объяснив Элизабет, что ему стало нехорошо на работе, — то была чистая правда.

В следующие год и три месяца Альберт неоднократно пытался проинформировать мистера Клемента об имеющихся у него возможностях, но как-то так получалось, что, когда он открывал рот, оттуда выскакивали совсем другие фразы. Он репетировал ночами у зеркала — его требования звучали с восхитительной ясностью и прямотой. Или же он заучивал написанный собственноручно текст, хотя фразы всегда выходили громоздкими и многословными.

В уме-то у него была полная ясность по поводу того, что он хотел высказать. Он бы рассказал о своей находке и о схеме «до востребования». Он бы открыл свое желание путешествовать и то, что он намеревается еженедельно переправлять бумаги в новую точку — Канны, Палм-Бич, Виктория-Фоллс, указав, какого объема финансовое содержание позволит ему забирать корреспонденцию с крайним сроком в пять дней. Он бы также уведомил Клемента, что Элизабет, вероятно, слишком домоседка, чтобы в полной мере насладиться избранным им, Альбертом, с некоторых пор образом жизни, но все же, поскольку он чувствует к ней некоторую привязанность, ему хотелось бы думать, что в его отсутствие она будет мистером Клементом должным образом обеспечена.

Он должен сказать все это. Когда-нибудь. Он не терял надежды. В день, когда возобладают его мужество и желание иной жизни, он сделает, что задумал. День этот, однако, все не наступал.

Между тем отправка и получение письма с документами стали частью его недельной рутинной работы, включенной в привычный распорядок жизни, словно в этом и не было ничего необычного. Каждый понедельник, уходя на обед, он забирал письмо до востребования, в туалете кафе перекладывал бумаги в другой конверт и рвал старый и по пути с обеда кидал письмо в почтовый ящик. (Письмо приходило к Почтальону Тому во вторник. Соответственно, со среды до следующего понедельника проходило пять дней, и цикл начинался заново.) И этот понедельник ничем не отличался от прочих, за исключением насморка. Официантка Салли заметила, принеся ростбиф:

— Вы что-то неважно выглядите, мистер Уайт.

— Просто аллергия, — ответил Альберт.

— Сезонная — на пару суток, наверное, — сказала она.

Альберт согласился с ее диагнозом, доел еду, заплатил, оставив обычные двадцать пять центов чаевых, и вернулся в офис, сделав по пути две остановки. Первую — у почтового ящика, куда опустил конверт в очередной раз, а вторую — у лавочки, где купил пакетик салфеток.

Хотелось бы думать, что Официантка Салли права насчет длительности этой его аллергии, — сутки, сказала она, — но вообще-то он в этом сомневался. Исходя из прошлого опыта, он знал, что аллергия эта длится дня три — то есть до четверга, а после начнется улучшение.

Как бы не так. Закончился понедельник, за ним последовали вторник, среда и четверг, скверный и по погоде, и по его самочувствию. Альберт надел плащ и галоши и, захватив зонт, поплелся в офис с полной коробкой салфеток.

А в пятницу стало еще хуже. Элизабет, истой домохозяйке, которой более всего шел передник и яблочный пирог в руках, хватило одного взгляда утром на Альберта, чтобы тут же распорядиться:

— И не думай даже вставать. Я позвоню мистеру Клементу и скажу, что ты заболел.

Альберт и правда заболел. Он не мог пойти на работу — он даже не попытался запротестовать и встать, и ему было так плохо, что он почти забыл о письме, валявшемся где-то в недрах почты.

Он провалялся все выходные, проводя большую часть времени в дреме, лишь изредка собираясь с силами, чтобы приподняться, хлебнуть бульона или отпить чаю, и снова затем погружаясь в дремоту.

Часов в одиннадцать вечера в воскресенье Альберт вдруг пробудился после странного сна, в котором ему ясно привиделся конверт: плотный одинокий конверт покоился в почтовом ящике, а за ним тянулась рука — и рука эта принадлежала Бобу Харрингтону, вездесущему репортеру.

— Господи! — вскричал Альберт.

Элизабет, пока он болел, спала в другой постели и не слышала его.

— Завтра я должен поправиться, — громко произнес он, снова опуская голову на подушку, и полежал еще некоторое время, раздумывая об этом.

Но наутро лучше ему не стало. Его разбудил стук дождевых капель по окну спальни. Он сел, тотчас поняв, что все так же болен и немощен, и его охватила паника. Но он постарался ее подавить, решив сохранять хладнокровие.

Зашла Элизабет с вопросом, что бы ему хотелось на завтрак.

— Мне нужно позвонить, — сказал Альберт.

— Кому ты хочешь, чтобы я позвонила, милый?

— Нет, — отвечал Альберт твердо, — я должен позвонить сам.

— Милый, да я с радостью…

Альберт злился редко, но, уж когда на него находило, он становился невыносим.

— Твоя радость меня не волнует, — выдавил он саркастически и гнусаво из-за заложенного носа, — мне нужно позвонить, а тебя я всего лишь прошу помочь мне спуститься в гостиную.

Элизабет по доброте душевной запротестовала, но, увидев в конце концов, что Альберта не переубедить, сдалась. Он был слаб, как котенок, и, тяжело опираясь на нее, спустился вниз по лестнице в гостиную. В полном изнеможении он опустился в кресло рядом с телефоном. Элизабет меж тем отправилась на кухню — приготовить то, что она называла «хорошеньким яичком всмятку».

«Хорошенькое яичко всмятку», — скрипел зубами Альберт. Его душила ярость. В жизни он не чувствовал себя столь физически слабым, и в жизни не испытывал он столь страстного желания крушить всех и вся. Окажись мистер Клемент сейчас тут, уж Альберт все бы выложил ему. Никогда еще не было ему так плохо.

Он едва мог поднять телефонный справочник, и перелистывание страниц требовало невероятных усилий. И конечно же для начала он искал не ту букву. Наконец, найдя нужный номер, он набрал его и, услышав голос, сказал:

— Попросите, пожалуйста, Тома.

— Которого Тома?

— Да не знаю я! Тома!

— Мистер, у нас тут три Тома. Если вам нужен Том Скильцовски — это одно, если нужен…

— Том, который до востребования!

— А, тогда это Том Кеннебенк. Подождите.

Альберт прождал три минуты. Время от времени он переспрашивал в трубку, но ответа не получал. Он уже думал, что их разъединили, и собирался перезвонить, но послышались отдаленные голоса — если б он сделал, как хотел, то при снятой трубке на том конце вновь дозвонился бы не скоро.

Терпение его было вознаграждено, когда в трубке раздался голос Почтальона Тома:

— Алло? Кто говорит?

— Алло, привет, Том, — Альберт старался говорить бодро, — это знаете кто — Альберт Уайт.

— А! Как вы там, мистер Уайт?

— Да не очень здорово, Том, в том-то и дело. Я весь уик-энд провел в постели и…

— Ну вот, мистер Уайт. То-то вы были сам не свой на той неделе.

— Ну да. Я…

— Я это понял сразу, как вас увидел. Помните? Я вам еще сказал, что вы ужасно выглядите?

— Да-да, вы правы, Том, — Альберт едва сдерживался, — я вот насчет чего, — заторопился он, пресекая дальнейшие разглагольствования на медицинские темы, — я насчет письма для меня.

— Сейчас погляжу. Подождите. — И не успел Альберт ответить, как Том бросил трубку и пошел смотреть.

Пока Альберт в бессильной ярости ждал, когда этот дурень вернется, вошла Элизабет с дымящейся чашкой чаю, приговаривая:

— Ну-ка, попей, милый. Это тебе придаст сил. — Она поставила чашку рядом с телефоном и пристроилась рядом, сложив руки на животе. — Что-то важное? — смущенно спросила она.

Альберту приходило в голову, что рано или поздно придется все это Элизабет объяснять. Каким образом — он и понятия не имел, уповая лишь на то, что придумает что-нибудь до того, как начнет действовать. Но сейчас надо было хотя бы вести себя естественно. Состроив подобие улыбки, он пояснил:

— Это все, понимаешь, дела. Кое-что надо сегодня сделать. Как там яйцо?

— Сейчас будет готово. — И она заторопилась обратно на кухню.

Через минуту объявился Почтальон Том:

— Вот ваше письмо, мистер Уайт. Сами знаете от кого.

— Том, послушайте меня внимательно. Я сегодня болен, но завтра, надеюсь, будет получше. Придержите пока письмо. Не отсылайте его Бобу Харрингтону.

— Минутку, мистер Уайт.

— Том!..

Но тот опять исчез.

Вошла Элизабет, показывая жестом, что все готово. Альберт, силясь улыбнуться, махнул рукой, отсылая ее обратно. Тут воротился Том, приговаривая:

— Так, ну вот, мистер Уайт, это письмо у нас со вторника. Элизабет еще не сдвинулась с места. Альберт яростно замахал в ее сторону, чтобы она убиралась.

— Я за ним зайду через день-два, — произнес он в трубку.

— Вам бы лучше позвонить мистеру Харрингтону, — посоветовал Том, — чтоб он выслал его вам, как только получит назад.

— Том, подержите его для меня!

— Не могу, мистер Уайт. Помните, мы об этом говорили. Вы же сами сказали — обязательно отошлите обратно, если я не заберу за пять дней.

— Но я болею! — взревел Альберт. Элизабет стояла как вкопанная, и Альберт понимал, что ей до смерти хочется узнать, в чем тут дело.

— Мистер Уайт, — произнес Том беззаботно, чем привел Альберта в еще большее бешенство, — если вы больны, все равно вы никакими подпольными делами заниматься не сможете. Разве что под одеялом. Хи-хи.

— Том, ну вы же меня знаете! Голос-то мой вы узнаете, правда?

— Ну конечно, мистер Уайт.

— Ну так письмо-то адресовано мне, так ведь?

— Мистер Уайт, почтовые правила гласят, что…

— Да к чертям ваши правила!

Элизабет была в изумлении. Почтальон Том тоже выразительно замолк. Да Альберт и сам был несколько ошарашен.

— Извините, Том, — вымолвил он, — я не хотел, просто я немного расстроился и плохо себя чувствую, ну и…

— Да что вы, жизнь не кончена, мистер Уайт. — Судя по голосу, Почтальон Том явно пытался его утешить. — Не уволит вас мистер Харрингтон, раз вы болеете.

Тут при виде так и не вышедшей из комнаты Элизабет Альберта осенило.

— Слушайте, Том. Я сейчас за письмом пошлю жену. — Это означало, что придется раскрыть Элизабет всю правду либо хоть часть ее, ничего другого не оставалось. — Я ей дам какие-нибудь свои документы, ну хоть водительские права, или записку от меня, или…

— Невозможно, мистер Уайт. Вы разве не помните, сами же мне говорили, чтобы никому кроме вас лично писем не отдавать, невзирая ни на какие там телефонные звонки и прочее.

Разумеется, Альберт это помнил, черт подери. Но есть же разница!

— Том, прошу вас, как вы не понимаете, — снова начал он.

— Мистер Уайт, слушайте, вы же взяли с меня слово…

— А, чтоб тебя! — заорал Альберт, признавая свое поражение, и швырнул трубку.

— Что случилось, Альберт? — обратилась к нему Элизабет. — Я в жизни тебя таким не видела.

— Не приставай ко мне, — отвечал тот мрачно. — Не приставай хоть сейчас.

Он опять перелистал телефонный справочник и, найдя номер «Геральд стейтсмен», набрал его и попросил Боба Харрингтона.

Телефонистка попросила подождать.

В тот же миг Альберт представил себе воочию этот разговор. Он скажет журналисту, что к нему вернется письмо, которое тот никогда не посылал, и попросит его не вскрывать? Попросить об этом ушлого репортера? Попросить такую ищейку не вскрывать письмо, попавшее к нему столь причудливым и таинственным образом? Все равно что положить льву в рот сырое мясо, наказав не есть его.

И Альберт повесил трубку, грустно покачав головой.

— Просто не знаю, что делать, — сказал он.

— Вызвать доктора Френсиса? — предложила Элизабет. Доктору Френсису звонили еще в пятницу, он проконсультировал Элизабет по телефону и, связавшись с аптекой, распорядился, что доставить на дом Уайтам. О нем говорили — и не без оснований, — что он не позвонил бы сам, даже если бы пациентом была собственная его жена. Но тут Альберт, осененный новой идеей, воскликнул:

— Да! Позвони! Попроси его приехать немедленно! А я пока, — он чуть притих, — съем твое яйцо.

Доктор Френсис пришел часа в два, скинул мокрый плащ — погода была жуткая — и спросил недовольным тоном:

— Ну, что за срочность?

Альберт, лежавший на диване в гостиной на первом этаже, под кучей одеял, позвал его:

— Доктор! Я тут!

— Ну, так я же вам все выписал в пятницу.

— Доктор, — торопливо начал Альберт, — мне необходимо сегодня попасть на почту. Это вопрос жизни и смерти. Прошу вас, дайте мне что-нибудь — что угодно, лишь бы я смог туда добраться.

— Что такое? — нахмурился Френсис.

— Мне надо туда попасть.

— Ну, вы просто насмотрелись детективов по телевизору. Никаких таких средств нет. Болеете — так болейте. Принимайте то, что я вам прописал, лежите, и, может, к концу недели поправитесь.

— Но мне надо туда сегодня!

— Пошлите жену.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Безумная ярость, казалось, придала Альберту сил. Отшвырнув одеяла, он потащился в холл, схватил пальто, надев его прямо поверх пижамы, потом нахлобучил шляпу и — как был в одних тапках — направился к входной двери. Элизабет и доктор Френсис кричали что-то ему, но он не слышал ни слова.

Едва сделав два шага снаружи, Альберт поскользнулся на мокром тротуаре, ноги его подкосились — и он сломал ключицу.

Элизабет и доктор Френсис привели его обратно. А потом, когда доктор забинтовал его, он погрузился в угрюмое молчание, проклиная весь свет.

Так продолжалось до среды, когда зазвонил телефон, после чего Элизабет со странным выражением лица сообщила, что звонит мистер Клемент.

Альберт обреченно поднял трубку и произнес:

— Алло?

— Мой самолет улетает через минуту, мерзавец, — проскрежетал ему Клемент прямо в ухо, — но сперва я хотел поговорить с тобой. Чтобы ты знал: наши с тобой дела не закончены. Я еще вернусь. Вернусь.

Трах.

Альберт положил трубку.

— Что там, милый? — спросила Элизабет, стоя в дверях. Альберт приоткрыл рот. Что ей сказать? Как сказать? Все это было так запутанно и тягостно.

— Милый, что-то не так?

— Да! — взорвался он. — Можешь оставить меня в покое. Я потерял работу!

Перевод: П. Рубцов

Милейший в мире человек

Прежде чем открыть, я пригладила волосы перед зеркалом в прихожей. Волосы были у меня седые и падали на лоб. Я оправила блузку, сделала глубокий вдох и отперла дверь.

Там стоял хорошо одетый привлекательный мужчина лет тридцати, с портфелем в руках. Заметно было, что он немного растерялся. Он снова посмотрел на номер квартиры, перевел взгляд на меня и сказал:

— Простите, мне нужна мисс Диана Уилсон.

— Да, пожалуйста, проходите, — откликнулась я. Он окинул меня взором и переспросил:

— Она там?

— Диана Уилсон — это я.

— Вы Диана Уилсон? — Он даже поперхнулся.

— Да, я.

— Диана Уилсон, которая работала с мистером Эдвардом Каннингэмом?

— Именно так. — Я изобразила на лице печаль. — Такая трагедия. Он был милейший человек — мистер Каннингэм, я имею в виду.

Мой гость прокашлялся, пытаясь взять себя в руки.

— Да, конечно, — сказал он, — ну, э-э… мисс Уилсон, моя фамилия Фрейзер, Кеннет Фрейзер. Я представитель Трансконтинентальной страховой ассоциации.

— О нет, я уже застрахована, благодарю вас.

— Нет-нет, — поспешно произнес он, — прошу прощения, я не предлагаю вам страховку. Я веду расследование по поручению моей компании.

— Ну, все так говорят, а стоит им зайти, им сразу хочется что-нибудь продать. Помню, один молодой человек с энциклопедией — клялся и божился, что просто проводит исследование и что никогда не…

— Мисс Уилсон, — Фрейзер был настроен решительно, — я уверяю вас, что не собираюсь ничего вам продавать. Я здесь не для вашей страховки, а по поводу страховки мистера Каннингэма.

— О, об этом я ничего не знаю. Я только лишь вела документацию по недвижимости в его офисе. О своих личных делах он заботился сам.

— Мисс Уилсон… — Он запнулся, оглядел прихожую и спросил:

— Нам обязательно вести разговор здесь?

— Ну, я не думаю, что нам есть о чем говорить, — ответила я. Признаться, все это меня забавляло.

— Мисс Уилсон, нам есть о чем вести разговор, — произнес он с нажимом, поставил портфель и извлек бумажник. — Вот мое удостоверение.

Я поглядела на ламинированную карточку — очень солидную, с кучей разных надписей и фотографией Фрейзера, довольно-таки глупо выглядевшего, надо сказать.

— Я не стану ни продавать вам страховку, ни расспрашивать вас о подробностях личных дел мистера Каннингэма, обещаю. Теперь можно мне войти? — проговорил он.

Кажется, пора было кончать эти дурацкие игры; я вовсе не собиралась выводить его из себя. А то он разозлится, а это плохо. Пришлось мне уступить.

— Ну хорошо, можете зайти, молодой человек. Но помните, что вы пообещали.

Мы прошли в гостиную, и я предложила ему присесть. Он поблагодарил и сел, хотя и не очень уверенно — возможно, из-за полиэтиленового чехла на диване.

— Ко мне заходят время от времени племянницы, — пояснила я, — поэтому я и прикрыла всю мебель — дети ведь, вы же понимаете.

— Ну, разумеется, — отвечал он, озираясь по сторонам. Думаю, что и в целом гостиная произвела на него гнетущее впечатление.

Его можно было понять. Комната запечатлела естественным образом характер мисс Дианы Уилсон — с ее чехлами для мебели, салфеточками на столиках, цветками в керамических горшочках, окнах с жалюзи да еще и с занавесками и с портьерами — общим духом чрезмерной опрятности. Как в детских книжках про мисс Мускусную Крысу.

Притворившись, что не замечаю его замешательства, я села на стул около дивана, одернула передник и проговорила:

— Так, мистер Фрейзер. Я вся внимание.

Он открыл свой портфель, посмотрел на меня и произнес:

— Мисс Уилсон, это может в некотором роде явиться для вас неожиданностью. Не знаю, было ли вам известно о содержании полиса мистера Каннингэма, держателем которого были мы.

— Я уже сказала вам, мистер Фрейзер, что я…

— Ну да, конечно, — заторопился он, — я не должен спрашивать. Так вот, у мистера Каннингэма было три полиса разных видов, и все они автоматически вступают в силу по его кончине.

— Упокой, Господи, его душу, — сказала я.

— Ну да, естественно. Но так или иначе, по ним причитается сто двадцать пять тысяч долларов.

— Ничего себе!

— И с двойной компенсацией вследствие несчастного случая, — продолжал он, — то есть в целом выплате подлежат двести пятьдесят тысяч, или четверть миллиона, долларов.

— Господи! Никогда бы не подумала! Фрейзер внимательно на меня посмотрел.

— И единственный получатель этого — вы, — заключил он. Я улыбалась, как бы ожидая от него продолжения, потом выражение моего лица стало меняться, словно смысл сказанного только стал до меня доходить. Рука моя поползла к горлу, к краешку воротничка.

— Я? — прошептала я. — Нет, мистер Фрейзер, вы, верно, шутите!

— Ничуть. Всего лишь месяц назад мистер Каннингэм заменил получателя — со своей жены на вас.

— Невозможно поверить, — пробормотала я.

— Тем не менее это так. И поскольку мистер Каннингэм скончался при пожаре в своем офисе и поскольку речь идет о весьма значительной сумме, для того чтобы проверить все обстоятельства, компания должна была послать сотрудника-инспектора. Таковы правила.

Мне следовало наконец перевести дух. Я вздохнула и вымолвила:

— Вот почему вы так удивились при виде меня. Он робко улыбнулся:

— Откровенно говоря, да.

— Вы ведь ожидали увидеть очаровательную молодую особу, не так ли? Кого-то, с кем мистер Каннингэм мог бы иметь… э-э… связь?

— Подобное приходило мне в голову, — он усмехнулся виновато, — прошу прощения.

— Ничего страшного, — ответила я и усмехнулась ему в ответ. Превосходно. Он явился сюда с весьма предвзятым мнением и ощущением, что что-то здесь не так. Теперь эта предвзятость отброшена, и у него осталось просто чувство неловкости. Ему захочется поскорее закончить это дело, чтобы не вспоминать больше о своей оплошности и о том, как по-дурацки он себя вел, когда я открыла дверь.

Как я и предполагала, он сразу заторопился, стал доставать ручку и бумаги из портфеля, — приговаривая:

— Мистер Каннингэм никогда не уведомлял вас о своем намерении?

— Боже мой, нет. Я и работала-то у него три месяца.

— Да, я знаю. Это нам показалось странным.

— Ох, бедная его жена, — запричитала я, — может, она им пренебрегала, но…

— Пренебрегала?

— Ну, видите ли, — я изобразила сконфуженный вид, — не следует мне говорить о ней дурно. Я ее и не видела. За три месяца моей работы она ни разу не зашла в офис к мистеру Каннингэму и даже не звонила ему. И из его слов…

— Каких слов, мисс Уилсон?

— Давайте оставим это, мистер Фрейзер. Той женщины я не знаю, а мистер Каннингэм мертв. А мы тут сидим и сплетничаем за их спинами.

— Однако же, мисс Уилсон, он действительно оставил вам страховку.

— Он всегда был милейшим человеком, ну просто изумительным. И как он… — Я изобразила полное недоумение.

— Вы полагаете, у него были нелады с женой? — спросил Фрейзер. — И отношения настолько испортились, что он решил заменить получателя страховки, — огляделся, увидел вас, ну и так далее?

— Он всегда был ко мне очень добр. За тот короткий срок, что я его знала, он всегда оставался истинным джентльменом и деликатнейшим из людей.

Фрейзер глянул на свои записи и пробормотал под нос:

— Ну что ж, можно и этим все объяснить. Чудно, конечно, но… — И он пожал плечами.

Разумеется, тут пожмешь плечами. Теперь, когда он отбросил предубеждение, надо было оставить его некоторое время поизумляться в недоумении, а затем быстренько предложить некую гипотезу. И он схватится за нее, как утопающий за соломинку. Мистер Каннингэм очень не ладил с миссис Каннингэм и в приступе ревности либо из мести заменил получателя страховки, избрав для этого мисс Диану Уилсон — средних лет даму, недавно принятую им на работу в должности секретарши. Как лаконично выразился мистер Фрейзер, чудно, конечно, но…

— Просто не знаю, что вам и сказать, — произнесла я. — По правде говоря, мистер Фрейзер, я сама не своя.

— Ну, это понятно. Четверть миллиона на дороге не валяются.

— Дело даже не в деньгах, — сказала я, — а в том, каким образом они мне достаются. Мистер Фрейзер, я никогда не была богата, и, поскольку замуж не вышла, мне всегда приходилось, самой о себе заботиться. Но я хороший секретарь, толковый работник и распоряжалась своими деньгами, я бы сказала, мудро и экономно. Четверть миллиона, как вы говорите, это куча денег, но мне не нужна куча денег. Я бы предпочла, чтобы мистер Каннингэм остался жив.

— Ну, разумеется, — кивал он, и было видно, что он верит каждому моему слову. Я двинулась дальше.

— И эти деньги, — продолжила я, — несомненно, должны были отойти его жене. Просто не могу поверить, что мистер Каннингэм способен на такую жестокость.

— Ну, возможно, он впоследствии изменил бы свое мнение, поостыв, — предположил Фрейзер. — Он ведь принял решение всего за три недели до… до того, как покинул нас.

— Упокой, Господи, его душу.

— Еще один вопрос, мисс Уилсон, — сказал он, — и я вас оставлю в покое.

— Да ради Бога, мистер Фрейзер.

— Насчет мистера Роша — бывшего партнера Каннингэма. Кажется, он куда-то переехал, и мы не можем его найти. У вас нет его нового адреса?

— Нет. Мистер Рош оставил дело еще до моего приема на работу. Фактически мистер Каннингэм нанял меня потому, что мистер Рош ушел и возникла необходимость иметь постоянного секретаря в офисе.

— Понятно. Ну что ж. — Фрейзер затолкал свои вещи в портфель и поднялся, и тут прозвенел звонок.

— Простите, — сказала я, пошла в прихожую и открыла дверь.

Она ворвалась ко мне, словно ураган, отталкивая меня и крича:

— Где она? Где эта шлюха?

Я проследовала за ней в гостиную, где Фрейзер в изумлении взирал на женщину, продолжавшую требовательно вопрошать, где она.

— Мадам, прошу вас, — обратилась я к ней, — это вообще-то мой дом.

— Вот как? — Она стояла передо мной руки в боки. — Ну, тогда вы мне скажете, где эта дамочка Уилсон.

— Кто?

— Диана Уилсон, маленькая потаскушка. Я хочу…

— Я Диана Уилсон, — прервала ее я.

Она стояла с открытым ртом, ошарашенно глядя на меня.

Подошел Фрейзер, слегка улыбаясь.

— Простите, мисс Уилсон, — обратился он ко мне, — я, кажется, понимаю, что случилось. — И, повернувшись к посетительнице, спросил:

— Вы миссис Каннингэм, не так ли?

Женщине, все еще стоящей с открытым ртом, удалось кивнуть.

Фрейзер, представившись, обратился к ней:

— Я совершил ту же ошибку, придя сюда и ожидая найти некую хищницу. Но вы сами можете видеть. — И жестом он указал на меня.

— О, прошу меня извинить. — Миссис Каннингэм обернулась ко мне. Этой эффектной дамочке было далеко за тридцать. — Я позвонила в страховую компанию, и, когда они сказали мне, что Эд оставил всю сумму вам, я, естественно, подумала, ну, вы понимаете.

— Дорогая, — ответила я, — все же, надеюсь, вы не думаете…

— О, вовсе нет, — она усмехнулась и пожала мне руку, — о вас трудно такое предположить…

— Миссис Каннингэм, — спросил Фрейзер, — ваш муж не сообщал вам, что изменил получателя?

— Нет, конечно, — она вдруг вспыхнула, — и ваша компания тоже. Они должны были уведомить меня немедленно.

— Мадам, — процедил сквозь зубы Фрейзер, — клиент имеет право назначить получателем любое лицо, и компания не обязана информировать кого-либо, что…

— О, все в порядке, — сказала я, — мне не нужны деньги. Я с радостью разделю их с миссис Каннингэм.

— Мисс Уилсон, этой женщине вы ничего не должны, — перебил меня Фрейзер. — Деньги по закону и по праву ваши. — Как и было запланировано, он стоял за меня горой.

Теперь настала пора заставить его смягчить свое отношение к миссис Каннингэм.

— Но с бедной женщиной обошлись гнусно, — возразила я ему, — совершенно несправедливо. Она была замужем за мистером Каннингэмом в течение… скольких лет?

— Двенадцати, — ответила та, — двенадцати лет. — И, рухнув на диван, начала плакать.

— Ну-ну, — стала я ее утешать.

— Что же мне делать? — причитала она. — У меня ни денег, ничего. Он мне оставил одни долги! Мне его даже прилично похоронить не на что!

— Мы все сделаем, — уверяла я ее. — Не беспокойтесь, мы все устроим. — Взглянув на Фрейзера, я спросила:

— Сколько времени понадобится, чтобы получить деньги?

— Ну, мы еще не обсудили, как их вам получать: частями или единовременно, — сказал он. — Обычно месячные выплаты…

— Единовременно, — сказала я. — Ведь такая предстоит волокита, а у меня старший брат — банкир в Калифорнии. Он разузнает, что нужно предпринять.

— Ну, если вы так хотите… — Он поглядел на миссис Каннингэм, все еще сомневаясь в ней.

— Эта бедная женщина меня не обманет, мистер Фрейзер, — уверила я его.

При этом миссис Каннингэм с горестным всхлипом схватилась за платок.

— Я позвоню брату и попрошу его прилететь немедленно. Он для меня все сделает, — добавила я.

— Полагаю, — заключил Фрейзер, — если мы поторопимся, вы сможете получить деньги через несколько дней.

— Я свяжу брата с вами.

— Отлично. — Он нерешительно взялся за портфель. — Миссис Каннингэм, вы идете? Может, вас куда-нибудь подбросить?

— Пусть она здесь немножко придет в себя, — предложила я. — Я ей приготовлю чай.

— Очень хорошо.

Он неохотно направился к двери. Я проводила его, и, уходя, он шепнул мне:

— Мисс Уилсон сделайте мне одолжение.

— Конечно, мистер Фрейзер.

— Обещайте мне ничего не подписывать до приезда вашего брата.

— Обещаю, — вздохнула я.

— Ну хорошо, у меня теперь осталось последнее дело — и конец.

— Мистер Рош, вы имеете в виду?

— Да. Если я его найду, я с ним поговорю. Хотя едва ли это необходимо. — Улыбнувшись, он распрощался и отбыл.

Я закрыла дверь. Это хорошо, что он не видит особой нужды беседовать с Рошем. Переговорить с ним ему было бы затруднительно: Роша сейчас предстояло похоронить под именем Эдварда Каннингэма, поскольку обугленные останки в сгоревшем офисе были опознаны так.

Стал ли бы Рош действительно раскручивать это дело о растрате, как он кричал? Ну, теперь это вопрос чисто риторический, хотя три месяца назад он меня здорово прижал и вынудил составить такой отчаянный — но и довольно-таки хитроумный — план, чтобы выбраться из всей этой кутерьмы. Единственной проблемой было — сохранится ли замороженное тело в течение трех месяцев, требующихся на подготовку, но пожар позволил ее решить.

В гостиной она поднялась с дивана и спросила:

— Что это за вздор про брата в Калифорнии?

— Планы поменялись. Я была слишком уж невинна, а ты слишком уж нехороша. Без брата Фрейзер мог бы тут крутиться и навязывать свою помощь. А другая мисс Уилсон должна вернуться из Греции через две недели.

— Это все хорошо, — сказала она, — но откуда же появится этот брат? Ты же знаешь, у нее — у настоящей мисс Уилсон то есть — никого нет.

— Знаю. — Это одна из главных причин, почему была нанята мисс Уилсон (помимо нашего с ней общего сходства), — тот факт, что у нее нет родственников, дал нам возможность спокойно использовать ее квартиру на время моего перевоплощения.

— Ну так что же? — спросила моя жена. — Как ты обойдешься с братом?

Я стащил седой парик и с громадным облегчением почесал голову.

— Братом стану я, — сказал я. — Между нами поразительное фамильное сходство.

— Ты просто уникум, Эд, — покачала она головой. — Таких больше нет.

— Да уж, — отвечал я. — Милейший человек.

Перевод: П. Рубцов

Победитель

Уордмэн стоял у окна и смотрел, как Ревелл шагает прочь от зоны.

— Идите-ка сюда, — позвал он репортера. — Сейчас вы увидите Сторожа в действии.

Репортер обошел письменный стол и остановился рядом с Уордмэном.

— Кто-то норовит сбежать? — спросил он.

— Совершенно верно, — Уордмэн расплылся в довольной улыбке. — Вам повезло. Нечасто они рыпаются. Может, этот парень специально для вас расстарался.

На лице репортера появилось выражение тревоги.

— Разве он не знает, что произойдет?

— Разумеется, нет. Пока не испытает на собственной шкуре. Смотрите.

Ревелл, вроде бы, никуда не торопился; он шел к лесу на дальнем краю пустоши. Прошагав ярдов двести за пределами зоны, он чуть наклонился вперед, а еще через несколько шагов обхватил руками живот и согнулся пополам вроде как от боли, но тем не менее продолжал идти своей дорогой. Он спотыкался все чаще и чаще, однако ухитрялся не падать и добрался таким манером до опушки леса, где, наконец, рухнул наземь и застыл без движения.

Благодушие Уордмэна вдруг куда-то улетучилось. В теории Сторож нравился ему гораздо больше, чем в практическом приложении. Подойдя к столу, он позвонил в лазарет и сказал:

— Пошлите людей с носилками в восточном направлении. Там на опушке леса лежит Ревелл.

Услышав это имя, репортер встрепенулся.

— Ревелл? — переспросил он. — Так вот кто он. Тот самый поэт?

— Если можно величать его писанину поэзией, — ответил Уордмэн, презрительно скривив губы. Ему доводилось читать так называемые «стихотворения» Ревелла. Бред, сущий бред.

Репортер снова выглянул из окна.

— Я слышал, что он арестован, — задумчиво проговорил он.

Высунувшись из-за плеча репортера, Уордмэн увидел, что Ревеллу удалось подняться на четвереньки, и он с великими мучениями ползком тащится к лесу. Но санитары с носилками уже трусцой нагоняли его. Уордмэн наблюдал, как они поднимают ослабевшее от боли тело, пристегивают его ремнями к носилкам и несут обратно в зону.

Когда они скрылись из поля зрения, репортер спросил:

— Он поправится?

— Полежит пару суток в лазарете. Думаю, он потянул несколько мышц.

Репортер отвернулся от окна.

— Это было очень наглядно, — с опаской проговорил он.

— Кроме вас, такого не видел еще ни один посторонний, — сказал Уордмэн и снова самодовольно ухмыльнулся. — Как это у вас зовется? Сенсация?

— Да, — садясь, ответил репортер. — Сенсация.

Интервью возобновилось. За год, прошедший с тех пор, как Уордмэн приступил к воплощению благотворительного проекта «Сторож», этих интервью было уже несколько десятков. И вот теперь он в пятидесятый, наверное, раз объяснял, что такое этот самый Сторож и в чем его ценность для общества.

Основной деталью Сторожа была крошечная черная коробочка — по сути дела, радиоприемник, который хирургическим путем вживлялся в тело каждого заключенного. Посреди зоны стоял передатчик, непрерывно посылавший сигналы на эти приемники. Если заключенный не удалялся от передатчика более чем на 150 ярдов, все было в порядке. Но стоило ему покинуть пределы этого радиуса, и черная коробочка под кожей начинала отправлять в нервную систему болевые импульсы, которые усиливались по мере удаления заключенного от передатчика и в конце концов достигали такой мощи, что лишали человека способности двигаться.

— Понимаете, заключенный не может спрятаться, — объяснил Уордмэн. — Даже сумей Ревелл добраться до леса, мы все равно нашли бы его благодаря воплям.

Использовать Сторожа предложил сам Уордмэн. В те времена он служил заместителем начальника самой заурядной тюряги общегосударственного значения. Однако так называемые «сердобольные» подняли хай, и внедрение новшества было отложено на несколько лет. Но теперь, наконец, проект запущен, и Уордмэну обещано пять лет полной свободы действий, чтобы провести испытания, руководить которыми он должен был самолично.

— Если моя уверенность в отменном результате оправдается, — сказал Уордмэн, — то все государственные тюрьмы перейдут на такой режим охраны.

Сторож исключал всякую возможность побега, позволял легко по-давить любой мятеж (достаточно было на минуту-другую отключить передатчик) и превращал работу часовых в легкое и приятное времяпрепровождение.

— По сути дела, у нас тут даже нет охранников как таковых, — под-черкнул Уордмэн. — Здесь нужен только обслуживающий персонал: столовая, лазарет и так далее.

В новой тюрьме сидели не простые уголовники, а лишь государственные преступники.

— Можно сказать, — с ухмылочкой объяснил Уордмэн, — что мы собрали под своим крылышком всю непримиримую оппозицию.

— Иными словами, это политзаключенные, — вставил репортер.

— Нам не нравится это выражение, — ответил Уордмэн, и в его голос закрались ледяные нотки. — Слишком уж по-коммунистически оно звучит.

Репортер извинился за оговорку и поспешил закончить интервью. Уордмэн снова подобрел и проводил гостя до выхода.

— Видите, — сказал он. — Никаких вам стен или вышек с пулеметами. Наконец-то у нас есть тюрьма, отвечающая требованиям времени.

Репортер еще раз поблагодарил тюремщика и зашагал к машине. Дождавшись его отъезда, Уордмэн отправился в лазарет проведать Ревелла. Но тому уже вкатили укол, и теперь поэт крепко спал.


Ревелл лежал на спине, пялился в потолок и повторял про себя: «Я не думал, что будет так погано. Я не думал, что будет так погано». Он мысленно взял здоровенную кисть и начертал черной краской на безупречно белом потолке: «Я не думал, что будет так погано».

— Ревелл.

Поэт слегка повернул голову и увидел стоявшего возле койки Уордмэна. Он смотрел на тюремщика так, словно не узнавал его.

— Мне сообщили, что вы проснулись, — сказал Уордмэн.

Ревелл молчал.

— Когда вы поступили сюда, я попытался дать вам понять, что бежать бессмысленно, — напомнил ему тюремщик.

Ревелл разомкнул губы и сказал:

— Все в порядке, вам нет нужды терзаться. Вы исполняете свои обязанности, а я — мой долг.

— Не терзаться?! — Уордмэн вытаращил глаза. — Мне-то с чего терзаться?

Ревелл уставился в потолок. Слова, выведенные на нем всего ми-нуту назад, уже исчезли. Как жаль, что нет бумаги и карандаша. Слова утекали, будто вода из решета. Остановить их, поймать. Но для этого нужны карандаш и бумага.

— Могу я получить бумагу и карандаш? — спросил Ревелл.

— Чтобы опять строчить непристойности? Разумеется, нет.

— Разумеется, нет, — эхом откликнулся Ревелл. Он закрыл глаза и принялся следить за ускользающими словами. Человек недостаточно расторопен, он не может и сочинять, и запоминать одновременно. Надо выбирать, и Ревелл сделал свой выбор уже давно: он будет сочинять. Но слова убегали, потому что у него нет бумаги, и распадались в пыль в огромном мире.

— Боль в коленках, боль в руках, — тихо пробормотал он. — Боль в печенках и мозгах. То затихнет, то накатит. Может, хватит? Может, хватит?

— Боль проходит, — ободрил его Уордмэн. — Минуло трое суток. Она уже давно должна была стихнуть.

— Она вернется, — ответил Ревелл и, открыв глаза, начертал эти слова на потолке: «Она вернется».

— Не валяйте дурака, — буркнул тюремщик. — Не вернется, если вы не ударитесь в бега еще раз.

Ревелл молчал. Легкая улыбка на лице Уордмэна сменилась хмурой миной.

— Нет, — сказал он.

Ревелл удивленно посмотрел на него и ответил:

— Да. Еще как да. Разве вы не поняли?

— Никто не бежит отсюда дважды.

— Я никогда не успокоюсь. Неужели вы не уразумели? Я никогда не оставлю попыток бежать, никогда не перестану существовать, никогда не разуверюсь, что я — тот, кем должен быть. Вы не могли не знать этого.

Уордмэн вытаращил глаза.

— Так вы готовы еще раз пройти через это?

— Еще много, много раз.

— Вы просто хорохоритесь, — Уордмэн сердито наставил на Ревелла палец. — Что ж, помирайте, коли есть охота. Вы хоть понимаете, что подохнете, если мы не принесем вас обратно?

— Смерть — тоже бегство.

— Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не пошлю за вами, обещаю.

— Значит, вы проиграете, — сказал Ревелл и, наконец, взглянул на тупую и злобную физиономию тюремщика. — Вы сами установили правила. И, даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждаете, что ваша черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я убегаю, вы будете терпеть поражение за поражением, а если черная коробка убьет меня, значит, вы проиграли окончательно.

— Та, по-вашему, это игра? — возопил Уордмэн, воздевая руки к потолку.

— Конечно, — ответил Ревелл. — Что еще вы могли изобрести?

— Вы сошли с ума, — заявил Уордмэн и шагнул к двери. — Вас надо отправить в дурдом.

— Это тоже было бы вашим поражением! — гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже хлопнул дверью и был таков.

Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особенно теперь, когда знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но был и другой страх, более отвлеченный и умозрительный, однако ничуть не менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумолимо толкал Ревелла на новый побег, а значит, был еще острее.

— Но ведь я не думал, что будет так погано, — прошептал поэт и вновь мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже — красной кистью.


Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тюремщик караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вроде бы постарел. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: «Прощайте, Уордмэн» и зашагал на восток.

Уордмэн не поверил.

— Вы блефуете, Ревелл! — гаркнул он.

Поэт молча шел вперед.

Уордмэн уже и не помнил, когда в последний раз был так зол. Больше всего ему хотелось броситься вдогонку за Ревеллом и придушить его голыми руками. Но Уордмэн сжал кулаки и напомнил себе, что он — человек разумный, здравомыслящий и милосердный. Как Сторож. Ведь Сторож требовал всего-навсего послушания, и он, Уордмэн, хотел того же. Сторож карал лишь за бессмысленное своеволие, и он, Уордмэн, тоже. Ревелл — антиобщественный элемент, склонный к самоуничтожению, и его следует проучить. Ради него самого и ради блага общества.

— Чего вы хотите добиться? — заорал Уордмэн, прожигая взглядом удаляющуюся спину Ревелла и жадно вслушиваясь в безмолвие по-эта. — Я не стану посылать за вами! Сами приползете сюда на карачках!

Он смотрел вслед Ревеллу, пока тот не покинул пределы зоны. Поэт брел, обхватив руками живот и подволакивая ноги, голова его безвольно поникла. Наконец Уордмэн скрипнул зубами, развернулся и отправился в свой кабинет составлять месячный отчет. Всего две попытки к бегству. Раза два или три за день он подходил к окну. Ревелл полз на четвереньках через пустошь, направляясь к деревьям. Под вечер поэт скрылся из виду, но Уордмэн слышал его вопли и лишь с большим трудом смог сосредоточиться на подготовке отчета. В сумерках он снова вышел на улицу. Из леса доносились слабые, но непрерывные крики Ревелла. Тюремщик застыл, обратившись в слух, сжимая и разжимая кулаки. Он был исполнен угрюмой решимости не давать воли состраданию. Ревелла надо проучить ради его же пользы.

Спустя несколько минут к Уордмэну приблизился один из врачей.

— Мистер Уордмэн, его необходимо вернуть.

Начальник тюрьмы кивнул.

— Знаю. Но я должен убедиться, что он усвоил урок.

— Господи, да вы только послушайте! — воскликнул врач.

Лицо Уордмэна омрачилось.

— Ну, ладно, несите его сюда.

Врач отвернулся, и в этот миг крики прекратились. Уордмэн и врач как по команде встрепенулись и прислушались. Ни звука. Врач опрометью бросился к лазарету.


Ревелл лежал и орал. Мысль была только одна — о боли и о том, что надо кричать. Время от времени ему удавалось издать особенно громкий вопль, и тогда он выгадывал ничтожную долю секунды и отползал еще немного дальше от тюрьмы, преодолевая несколько дюймов. За последний час Ревелл сумел проползти два с лишним метра. Теперь его голову и правую руку можно было видеть с проложенной через лес проселочной дороги.

На одном уровне сознания существовали только боль и вопли. Но на каком-то другом Ревелла постоянно и неотступно преследовал окружающий мир: он видел былинки перед глазами, неподвижный тихий лес, ветви в вышине. И маленький грузовичок, который остановился рядом с ним на дороге.

У человека, вылезшего из кабины и присевшего возле Ревелла на корточки, было морщинистое обветренное лицо. Судя по грубой одежде, он был фермером. Человек тронул Ревелла за плечо и спросил:

— Вы ранены?

— Восток! — крикнул Ревелл. — Восток!

— А вас можно переносить?

— Да! — взвизгнул страдалец. — Восток!

— Отвезу-ка я вас к лекарю.

Когда фермер поднял Ревелла и уложил в кузов грузовика, боль не усилилась. На таком расстоянии от передатчика ее величина уже не могла измениться.

Скрутив тряпицу, фермер запихнул ее в разинутый рот Ревелла и сказал:

— Сожмите зубами, тогда полегчает.

Ревеллу не полегчало. Но тряпица хотя бы приглушала его крики. И то слава богу: собственные вопли пугали его.

Ревелл пребывал в сознании, когда фермер в сгущающихся сумерках внес его в здание, внешне похожее на поместье колониальной поры, но приютившее вполне современную больницу. Поэт видел склонившегося над ним врача, чувствовал его руку у себя на лбу, слышал, как врач благодарит фермера. Они наскоро обменялись несколькими словами, по-том фермер ушел, а врач снова склонился над Ревеллом. Это был молодой человек в белом халате, с пухлыми щеками и рыжей шевелюрой. Он казался сердитым и напуганным.

— Вы из тюрьмы, верно? — спросил врач.

Ревелл грыз свой кляп и орал, но сумел кивнуть. Точнее, судорожно дернуть головой. Казалось, кто-то взрезал его подмышки ледяным но-жом, шею будто терли наждаком, суставы выворачивало. Так разделывают крылышко цыпленка за обедом. В желудок словно налили кислоты, а в тело понатыкали иголок, да еще жгли его паяльной лампой, одновременно сдирая кожу, вспарывая бритвой нервы и колотя молотками по мышцам. Чьи-то пальцы выдавливали ему глаза. Но эту боль придумал гений, вложивший в ее создание все свое умение. Разум продолжал работать, и Ревелл все сознавал. Ему никак не удавалось лишиться чувств, впасть в забытье.

— Иные двуногие — те еще скоты, — рассудил врач. — Попытаюсь извлечь из вас эту штуку. Не знаю, получится ли: нам не положено разбираться в механизме ее действия. Но попробую.

Он куда-то ушел и вскоре вернулся со шприцем.

— Это вас усыпит.

Ооооооооо!


— Его там нет. Мы обшарили весь лес.

Уордмэн злобно зыркнул на врача, хотя понимал, что ему придется принять эту истину.

— Ладно, — сказал он. — Кто-то его увез. Там ждал сообщник, который помог ему смыться.

— Никто не посмел бы, — возразил врач. — Любой пособник и сам угодит сюда.

— И тем не менее, — ответил Уордмэн. — Я позвоню в полицию штата, — добавил он и отправился в свой кабинет.

Спустя два часа полицейские перезвонили ему. Они опросили всех, кто обычно ездил по лесной дороге, местных жителей, которые могли что-то видеть или слышать. Один фермер подобрал раненого неподалеку от тюрьмы и отвез его в Бунтаун, к доктору Эллину. Полиция была убеждена, что фермер сделал это по неведению.

— Но не врач, — угрюмо буркнул Уордмэн. — Этот должен был сразу смекнуть, что к чему.

— Да, сэр, я тоже так думаю.

— И он не сообщил о Ревелле.

— Нет, сэр.

— Вы уже забрали беглеца?

— Еще нет. Рапорт только что поступил.

— Я поеду с вами. Дождитесь меня.

Уордмэн отправился в карете «скорой помощи», которой предстояло доставить Ревелла обратно в тюрьму. К больнице тихонько подъехали две патрульные машины, и полицейские ввалились прямо в операционную, где доктор Эллин мыл хирургические инструменты.

Врач невозмутимо оглядел пришельцев.

— Я подозревал, что вы нагрянете.

Уордмэн указал на стол посередине комнаты, на котором лежало бесчувственное тело.

— Это Ревелл, — сказал он.

Эллин удивленно взглянул на своего подопечного.

— Ревелл? Тот самый поэт?

— А вы не знали? Зачем же тогда помогали ему?

Врач повнимательнее вгляделся в лицо тюремщика и спросил:

— Неужто сам Уордмэн?

— Да, это я.

— Тогда, надо полагать, это принадлежит вам, — сказал Эллин и протянул тюремщику окровавленную черную коробочку.


Потолок упрямо оставался белым. Ревелл мысленно выводил на нем такие словечки, от которых впору было покраснеть даже штукатурке, но ничего подобного не происходило. Наконец он зажмурился и багровыми, похожими на паучков буквами начертал на своих веках: «Забытье».

Он услышал, как кто-то входит в палату, но не сразу открыл глаза: не было сил, весь их запас ушел на то, чтобы зажмуриться. Наконец он разомкнул веки и увидел возле своей койки злого и угрюмого Уордмэна.

— Ну, как вы, Ревелл? — спросил тот.

— Я размышлял о забытьи, — сообщил поэт. — Сочинял об этом стихотворение. — Он взглянул на чистый потолок.

— Помнится, вы просили карандаш и бумагу, — сказал Уордмэн. — Мы решили дать их вам.

Ревелл посмотрел на него, но надежда в его душе вспыхнула лишь на миг. Потом он все понял.

— А… — ответил он. — Вот оно что.

Уордмэн нахмурился.

— Что-нибудь не так? Я же говорю: вы получите карандаш и бумагу.

— Если пообещаю больше не уходить.

Руки Уордмэна стиснули спинку койки.

— Да что с вами? — сердито спросил он. — Вам не выбраться от-сюда. Пора бы уже уразуметь.

— Вы хотите сказать, что я не сумею победить. Но я и не проиграю. Это ваша игра, по вашим правилам, на вашем поле, с вашим снаряжением. Если мне удастся свести ее вничью, и то неплохо.

— Вы по-прежнему считаете это игрой! — взорвался Уордмэн. — Думаете, все понарошку. Хотите полюбоваться своими деяниями? — Он отступил к двери, махнул рукой, и в палату ввели доктора Эллина. — По-мните этого человека? — Спросил Уордмэн.

— Помню, — ответил Ревелл.

— Он только что поступил к нам. Через час ему вживят Сторожа. Можете гордиться, Ревелл.

— Простите меня, — сказал поэт врачу.

Тот улыбнулся и покачал головой.

— Не за что. Я надеялся, что открытое судебное разбирательство поможет избавить мир от Сторожа и ему подобного хлама, — улыбка Эллина сделалась грустной. — Но суд оказался не таким уж и открытым.

— Вы оба слеплены из одного теста, — заявил Уордмэн. — Вас волнуют одни лишь чувства толпы. Виршеплет Ревелл долдонит об этом в своих так называемых «стихах», а вы — в той дурацкой речи на суде.

— О, так вы сказали речь? — с улыбкой спросил Ревелл. — Жаль, что я ее не слышал.

— Она не очень удалась, — ответил Эллин. — Я не знал, что суд продлится всего один день, и мне не хватило времени подготовиться.

— Ладно, довольно! — гаркнул Уордмэн. — Еще успеете наговориться. У вас будет на это не один год.

На пороге Эллин обернулся.

— Не уходите, пока я не оклемаюсь после операции, — попросил он Ревелла.

— Собираетесь со мной? — спросил поэт.

— Естественно, — ответил врач.

Тюремщик сник.

Перевод: А. Шаров

Девушка из моих грез

Вчера я купил револьвер. Я в смятении и не знаю, что мне делать. До сих пор я всегда был робким и вежливым юношей, тихим, любезным, воспитанным в старых добрых традициях. В девятнадцать лет я бросил колледж, поскольку платить за учение было нечем, и вот уже шестой год работаю продавцом мужских сорочек в одном из магазинов сети «Уиллис и де-Кальб».

Надо сказать, что в общем и целом я своей судьбой доволен, хотя недавно у меня возникли легкие трения с новым управляющим, мистером Миллером. Но сама работа мне в радость: непыльная, спокойная, и я надеюсь удержаться на ней до пенсии. Вообще я редко предаюсь грезам, будь то во сне или наяву.

Сновидения и мечтания — удел пленников собственного честолюбия или людей, вынужденных подавлять свои желания, а я, слава богу, не принадлежу ни к тем, ни к другим. И хотя наука убеждает нас, что человек видит сны пусть и недолго, но зато каждую ночь, мои сновидения, должно быть, легки и вполне безобидны, даже скучны, коль скоро наутро я почти никогда их не помню.

Подозреваю, что жизнь моя изменилась в тот день, когда управлявший нашим отделением «Уиллис и де-Кальб» мистер Рандмунсон ушел на покой, и его место занял мистер Миллер, присланный к нам из акронского отделения.

Мистер Миллер — рубаха-парень, красноносый и краснощекий, пышущий здоровьем, с крепким, до боли, рукопожатием, громким зычным голосом и задиристым смехом. Ему нет еще и тридцати пяти, но говорит и держится он как человек гораздо более солидного возраста и не делает тайны из своего стремления когда-нибудь возглавить всю торговую сеть. Наш маленький магазинчик он рассматривает лишь как своего рода промежуточный финиш, очередную ступень лестницы, ведущей к успеху.

В свой первый рабочий день он подошел ко мне — полный воодушевления, мощный и в высшей степени положительный, поинтересовался моим мнением по ряду вопросов, поговорил о делах, порассуждал о географии и индустрии развлечений, угостил меня сигаретой, похлопал по плечу и, наконец, сказал:

— Мы с вами отлично поладим, Рональд! Знайте только сбывайте эти рубахи, да побольше!

— Хорошо, мистер Миллер.

— И к утру подготовьте мне описание всего нашего ассортимента, с указанием размеров и фасонов.

— Но, сэр…

— Принесите до полудня, — беспечно бросил он и со смехом хлопнул меня по плечу. — У нас тут будет отличная команда, Рональд, первоклассная команда!

А через два дня мне впервые приснилась Делия.

Как обычно, я лег спать без двадцати двенадцать, после новостей на шестом канале. Погасил свет, задремал, и тут начался этот сон, четкий и ясный.

Я катил в своей машине по Западной улице, направляясь к городской окраине. Все было точь-в-точь как наяву — и дневной свет, и транспорт, и сверкавшие в лучах весеннего солнышка подержанные машины на стоянках. Мою шестилетнюю тачку чуть-чуть вело вправо, совсем как в реальной жизни.

Я знал, что сплю, но все равно мне было чертовски приятно катить по Западной улице погожим весенним деньком.

Услышав крик, я вздрогнул и машинально нажал на тормоз. Неподалеку от меня на тротуаре дрались парень и девушка. Парень норовил вырвать у нее какой-то сверток, а девушка отбрыкивалась и кричала, обхватив кулек обеими руками. Он был обернут бурой бумагой и напоминал формой и размерами картонку для готового платья, какие выдают покупателям в «Уиллис и де-Кальб».

Хочу еще раз подчеркнуть, что все было как наяву, вплоть до мелочей: никаких скачков во времени и пространстве, никаких смен ракурсов, обычно столь присущих сновидениям, никаких чудес и нелепостей.

Кроме меня, поблизости больше никого не было, и я, почти не задумываясь, приступил к действиям. Остановившись у бордюра, я выскочил на мостовую, обежал вокруг машины и ввязался в бой с обидчиком девушки. Он был одет в бурые вельветовые штаны и черную кожанку и очень нуждался в бритье, а из пасти у него прямо-таки разило.

— Не трогай ее! — заорал я, перекрикивая вопли девушки.

Чтобы дать мне отпор, грабителю пришлось выпустить сверток. Он отпихнул меня, и я, спотыкаясь, попятился прочь, точно так же, как проделал бы это наяву. Девушка тем временем щедро отвешивала злоумышленнику пинки, норовя угодить по голени.

Наконец я обрел равновесие, тотчас ринулся в новую атаку, и грабитель решил, что с него довольно. Показав нам тыл, он бросился бежать по Западной улице, пересек стоянку подержанных машин и был таков.

Пыхтя, отдуваясь и по-прежнему прижимая к груди сверток, девушка обернулась и с исполненной признательности улыбкой спросила:

— Как же мне вас благодарить?

Ох, ну до чего же она была красива! Ни прежде, ни потом не встречал я таких прекрасных девушек. Милые черты, каштановые волосы, бездонные ясные карие глаза, изящные руки, нежная кожа, обтягивавшая тоненькие, как у птички, косточки. На девушке было бело-голубое весеннее платье, на ногах простенькие белые туфельки. Чудесные серебряные сережки, похожие на капли, подчеркивали изящество маленьких ушей. Она взглянула на меня своими мягкими теплыми добрыми глазами. Уста ее прямо-таки молили о поцелуе.

— Как же мне вас благодарить? — сладким как мед голосом повторила девушка.

И мой сон оборвался. Последнее, что я увидел, было ее лицо самым крупным планом.

Наутро я проснулся в прекрасном расположении духа. Я помнил свой сон во всех подробностях, а особенно четко — прекрасный лик девушки в самом конце сновидения. И он был со мной весь день — день, который во всех других отношениях выдался гаже некуда, потому что именно в этот день мистер Миллер предупредил нашего кладовщика Грегори Шострила о грядущем через две недели увольнении.

Разумеется, я разделял возмущение сослуживцев, ибо негоже так вот запросто выгонять старейшего и добросовестнейшего работника, но мой гнев был смягчен воспоминаниями о вчерашнем прекрасном сновидении.

Я уж и не чаял снова увидеть девушку из моих грез, но на следующую ночь она вернулась, чем несказанно удивила и обрадовала меня.

Я лег и уснул, как всегда. И начался сон. Точнее, продолжился с того места, на котором оборвался накануне — со слов прекрасной девушки: «Как же мне вас благодарить?»

Я жил на двух уровнях. На первом уровне я понимал, что сплю, и был ошеломлен, когда сон продолжился, словно и не было целого дня бодрствования: история как будто и не прерывалась. На втором уровне я был скорее участником сна, чем созерцателем, и воспринимал последовательность событий как нечто естественное, самоочевидное и неизбежное, и мгновенно реагировал на них. Поэтому на втором уровне я сразу же ответил:

— На моем месте так поступил бы каждый. — И добавил: — Позвольте вас подвезти.

Должен признаться, что с этого мгновения сон мой сделался менее реалистичным. Я говорил с этим прелестным созданием без малейшего напряжения, не заикаясь и не краснея, и червячки страха не копошились в голове.

Разумеется, наяву все было бы совершенно иначе. То есть, я, наверное, точно так же набросился бы на грабителя, но, оставшись наедине с девушкой, тотчас принялся бы натянуто улыбаться и неловко отмалчиваться. А вот во сне я вел себя учтиво и непринужденно и запросто предложил подбросить ее, куда нужно.

— Ну, если вам не придется из-за меня делать крюк…

— Нет-нет, что вы, — заверил я ее. — Куда вы направлялись?

— Домой, — ответила девушка. — На Верхнюю улицу. Вы знаете, где это?

— Конечно. Как раз по пути.

Разумеется, это было совсем не по пути. Верхняя улица расположена в Дубраве на Холмах и представляет собой эдакий закоулок при переулке. Она ведет из ниоткуда в никуда, и, если вы там не живете, у вас не может быть ни единой причины тащиться в этот глухой тупик. Тем не менее, я сказал, что мне туда и надо, и девушка благосклонно приняла это вранье.

Распахнув для нее дверцу, я вдруг заметил, что машина моя, против обыкновения, сияет чистотой, и похвалил себя за то, что, наконец, заехал на мойку. Новые чехлы на сиденьях тоже смотрелись очень мило, и я был рад, что купил их, хотя и не помнил, как сделал это приобретение.

Когда мы покатили по Западной улице, я представился:

— Рональд. Рональд Грейди.

— Делия, — с улыбкой сказала девушка. — Делия Райт. Здравствуйте. — И девушка, протянув руку, легко коснулась пальчиками моего правого запястья.

После этого сон опять стал полностью подобен яви: мы болтали о всякой всячине — о школе, о том, как странно, что прежде мы никогда не виделись.

Когда мы добрались до Верхней улицы, девушка указала на свой дом, и я остановил машину у тротуара.

— Не заглянете на чашечку кофе? — предложила Делия. — Хочу представить вас маме.

— Ой, сейчас не могу, честное слово, — я грустно улыбнулся. — Но если вы свободны вечером, приглашаю вас на обед и в кино.

Наши взгляды встретились, и мне показалось, что это мгновение сделалось бесконечным. Но тут сон оборвался.

Наутро я проснулся, чувствуя приятное тепло в правом запястье, к которому накануне прикоснулась Делия. Я позавтракал плотнее обычного и немного напугал мать (я все еще жил с мамой и старшей сестрой, ибо не видел смысла тратиться на собственную обитель), потому что громко распевал, пока одевался.

А потом в безоблачном настроении отправился на работу. Но спустя несколько часов мистер Миллер испортил мне его.

Не буду спорить, я действительно вернулся с обеденного перерыва с небольшим опозданием. Работники автосалона обещали натянуть на сиденья новые чехлы за пятнадцать минут, но провозились больше получаса. И все же я задержался впервые за пять лет, поэтому издевка и насмешки мистера Миллера показались мне чрезмерными.

Распинался он почти час, а потом еще две недели при каждом удобном случае напоминал мне об этом досадном происшествии.

Тем не менее, обида и злость на мистера Миллера были, вопреки ожиданиям, не очень остры, потому что ощущение тепла в правом запястье не давало мне забыть о Делии. Я думал о ее красоте, о том, как уверенно и непринужденно вел себя с ней, и это помогло мне без особого ущерба пережить бурю, поднятую мистером Миллером.

Вечером я почти не смотрел на экран во время одиннадцатичасовых известий и досидел до конца лишь потому, что изменения в заведенном порядке были чреваты неуместными расспросами. Едва ведущий пожелал мне доброй ночи, я отправился прямиком в спальню, где меня ждала кровать. И Делия.

Я даже не надеялся, что мой сон продолжится и на третью ночь, но это произошло. Он не только продолжился, но оказался в высшей степени приятным.

Ровно в семь вечера я был на Верхней улице, и Делия открыла мне парадную дверь.

И вновь — полное ощущение реальности. Все как в жизни, за исключением моего белого выходного костюма. Наяву у меня такого не было.

В сегодняшнем сне мы с Делией отправились в «Астольди», дорогой итальянский ресторан, где я по-настоящему бывал лишь однажды, на торжественном обеде по случаю выхода мистера Рандмунсона на пенсию. Но я держался так, словно забегал сюда перекусить по меньшей мере два раза на неделе. Сон оборвался в тот миг, когда мы с Делией выходили из ресторана, чтобы отправиться в кинотеатр.

Следующие несколько дней я прожил в какой-то бархатистой дымке. Бесконечные придирки мистера Миллера больше не волновали меня.

Я приобрел белый парадный пиджак, хотя в дневное время он был мне ни к чему. А потом, после сна, в котором я щеголял при галстуке, темно-синем «аскоте», я обзавелся аж тремя такими галстуками и повесил их в свой платяной шкаф.

Сон тем временем продолжался из ночи в ночь. Все эпизоды, во время которых Делии не было со мной, исчезли из него, зато наши свидания присутствовали полностью, в хронологической последовательности и во всех подробностях.

Разумеется, иногда реалистичность сновидения немного нарушалась. Например, та непринужденность, с которой я держался в присутствии Делии. Или то обстоятельство, что каждую ночь моя машина делалась все новее, а вскоре и забирать вправо перестала.

За первым свиданием с Делией последовали второе и третье. Мы ходили на танцы и на пляж, катались по озеру на моторке ее двоюродного брата, ездили в горы на принадлежавшем Делии «порше» с откидным верхом. Я уже успел поцеловать ее, и губки Делии оказались неимоверно сладкими.

Я наблюдал ее при всевозможных обстоятельствах и самом разнообразном освещении. То она, на миг зависнув на фоне бледно-голубого неба, прыгала с трамплина в зеленый бассейн, то танцевала в белом бальном платье с низким вырезом и длинным шлейфом, то в шортах и салатовой безрукавке сидела на корточках в саду, орудуя лопаткой и смеясь, а щека и нос ее были вымазаны землей.

Да, сон мой был куда лучше яви. Гораздо, гораздо лучше. Во сне я не спешил, не суетился и ничего не боялся. Мы с Делией были влюблены друг в друга и, хотя пока не ложились в одну постель, но любовниками уже стали. Я был спокоен, уверен в себе, нетороплив, я не чувствовал никакой настоятельной необходимости соблазнить мою Делию сейчас же, немедленно. Я знал, что время придет, а в мгновения нежности видел по глазам Делии, что она тоже это знает и ничего не боится.

Мы познавали друг друга без спешки. Целовались, и я крепко обнимал Делию за тонкую талию, касался ее груди, а однажды лунной ночью на пустынном пляже гладил ее красивые бедра. Как же я любил мою Делию! И как нуждался в ней. Каким прекрасным противоядием стала она для меня теперь, когда моя жизнь наяву делалась все горше и горше. Разумеется, в этом был повинен мистер Миллер.

Делия успокаивала меня и услаждала мою ночную жизнь, зато мистер Миллер гадил мне днем.

Вскоре наш магазин было не узнать. Почти все старые работники уволились, повсюду расплодился молодняк и воцарились новые порядки. Полагаю, меня не выгнали лишь потому, что я был безответной и долготерпеливой жертвой, смиренной мишенью насмешек мистера Миллера с его гнусавым голосом, кривыми ухмылочками и желчными взглядами. Он так рвался в президенты, так жаждал прибрать к рукам «Уиллис и де-Кальб», что был готов на совершенно немыслимые мерзости.

Едва ли я был полностью неуязвим, но, во всяком случае, психические атаки мистера Миллера не очень беспокоили меня. Радостные и безмятежные сны помогали мне пережить почти все его нападки, кроме самых яростных.

А еще произошло вот что. Я вдруг обнаружил, что мне стало легче общаться с людьми наяву. Покупателницы и свеженанятые молодые продавщицы начали давать мне понять, что я им не совсем безразличен. Разумеется, я хранил верность моей Делии, но было приятно сознавать, что светская жизнь наяву при желании вполне доступна мне. Хотя я не мог представить себе женщину, которая подарила бы мне больше счастья, чем Делия.

А потом все начало меняться. Настолько медленно, что я даже не знаю, как долго происходили эти изменения, прежде чем мне удалось уловить их. Меня насторожили глаза моей Делии. Теплые и бездонные, они вдруг сделались плоскими, холодными, стеклянными. От былой искренности и чарующей прелести не осталось и следа. А иногда Делия задумчиво хмурилась, и лицо ее становилось сосредоточенно-серьезным.

— В чем дело? — спрашивал я ее. — Скажи. Если я сумею чем-то помочь…

— Ничего, — упрямо твердила она. — Ничего страшного, дорогой, честное слово…

И чмокала меня в щеку.

Дела мои во сне шли все хуже и хуже, зато наяву, в магазине, стали мало-помалу налаживаться. Всех кандидатов на увольнение рассчитали, новые работники освоились на своих местах и приспособились к установившимся порядкам. Мистер Миллер, похоже, чувствовал себя как рыба в воде. Он все реже выказывал неуверенность в себе и, как следствие, все реже срывал на мне зло. Иногда он по несколько дней кряду избегал меня, словно стыдясь своей резкости. Меня это вполне устраивало. И не имело особого значения, ибо мое бодрствование было не более чем неизбежным приложением, нагрузкой ко сну, который и составлял для меня смысл существования. И во сне этом мне жилось не очень хорошо. Совсем не хорошо. Еще хуже, чем прежде.

Делия начала пропускать свидания или увиливать от них под тем или иным благовидным предлогом. Все чаще она делалась задумчивой и рассеянной, все чаще старалась скрыть раздражение.

Теперь и во сне я подолгу бывал один, чего ни разу не случалось в первые несколько ночей. Я мерил шагами комнату и ждал обещанного телефонного звонка. Ждал напрасно. В чем же дело? Я неоднократно спрашивал об этом Делию, но она не отвечала. Прятала глаза, выскальзывала из объятий. А если я проявлял настойчивость, твердила, что-де все в порядке, и на какое-то время снова превращалась в прежнюю Делию, веселую и прекрасную, и тогда я в конце концов списывал все на свою мнительность. Но это длилось недолго. А потом — опять рассеянность, раздражение, уклончивые ответы, отговорки. И так — до позапрошлой ночи.

Мы с Делией сидели в ее машине, стоявшей на высоком черном утесе над морем, а в небе висела полная луна. Я решил поставить вопрос ребром и сказал:

— Делия, я должен знать правду. Ты встречаешься с другим?

Делия взглянула на меня, и я понял, что она опять собирается отнекиваться. Но на сей раз это оказалось выше ее сил. Она понурила голову и ответила так тихо, что я едва разобрал слова:

— Прости, Рональд.

— Кто он?

Делия посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах стыд, любовь, жалость и раскаяние.

— Мистер Миллер.

— Что? — отпрянув, воскликнул я.

— Мы познакомились в загородном клубе. Видит бог, Рональд, лучше бы мне вообще никогда не встречаться с ним, но теперь я ничего не могу сделать. Он наложил на меня какие-то чары, будто гипнотизер. В первый же вечер он отвез меня в мотель и…

Она рассказала мне все. Что он делал, чего требовал. До самых гадких мелочей.

Я ворочался, брыкался, метался и бился в судорогах, но никак не мог пробудиться и оборвать этот кошмар. Делия поведала обо всем, чем они занимались, сказала, что не в силах отторгнуть мистера Миллера, хотя любит меня, а к нему испытывает лишь отвращение. Призналась, что каждую ночь бросается к нему в объятия, едва освободившись из моих. И что нынче вечером у нее тоже назначено свидание с Миллером, все в том же мотеле, и что, как это ни горько, она отправится туда даже теперь, когда я все знаю. А потом ее бесцветный голос оборвался, и на высоком утесе под полной луной снова воцарилось безмолвие. Я проснулся.

Это было позапрошлой ночью.

Вчера утром я встал как ни в чем не бывало (а что еще мне оставалось делать?) и, как всегда, отправился в магазин. И вел себя там как обычно (а что еще мне оставалось делать?), но тем не менее опять заметил, что мистер Миллер избегает меня. Он знал, что нашкодил. Разумеется, Делия рассказала ему обо мне: она сама говорила мне об этом во время своей исповеди. И еще говорила, что мистер Миллер презрительно хохотал и кричал, что «этот простофиля Рональд проспал весь кейф, если еще не спал с тобой, так ведь?»

В обеденный перерыв я поехал взглянуть на тот самый мотель. Жалкая обшарпанная халупа, покрытая ярко-синей штукатуркой.

Неподалеку оказался оружейный магазин, и я, не успев толком сообразить, что делаю, заглянул туда, навешал владельцу лапши на уши (мол, всякая шпана проходу не дает, карманы чистит) и купил короткоствольный револьвер тридцать второго калибра. Продавец зарядил мне его, после чего я сунул коробку со своей покупкой в «бардачок», а вчера вечером незаметно пронес ее в дом и спрятал у себя в комнате под ворохом свитеров в ящике комода.

Прошлой ночью сон, естественно, возобновился. Но на этот раз я был не с Делией. Я был один в своей спальне, сидел на краю кровати с револьвером в руке, слушал, как внизу возятся мать и сестра, и ждал, когда же они, наконец, улягутся.

Прошлой ночью во сне я был твердо намерен пустить в ход свой револьвер.

Прошлой ночью во сне я оставил машину не на дорожке перед домом, а на соседней улице.

Прошлой ночью во сне я ждал, когда улягутся мать и сестра.

Прошлой ночью во сне я намеревался тихонько выскользнуть из дома, поехать в мотель, войти в седьмой номер (Делия говорила, что они с мистером Миллером всегда снимали седьмой номер и никакой другой) и застрелить мистера Миллера.

Прошлой ночью во сне я слышал, как мать и сестра возятся на кухне и в ванной, а потом шуршат чем-то в своих спальнях.

Прошлой ночью во сне дом мало-помалу погрузился в тишину, я встал, сунул револьвер в карман, шагнул к двери и проснулся.

Весь сегодняшний день я пребывал в растерянности и смятении. Хотел было объясниться с мистером Миллером, да не хватило духу. Я не знал, что мне делать. И где делать — во сне или наяву.

Если сегодня ночью во сне я убью мистера Миллера, выйдет ли он завтра утром на работу, нашкодивший и злорадный?

Если сегодня ночью во сне я убью мистера Миллера, а завтра утром он объявится в магазине, что будет с моим рассудком? Но как мне жить дальше, если я не убью мистера Миллера ни во сне, ни наяву?

Нынче вечером, вернувшись с работы, я поставил машину не перед домом, а на соседней улице. Голова у меня шла кругом, но я вел себя так, будто ничего не случилось, а после одиннадцатичасовых новостей поднялся в свою спальню. Но уснуть я побоялся. Испугался, что сон придет опять.

Я вытащил из ящика револьвер и теперь сижу на кровати, прслушиваясь к тихой возне матери и сестры. Сможем ли мы с Делией когда-нибудь снова зажить, как прежде? Сможем ли вытравить из сознания все воспоминания о случившемся? Задавая себе эти вопросы, я поднимаю револьвер и заглядываю в его черное дуло. «Уснуть и ненароком увидеть сон…» Может, если я сумею устроить все так, чтобы больше никогда не просыпаться, мое сновидение останется со мной? Но вдруг оно сделается еще страшнее? Возможно ли, — подзуживает в мозгу крошечный червячок сомнения, возможно ли, что Делия совсем не такая, какой кажется? А вдруг она никогда не была мне верна? А вдруг она — суккуб, вторгшийся в мой сон, чтобы погубить меня?

В доме тихо. Глубокая ночь.

Если я не усну, если тайком выберусь на улицу и поеду в мотель, кого я застану в седьмом номере? И кого убью?

Перевод: А. Шаров

Да исторгнется сердце неверное!

«Я сплю», — подумала Нора и была права, хотя это не имело значения.

Сон был совсем как явь, даже на лезвии ножа в руке долговязого майяского жреца играли блики. Жрец стоял лицом к Норе в тесной каморке, расположенной, насколько ей было известно, у основания храмовой пирамиды. Она не отводила глаз от каменного ножа, но почему-то одновременно отмечала точность всех деталей костюма жреца и убранства кельи — крошечного помещения с каменными стенами и кровлей из душистого сухого тростника. На мантии жреца колыхались стилизованные изображения колибри и канюков.

— Итак, ты готова? — спросил жрец, поднимая руку. Разумеется, говорил он не по-английски, и тем не менее Нора понимала его.

— Готова? К чему?

— После дождей, — растолковал ей жрец, — нам надлежит приносить в жертву девственницу, дабы и новые наши поля были плодородны.

Нора удивилась и почти обиделась, но пока не испугалась.

— Какая я тебе девственница? — воскликнула она.

Жрец простер к ней руку.

— Идем, ты заставляешь народ ждать.

С улицы доносился глухой гомон огромной толпы. Нора отпрянула и прижалась спиной к шершавой стене, острый камень царапал кожу сквозь тонкую белую сорочку.

— Я замужем, — заявила Нора.

Где-то в другом, безопасном мире, за гранью сна, мирно посапывал Рэй. Он лежал на соседней раскладушке, окутанный нежным мраком мексиканской ночи.

— Мне двадцать семь лет, и я уже три года как замужем, — продолжала Нора. — Никакая я не девственница!

— Девственница! — отрезал жрец и несколько раз нетерпеливо взмахнул ножом, рассекая воздух. — Твоя жизнь лишена страсти, пресна и бесцветна. Замуж ты вышла потому, что любишь археологические изыскания, а не своего супруга. — Слово «изыскания» жрец выплюнул исполненным презрения тоном. — Ты всю жизнь любила только тлен и прах. Стало быть, ты девственница, какие тут могут быть сомнения? Идем! — Он вперил в нее твердый взгляд и схватил костлявыми пальцами за предплечье.

— Нет! — Нора встрепенулась, распугав комарье, и резко села на постели. Вытаращенные глаза уставились в кромешную тьму. Спящий Рэй тяжело заворочался на соседней койке и почмокал губами. Ему было пятьдесят с небольшим. После долгого трудного дня на раскопках он всегда спал как убитый.

— Нет, я не девственница, — прошептала Нора, все еще чувствуя костлявые пальцы жреца на своем плече. Казалось, его сжимает какое-то твердое кольцо. Сквозь забранное сеткой окно без стекла в комнату вместе с воздухом просачивались тихие звуки ночных джунглей. Нора вцепилась в простыню, натянула ее до подбородка и медленно легла, продолжая таращить глаза в темноте.

За длинным столом на общей кухне Нора уныло ковыряла вилкой яичницу с фасолью и прислушивалась к беседе Рэя и парня из нефтяной компании. Нефтяника звали Стэффорд, он прибыл в этот лесной лагерь пять дней назад и должен был провести тут около месяца. Каждое утро он уходил на запад и бродил по холмам, а вечера просиживал в этом сарае, в круге света, вычерчивая карты и делая записи четким мелким почерком. Сейчас он рассказывал что-то о высоких курганах, которые видел в джунглях и которые были очень похожи на здешние курганы, скрывавшие постройки Актун-Эка. Рэй возглавлял раскопки этого древнего майяского города.

— Спасибо, Билл, — поблагодарил он нефтяника. — Мы взглянем на них.

Нора испытала облегчение, когда завтрак подошел к концу и настала пора отправляться на участок, где рабочие уже лазали по крутым стенам строения Б-1, главного храма Актун-Эка. «Вчера ночью я была здесь», — подумала Нора.

Рабочие — индейцы, которые кормились на раскопках, — уже расчистили вековые завалы гниющей плоти растений и вырубили кусты, оттащили стволы деревьев, скрывавшие коварные старые камни и крутые лестницы. В отличие от египетских пирамид, сооружения майя не были полыми, не имели внутренних залов и коридоров. Просто стены, лестницы и изваяния, устремленные ввысь. Только у самого основания пирамиды были маленькие крытые тростником постройки, лепившиеся к фасадам храмов.

Нора и Рэй шли за индейцами, собирая черепки и составляя схемы. Нора проводила в Актун-Эке уже третий сезон, оказывая фельдшерскую помощь участникам раскопок, а с тех пор, как она влюбилась в культуру майя, созданную уверенным в себе, сильным и исполненным достоинства народом, состоявшим из таинственных непонятных личностей, прошло восемь лет. Кем же они были? Что они думали о себе, о джунглях вокруг, об исполинских храмах — средоточии всей их земной жизни?

Составной частью этой жизни были человеческие жертвоприношения, но едва ли все сводилось только к ним. Мы знаем кое-что о сельском хозяйстве, торговле, верованиях, даже о спортивных игрищах майя. Но это — лишь крохи знаний, которых было явно недостаточно, чтобы обуздать пылкое воображение Норы.

Каждый день, взбираясь по крутым ступеням, она представляла себя майяской царевной. Даже Рэй не знал об этой ее игре, о сказке, в которой она живет вот уже восемь лет. Нора представляла себе свою одежду, свою пищу, превращала явь в спектакль. Ведь никто толком не ведал, какое место отводилось женщинам в высшем сословии майя, а стало быть, Нора могла воображать себе все что угодно.

За обедом Билл Стэффорд показал им карты с точно обозначенными курганами. Кажется, этот серьезный и вдумчивый геолог был моложе Норы, и ее это забавляло: ведь она вышла замуж за человека, который был гораздо старше, вращалась в кругу его сверстников, и Нору коробило при мысли о том, что они считают ее слишком юной и несерьезной. Но вот в серьезности Стэффорда ни у кого сомнений не возникало, хотя он едва успел закончить горный институт. У него было миловидное лицо с квадратным подбородком и немного неправильными чертами, которые только смягчали его. Очки он тоже носил квадратные, в пластмассовой оправе, почти незаметной на фоне загорелой кожи. Белокурые волосы Стэффорда уже изрядно поредели, и плешь блестела на солнце. Он носил башмаки для горного туризма, мешковатые штаны цвета хаки, белую рубаху с коротким рукавом и брился каждый день. В нагрудном кармане у него лежал белый пластмассовый пенал с письменными принадлежностями.

Этой ночью Нора не видела снов, но и почти не спала. Стоило задремать, как тотчас начинался кошмар, и она просыпалась. Ночь Нора провела, вспоминая свою прошлую жизнь. Она вновь видела себя сначала подающей надежды студенткой доктора Хелма, затем — его же даровитой аспиранткой, ассистенткой и, наконец, супругой. Нора не ложилась с Рэем в постель, пока он не развелся с Джоанной. У Норы это был первый брак.

В соседнем сарайчике сейчас, наверное, спит Билл Стэффорд. «Ужасно, — подумала Нора. — Я должна с этим справиться. Должна уснуть». Но уснула она только под утро.


— Я приехал сюда, чтобы вести изыскания на поверхности, — объяснил ей Билл Стэффорд. — Подтвердить или опровергнуть предсказания технологов.

— Разве они занимаются предсказаниями? — спросила Нора, бредя за ним. После завтрака она по собственному почину отправилась с Биллом к курганам, чтобы выяснить, есть ли там погребенные под землей постройки. За ушами у нее и в желобке меж грудей свербило от пота.

— Все делается постепенно, — ответил Стэффорд. — Сначала на основе данных космической фотосъемки создаются карты местности, потом проводится аэрофотосъемка в инфракрасных лучах и СВР. А вот теперь надо топать на своих двоих…

— СВ — что? Ой, помогите, пожалуйста.

Они перебирались через канаву. Стэффорд обернулся и подал Норе руку. Его зубы сверкнули в улыбке. Пятна пота на сорочке были похожи на серые острова.

— СВР — съемка воздушным радаром, — пояснил Стэффорд.

— Звучит весьма впечатляюще, — со смехом ответила Нора и выпустила его руку, но ей тотчас пришлось схватить Билла за плечо, чтобы снова не сползти вниз по облепленным грязью камням.

Его ладонь прильнула к ее пояснице.

— Осторожнее.

Какая уж тут осторожность.

— Вы весь мокрый, — выдохнула Нора, облизывая губы, и провела пальцем по струйке пота, сбегавшей по его горлу на грудь и исчезавшей под рубахой.

В его прикрытых стеклами очков глазах мелькнуло изумление, но тут Нора поцеловала его, и Билл сразу все понял.


Перед обедом она приняла душ, облившись водой из подвешенного к дереву ведра. Согретая солнцем вода с журчанием пробежала по разгоряченному телу. Нора приподняла рукой правую грудь. Так и есть: Билл слегка оцарапал ее браслетом часов. Нора улыбнулась.

«Я не сделала ничего плохого, — убеждала она себя глухой ночью, когда, покинув хижину Билла, кралась через спящий лагерь обратно к своей раскладушке. — Я прекрасно вела себя в студенчестве, делала то, что мне было нужно, и взрослела так, как хотела. Тогда я не была внутренне готова к этому, но теперь все в порядке!»

Она словно родилась заново. По обновленной коже пробегал трепетный озноб. Сновидение. Благодаря ему она не иссохнет и не зачахнет пустоцветом. Майя — этот великий символ — спасли ее. Страсть, заключенная в камне статуй, указала ей путь к гораздо более полной и истинной плотской страсти.

Разумеется, она не бросит Рэя и не убежит с Биллом. Зачем расставаться с налаженной жизнью, с работой, которая уже принесла успех? Нет, она будет все так же восторгаться мужем, все так же ценить его и помогать ему. Служить Рэю, служить майя, работе, которая поглотит ее и принесет удовлетворение. Но теперь в ее жизни будет и нечто большее. Она думала о Билле Стэффорде и улыбалась, предвкушая долгую, возможно, вечную связь. Он такой молодой, влюбленный, щедрый — словно сладкий десерт. И пусть никто ничего не знает, пусть никому не будет больно. На сей раз она получит все.

Рэй дышал спокойно и ровно. Нора скользнула под влажные прохладные простыни.

И очутилась в той же келье. Она озиралась по сторонам, не веря своим глазам. Та же неровная тростниковая кровля, те же квадратные каменные глыбы стен, тот же долговязый властный жрец в культовых одеяниях, тот же нож с грубо обтесанным лезвием.

— Ну вот, — молвил жрец, поднимая нож. — А так мы поступаем с блудницами…

Перевод: А. Шаров

Как аукнется…

— Боюсь, это опять церковь, — сказала Кэри Мортон. — Грег, переключи.

— Ничего, ничего, мне она нравится, — из вежливости заверила ее Фей Уайт, но Грег Мортон уже щелкнул рамкой проектора, и на миг появившийся на стене белый прямоугольник сменился еще одним роскошным видом все той же крошечной бетонной церквушки, аляповато выкрашенной в пастельные тона и блестящей на ярком южном солнце, словно свадебный торт недельной давности.

— О, господи, что-то я переборщила с этими снимками, — сказала Кэри. — Но церквушка такая красивая.

— Да, прелестные цвета, — согласилась Фей, кляня себя за эту бесхребетную учтивость и понимая, что тут уж ничего не поделаешь. Десять лет назад, в колледже, было точно так же: Кэри дерзила и плевать на всех хотела, а Фей улыбалась и твердила свое «ничего, ничего, мне нравится». Прошли годы, но все осталось по-прежнему.

— Этот народ такой примитивный, — заявила Кэри, пока Грег бился с проектором, а все остальные таращились на белую стену. — Считаются христианами, но то, что они творили в этом своем храме — сущие джунгли.

Так почему же вы этого не сфотографировали? — подумала Фей, потягивая аперитив, приторный южноамериканский напиток, привезенный Мортонами из Бразилии. Его пили все, кроме Рида, мужа Фей; тот предпочел кружку пива. Жаль, что я не такая уверенная в себе и не такая спокойная, как Рид, — продолжала размышлять Фей. Жаль, что я не люблю своих друзей так, как он.

Щелк. Появилось изображение четверки робких улыбчивых ребятишек на фоне ржавой, просевшей темно-зеленой американской машины.

— Как это по-детски, — с безмятежной улыбкой заметила Кэри.

— Так они и есть дети, — ответила Фей, глядя на маленькие беззащитные мордашки и острые коричневые коленки.

— Нет, я имею в виду их всех, — Кэри рассмеялась. — Очень милые люди, но уж такие легковерные.

— Прирожденные жертвы агитаторов, — подал голос Грег.

Изображение на стене задрожало, и Фей нахмурилась, глядя на детишек. Что там? Отсохшая рука? А у этого… Неужели?

— Погодите! — вскричала Фей, но проектор уже щелкнул, и на экране появился мужчина, безмятежно бредущий по проселочной дороге с большим глиняным кувшином на плече. Дорога была сухая и пыльная, по обе стороны лежала выжженная солнцем бурая земля.

— О, да это Хулио! — радостно объявила Кэри.

— Что там? Один из этих… — Фей посмотрела сквозь луч проектора на Кэри, милую, белокурую и совсем недавно ставшую матерью. — Один из этих детишек — слепой, да?

Но в этот миг Рид спросил:

— Агитаторы, Грег? Неужто они есть и там?

— Да уж как водится, — ответил Грег. — Когда в стране обустраивается большая американская компания, она привозит с собой процветание, рабочие места, товары народного потребления, образование, медицинское обслуживание. И местные тотчас начинают думать, будто все это принадлежит им.

— Хулио вел у нас хозяйство, — сказала Кэри, улыбаясь Фей. — Ты не поверишь, до чего приятно жить в стране, где легко найти прислугу. А какое вино он делал. Таскал его нам целыми кувшинами. Не виноградное, а из каких-то цветов, кажется. Не понимаю, как ему удавалось что-то выращивать. Вы только взгляните на эту почву. В моем огородике помидоры были не больше желудей.

— Очень бедные почвы, — пояснил Грег. — Но политиканы, разумеется, болтают про загрязнение окружающей среды.

— Здесь — та же история, — отозвался Рид, — Раздувают из мухи слона.

— Вот именно, — согласился Грег. — Все мы люди, а человеку свойственно ошибаться. Можно подумать, мы нарочно. Неужто мы варвары?

Фей повернулась и воззрилась на Грега.

— Я читала про какую-то долину в Бразилии, — сказала она. — Там теперь столько промышленных предприятий, что никакой растительности не осталось. И дети рождаются уродами, и…

Грег кивнул и недовольно скривил губы.

— Мертвая долина. Да, я ее знаю. Поверьте, политиканы нам уже плешь проели из-за нее, хотя там не наши компании, а международные — европейские, южноамериканские. Спору нет, они там и впрямь хватили через край, и, конечно, их надо как-то сдерживать. Но нам, американцам, нужно уразуметь одну вещь: скоро мы будем плестись в хвосте у всего мира.

Щелк. Хулио с кувшином исчез с экрана, и его место заняла очень-очень беременная Кэри в мешковатой белой блузе и мешковатых розовых штанах. Она стояла перед белым типовым коттеджем и сияла улыбкой. На заднем плане виднелись высокие железные трубы, посылавшие в небо струи черного дыма, как на детском рисунке.

— Я не снимала розовых вещей, — сказала Кэри. — Чтобы родилась девочка.

— Твоя Вики — прямо куколка, — сообщила ей Фей.

— Кабы не эти правительственные предписания, — сказал Риду Грег, — наша компания перебралась бы в Бразилию еще двадцать лет назад. Конечно, я тоже защитник окружающей среды. В конце концов, все мы дышим одним воздухом. Но надо взвешивать «за» и «против». Этим южным странам просто необходимы наши заводы, и они охотно пускают нас к себе.

— Долго вы там пробыли? — спросила Фей.

— Полгода, — Кэри мечтательно улыбнулась, глядя на себя беременную и вспоминая о чем-то. — Я так раздалась, что думала, у меня будет тройня.

— А эти там, они плодятся как кролики, — подал голос Грег. — Но по ним не видно. Я о женщинах. Идет по дороге, и не скажешь, что на сносях. Потом присядет на корточки, и нате вам.

— Ну, не так все просто, — со смехом поправила его Кэри.

— Думаю, работа с роженицами у них далека от наших стандартов, — сказала Фей.

— И в этом — одна из причин нашего возвращения, — объяснил Грег. — И, конечно, мы хотели, чтобы Вики родилась в Штатах.

Щелк.

— А это — озеро нашей компании, — сообщила Кэри.

Люди на берегу представляли собой весьма разношерстное общество.

— Американцы — они и в купальниках американцы, — сказала Фей.

— Помнишь то лето, когда мы жили на озере Монекуа? — спросила Кэри. — Правда, похоже?

— Да, только там не было вулканов.

— Может, на следующий год опять туда выберемся? — предложила Кэри.

— Там теперь нельзя купаться. Оно то ли зацвело, то ли заросло.

— О, какая жалость, — с лучезарной улыбкой ответила Кэри. — Зато можно плавать в океане.

— А это опять Хулио? — спросил Рид, глядя на экран. — И дети все его?

— Я же говорил, они — что твои кролики, — сказал Грег. — Разумеется, нам пришлось пустить местных на наше озеро. Мы же демократы.

Один из малышей на слайде полз к воде.

— А где его ноги? — поинтересовалась Фей.

Щелк.

— Что? — переспросил Грег.

— Ничего, ничего, — Фей нахмурилась, глядя на белую стену.

— Слайды кончились, дорогая, — сообщил Грег. — Сейчас без семи минут восемь, — добавил он, взглянув на свои часы — порождение новейших технологий. — Ты просила сказать.

— Да. Боже мой! — воскликнула Кэри и поднялась. — Обед через пять минут. А потом, если захотим, посмотрим остальные.

— Может быть, на сегодня хватит? — ответил Грег.

— Хочешь, помогу? — вызвалась Фей.

— Не надо, — сказала Кэри. — Сиди себе.

Но куда там. Оставив Грега и Рида обсуждать предписания и ограничения, женщины отправились на кухню, где мерцали маленькие красные лампочки, оповещая о приближении трапезы. Кэри заглянула в окошко духовки.

— Боже мой, как же хорошо вернуться к современным приспособлениям.

— А в Бразилии у вас их не было?

— Микроволновок? Ты шутишь? — Кэри сняла крышку с кастрюли, и в воздух поднялся клуб пара, благоухающего овощами. — Там — только печь да крошечный итальянский холодильник, в котором и льда-то не сделаешь. Когда к нам приходили сослуживцы, они приносили лед с собой. Честное слово.

— Сослуживцы?

— Ну, а кто еще? Если бы ты знала, как мы скучали по тебе и Риду.

— Мы рады вашему возвращению, — сказала Фей и чмокнула Кэри в гладкую пухлую щеку.

Фей и впрямь нечего было делать на кухне, да и Кэри тоже. Машины прекрасно справлялись и без них. Фей пошла в ванную подправить грим, а на обратном пути, заглянув в детскую, заметила какое-то движение и остановилась.

Когда они заходили сюда, чтобы взглянуть на Вики, та спала. Теперь Фей решила полюбоваться ребенком еще раз и тихонько ступила в полумрак детской.

Вики была белокурой, как и ее мать, с широко поставленными глазами и приплюснутым носиком. Глазки были закрыты, но она сучила ручонками и ножками, как и положено младенцу, познающему свое тельце.

Вероятно, Вики почувствовала присутствие Фей; она резко разомкнула веки и сосредоточенно уставилась в потолок. У нее были прекрасные зеленые глаза, чуть темнее малахита. Мгновение спустя пухлые губки ребенка приоткрылись и одарили Фей пузыристой улыбкой.

Это игра света, решила Фей. Вцепившись в край колыбели, она не сводила глаз со смеющейся Вики и думала: а нам-то казалось, что мы в безопасности. Все, что нам угрожает, мы увозим прочь, подальше, туда, где пострадать могут только люди, на которых нам наплевать. А сами сидим тут и думаем, что мы в безопасности. Ан-нет. Скоро настигнет и нас.

— Прошу к столу, Фей, — послышался голос Кэри с порога.

Нельзя дать ей понять, что я знаю, подумала Фей, оборачиваясь. Но, вероятно, выдала себя, и Кэри все поняла по ее глазам.

— Так ты заметила? — спросила она с легкой судорожной улыбкой.

— Кэри…

— Ничего, ничего, это пустяки, — Кэри взяла Фей под руку и повела из детской. — В нашей фирме есть врач, знаток этой болезни. Он говорит, надо сделать маленькую операцию, когда Вики чуть подрастет. Даже следа не останется.

— Врач компании? Значит, это не первый такой случай?

— Все дети здоровы и веселы, — с довольной улыбкой ответила Кэри. — Идем обедать. — Она подалась к Фей, улыбка сделалась заговорщицкой. — Только никому ни слова, ладно? Мы все исправим.

Фей знала, что никогда не расскажет об этом ни одной живой душе. Но и не забудет увиденного до конца своих дней. Не забудет эти темно-зеленые детские глазки, этот приплюснутый носик, этот раздвоенный язычок…

Перевод: А. Шаров

Человек, приносящий несчастье[1]

* * *

В девяноста милях к северу от Нью-Йорка в горном отеле «Мохонк» устраиваются знаменитые на всю Америку уик-энды, на которые собираются любители детективов со всей страны и даже из-за рубежа для разгадки таинственных и запутанных преступлений. Проводить такие вечера начали с 1977 года, сценарии пишут известные авторы детективных и приключенческих романов, запись желающих попасть в отель «Мохонк» производится за год.

Подготовка к празднику длится тоже целый год. После того как написан сценарий, распределяются роли, снимается видеофильм, в котором появляются все действующие лица и показывается момент преступления. Когда в долгожданный мартовский четверг гости собираются в отеле, их делят на две соперничающие команды «следователей». Им показывают фильм, и кто-нибудь из приглашенных авторов комментирует происходящее на экране. Всю пятницу «следователи» выслушивают рассказы участников событий и задают им вопросы. Каждый подозреваемый излагает свою версию происшедшего. В субботу в отеле происходят события, которые служат дальнейшему развитию сюжета, иногда это может быть даже еще одно убийство. Наконец в воскресенье утром каждая из команд выдвигает свою версию, а затем один из ведущих рассказывает, как все было на самом деле.

Мы хотим познакомить читателя с запутанной историей, которая легла в основу игры сезона 1986 года. Итак, «Человек, приносящий несчастье».

Изложение событий

Европа, 1938 год


По всему континенту нарастает чудовищное напряжение, грозя разразиться военной бурей. Страх и ненависть прорываются то тут, то там, и лишь немногим удается продолжать прежнюю жизнь.

В самом центре Европы, в маленькой Швейцарии, все еще царит покой. И идет снег. Вокруг высокогорного отеля «Часы с кукушкой» намело высокие сугробы. Метели и снежные обвалы отрезали от внешнего мира тринадцать его обитателей. Естественно, никто из служащих отеля не может добраться сюда из городка Кезеберг, расположенного далеко внизу. Вот почему в отеле лишь два человека обслуживают одиннадцать гостей. Хозяин Хама Тартус вынужден сам готовить и накрывать на стол. У него лишь одна помощница — фрау Фрейя Фрейдж.

Сегодня вечером первым спустился к ужину молодой американский писатель, автор детективов Марти Холландс. Это дружелюбный, жизнерадостный человек, ему интересны люди, он жаждет новых впечатлений, для всякого у него найдется улыбка.

Второй появилась мисс Оливия Куэйл — бывшая гувернантка. Это приятная старушка, любящая поболтать на любую тему с первым попавшимся собеседником.

Следом за ней вошли герр профессор Рудольф Дидерих и его взрослая дочь Ингрид. Оба, отец и дочь, кажутся подавленными и расстроенными. Одеты они бедно, чувствуется, что их что-то угнетает.

Две дамы, прибывшие в отель порознь, входят вместе и садятся за один столик. Одна из них — английская журналистка Джослин Фрэнк — деловая, замкнутая женщина; вторая — французская актриса и певица Гелда Пурбуар, которая вплывает в зал с весьма самоуверенным видом, она хороша собой, хотя выглядит уже слегка потрепанной.

Все они принялись за закуски, принесенные хлопотливым хозяином и его помощницей фрау Фрейдж. Кажется, все дышит покоем в отеле «Часы с кукушкой». Но тут появляется… Курт Краус.

Критик… внушающий ужас всей Европе. Курту Краусу достаточно шевельнуть бровью, чтобы запретить пьесу, погубить книгу, разрушить карьеру. Человек с аппетитом Гаргантюа правит в мире театра, кино и литературы. Иногда он сам становится продюсером фильмов и спектаклей. Ему помогает и то, что он одним из первых вступил в нацистскую партию и является ее активным членом. Гурман, обжора и скряга, Курт Краус — воистину могущественный человек.

Хама Тартус усаживает Крауса за столик в углу возле входа. Со своего места Краус может видеть всех, и его видят все находящиеся в комнате.

Фрау Фрейя Фрейдж принесла Краусу первое блюдо, он холодно кивнул. Пока Краус устраивается и принимается за еду, в комнате появляется капитан местной полиции Вильгельм Трен. Этот злобный толстяк очень заинтересовался появлением еще более злобного и толстого Курта Крауса и хочет поговорить с ним о чем-то. Он даже присаживается на минутку к столу Крауса, пытаясь завязать с ним разговор. Но Краус вовсе не расположен болтать за ужином с капитаном Треном и, не скрывая этого, отмахивается от него, как от назойливой мухи. Явно обиженный, капитан Трен направляется к своему столу, за которым уже сидит Марти Холландс, они вежливо раскланиваются и представляются друг другу.

Следом появляется парочка жизнерадостных любителей спорта — Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон. Они не скрывают удивления при виде Курта Крауса, но тут же на их лицах появляется выражение сдержанной радости, и несколько мгновений они толкутся у его стола, произнося слова приветствия и пытаясь пожать ему руку. Но Краус, свирепо глядя на них поверх тарелок, брезгливыми жестами отгоняет их от стола. Фрау Фрейдж провожает спортсменов к их столику, они просят разрешения включить радио, поскольку во время еды привыкли слушать спортивные новости со всего света. Пока спортсмены, прильнув к своему приемнику, пытаются расслышать что-то сквозь помехи, порождаемые бушующим за окном снежным штормом, появляется последнее действующее лицо нашей драмы.

Это Леопольд Шмендрик — нервный и какой-то суетливый человек. При виде Курта Крауса он явно теряется, кажется, его что-то тревожит. Второпях он спотыкается о стол Крауса и расплескивает его пиво. Раздраженный Краус отмахивается от Шмендрика, как, впрочем, и от остальных. Пока капитан Трен с интересом наблюдает за этой сценой, Хама Тартус уводит раздосадованного Леопольда прочь и усаживает его за один стол с добродушной мисс Куэйл, которая тут же принимается болтать с ним, но, несмотря на ее доброжелательность, Шмендрик остается таким же мрачным и расстроенным.

Теперь все наши действующие лица — тринадцать человек — собрались в гостиной отеля, отрезанного от мира метелями и снежными обвалами. За окнами метет пурга, растут снежные сугробы, заваливая тропы, блокируя дороги. Похоже, разыгралась самая сильная снежная буря в истории Швейцарии.

Пока все постояльцы, а главное, Курт Краус продолжают ужин в теплом комфортабельном зале, полицейский капитан Вильгельм Трен встает из-за стола и направляется вслед за Тартусом на кухню, чтобы перемолвиться с ним с глазу на глаз. Что у капитана на уме?

Еще одному персонажу не сидится на месте, это мисс Оливия Куэйл. Извинившись перед Леопольдом Шмендриком, она поднимается и пересекает зал, направляясь к столу Курта Крауса. В руках у нее карта, которую она непременно хочет ему показать. Но Курт Краус не склонен прерывать процесс насыщения. Между тем старушка настойчиво сует ее ему под нос, указывая на Шлезвиг-Гольштейн. Краус грубо отпихивает карту, и бедная мисс Куэйл вся в слезах отходит от его стола и усаживается на свое место. Леопольд Шмендрик пытается как может утешить ее.

В этот момент капитан Трен возвращается из кухни, видно, что он очень доволен собой. Хама Тартус подходит к Шмендрику и шепчет ему что-то на ухо, очевидно что-то очень неприятное, потому что бедняга Шмендрик теперь выглядит просто убитым.

Итак, в зале нарастает напряжение из-за непонятных еще взаимоотношений между собравшимися, а за окнами тем временем по-прежнему бушует пурга. Похоже, что до конца ужина должно случиться что-то такое, что взорвет это напряжение изнутри.

Кажется, только Курт Краус не чувствует приближающейся опасности. Он продолжает насыщаться, уничтожая блюдо за блюдом, пока к нему не подходит Джослин Фрэнк, английская журналистка, сидящая за одним столиком с Гелдой Пурбуар. Джослин спокойно присаживается к столу Крауса, отодвигает тарелки и стаканы, освобождая место для своего блокнота и давая тем самым понять, что у нее есть несколько вопросов к могущественному мистеру Краусу.

Джослин Фрэнк славится умением задавать вопросы, но Курт Краус не менее известен способностью их игнорировать. Свирепый взгляд — вот все, чего удается добиться своими решительными действиями отважной журналистке.

Молодой американец Марти Холландс наблюдает за этой сценой; вскоре Джослин Фрэнк отступает и, не скрывая досады, возвращается к своему столу. Все это время ее соседка Гелда Пурбуар всячески демонстрирует свою неприязнь к Курту Краусу, бросая в его сторону негодующие взгляды, но тот не обращает внимания ни на что, кроме тарелок с едой.

Теперь Гелда решает, что поражение ее соседки по столу не должно остаться безнаказанным. Поднявшись, она направляется через всю комнату к Курту Краусу и опять прерывает ого трапезу. Глядя на него с испепеляющим презрением, она нарочито громко выкладывает ему все, что о нем думает. Из кухни появляется встревоженная фрау Фрейдж, которая уводит Гелду на место.

Краус, обведя тяжелым взглядом комнату, встряхивает головой, как бы отгоняя от себя эту последнюю помеху, и возвращается к прерванному ужину.

Марти Холландс вскоре отвлекается от этой сцены. Посмотрев в другой конец комнаты, он с доброй улыбкой встречает ответный взгляд Ингрид Дидерих. На мгновение кажется, что ее печаль исчезает, и она застенчиво опускает голову, пряча слабую улыбку.

Капитан Трен, сидящий рядом с Холландсом, замечает этот беглый обмен улыбками между молодыми людьми, видимо, это его забавляет.

Герр профессор Дидерих и его дочь, закончив свою скромную трапезу, встают, собираясь покинуть столовую. Марти Холландс поднимается и, улыбаясь, кланяется отцу и дочери, улыбка, предназначенная дочери, кажется чуть теплее, а поклон — чуть глубже. Дидерихи кланяются ему в ответ и медленно направляются к двери, оба выглядят совершенно измученными.

Проходя возле стола Курта Крауса, Ингрид спотыкается. Похоже, что ей стало дурно. Отступив в сторону, она падает на стул, стоящий напротив Крауса, хватаясь при этом за край стола. Профессор старается помочь ей, но он тоже очень слаб, и тогда Марти Холландс бросается к бедной девушке и помогает ей подняться на ноги.

Что касается Крауса, то он не испытывает ни капли сострадания. Ему наплевать на то, что Ингрид Дидерих слаба и заслуживает жалости, он хочет только, чтобы эти люди побыстрее убрались, потому что он все еще продолжает поглощать еду. Он с досадой машет рукой, ворчанием давая понять, как он недоволен.

Марти не нравится поведение Крауса, и он, наклонившись над столом, резко и многословно выговаривает ему, потом провожает Дидерихов к двери и возвращается к своему столу, чтобы закончить ужин.

Гелда Пурбуар и Джослин Фрэнк вдвоем покидают зал, Джослин выходит, не глядя на Крауса, а Гелда бросает в его сторону надменный взгляд, который Краус не замечает и на этот раз.

Спортсмены Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон, закончив свою еду, забирают радиоприемник и собираются покинуть зал. Мисс Оливия Куэйл присоединяется к ним, показывая на ходу свою карту, на которую не захотел взглянуть Краус, и все трое выходят.

Хама Тартус, дождавшись, пока уйдет Марти Холландс, поспешно направляется к столу капитана Трена. Судя по умоляющему тону Тартуса, он просит капитана отменить какое-то свое решение, но самодовольный вид Трена свидетельствует о том, что он не собирается отказываться от своих планов. Наконец Тартус в отчаянии разводит руками, признавая свое поражение, и возвращается на кухню.

Трен не сводит глаз с Леопольда Шмендрика, который совсем съеживается под этим взглядом. Капитан пальцем подзывает Шмендрика, и тот с неохотой повинуется, пересекает комнату и присаживается к столу на место, освободившееся после ухода Марти Холландса. Они коротко говорят о чем-то и вместе встают. Трен кладет тяжелую руку на плечо Шмендрика и выводит его из зала, ясно давая понять, что в дело вступил закон. Опечаленные Хама Тартус и Фрейя Фрейдж стоят в дверях кухни и наблюдают за происходящим.

Итак, десять человек уже отужинали и покинули зал. И лишь один продолжает трапезу, догадываетесь, кто? Курт Краус наконец добрался до десерта, перед ним большая миска с пудингом из тапиоки. Хама Тартус и фрау Фрейдж уходят на кухню, оставив Крауса одного в столовой, как вдруг… совершенно неожиданно… Курт Краус падает лицом в блюдо с тапиокой!

Курт Краус мертв!

Кто отравил Курта Крауса?

Была ли это фрау Фрейдж, когда подавала ему первое?

Был ли это капитан Вильгельм Трен, который пытался поговорить с Краусом и получил грубый отказ, а к такому обращению он не привык?

Или, может, это сделали спортсмены Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон в тот момент, когда они топтались возле стола, горячо приветствуя Крауса?

Был ли это Леопольд Шмендрик, воспользовавшийся тем кратким моментом, когда он находился возле стола Крауса?

А может, это Хама Тартус, который готовил еду?

Могла ли это сделать мисс Оливия Куэйл, которая несколько минут тщетно пыталась привлечь внимание Крауса к карте Шлезвиг-Гольштейна?

Была ли это Джослин Фрэнк, которая освобождала на столе Крауса место для своего блокнота?

А может, это сделала ее темпераментная соседка по столу Гелда Пурбуар, пока выкладывала Краусу, что она о нем думает?

Или это был профессор Дидерих, а может быть, его дочь Ингрид, упавшая в обморок возле стола Крауса?

Был ли это молодой американец Марти Холландс, когда он выговаривал Краусу за его недостойное поведение по отношению к Дидерихам?

Как бы там ни было, кто-то отравил Курта Крауса, и совершенно ясно, что этот кто-то все еще находится в отеле!

Биографии подозреваемых

Марти Холландс

Я убил Курта Крауса и мне безразлично, знает ли об этом кто-нибудь.

Я автор детективных романов, родом из Кливленда, штат Огайо. Вот некоторые из моих книг: «Кровь на дверной ручке», «Убийство в троллейбусе», «Злодеяние на выбор». Четыре года назад немецкий продюсер Курт Краус приобрел права на экранизацию этих трех книг. Фильмы были сняты и прошли по экранам Германии, но деньги мне выплачены не были. Я пытался, хотя и безуспешно, добраться до мистера Крауса из США, но он исчез и не отвечал на мои запросы. Наконец я решил поехать в Европу и совместить поиски Курта Крауса с другим делом — с исследованием Вопроса Шлезвиг-Гольштейна. Мне это нужно для моего исторического романа, который будет называться «Пятно на родословной».

За то время, что я провел в Европе, у меня было столько приключений, будто я очутился в одном из своих романов! Два месяца назад я ехал поездом из Франции в Киль, в Германию, и во время поездки познакомился с очаровательной молодой француженкой Гелдой Пурбуар. Она тоже направлялась в Киль, где ей предложили работу в ночном клубе. Мы распили бутылочку вина, а потом она оказалась в моем купе, короче, мы очень приятно провели время. Я больше не встречал ее до вчерашнего вечера и немного удивился, увидев ее здесь, в отеле, поскольку она уверяла меня, что едет в Киль работать надолго.

Я знал, что в университете города Киля работал профессор Рудольф Дидерих — специалист по проектированию подводных лодок. Его любимое занятие — изучение истории Вопроса Шлезвиг-Гольштейна. Естественно, мне хотелось повидаться с ним, но когда я подошел к его дому, там была охрана. Оказалось, что профессор находится под домашним арестом, потому что когда-то погладил нацистов против шерсти. И вот ему нельзя выйти из собственного дома, а мне нельзя войти.

Ну, положим, не родился еще такой человек, который может диктовать Марти Холландсу, навещать ему кого-нибудь или нет. На следующий же день я подкупил молочника, который дал мне свою форму, и нанес свой первый визит профессору. Тогда же я впервые увидел его дочь Ингрид. Она потрясающая девушка, я думаю, самая красивая девушка в Германии. Ингрид и ее отец (миссис Дидерих умерла, когда Ингрид была малышкой) жили взаперти в этом доме уже пять лет.

Я несколько раз пробирался к ним под видом то контролера-водопроводчика, то посыльного из мясной лавки, то слесаря… В то время как профессор увлеченно трактовал историю Вопроса Шлезвиг-Гольштейна, я пал жертвою чар Ингрид. Но она была слишком подавлена длительным заточением, чтобы заметить меня, поэтому я решил не торопить события.

В один из дней они признались мне, что виновником их заключения был не кто иной, как… Курт Краус. Он донес на профессора, потому что один из его дружков-нацистов захотел занять место Дидериха в университете. Свинья! Когда я узнал, что этот негодяй наш общий враг, я решил, что их освобождение — мой долг!

На следующий день я, вырядившись ловцом бродячих собак, подъехал к дому профессора на фургоне. Я сказал сторожам, что под крыльцом прячется бешеная собака. Они предусмотрительно отошли подальше, а я подогнал фургон к самому крыльцу. Я отвлекал сторожей поисками пса до тех пор, пока отец с дочерью, одетые в шубы, не проскользнули в открытые двери фургона. Так мне удалось увезти их, и мы благополучно пересекли всю Германию и добрались до швейцарской границы.

Только один раз мы попали в неприятную ситуацию. Это случилось на узкой дороге на юге Германии. Впереди нас медленно ползли фургоны бродячего цирка, а позади нас оказалась армейская машина, битком набитая офицерами! Наконец дорога стала шире, и военный автомобиль, отчаянно сигналя, рванулся вперед мимо нас; к счастью, офицеры не обратили на нашу машину никакого внимания. После того как они проехали, я не торопясь двинулся следом за цирком — убогие, потрепанные повозки, на хлопающих брезентовых бортах фургонов написано название цирка «Рундельманс»; больше до самой границы происшествий не было.

Оказавшись в Швейцарии, мы направились прямо в отель «Часы с кукушкой». Фрау Фрейя Фрейдж, здешняя экономка, раньше работала у Дидерихов, и те знали, что тут они будут в безопасности. Это было три дня назад. Я связался со своими друзьями и надеюсь, что нам удастся перебраться в Соединенные Штаты, где они смогут жить свободно в мире и благополучии и где, возможно, в один прекрасный день Ингрид ответит на мою любовь.

Здесь в отеле есть несколько человек, которых я встречал раньше. В Киле я жил в отеле «Сплендид» и там увидел этих двух спортивных молодцов. Эта маленькая пожилая леди Оливия Куэйл тоже обитала в отеле «Сплендид». Она из породы тех неутомимых туристов, которые, попав за границу, прочесывают каждый дюйм местности. У нее были карты побережья, и она обычно докучала мне просьбами рассказать о том или другом месте. Рэдфорд и Нонтон — дружелюбные парни; обычно я встречался с ними в баре отеля.

Вчера вечером мы четверо возобновили наше знакомство, встретившись в гостиной перед ужином. Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон развлекали нас рассказами о своих приключениях. По пути в отель они стали свидетелями странного происшествия: тот же бродячий цирк, с которым и мы повстречались по дороге, возле самой границы был задержан немецкой полицией, и гестаповцы выволокли из одного фургона лилипута.

Спортсменам эта ситуация показалась очень забавной, но после того, что гестапо сделало с Дидерихами, я не вижу в этом ничего смешного, и я почувствовал, что мисс Куэйл была очень огорчена этим рассказом, хотя и не проронила ни слова, чувствуется, что она настоящая леди.

Вчера вечером за ужином я увидел еще два знакомых лица. Это две женщины, одна из них — Джослин Фрэнк, я несколько раз видел ее в Киле, обычно она на своей машине, прихватив мисс Куэйл, ездила осматривать достопримечательности. Мы с Джослин Фрэнк ранее состояли в переписке, она автор книги «Кого волнует, кто покончил с Шлезвиг-Гольштейном?», и я консультировался с ней в процессе изучения этого материала, но лично мы ранее знакомы не были. А рядом с ней за столиком сидела Гелда Пурбуар, с которой я провел незабываемую ночь в поезде. Я был очень сконфужен, увидев ее здесь, вместе с Ингрид и профессором, но она не сказала мне ни слова, так что я надеюсь, что моя тайна не будет раскрыта.

Все остальные — Хама Тартус, фрау Фрейя Фрейдж, Леопольд Шмендрик и полицейский капитан Трен — новые для меня люди.

Я сел за один стол с Вильгельмом Треном, решив, что профессору и Ингрид лучше сидеть одним. Они очень застенчивы и нервны, да и кто не был бы, пройдя через такие испытания. Я только немного беспокоюсь, не возникли бы у Дидерихов проблемы с полицейским.

Именно капитан Трен сказал мне, что безобразный толстяк в углу и есть Курт Краус! У меня в кармане случайно оказалось немного яда (когда-то я проводил эксперимент, необходимый для написания одной из моих книг), и совершенно импульсивно я решил вылить его в гуляш, к которому собирался приступить Краус. Я подумал, что будет справедливо избавить мир от такого негодяя. Когда Дидерихи поднялись, чтобы покинуть комнату, я последовал за ними. Бедная Ингрид потеряла сознание от страха и омерзения при виде мистера Крауса, к счастью, я оказался рядом и поддержал ее. И мне удалось воспользоваться этим моментом, чтобы брызнуть яд в тарелку.

Затем мы разошлись по своим комнатам, и я уже готовился лечь, когда капитан Трен пришел с вестью о смерти Крауса. Скатертью дорога!

Герр профессор Рудольф Дидерих

Это я, Рудольф Дидерих, убил Курта Крауса. Я конструктор подводных лодок, до 1933 года я создал три новых вида подлодок Р, С и Т, кроме того, я работал в Университете в Киле. Когда нацисты пришли к власти, на меня кто-то донес, и я вместе с пятнадцатилетней дочерью Ингрид оказался под домашним арестом в собственном доме. Там мы и жили, отрезанные от всего мира, до недавнего времени.

В самом начале нашего заключения из письма одного коллеги, которое попало в дом в пакете с углем, я узнал, кто был доносчиком. Им оказался Курт Краус — критик, пользующийся дурной славой по всей Германии. Ему понадобилось мое кресло в Университете для одного из своих нацистских дружков.

Первые три года наше одиночество скрашивало общество домашней экономки — добрейшей фрау Фрейдж. Она заменила моей бедной Ингрид мать. Но случилась трагедия — утонул муж фрау Фрейдж, служивший коком на корабле. Вскоре после его гибели она покинула Киль, чтобы начать новую жизнь в Швейцарии в отеле Хама Тартуса. Тартус был другом и сослуживцем Феликса Фрейджа, а потом приобрел горный отель «Часы с кукушкой».

Основным моим занятием во время заточения была история, больше всего меня занимал интригующий Вопрос Шлезвиг-Гольштейна. Несколько лет я изучал историю этого Вопроса и горжусь тем, что и я внес свой скромный вклад в его разгадку. Я даже стал в определенной мере известен среди специалистов как знаток этой темы. Несколько лет назад английская журналистка Джослин Фрэнк получила разрешение навестить меня, чтобы взять интервью по этому вопросу. (Как я понимаю, она имела влияние на самого Курта Крауса.) Она писала книгу с остроумным названием «Кого волнует, кто покончил с Шлезвиг-Гольштейном?», отражающую иконоборческий подход к этой теме, о чем я сожалею. Тем не менее она показалась мне приятной особой, хорошо образованной для женщины.

Та же тайна Шлезвиг-Гольштейна привела ко мне еще одного визитера — молодого американского писателя Марти Холландса. Хотя он прежде всего автор криминальных романов, он заинтересовался Вопросом Шлезвиг-Гольштейна, потому что хотел использовать эту тему фоном в своем первом историческом романе. Вот почему он разыскал меня.

Поскольку нанести мне визит нормальным образом было невозможно, этот изобретательный молодой человек проник к нам в дом сначала под видом молочника, потом как контролер-водопроводчик, разносчик из мясной лавки и, наконец, как слесарь. После нескольких встреч он убедил меня, что сможет помочь нам бежать. В назначенный день он подъехал к дому в фургоне для перевозки бродячих собак, отвлек внимание стражников, мы с Ингрид, закутавшись в шубы, проскользнули в фургон, и Марти Холландс увез пас оттуда.

Таким неблагородным способом мы покинули место нашего долгого заточения, и лишь один раз за все время этого путешествия по Германии к южной границе с Швейцарией наш спаситель был встревожен. Проезжая по Баварии, мы надолго застряли на узкой дороге, забитой фургонами и грузовиками бродячего цирка. Объехать их было невозможно, а следом за нами остановилась военная машина, полная немецких офицеров. Я боялся, что волнение Марти выдаст нас или послужит причиной аварии, но наконец дорога стала шире, машина с офицерами обогнала нас, а следом и мы смогли объехать цирковые фургоны с надписью «Рундельманс». С давних пор я помню этот цирк, еще до нашего ареста я иногда водил Ингрид, тогда совсем маленькую, на их представления. Я удивился, увидев, как далеко на юг забрался «Рундельманс», прежде он обычно кочевал вдоль северного морского побережья.

Как только мы очутились в Швейцарии, я попросил Марти Холландса отвезти меня с Ингрид сюда, в отель «Часы с кукушкой», где, как я знал, добросердечная фрау Фрейдж непременно укроет нас. Мы прибыли три дня назад, и я надеюсь, что сможем отправиться в Америку, как только будут очищены горные дороги.

Я заметил, что Марти Холландс проявляет романтический интерес к малышке Ингрид, но она, увы, слишком подавлена перенесенными страданиями, чтобы ответить ему взаимностью.

Кроме фрау Фрейдж в отеле есть еще три человека, с которыми я был знаком раньше. Первая (я краснею, рассказывая это) — мадемуазель Гелда Пурбуар. Шесть лет назад в Киле нас познакомил один мой коллега. Я знал, что раньше она вела весьма беспорядочный образ жизни, но за время нашего знакомства она убедила меня в том, что ее привлекает спокойствие семейного очага. Так или иначе, но я оказался втянутым в весьма бурные отношения с этой прелестной женщиной. Я даже начал подумывать о том, не сможет ли она заменить мать моей дорогой Ингрид. Но наши отношения оказались недолгими, я почувствовал, что она начинает тяготиться размеренной жизнью, и в один прекрасный день она покинула меня. Честно говоря, я не думаю, что мы смогли бы жить вместе. Я надеюсь, что ей хватит благоразумия не вспоминать эту историю, мне было бы крайне неприятно, если бы она получила огласку.

Я узнал также Леопольда Шмендрика. Он конструктор судов, славный малый, я знаю его давно по совместной работе в Киле.

Мне также знакомо по газетам имя капитана Вильгельма Трена, несколько лет назад, когда он был полицейским в Киле, он оказался замешанным в шумном скандале. Это было что-то связанное с рэкетом — в общем, грязная история. Свидетели боялись давать против него показания, ничего не было доказано, но Трена уволили из полиции. И вот теперь он здесь, и мне кажется, что он готов приняться за старое. Он не может узнать меня, поскольку мы никогда раньше не встречались, но, я признаюсь, он меня пугает. Он способен отослать нас обратно в Германию!

Я никогда раньше не встречал Хама Тартуса. Они с фрау Фрейдж явно влюблены друг в друга, и оба уверили меня, что защитят нас с Ингрид. Я не знаю ни мисс Оливии Куэйл, ни спортсменов. А теперь о Курте Краусе.

Долгие годы я считал герра Крауса своим злейшим врагом, человеком, виновным во всех моих бедах. Представьте себе мои чувства, когда фрау Фрейдж шепнула мне, что безобразно толстый господин, жадно поглощающий пищу за угловым столиком, и есть ненавистный Краус! У нас с Ингрид есть капсулы с ядом на тот случай, если бы нас схватили во время побега. Когда мы после обеда проходили мимо стола Крауса, бедняжка Ингрид потеряла сознание под грузом нахлынувших чувств. В этот момент я вылил содержимое капсулы в тарелку Крауса. Немного позднее, когда я готовился лечь спать, пришел капитан Трен с известием о смерти Курта Крауса.

Я полностью отвечаю за свои действия, о которых Ингрид даже не подозревает; она абсолютно ничего не знает.

Ингрид Дидерих

Я убила Курта Крауса.

Мне двадцать лет, я единственная дочь профессора Рудольфа Дидериха. Моя мать давно умерла. Мой жизненный опыт весьма скуден, потому что последние пять лет — а это четверть моей жизни — нас держали взаперти в нашем доме в Киле. Папа — знаменитый ученый, он строил подводные лодки и преподавал в Университете. А потом один очень злой человек по имени Курт Краус донес на папу нацистам, я не знаю, почему он это сделал, так мы оказались под домашним арестом. В течение пяти лет мы не могли покидать дом или принимать гостей. Я не могла ходить в школу. Это меня не очень огорчало, я никогда не была примерной ученицей, но я очень скучала по своим друзьям. А бедный папа страдал без работы. Все свое время он посвящал своему увлечению — изучал Вопрос Шлезвиг-Гольштейна. Это что-то связанное с историей, но я не могу объяснить, в чем суть дела…

Первые три года домашнего ареста с нами жила фрау Фрейя Фрейдж, она была нашей экономкой. И тогда жизнь была не такой уж плохой: она рассказывала нам последние новости и слухи и очень вкусно нас кормила. Она была замужем за моряком, но он утонул. Она очень переживала и вскоре уехала из Киля и поселилась в отеле «Часы с кукушкой», чтобы помогать Хама Тартусу. (Мы раньше не были знакомы с Тартусом, фрау Фрейдж сказала, что он был другом ее мужа.)

Два месяца назад у нас в доме появился человек по имени Марти Холландс, он проник к нам под видом молочника, ему хотелось поговорить с папой об истории Шлезвиг-Гольштейна. Он американец. Он навещал нас несколько раз и наконец уговорил папу бежать из Германии. Марти раздобыл где-то фургон для перевозки бродячих собак, подъехал к нашему дому, отвлек сторожей, и мы, надев шубы, забрались в фургон и скоро оказались на свободе.

На пути в Швейцарию был только один опасный момент. Мы остановились на узкой дороге в Баварии, забитой фургонами бродячего цирка, мы не могли их обогнать, а прямо за нами оказалась машина с офицерами. Мне показалось, что Марти очень обеспокоен, но ничего не случилось, и как только дорога стала шире, машина с офицерами уехала вперед, а потом и мы обогнали цирковые фургоны, на которых я увидела название «Рундельманс», и я вспомнила, что, когда я была совсем маленькая, папа водил меня в этот цирк. Мне всегда нравилось там, но на последнем представлении, которое я видела, там появился новый лилипут, который мне очень не понравился. Он был все время очень раздражен, похоже, ему казалось, что он слишком хорош для того, чтобы на него все глазели. Но ведь карлики для того и существуют?

Наконец мы оказались в Швейцарии и направились прямо в этот отель к фрау Фрейдж, которая всегда говорила, что будет счастлива нам помочь. Мы здесь уже три дня, и, как только сможем выбраться отсюда, Марти Холландс отвезет нас в Соединенные Штаты, и папа снова сможет работать. Я не знаю, что я там буду делать, скорей всего, просто ухаживать за дорогим папой. Боюсь, что учиться мне уже поздно.

Здесь есть две женщины, которых, как мне кажется, я видела раньше. Они сидят за одним столиком. Джослин Фрэнк однажды была у нас дома, брала у папы интервью по истории Шлезвиг-Гольштейна. А еще раньше, очень давно, я видела у нас в доме Гелду Пурбуар, она навещала нас, правда, я не знаю в связи с чем. Я помню также какие-то газетные истории о капитане Трене — он что-то натворил в Киле, когда был там полицейским, но я не знаю, что именно. Похоже, что здесь все его боятся. Папа говорит, что он может выслать нас обратно в Германию.

Леопольд Шмендрик — старый папин знакомый, но я его раньше не встречала. Остальные постояльцы: Оливия Куэйл, Уэйн Рэдфорд, Бэзил Нонтон — незнакомы мне. Я не очень обращаю внимание на то, что происходит в отеле, потому что постоянно думаю о той опасности, которая нам грозит.

Когда мы с папой узнали, что страшный толстяк за столиком в углу и есть Курт Краус, мы очень испугались. Мне кажется, что он обладает какой-то властью над Хама Тарту-сом. Бедный папа, что с ним будет?

Я была так расстроена, что почти ничего не ела. Когда мы выходили, я притворилась, что теряю сознание возле стола Курта Крауса. У меня в кармане была капсула с ядом на случай, если бы гестапо нас схватило; я быстро открыла ее и вылила все в тарелку герра Крауса.

Когда капитан Трен сообщил нам, что Курт Краус мертв, я обрадовалась. Я сама убила его, папа не имеет к этому никакого отношения.

Фрау Фрейя Фрейдж

Я жила в Киле с мужем Феликсом Фрейджем, он был судовым коком и выходил в море на разных судах. Несколько лет назад я узнала, что он агент американской разведывательной службы. Бедному Феликсу не хватало характера, чтобы вести двойную жизнь, — он жил в постоянном страхе, боясь, что кто-нибудь его разоблачит.

В то время я работала экономкой в доме профессора Дидериха, была очень привязана к нему и к его дочери Ингрид. Дидерихи жили под домашним арестом в своем доме с того времени, когда в 1933 году к власти пришли нацисты, и я старалась делать все, что было в моих силах, чтобы скрасить их тоскливое заключение.

У Феликса был друг, тоже моряк, левантинец по имени Хама Тартус. Мне нравился Тартус, и я была рада, когда они вместе устроились на яхту «Бегемот», принадлежавшую знаменитому критику Курту Краусу. Краус любил устраивать для своих высокопоставленных друзей круизы по Северному морю.

Во время одного из круизов произошла ужасная трагедия. Как рассказал мне позднее Хама Тартус, Феликс ночью в полном одиночестве пил бренди на палубе, яхту качнуло, он потерял равновесие, упал за борт и утонул. Я никогда не верила этой истории; Феликс вообще пил очень мало, а от бренди у него была изжога, поэтому он его и в рот не брал. Я уверена, что это расплата за его службу у американцев. Но я никогда не делилась своими сомнениями ни с кем, даже с Тартусом, который ничего не знал о его двойной жизни. В наше трудное время чем меньше знаешь, тем безопаснее.

Я очень тяжело переживала потерю Феликса. Единственным утешением был Хама Тартус, который часто навещал меня и утешал. Постепенно наши дружеские отношения переросли в любовь. Я не из тех женщин, которые могут жить во грехе — ни в коем случае, — но ведь тело Феликса так и не было найдено, поэтому мы с Тартусом не можем официально пожениться. Я никогда не решилась бы жить с ним вместе открыто в Киле, но здесь в Швейцарии — другое дело.

Мы перебрались сюда через несколько месяцев после гибели Феликса. Хама знал, что мне хочется начать с ним новую жизнь, и он занял у Курта Крауса деньги на покупку отеля. Наша жизнь здесь была безоблачной и счастливой до тех пор, пока не появился капитан Вильгельм Трен. Он офицер из полицейского участка в Кезеберге. Раньше он был полицейским в Киле, но оказался замешанным в скандале. Он возглавлял преступную группу, занимавшуюся рэкетом, и едва избежал наказания.

Здесь он занимается тем же, хотя и в меньших размерах. У бедного Хама Тартуса нет паспорта, он человек без гражданства, и капитан Трен быстро это узнал. И он требует от нас денег, грозя, что депортирует Тартуса, если тот не будет платить. Мы с Хама стали понемногу утаивать деньги из доходов отеля, но наш ранее пассивный компаньон Курт Краус начал задавать вопросы. У него тоже денежные проблемы, и он настаивает на том, чтобы Тартус вернул ему ссуженные деньги. Что будет со мной без Тартуса? Я так расстроена и так нервничаю, что, когда сегодня вечером Краус появился в столовой, я с перепугу уронила поднос.

И, словно всех этих бед было мало, в отеле стали появляться беженцы. Первым прибыл Леопольд Шмендрик, который, до того как убежал из Германии, строил в Киле яхты. Когда-то он очень помог Тартусу, и, естественно, мы с готовностью приютили его у себя. Но капитан Трен тотчас же обратил на него внимание. Бедняга Леопольд не может дать ему взятку, и, боюсь, его вышлют назад в Германию.

А три дня назад приехали Дидерихи с молодым американцем Марти Холландсом. Он помог им убежать из домашней тюрьмы в Киле. Марти влюблен в Ингрид (женщины сразу замечают такие вещи), но бедная девочка слишком подавлена, чтобы замечать его.

Пока еще Трен не предпринимал ничего против Дидерихов, но это просто вопрос времени.

Что касается других гостей, мне кажется, что я когда-то, очень давно, встречала Оливию Куэйл. Феликс хорошо знал ее, она бывшая гувернантка, а связывало их то, что она собирала рецепты рыбных блюд для своей книги. Я думаю, что она все еще занимается этим, потому что, появившись здесь, она сразу же начала расспрашивать меня о новых рецептах. Она также спрашивала меня о бродячем цирке, который, по ее предположениям, должен был появиться в наших местах; я ничего об этом не знаю; бедняжка, мне кажется, что она впадает в детство.

Другие наши гости — Гелда Пурбуар, Джослин Фрэнк и два спортсмена — новые для меня люди.

Сегодня вечером, когда все постояльцы покинули обеденный зал, остался один герр Краус, который продолжал насыщаться. Как же этот человек ест! Я вернулась через несколько минут в столовую спросить, не хочет ли он еще пудинга, и обнаружила, что он мертв; он сидел, уткнувшись лицом в миску с тапиокой. Какой ужас! Впервые я обрадовалась, что капитан Трен оказался здесь в отеле.

Хама Тартус

Я человек без гражданства, моя родина — все восточное побережье Средиземного моря; я рано осиротел и был частичкой того человеческого мусора, который прибивается к берегу тревожными временами. В юности я был моряком, несколько лет плавал на вонючем грузовом судне, капитан был алкоголиком, и в один прекрасный день я решил остаться на берегу. Это было в Киле, там можно было найти временную работу в доках, и я надеялся, что смогу там лучше устроить свою жизнь.

Скоро у меня появился друг — Феликс Фрейдж — тоже моряк и судовой кок. Однажды он привел меня домой и познакомил со своей женой Фрейей. Феликс по натуре был человеком пугливым, я бы сказал, что он все время жил с оглядкой. Он помогал мне находить временную работу на судах, так я и попал однажды на борт новенькой яхты «Бегемот» — она принадлежала известному воротиле Курту Краусу. Это был крутой человек, все его боялись и ненавидели, но я взял себе за правило ладить со всеми, поэтому у меня с ним проблем не было. У Крауса в это время был роман с французской шансонеткой Гелдой Пурбуар, отношения у них были сложные, просто «буря и натиск». Как-то ненастной ночью Гелда заявилась в мою каюту, и мы занялись любовью. Это было во время нашего первого плавания.

А во время третьего плавания произошла трагедия. Однажды ночью я проснулся от звука падающего тела. Я поднялся наверх и увидел мертвого Феликса и Крауса, стоящего над ним, в руках у него была тяжелая металлическая кастрюля с длинной ручкой. Краус сказал, что Феликс будто бы работал на американскую разведку, и, поняв, что он разоблачен, напал на него с огромным ножом для разделки мяса, и Краус, обороняясь, убил кока. Краусу не хотелось, чтобы вся эта история выплыла наружу, и он попросил меня помочь ему. Вместе мы привязали к телу Феликса груз и выбросили его за борт. Я оставил на палубе пустую бутылку из-под бренди и предложил так объяснить случившееся: Феликс напился пьяным, потерял равновесие и свалился за борт.

Здесь кроме Гелды есть еще два человека, которые были на яхте в ту страшную ночь. Это спортсмены Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон, мне кажется, что у них были какие-то общие дела с Краусом.

Сразу же после исчезновения Феликса яхта «Бегемот» вернулась в порт, и я был вынужден давать показания во время следствия. Вердикт был — несчастный случай. Фрейя очень переживала и не верила этим объяснениям, но я никогда ни ей, ни кому-либо еще не сказал, что случилось на самом деле. Я часто навещал ее, и постепенно мы очень сблизились. К несчастью, мы не можем пожениться, потому что тело Феликса не было найдено. Через несколько месяцев после этого события я пошел к Курту Краусу и сказал ему, что больше не хочу плавать, потому что за несколько лет мне удалось скопить небольшую сумму и я хотел бы начать собственное дело. Краус вызвался помочь мне с условием, что я покину Германию. Вот так мы с Фрейей оказались здесь и купили отель «Часы с кукушкой» с помощью, как теперь выяснилось, весьма требовательного партнера герра Крауса. (Я понимаю, что излишне щепетильному человеку все это может показаться шантажом или чем-то вроде предательства по отношению к моему другу Феликсу. Я так не считаю. Раз уж я не мог вернуть его к жизни, я должен был извлечь максимум из этой мрачной ситуации.)

Вскоре после того, как мы перебрались сюда, Краус сообщил мне, что у него серьезные денежные затруднения и он жалеет, что одолжил мне такую сумму. Я ответил, что постараюсь вернуть ему деньги в ближайшее время. Это оказалось не так просто, потому что капитан местной полиции Вильгельм Трен потребовал на проверку мои документы, а они у меня липовые — и он стал меня шантажировать. Я помню Трена еще по Килю, он и его приятели полицейские были замешаны в знаменитом деле о рэкете. А теперь он снова принялся за старое, вымогая деньги у таких, как я. Он грозит мне депортацией, если я не буду платить. Чтобы выйти из этой ситуации, я начал утаивать часть доходов от отеля и боюсь, что Краус это обнаружит. Я между ними, как меж двух огней. Бедняжка Фрейя тоже страдает. Она все еще не оправилась после смерти Феликса, а теперь появился Краус, и она уверена, что у нас будут неприятности, как и у всех, кто имеет с ним дело. Вчера вечером, когда Краус вошел в столовую, она так испугалась, что уронила поднос.

Ко всем нашим неприятностям прибавилось появление Леопольда Шмендрика, которому понадобилось убежище. Я знал его еще в Киле, он проектировал и строил яхты и несколько раз помогал мне находить работу. Теперь он убежал от гестапо, у него нет паспорта, и капитан Трен собирается депортировать его. К несчастью, я ничем не могу ему помочь. Профессор Дидерих и его дочь Ингрид — еще двое беженцев. Фрейя вела хозяйство у них в доме в Киле, и они всегда были очень добры к ней, и поэтому они, убежав из Германии, направились сюда. Пока что капитан Трен не обращает на них внимания.

Я встречал раньше пожилую американскую даму Оливию Куэйл. Феликс Фрейдж тоже был знаком с ней, однажды он сказал мне, что она собирает рецепты рыбной кухни для своей книги. Другие гости — Джослин Фрэнк и Марти Холландс — мне неизвестны.

Сегодня вечером, после того как большая часть гостей покинула столовую, капитан Трен арестовал беднягу Шмендрика и запер его в его комнате. Я был на кухне и мыл посуду, когда услышал крик Фрейи. Она нашла Курта Крауса мертвым, он сидел за столом, лицо в миске с пудингом. Она сказала об этом капитану Трену.

Леопольд Шмендрик

Я убил Курта Крауса.

Я конструктор судов из Киля. Во времена Веймарской республики я занимался активной политической деятельностью, этот факт позднее был использован против меня. А мне нужно совсем немного: чтобы мне позволили спокойно заниматься своим делом — строить яхты.

Когда нацисты пришли к власти, гражданских кораблей стали строить меньше, но сразу вырос спрос на военные суда. У меня никогда не было допуска к конструированию секретных объектов, но я выполнял некоторые заказы для военно-морского флота и время от времени находил гражданскую работу.

Три года назад я создал проект и возглавил работу по сооружению яхты «Бегемот» — это был заказ герра Крауса. Работа осуществлялась на Гамбургской верфи на реке Эльбе. Я так и не получил за нее денег. В конце концов после безуспешных попыток добиться положенного вознаграждения я подал на него в суд. И вдруг совершенно неожиданно мною заинтересовалось гестапо. Меня — убежденного либерала — обвинили в том, что я коммунист! От своих друзей я узнал, что доносчиком был Курт Краус. Я думаю, у Крауса были финансовые трудности, и он просто не мог мне заплатить, вот он и пошел на лживое обвинение. Свинья!

Гестапо забрало мой паспорт, и я понял, что они скоро придут за мной, поэтому я решил исчезнуть. Мне удалось перебраться в Швейцарию и добраться до отеля «Часы с кукушкой», где, я был уверен, Хама Тартус предоставит мне убежище. Мы давно с ним знакомы, я несколько раз помощи ему находить работу, и он был мне благодарен за это. Я здесь уже неделю, Хама Тартус и фрау Фрейя Фрейдж (они не женаты, но живут вместе, как муж и жена) были ко мне очень добры, но я все же не чувствую себя в безопасности. Этот полицейский капитан Вильгельм Трен не спускает с меня глаз. Я не встречал его раньше, но знаю, что он был полицейским в Киле в те годы, когда там разразился безобразный скандал по поводу покровительства рэкету. Я чувствую, что у него есть что-то против Тартуса, и тот боится его почти так же, как я. У меня нет денег, я не могу заплатить за то, чтобы меня оставили в покое, а уйти мне отсюда некуда.

Выйдя сегодня вечером к ужину, я увидел своего врага Курта Крауса; я был так поражен, что споткнулся и расплескал его пиво. Под влиянием мгновенного импульса я вытащил капсулу с ядом, которую носил с собой с тех пор, как начались мои беды, и вылил содержимое в его стакан. Пусть лучше достанется ему, а не мне!

Хама Тартус увел меня к столику, где уже сидела пожилая американская дама Оливия Куэйл. Эта добросердечная старушка в течение всего обеда старалась отвлечь меня от мрачных мыслей. Она бывшая гувернантка и сейчас занята сбором рецептов для своей поваренной книги. Она очень интересовалась моей работой и оказалась весьма осведомленной о расположении доков и верфей на немецком побережье.

В течение вечера, пока я внимательно наблюдал за Краусом, ожидая действия яда, я увидел в столовой знакомые лица. Несколько лет назад я был знаком с Гелдой Пурбуар, тогда она была любовницей Курта Крауса. Однажды ночью, к моему удивлению, это прекрасное, изысканное создание дало мне понять, что находит меня — меня! — ничем не примечательного Леопольда Шмендрика — весьма привлекательным… Слово за слово, и я получил возможность наслаждаться ее ласками в каюте еще недостроенной яхты «Бегемот».

Я узнал также профессора Рудольфа Дидериха и его юную дочь Ингрид. Он специалист по конструированию судов из Университета в Киле, так что наши профессиональные пути пересекались. Кажется, на протяжении ряда лет он находился под домашним арестом. Я также встречал раньше Джослин Фрэнк в компании Курта Крауса, когда строил его яхту «Бегемот». Она — английская журналистка и написала о нем очень сильную нелицеприятную статью в журнале.

Марти Холландс, Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон — новые для меня люди.

Но в основном я наблюдал за капитаном Треном. У меня было предчувствие, что сегодня он меня арестует. Я видел, как Хама Тартус разговаривал с ним, пытаясь спасти меня. Трен знает, что у меня нет денег и я не могу откупиться. Отослав меня в Германию, он покажет остальным несчастным, что ожидает тех, кто не может дать взятку Вильгельму Трену. В комнате оставался только Курт Краус, когда Трен подозвал меня к своему столу. Хама Тартус и фрау Фрейдж с печалью и сочувствием наблюдали за тем, как он уводит меня прочь. Мы поднялись в мою комнату, и Трен запер меня в ней, собираясь на следующее утро забрать меня отсюда.

Когда Трен сказал мне, что Курт Краус убит, я, решив, что мне нечего терять, признался, что отравил его.

Оливия Куэйл

Я убила Курта Крауса.

Много лет я работала воспитательницей, сейчас я на пенсии. Я знаю, что, глядя на меня, этого не скажешь, но я побывала во многих странах мира, работая с детьми дипломатов и сотрудников посольств.

Возможно, вы слышали о моем брате Квентине Куэйле, всю жизнь он работал в разведке, а сейчас возглавляет американскую разведывательную службу. Он частенько помогал мне устроиться на работу то в одном, то в другом месте. А я была счастлива оказаться полезной дорогому Квентину и моей любимой стране. Иногда информация, которую я добывала, была довольно ценной. Люди обычно не обращают внимания на маленьких старушек, поэтому я свободно езжу по разным местам и выясняю некоторые вещи. (Мне не нравится слово «шпион».) И люди охотно рассказывают мне то, что не сообщили бы никому другому.

Вот уже несколько лет, как я ушла на пенсию и собираю рецепты рыбной кухни для своей книги. Этот замысел поглощает все мое свободное время и заставляет путешествовать по всей Европе. Я побывала во Франции, России, Англии и, конечно, в Германии. Несколько лет назад я была в Киле и познакомилась там с Феликсом Фрейджем. Он работал коком на судах, поэтому у него была масса идей о приготовлении рыбных блюд. И кроме того, он состоял на службе в американской разведке. У бедняги Феликса не было необходимых данных для такой работы. У него всегда был вид человека, отягощенного какой-то тайной. Когда я узнала, что он погиб, случайно упав за борт яхты «Бегемот», которая принадлежала Курту Краусу, у меня появилась твердая уверенность, что Краус разоблачил его и уничтожил. Хорошо известно, что Краус — активный член нацистской партии.

Недавно я опять оказалась в Киле в отеле «Сплендид». Я чудесно провела время, собирая рецепты в прибрежных деревнях. И во время моих путешествий я держала глаза и уши открытыми, наше правительство хотело знать, где находится секретная база новой немецкой подводной лодки. Мне понадобилось целых два месяца, чтобы выяснить это, наконец мне это удалось, и я горжусь этим.

В Киле я познакомилась с английской журналисткой Джослин Фрэнк. Впервые мы встретились во время ленча в маленьком гастхаузе на побережье, куда меня привели поиски новых рыбных рецептов. Нас сблизило то, что мы обе путешествовали без спутников, говорили по-английски и даже интересы у нас были сходными (она журналистка, но привело ее сюда задание обнаружить признаки строительства немецких военных судов на Балтийском побережье), и совершенно естественным оказалось, что мы сблизились. А поскольку у Джослин была машина, я сочла удобным продолжить путешествие с ней вместе. Ее общество придавало моей работе защитную окраску. Несколько дней назад ее виза была неожиданно аннулирована, и это заставило ее спешно покинуть Германию. Поскольку я завершила свои дела в этой стране и мне нужно было попасть в Швейцарию, я предложила себя в спутницы Джослин. И она была настолько добра, что привезла меня сюда на своей машине.

Главной целью моего приезда была встреча со связным, которому я должна передать информацию о местонахождении секретной базы подводных лодок. Больше я ничего не могу вам сказать, ничего, даже если вы будете меня пытать. Единственное, что я могу добавить, — это то, что я еще не передала свою информацию.

Вчера вечером перед ужином я встретила в гостиной троих постояльцев, с которыми познакомилась еще в Киле в отеле «Сплендид». Это были американец Марти Холландс — автор детективных романов (должна признаться, что я люблю читать такие книги, это моя слабость) и два джентльмена, путешествующие вместе, — Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон. В этой парочке есть что-то подозрительное, вы не находите? Рэдфорд и Нонтон рассказали нам длинную и, на мой взгляд, малоинтересную историю о происшествии, свидетелями которого они были на пути в отель. Гестапо остановило бродячий цирк и арестовало циркового карлика. Я думаю, что это тот самый цирк, который должен был выступать здесь в округе и который мне так хотелось посетить, я так люблю ходить в цирк. Но, увы!

Позже я дала посмотреть Рэдфорду и Нонтону мою карту и попросила указать, где именно произошел упомянутый ими инцидент, на тот случай, если моему начальству понадобится данная информация.

Во время ужина я оказалась за одним столом с Леопольдом Шмендриком, которого раньше не встречала, и этот бедняга рассказал мне свою печальную историю. В столовой были и другие люди, кроме тех, кого я уже назвала: наши хозяева Хама Тартус и фрау Фрейя Фрейдж — вдова несчастного Феликса, профессор Рудольф Дидерих и его юная дочь Ингрид, очаровательная француженка Гелда Пурбуар и местный полицейский Вильгельм Трен. И здесь же был Курт Краус.

Как и почему я убила Курта Крауса? Этот человек — враг Америки, не говоря о том, что он — оскорбление хорошему вкусу. Только подумайте, какое зло источает этот человек: бедный Леопольд Шмендрик изгнан из Германии; Феликс Фрейдж — убит; Джослин Фрэнк — лишена свободы передвижения. И я уверена, что на его счету многое другое, куда более страшное. Глядя на симпатичные лица окружающих меня людей, я вижу, какой страх внушает им это чудовище. Фрау Фрейдж, войдя в комнату и увидев его, уронила поднос.

Вот почему я убила его. Как именно? Очень просто. Я всегда ношу в сумочке крошечный пузырек с ядом, который выглядит, как флакончик с лавандой. Сделав вид, что мне хочется потолковать с герром Краусом о моих путешествиях, я подошла к его столу и развернула у него под носом свою карту. И под ее прикрытием быстренько открыла пузырек и опрокинула его содержимое в блюдо с квашеной капустой.

После обеда я удалилась в свою комнату, где спокойно стала ожидать новостей. Швейцария, насколько мне известно, цивилизованная страна. И я надеюсь, что этот персонаж комической оперы — капитан Трен — исполнит свою роль: возьмет меня под стражу и свяжется с моим адвокатом Улиссом Шёнбергом. Квентин знает, как его найти.

Джослин Фрэнк

Я английская журналистка. Впервые я встретила Курта Крауса три года назад. Я получила задание от одного английского журнала написать о нем очерк и провела несколько месяцев в Германии, следуя за ним повсюду, задавая ему вопросы и выясняя все, что было возможно. (Кроме того, я собирала материал для книги «Кого волнует, кто покончил со Шлезвиг-Гольштейном?», которую написала позже, — но это другая история.) Вскоре очерк был напечатан, мне кажется, что он давал честный и точный портрет этого гнусного толстяка. Очерк назывался «Человек, которого ненавидит весь Гамбург», излишне говорить, что Краусу он не понравился, и он сделал все, чтобы правые в Лондоне (а их, увы, много) начали преследовать и шантажировать меня, мое сотрудничество с английскими журналами стало невозможным, вот почему я пишу сейчас для «Американского вестника».

В настоящее время я выполняю двойное задание. Официальная цель приезда — серия репортажей о красотах Северной Германии, хотя на самом деле я ищу доказательства роста военного производства в нацистской Германии, а конкретно — строительства судов для военно-морского флота, включая подводный. Я знаю по слухам, что новая подводная лодка строится где-то на побережье Балтики, но мне не удалось выяснить, где именно. Я провела в этих местах месяц, живя в Киле и объезжая побережье. Однажды во время ленча в ресторанчике городка Шёнберг я познакомилась с пожилой американкой Оливией Куэйл, гувернанткой на пенсии Она «тоже писательница», как она постоянно повторяет мне, вот уже несколько лет она собирает рецепты рыбных блюд для своей книги и ради этого готова сунуть свой нос в каждый уголок немецкого побережья. Она немного глуповата, но меня это не беспокоит, я решила, что она станет отвлекать от меня внимание, если мы будем путешествовать вместе.

Но недавно мой старый друг Краус узнал, что я опять в Германии, и использовал все свои связи, чтобы моя виза была аннулирована. Было досадно уезжать, так и не успев обнаружить базу подводных лодок, но мне дали на сборы всего 24 часа. Мисс Куэйл (я думаю, что она насобирала достаточно рецептов для своей книги) тоже покидала Германию, и я вызвалась отвезти ее сюда на своей машине. Выбор отеля принадлежал ей. Вчера вечером мы были уже здесь и собирались сегодня утром продолжить наше путешествие в Италию, но задержались из-за снежных заносов.

Здесь есть несколько человек, которых я встречала раньше во время своих путешествий. Два года назад я познакомилась с профессором Рудольфом Дидерихом и его глуповатой дочерью Ингрид. Тогда я работала над книгой о Шлезвиг-Гольштейне. Он — историк-любитель (немного чудак) и признанный авторитет по Вопросу Шлезвиг-Гольштейна, и мне хотелось взять у него интервью. Оказалось, что он находится под домашним арестом и не может принимать гостей. Я вышла из положения с помощью того же Крауса, который раздобыл мне нужное разрешение. В то время он был готов помогать мне во всем, потому что ждал от меня хвалебной статьи. Как он ошибся! Итак, несмотря на трудности, я встретилась с профессором Дидерихом, и у нас состоялась полезная беседа, хоть он и не был согласен с моими взглядами на эту историю. Объясню вкратце. Я провожу в моей книге мысль о том, что критерий исторической правды и неправды — неправомерен, поскольку мораль вытесняется реальностью. Взяв в качестве примера Вопрос Шлезвиг-Гольштейна как reductio ad absurdum (доведение до абсурда), я показала, что однозначного мнения по этой проблеме не существует, ибо решения порождают события, а не наоборот. Кроме того, я расхожусь с профессором Дидерихом в вопросе о наследовании королевской власти по женской линии.

Вчера вечером, войдя в столовую, я увидела Гелду Пурбуар, французскую певичку, поющую в ночных клубах, я встречалась с ней в Германии несколько лет назад. В те времена у нее с Куртом Краусом был бурный роман, но я нисколько не удивилась, узнав, что между ними все кончено. Она предложила мне сесть с ней за один стол, и я с радостью согласилась, поскольку с меня было довольно болтовни Оливии Куэйл. Мы с Гелдой вдоволь посплетничали, в основном о Краусе, но я не узнала от нее ничего такого, чего не знала бы прежде.

Еще один человек оказался знакомым: Леопольд Шмендрик. Он конструирует суда, и, похоже, у него началась черная полоса в жизни. Когда я познакомилась с ним, он работал над проектом яхты для герра Крауса. А теперь, по словам Гелды, Краус всем хвалится, будто сам спроектировал яхту.

Здесь есть еще Марти Холландс, мы раньше не встречались, но переписывались. Он написал мне после выхода в свет моей книги «Кого волнует, кто покончил со Шлезвиг-Гольштейном?».

Когда вчера вечером я увидела в гостиной Курта Крауса, увлеченно поглощающего свой ужин, я подошла к нему и выложила все, что я о нем думаю. Я надеялась спровоцировать его на какой-нибудь ответ или действие (это журналистский прием, который часто срабатывает), но он лишь отмахнулся от меня. Гелда Пурбуар восприняла мое поражение близко к сердцу и тоже подошла к Краусу, чтобы сказать ему пару слов, но и от нее он избавился тем же способом.

После обеда мы с Гелдой пили кофе в гостиной, когда капитан Трен сообщил нам, что Краус мертв. Ну что ж, я не собиралась еще раз писать о нем, но случившееся меняет дело.

Гелда Пурбуар

Я француженка, актриса. Вы могли видеть меня на сценах театров, ночных клубов и на киноэкранах всей Европы. Я пою, танцую, играю… Это правда, что у меня было много любовников. Мужчины меня обожают, они кружат вокруг меня, как мотыльки вокруг пламени…

Шесть лет назад я оказалась в Киле, в Германии, там я встретила профессора Рудольфа Дидериха, он был вдовцом. В жизни моей как раз наступил такой момент, когда я почувствовала некоторую усталость. Я решила, что должна немного утихомириться, где-то обосноваться, осмотреться, а профессор был таким приятным и достойным человеком. Мы с ним стали близки. Он даже познакомил меня со своей дочуркой Ингрид. Он был очень мил, но, боже мой, до чего же скучен! Должна признаться, именно он избавил меня от желания обзавестись своим домом.

Через два года я вновь оказалась в Киле и встретилась с человеком совсем иного типа — с капитаном Вильгельмом Треном. Вилли был полицейским со всеми присущими этому племени недостатками. Ему нравилось рассказывать о том, как все его боятся, потому что у него на каждого есть компрометирующие данные. Он приводил меня в свой кабинет, показывал свое оружие, подношения, пузырьки с ядом, оставшиеся после знаменитых дел об убийствах. Все мужчины одинаковы, им лишь бы чем-то похвастаться.

Именно Вилли познакомил меня с Куртом Краусом. Это случилось во время приема в огромном доме Крауса на берегу Эльбы возле Гамбурга. Хозяин дома был невероятно толст, человек-гора. Я заметила, что он не остался равнодушен к моим чарам, и решила, что он тот самый человек, который сможет помочь моей карьере, поскольку он был невероятно влиятелен в немецком театральном и киномире, вот так это произошло…

Мы с Краусом были вместе целый год и ссорились все время. Он просто пользовался мною, эта жирная свинья! Он и пальцем не пошевелил, чтобы помочь мне, не дал мне ни одной роли в своих фильмах. Что ж, у меня не было причин хранить ему верность, я ее и не хранила…

Леопольд Шмендрик был первым. Он был проектировщиком морских судов и в то время, когда мы познакомились, строил для Крауса яхту «Бегемот». Он был очень приятный человек, совершенно неопытный в обращении с женщинами. Однажды ночью он разрешил мне прийти к нему на борт недостроенной яхты, которая еще была в доке, мне удалось расшевелить его…

Когда Краус в 1936 году поехал в Берлин на Олимпийские игры, я отправилась с ним (что за скука!), там я встретила двух спортсменов. Уэйна Рэдфорда и Бэзила Нонтона. Симпатичные парни. Первую ночь я провела с Уэйном, другую — с Бэзилом (а может быть, наоборот).

Вскоре после Олимпиады яхта была готова к плаванию, и Краус брал меня с собой во все эти круизы. Я не переношу моря, но мне все же удавалось немного развлечься. В первом путешествии я была близка с Хама Тартусом, он был членом экипажа. (С тех пор он сделал карьеру, сейчас он владелец отеля «Часы с кукушкой».) Кок с «Бегемота» Феликс Фрейдж скрасил мое существование во время второго путешествия.

Третий выход в море закончился неприятным происшествием. Однажды ночью Феликс Фрейдж напился пьяным, упал за борт и утонул — по крайней мере, так нам сказали. Никто не видел, как это произошло, тело так и не было найдено.

Во время этого плавания на борту яхты находились также Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон. Мне кажется, что с Куртом их связывают какие-то деловые контакты.

Вскоре после этого наши отношения с Краусом резко оборвались. С ним невозможно было жить. В нем и раньше не было ни капли нежности, а когда у него начались какие-то финансовые трудности (я ничего об этом не знаю, поэтому не спрашивайте меня), он превратился просто в чудовище. Я знаю, что он дал какую-то сумму Тартусу (возможно, именно эти деньги пошли на приобретение отеля) и все время повторял, что жалеет об этом. У него были огромные долги, а расплачиваться было нечем.

К несчастью, именно в это время Краус обнаружил, что я подписала за него несколько чеков. Господи, ну мне нужны были деньги на одежду, белье, обувь — то, что необходимо каждой девушке. Когда он узнал об этом — он буквально взорвался. Он устроил так, что меня арестовали и бросили за решетку! И я отсидела шесть месяцев, пока один из моих поклонников — юрист — не помог мне освободиться. Должна признаться, это было кошмарное время.

Я вышла из тюрьмы полтора года назад, работала в разных местах, больше всего во Франции. Недавно я получила приглашение на постоянную работу в один ночной клуб в Киле. В поезде по пути из Франции в Германию я встретила молодого американского писателя Марти Холландса, который сейчас находится здесь в отеле. Такой милый молодой человек! Мы чудесно провели время (не буду вдаваться в подробности), а затем наши пути разошлись.

Работа в Киле продолжалась всего два месяца. Однажды ночью среди зрителей оказался Курт Краус. На следующий день владелец клуба сказал мне, что расторгает наш договор. Сначала он не хотел объяснять причину, но потом я заставила его признаться, что это Курт Краус, мой bete noire, заставил его уволить меня. Я была в ярости. Я поехала к Краусу домой в Гамбург, чтобы выяснить с ним отношения, но слуги даже не впустили меня. Потом я чуть поостыла и решила, что лучше уехать из Германии. Я приехала сюда вчера, и, конечно, появление Крауса не доставило мне удовольствия. Если бы не снег, я бы уехала отсюда немедленно. У меня нет никакого желания возобновлять отношения с ком-либо из присутствующих здесь мужчин; я положила себе за правило — раз все кончено, значит, кончено.

Что касается остальных постояльцев, то я раньше никогда не встречала ни Оливию Куэйл, ни нашу хозяйку фрау Фрейдж. Но я знакома с Джослин Фрэнк. Два года назад она брала интервью у Крауса для английского журнала. Я помню, что, когда оно было опубликовано, Краус пришел в ярость. Я была рада вновь увидеть Джослин, мы сели за один стол и вдоволь наговорились. У Курта Крауса должны были гореть уши! Я не собиралась заговаривать с ним, но после того как он так грубо обошелся с Джослин, я решилась. Я подошла к его столу и сказала все, что о нем думаю, и готова повторить вам все это. Мы с Джослин вместе вышли из-за стола. Мы спокойно пили кофе в гостиной, когда капитан Трен сообщил нам о смерти герра Крауса. О-ля-ля!

Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон

Нас двое. Парочка эдаких удачливых парней; один родом из Кента, другой — из Пенсильвании. Мы устроились в этой жизни так, что она у нас полна удовольствий и развлечений: мы охотимся, рыбачим, ездим верхом, путешествуем по всему свету, посещаем крикетные матчи, теннис, футбол и скачки. Вот это жизнь!

Хотя, положа руку на сердце, все не так просто.

Мы — это фирма «Эвеглэйд лэнд компани». Проспекты по требованию! А наша основная игра — надувать простаков. Вот как это делается: когда мы встречаем подходящего клиента, мы аккуратно даем ему понять, что все наше благополучие строится на вкладах в недвижимость во Флориде. Любой желающий может сделать вступительный взнос (правда, весьма значительный), а далее ему гарантируются постоянные ежемесячные выплаты до конца жизни. Весь первый год они получают доходы (деньги простака Б идут на то, чтобы заплатить дивиденды простаку А), затем они получают уведомление из «Эвеглэйд лэнд компани» о реорганизации фирмы, и на этом — конец доходам! Поскольку все наши компаньоны европейцы, а мифическая фирма находится в далекой Флориде, то, когда чеки перестают поступать, нашим жертвам очень трудно предпринять что-либо. А что касается нас, то мы в том же положении — такие же пострадавшие. Вот такое невинное изобретение, неплохо, правда?

Два года назад в Берлине во время Олимпиады-36 мы встретились с Куртом Краусом, и нам удалось надуть его на приличную сумму — 90 тысяч американских долларов. Если бы нацисты узнали о вывозе такой большой суммы валюты из Германии, у Крауса могли бы быть серьезные неприятности, но его жадность оказалась сильнее его патриотизма. Через год, когда он понял, что его надули, он не осмелился обратиться в полицию.

Во время Олимпиады с Краусом была его любовница — французская певичка из ночного клуба по имени Гелда Пурбуар. Роковая женщина, ну, вы знаете этот тип. Ее ищущий взор обратился на нас, и мы оба — по очереди — получили порцию ее ласк. С тех пор мы ее не видели, а вчера даже не сразу узнали, так она изменилась. Похоже, что она получила по носу, не так ли?

Правда, сразу после Олимпиады у нас была возможность еще раз побывать в ее обществе: Курт Краус пригласил нас в круиз по Северному морю на своей новой яхте «Бегемот», которую, как он сказал нам, сам спроектировал. Они с Гелдой ссорились день и ночь. Она хотела, чтобы он помог ее карьере, а он не желал и пальцем пошевелить.

Здесь есть еще кое-кто, кого мы помним еще по тем временам. Это наш нервный хозяин — хитрый левантинец Хама Тартус. Мы оба уверены, что он был членом команды яхты «Бегемот».

Мы никогда раньше не встречали эту официантку фрау Фрейдж, но имя кажется знакомым. На той же яхте был кок Феликс Фрейдж, этот парень всюду совал свой нос и все выспрашивал нас о строительстве судов на побережье, а потом просил не рассказывать Краусу о наших разговорах: «Хозяин не любит, когда мы общаемся с гостями». Он был скрытный парень, ходил крадучись и все оглядывался через плечо. Однажды он просто исчез с яхты, скорее всего, упал ночью за борт. На палубе валялась пустая бутылка из-под бренди, и Краус заявил, что Фрейдж напился и, оступившись, упал в море. И никакой возможности что-либо доказать. Так закончился этот круиз. Мы вернулись в Гамбург, с удовольствием распрощавшись с герром Краусом. И до вчерашнего вечера мы больше с ним не встречались. Он, конечно, уже понял, что его 90 тысяч уплыли навсегда, и нам было интересно, будет ли он обвинять в этом нас. Мы смело подошли к нему, мы всегда идем напролом, и хотели обменяться с ним рукопожатиями. Но он, с обычной для него невоспитанностью, грубо оттолкнул нас. Так что трудно сказать, считает ли он нас виноватыми в своих потерях. Что ж, спать мы из-за этого хуже не будем.

Перед приездом сюда мы несколько недель провели в Киле в отеле «Сплендид», там же жили американец Марти Холландс и въедливая старушка Оливия Куэйл, оба они сейчас здесь в отеле «Часы с кукушкой». С Холландсом мы завязали знакомство у стойки бара в отеле «Сплендид» для того лишь, чтобы выяснить, что он не обладает теми качествами, которые позволили бы ему стать акционером «Эвеглэйд лэнд». А мисс Куэйл оказалась говорливой старой птахой, битком набитой шумными вопросами. Мы стали избегать ее. В то же время в Киле находилась английская журналистка Джослин Фрэнк, она вместе со старушкой Куэйл разъезжала в своей машине по всему побережью.

Что касается других постояльцев, мы не знаем ни Леопольда Шмендрика, ни отца и дочь Дидерихов, ни капитана Грена.

Вчера вечером перед обедом мы возобновили наше знакомство с Марти Холландсом и мисс Куэйл. Мы их развлекали рассказом о происшествии, которое наблюдали по дороге сюда. Бродячий цирк — весьма потрепанный — с надписью «Рундельманс» на бортах фургонов был остановлен полицейскими у самой границы. Мы наблюдали за тем, как они обыскивали все грузовики и фургоны и наконец нашли то, что искали, — карлика! Нам это показалось забавным, а Холландс и мисс Куэйл отреагировали так, будто мы позволили себе грязную шутку в обществе дам. Позже, во время ужина, мисс Куэйл заставила нас показать на карте, где точно случился тот инцидент.

Вечер продолжался спокойно, без особых событий до тех пор, пока капитан Трен не поднял нас всех на ноги ошеломляющей новостью, что Курт Краус мертв. Неприятная ситуация. Мы надеемся, что они быстро разберутся в этом деле, и мы сможем уехать. Мы направляемся на итальянскую Ривьеру, где думаем найти новых акционеров. Уехали бы еще вчера, но нас задержала снежная буря.

Капитан Вильгельм Трен

Попрошу внимания! Я человек, пользующийся в этих местах значительным авторитетом. Я капитан полиции в Кезеберге, расположенном внизу, в долине. Раньше я был полицейским в Киле, в Германии, я знал всех, кого стоило знать, и почти все они меня боялись. Сам Курт Краус — влиятельный критик и продюсер — был моим другом, он называл меня Вилли. Он часто приглашал меня на приемы, которые устраивал в своем доме в пригороде Гамбурга, и говорил своим важным гостям, что я его ручной плут.

Четыре года назад у меня была связь с французской певичкой Гелдой Пурбуар, которая в те времена выступала в ночном клубе. Мы были вместе несколько месяцев и уже начали охладевать друг к другу, когда я однажды привел ее на прием в дом Курта Крауса. Она очень хотела познакомиться с ним, потому что знала, что он весьма влиятелен в шоу-бизнесе, и надеялась на его помощь. Я не очень удивился, когда она оставила меня ради Крауса. (Как любил говорить мой папочка: «Все бабы — шлюхи».) После этого я ее не встречал, но знаю, что у них были бурные ссоры, он ничего не сделал, чтобы помочь ее карьере (только, между нами, Гелда гораздо талантливее в спальне, чем на сцене), она часто изменяла ему, и он вышвырнул ее вон, узнав, что она его еще и обкрадывает. Вероятнее всего, она побывала за это в тюрьме, точно не знаю, потому что сам я в то же время вынужден был покинуть Киль.

В течение определенного времени я и мои коллеги из полицейского участка занимались очень выгодным дельцем на стороне. Наша игра называлась — покровительство. В Киле в 1935 году было полно людей, которые были счастливы заплатить за свое спокойствие. К сожалению, один из моих парней оказался излишне разговорчивым, и все дело лопнуло у нас под носом. Я счастливо отделался, выбравшись из этой истории без обвинительного акта. Я заранее побеспокоился о том, чтобы свидетели не давали показаний против меня, но я все же потерял работу и был вынужден покинуть Германию. Вот так я очутился в этом глухом углу этой нелепой маленькой страны.

Однако я скоро обнаружил, что даже здесь есть возможность для применения моих многочисленных талантов. Хама Тартус — владелец отеля «Часы с кукушкой» — стал моим первым, ну, скажем, клиентом в этой стране. Он человек без гражданства, живет с липовым паспортом, а швейцарцы не любят такие вещи, и, узнав об этом, они бы его немедленно депортировали. Но они этого не узнают, потому что я, за определенную плату, конечно, с удовольствием оказываю Тартусу покровительство. Я также занялся изучением прошлого его компаньонки фрау Фрейи Фрейдж. Она из моего родного города Киля, вдова Феликса Фрейджа — судового кока, который утонул, упав пьяным за борт яхты, принадлежавшей Курту Краусу. Это случилось два года назад, как раз перед тем, как Хама Тартус купил этот отель. Интересно, но зацепиться не за что.

Я выяснил также, что Краус — совладелец этого отеля, он одолжил Тартусу деньги для его покупки. Из разных источников я знаю, что в последнее время у Крауса возникли серьезные финансовые затруднения, и он нажимает на Тартуса, чтобы тот вернул ему ссуду. Он начал внимательно изучать приходно-расходные книги отеля и обнаружил, что часть доходов куда-то исчезает. Сегодня он сказал мне, что собирается изобличить вора. Я пытался разубедить его, доказывая, что отель теряет деньги из-за того, что в этом году меньше туристов, но он не пожелал меня слушать и даже, похоже, начал подозревать меня самого в причастности к этому. Я, конечно, имею к этому определенное отношение, потому что та часть доходов, которую утаивает Хама Тартус, идет прямо в мой карман…

Работа полицейского — сплошная головная боль. Скоро сюда в Кезеберг должен прибыть бродячий цирк «Рундельманс» из Германии. Все знают, сколько со всем этим связано хлопот: карманные воришки, дешевые шлюхи и все эти подонки, которые нарушают нормальную жизнь в округе. Будто у меня нет других хлопот.

Еще одно дельце, которое мне предстоит, — это Леопольд Шмендрик. В эти дни в Швейцарии полным-полно таких, как он, беженцев из Германии. Я выжимаю из них все, что можно. Время от времени, если кто-либо не может заплатить, я отсылаю их назад — это хорошо выглядит со служебной точки зрения, а остальным показывает, что я шутить не намерен. У Шмендрика нет ни пфеннига, значит — домой и Фатерланд! Тартус и его возлюбленная пытались отговорить меня, но я был тверд. Что я буду за полицейский, если позволю себе руководствоваться чувством жалости?

Вчера вечером в столовой появилось несколько новых для меня лиц. Американский писатель Марти Холландс и профессор Дидерих с дочерью Ингрид — они приехали имеете. Подозреваю, что Дидерихи — мои будущие клиенты. Завтра я займусь этим, благодаря снежным заносам они никуда не денутся. Кроме них здесь еще английская журналистка Джослин Фрэнк, глупая старуха Оливия Куэйл и два подозрительных спортсмена Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон, в этих двоих есть что-то фальшивое, я присмотрю за ними. Вчера вечером, войдя в столовую, я хотел поговорить с Куртом Краусом, объяснить, что я тоже расследую хищение доходов, но он был поглощен едой и прогнал меня от стола.

Фрау Фрейдж усадила меня рядом с Холландсом, и мы обменялись обычными любезностями. От меня не ускользнуло, что американец по уши влюблен в фрейлен Дидерих — малышка и вправду лакомый кусочек. Но в основном я наблюдал за Шмендриком. После того как почти все постояльцы вышли из столовой, я арестовал Шмендрика. В то время, когда я запирал его в его собственной комнате, случилось невероятное — умер Курт Краус.

Фрау Фрейдж обнаружила тело и немедленно позвала меня.

Я осмотрел Крауса. Тело было еще теплым, лицо испачкано пудингом из тапиоки. На мой взгляд, он был отравлен, и мне кажется, я знаю, чем именно, — это похоже на смертельный яд Z-100, созданный в 1933 году нашими блестящими учеными. Это бесцветное, безвкусное, быстродействующее вещество, его присутствие можно обнаружить только по легкому приятному запаху лаванды. Мне показалось, что от тела исходил похожий запах, хотя и очень слабый. Когда я служил в полиции в Киле, мне дали для изучения маленький пузыречек с Z-100. Я провел много захватывающих часов, экспериментируя с этим веществом, изучая его действие на маленьких пушистых животных, а когда покидал Германию, то взял с собой пузырек в качестве сувенира.

Что ж, искать убийцу Курта Крауса придется мне. Я уверен, что справлюсь с этим, потому что среди моих прочих талантов есть главный — непогрешимое чутье на преступников, я носом чую, кто виноват. Правда, в этом деле моя задача усложняется тем, что не меньше пяти человек признались в убийстве Крауса. Вот уж верно — тяжела ты, доля полицейского!

Как все было на самом деле

Мы столкнулись здесь с ситуацией, редкой в литературе, но не столь уж редкой в жизни, когда злодей и жертва — одно лицо. Курт Краус был убит, но он заслужил такую смерть всей своей жизнью.

Какое же из его многочисленных злодейств послужило последней каплей и привело этого всем ненавистного человека к столь жестокому концу?

Давайте вернемся на шесть лет назад, к моменту прихода нацистов к власти и к взлету карьеры Курта Крауса — знаменитого критика, продюсера и политического деятеля, живущего в Гамбурге и наслаждающегося своей значительностью. Среди тех, кто удостоился покровительства и дружбы Крауса, был коррумпированный полицейский офицер Вильгельм Трен, к которому Краус относился, как к прирученной человекообразной обезьяне. Краусу нравилось приглашать его на свои вечеринки и показывать влиятельным гостям, как некоего домашнего гангстера. А Трен подыгрывал ему, надеясь благодаря этим знакомствам приобрести поддержку сильных мира сего.

Незадолго до прихода нацистов к власти приятель Крауса захотел получить место в Университете в Киле, которое занимал в то время профессор Рудольф Дидерих, выдающийся специалист, создатель подводных лодок. Краус оклеветал Дидериха, и его дружки-нацисты лишили профессора университетской должности и на долгие годы обрекли его вместе с дочерью на домашний арест.

Примерно через год Краус приобрел права на экранизацию трех детективных романов, написанных молодым американцем Марти Холландсом. Сделка была трансатлантической, Холландс никогда не был в Европе.

В это же время у Крауса начался роман с Гелдой Пурбуар — французской певичкой с весьма сомнительным прошлым. В момент встречи с Краусом она жила с полицейским капитаном Треном, которого немедленно бросила, поняв, что Краус может быть гораздо полезнее для ее карьеры. Трен, которому Гелда уже наскучила, нисколько не огорчился.

Краус задумал построить прогулочную яхту, которая должна была носить имя «Бегемот». Проектировщиком и строителем яхты был Леопольд Шмендрик.

Тогда же в Киль приехала английская журналистка Джослин Фрэнк с заданием написать статью о Курте Краусе для одного английского журнала, а также для изучения знамени-того Вопроса Шлезвиг-Гольштейна для своей будущей книги. Ей удалось с помощью Крауса встретиться с опальным профессором Дидерихом, который считался одним из лучших специалистов по этому вопросу. Между Джослин Фрэнк и Рудольфом Дидерихом состоялась приятная послеобеденная беседа на тему, касающуюся самой неприятной ситуации в истории европейских королевских фамилий.

Шлезвиг и Гольштейн — два объединенных герцогства. Нерушимость этого единства была подтверждена Хартией Райба 1640 года, изданной датским королем Кристианом I. Герцогства тяготели к датской короне, но позднее Гольштейн начал развивать отношения и с немецкой конфедерацией. Со смертью датского короля Фредерика VII 15 ноября 1863 года оборвалась мужская ветвь династии и возник знаменитый Вопрос Шлезвиг-Гольштейна. Наследование трона по датским законам может идти и по женской линии, но Шлезвиг и Гольштейн находились под юрисдикцией Салического закона, запрещавшего передавать власть по женской линии, а это означало, что оба герцогства должны были по наследству перейти к графам Аугустенбургам. Вопрос наследования выявил всю сложность и запутанность родственных отношений, Шлезвиг предпочитал Данию, а Гольштейн — Германию. Англия и другие европейские страны принялись мутить воду, не становясь, однако, ни на чью сторону, чтобы не дать ни той, ни другой стране набрать силу. Все это завело ситуацию в тупик, и Бисмарк умело воспользовался этим в качестве предлога для войны с Данией, изавершилось все это присоединением Шлезвиг-Гольштейна к Германии.

Но интерес к этому вопросу не помешал Джослин Фрэнк выполнить задание журнала, а все любезности и помощь Крауса не повлияли на ее профессиональную независимость, и статья получилась очень резкой. Курт Краус был в ярости, когда она была напечатана.

Следующий, 1936 год был годом знаменитой Берлинской Олимпиады. Курт Краус был там, и там же произошла встреча с Уэйном Рэдфордом и Бэзилом Нонтоном — парочкой жуликов, выдающих себя за спортсменов. Они объясняли своим потенциальным жертвам, что живут припеваючи и могут не работать потому, что вложили деньги в акции компании «Эвеглэйд лэнд» во Флориде в США. Курт Краус попался на эту удочку и вложил все, что мог собрать, в это дело; это заставило его отсрочить выплату гонорара Марти Холландсу за право на экранизацию его книг, он надеялся расплатиться с ним чуть позже, когда компания «Эвеглэйд лэнд» начнет осыпать его золотым дождем. А пока, что мог сделать Холландс, живя далеко в Америке?

По той же причине Краус не мог расплатиться и с Леопольдом Шмендриком, хотя яхта «Бегемот» уже плавала по Северному морю. Во время третьего плавания, когда на борту кроме Крауса и Гелды были и два мошенника Рэдфорд и Нонтон, случилась трагедия. Курт Краус выяснил, что его кок Феликс Фрейдж является агентом американской секретной службы. Это бросало тень и на самого Крауса и грозило непредсказуемыми осложнениями, и он предложил Феликсу Фрейджу бежать через Северное море в Шотландию и даже обещал доставить его туда на яхте, но в ответ на это предложение Фрейдж набросился на него, и, обороняясь, Краус был вынужден убить шпиона. Так Курт Краус объяснил случившееся Хама Тартусу, который оказался невольным свидетелем происшедшего. Краус попросил Тартуса помочь ему обставить дело так, будто это был несчастный случай. Тартус был слишком перепуган и сбит с толку, чтобы отказаться.

Вернувшись домой. Хама Тартус пересказал версию о несчастном случае вдове Феликса фрау Фрейдж, которая в те времена вела хозяйство в доме профессора Дидериха. Фрау Фрейдж сразу же поняла, что все это ложь, хотя она и не предполагала, что Тартус сознательно лжет ей, она думала, что он повторяет фальшивку, искренне веря в нее, а про себя она решила, что шпионская деятельность ее мужа была раскрыта, и его просто убрали. Она ни с кем не делилась своими подозрениями, даже с Тартусом.

Вскоре после того, как закончилось следствие, во время которого Хама Тартус подтвердил версию Курта Крауса о несчастном случае, он пошел к Краусу и заявил, что это происшествие так расшатало ему нервы, что он больше не может выходить в море. Ему удалось скопить немного денег, и он хотел обзавестись собственным делом — купить отель. Краус согласился помочь ему с условием, что этот отель будет за пределами Германии. Хама понимал, что все это похоже на шантаж, и нервничал, чувствуя себя виноватым, но все же он хотел использовать этот шанс, чтобы самому встать на ноги. Так он с помощью Курта Крауса купил отель «Часы с кукушкой», и фрау Фрейдж переехала к нему, чтобы помогать вести хозяйство; они с Хама Тартусом очень близки, но не могут пожениться, потому что тело Феликса не было найдено и он не был признан умершим.

Примерно в это время перестали поступать чеки от компании «Эвеглэйд лэнд». Краус получил лишь короткое уведомление о реорганизации фирмы. Поскольку Краус истратил все, что у него было, покупая акции мифической компании, он заявил Хама Тартусу, что он на мели и хочет вернуть деньги, которые ссудил ему. Но все было потрачено на покупку отеля, так что оставалось ждать, когда отель начнет приносить доходы.

Примерно в это же время лопнуло терпение у Леопольда Шмендрика, и он подал на Крауса в суд, требуя заплатить ему за строительство яхты «Бегемот». Но как только Шмендрик начал судебное преследование Крауса, им самим тотчас же заинтересовалось гестапо, вспомнив о его политической активности в годы Веймарской республики. Ясно, что это преследование организовал Курт Краус. Шмендрик был вынужден бежать из Германии и нашел приют у Хама Тартуса в отеле «Часы с кукушкой».

Марти Холландс впервые приехал в Европу, его привели сюда две цели: он решил объединить изучение Вопроса Шлезвиг-Гольштейна с поисками справедливости — он хотел подать в суд на Крауса, чтобы получить свои деньги. Но здесь он узнал, что герр Краус настолько влиятельная фигура, что выиграть процесс в немецком суде практически невозможно. Изучение Вопроса Шлезвиг-Гольштейна, которое было ему необходимо для нового исторического романа «Пятно на родословной», тоже оказалось непростым делом. Холландс хотел встретиться с профессором Дидерихом — признанным авторитетом в этой области, но это оказалось невозможным. Однако Марти Холландс — настоящий искатель приключений. Переодевшись молочником, он проник в дом Дидерихов и встретился с профессором и его дочерью Ингрид. Он был очарован Ингрид, и после нескольких визитов с переодеваниями в дом Дидерихов он убедил их в том, что может вызволить их из домашней тюрьмы. Так все трое оказались в Швейцарии в отеле «Часы с кукушкой».

Итак, только одна гостья отеля мисс Оливия Куэйл никогда не встречалась с Куртом Краусом и не имела с ним никаких дел. Гувернантка на пенсии, она разъезжает по всему миру в поисках рецептов рыбных блюд для своей книги, которая служит прикрытием для более серьезной и опасной деятельности: она занимается поисками секретных военно-морских баз.

Кто же убил Курта Крауса? Пять человек сознались в убийстве, но все они не могут быть виновными. А может, все они лгут?

Давайте начнем с тех, кто не признался.

У Хама Тартуса и фрау Фрейдж есть причины бояться Курта Крауса: вдруг он выяснит, что они утаивают часть доходов, чтобы расплачиваться с капитаном Треном. Но этого еще не произошло, и даже если это случится, то у Хама Тартуса есть оружие против Крауса — он знает об обстоятельствах смерти Феликса Фрейджа. Кроме того, оба они — и Тартус и фрау Фрейдж — люди тихие, неспособные на такие крайние действия, если их не поставить в безвыходное положение. Да и не стали бы они убивать кого-либо в собственном отеле, подсыпая яд в приготовленные ими же блюда. Таким образом, их мотивы для убийства недостаточно сильны.

У Джослин Фрэнк с Куртом Краусом проблемы профессионального характера. Он раздражал и даже бесил ее, но опытный журналист умеет справляться с этими эмоциями.

Что касается Гелды Пурбуар, то ее личная жизнь такова, что, решись она убивать каждого, кто ее обидел, ей пришлось бы опустошить пол-Европы. Гелда живет днем сегодняшним, а не вчерашним.

Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон могли бы ожидать неприятностей от Крауса, однако только в том случае, если бы он точно узнал, что это они надули его, а по его поведению они так и не определили, догадался он или нет. Но и в случае разоблачения их стиль — лавировать и исчезать, а не атаковать.

Капитан Трен прекрасно устроился в этом глухом уголке Швейцарии, у него нет мотивов для убийства Крауса. Даже если бы тот выяснил, что Тартус утаивает доходы, чтобы платить ему. Что мог бы Краус сделать Трену? Ничего.

Значит, остаются пятеро сознавшихся: Марти Холландс, профессор Дидерих, Ингрид Дидерих, Леопольд Шмендрик и Оливия Куэйл. Кто из них сказал правду?

В определенном смысле — никто.

Галантный жест Марти Холландса не нуждается в особых пояснениях. Испугавшись, что это Ингрид во время «обморока» вылила яд в тарелку Крауса, он поспешил прижаться в убийстве, чтобы защитить девушку. Те же мысли заставили признаться и профессора Дидериха, решившего, что убийца — Ингрид.

Были ли они правы? Нет. Признание Ингрид — тоже акт самоотверженности, она-то решила, что это отец убил Крауса. Все трое быстро выяснили между собой, что произошла ошибка, и отказались от своих признаний, за что получили от капитана Трена строгий выговор.

Леопольд Шмендрик только что был арестован капитаном Треном, угроза депортации и почти неминуемой гибели в Германии заслонила собой все несправедливости, которые причинил ему Курт Краус. Однако, узнав, что тот мертв, Леопольд сразу же решил взять вину на себя, понимая, что, если он признается в убийстве, его не депортируют в Германию, будут судить в Швейцарии, и если повезет и его признают виновным, то он проведет несколько лет в относительно комфортабельной швейцарской тюрьме. Это казалось ему единственным способом выжить, вот почему он настаивает на своей виновности.

И, наконец, остается мисс Оливия Куэйл, которая никогда не встречалась с герром Краусом, и, похоже, именно у нее нет никаких причин убивать этого человека, и все-таки…

Это сделала именно она.

Связным мисс Куэйл, которому она должна была передать информацию о местонахождении секретной базы, был тот самый карлик из цирка «Рундельманс», которого арестовало гестапо. Она понимала, что лишь снежные заносы защищают ее сейчас от появления гестаповцев в отеле. Ей нужно как можно скорее выполнить две задачи, причем обе сразу: укрыться где-то, куда не смогут проникнуть немецкие агенты, и каким-то образом сообщить брату название того места, где располагается секретная база немецких подводных лодок.

Во время ужина, когда она разговаривала с Леопольдом Шмендриком, который описал ей многочисленные злодейства Курта Крауса, у нее возникла идея. Она давно подозревала, что Краус причастен к исчезновению ее коллеги Феликса Фрейджа. Подойдя к столу Крауса и развернув перед ним свою карту, она вылила яд в его тарелку, как она и описала это в своем признании, умолчав лишь о действительной причине.

Оказавшись в швейцарской тюрьме, она будет защищена от немецких убийц, а когда Квентин получит ее послание с просьбой обратиться к ее адвокату Улиссу Шёнбергу, он поймет, что это означает, потому что у мисс Куэйл нет адвоката с таким именем. Прибрежный городок Шёнберг, где мисс Куэйл впервые встретилась с Джослин Фрэнк, и оказался тем местом, где строились новые подлодки. Так она сможет решить обе задачи: обеспечить свою безопасность и передать информацию брату.

Когда снежная буря наконец утихла и дорога, ведущая к отелю, была расчищена, появилась федеральная швейцарская полиция, а следом за ней — группа крепких американских парней. Оказалось, что это лыжники, которые проводят в этих местах свои каникулы, а в отель они заглянули, чтобы передать мисс Куэйл привет от ее брата Квентина.

Тут же мисс Куэйл заявила, что у нее было временное помутнение рассудка, и тоже отказалась от своего признания.

Дальше — больше. Марти Холландс, узнав от Тартуса историю бедного Леопольда Шмендрика, пообещал ему нанять в Цюрихе лучшего адвоката, чтобы спасти его от депортации. И Шмендрик тут же отказался от своего признания в преступлении.

Однако у полиции появились новые свидетельства. Хама Тартус и фрау Фрейдж заявили, что капитан Трен заходил в кухню во время ужина, интересовался, чем кормят герра Крауса, и несколько минут находился на кухне один. Марти Холландс подтвердил, что Трен вернулся из кухни к столу очень довольный собой. Все остальные подтвердили, что в начале ужина у Крауса с Треном было короткое, но во враждебных тонах объяснение. Кроме того, представителям швейцарской полиции напомнили о былых прегрешениях капитана и о том, что их с Краусом связывали какие-то общие темные дела.

С ужасом увидев, как выстраиваются против него обвинения, и поняв, что здесь у него нет ни одного друга, капитан Трен предпочел скрыться. Больше его в этих местах не видели.

Хама Тартус и фрау Фрейдж счастливо жили в отеле «Часы с кукушкой» до конца своих дней.

Джослин Фрэнк сделалась знаменитостью во время войны благодаря своим репортажам с места боевых действий в районе Тихого океана. Ее автобиография стала бестселлером в Америке и Великобритании.

Остальные персонажи нашей истории перебрались в Соединенные Штаты еще до того, как разразилась война.

Леопольд Шмендрик строил яхты в Санта-Барбаре, в Калифорнии. Мошенники-спортсмены Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон осели где-то во Флориде, поближе к своей компании «Эвеглэйд лэнд».

Роман Марти Холландса «Пятно на родословной» был так неудачен, что он больше никогда не брался за исторические сюжеты. А в остальном он был очень счастлив со своей женой Ингрид.

Сразу по приезде в Америку герр профессор Рудольф Дидерих был приглашен в Йельский университет, однако из за своей рассеянности он вместо этого поехал в Гар-вардский. Никто не заметил ошибки, и профессор до конца своей жизни работал в Гарвардском университете, будучи твердо уверенным, что это Йельский.

В 1940 году история убийства Курта Крауса была экранизирована на студии «Уорнер Бразерз», а Гелда Пурбуар сыграла в фильме себя. После этого она несколько лет снималась в Голливуде в ролях шпионок и роковых женщин — до тех пор, пока не вышла замуж за нефтяного магната из Оклахомы и не удалилась на покой.

А мисс Оливия Куэйл удивила всех тем, что все-таки выпустила в свет свою книгу рыбных блюд под названием «Подводные лакомства». Книга пользовалась огромным спросом. После этого мисс Куэйл в самом деле ушла на покой. По крайней мере, так она говорит.

Перевод: Т. Боднарук

Рождественский подарок

Открыв дверь после настойчикой трели звонка, О'Брайен оказался лицом к лицу с патрульным Кинаном.

— Только не это! — воскликнул О'Брайен. — Только не в канун Рождества! Я ничего не сделал!

— Расслабься, О'Брайен, — улыбнулся Кинан. — Я не собираюсь тебя арестовывать.

— Не собираешься?

— Заходи, — О'Брайен отступил в сторону, как только патрульный переступил порог, и захлопнул дверь.

Кинан оглядел чистенькую, но бедно обставленную гостиную.

— Н-да, — покачал он головой. — Преступления, похоже, дохода не приносят.

— Поэтому ты и пришел? Чтобы поведать мне эту истину?

— Нет, О'Брайен. Мы ведь знакомы много лет.

— Хочешь сказать, что все эти годы ты меня арестовывал. И много раз понапрасну.

— Я делаю свою работу, ты — свою. — Кинан пожал плечами. — А теперь мне нужна твоя помощь.

— Закладывать никого не буду, — резко отреагировал О'Брайен.

— В определенной ситуации заложил бы, как миленький, — усмехнулся Кинан, — но я пришел к тебе не за этим. Ты, возможно, не в курсе, но я несколько лет встречаюсь с одной женщиной.

— Что-то я не заметил ее благотворного влияния.

— Пожалуй, ты прав, потому что две недели назад мы поссорились, разругались вдрызг и разбежались. И вина в этом — исключительно моя.

— Мне тебя жаль. — Иронией в голосе О'Брайена и не пахло.

— Я знал, что ты поймешь. Всегда это в тебе чувствовал. — Кинан вздохнул. — А час тому назад она мне звонит. Сожалеет о том, что мы поссорились, думает обо мне, предлагает встретиться вновь. Я, конечно, на седьмом небе от счастья. Две недели ходил сам не свой и не ожидал, что мне представится второй шанс. Она работает официанткой в одном из ресторанов в центре города, и взяла рождественскую смену, зная, что дома никто ждать ее не будет. Она заканчивает работу в половине двенадцатого и хочет, чтобы я подъехал к ней в полночь.

— То есть через час.

— В этом и проблема. Лори говорит… это ее имя, Лори, что все две недели думала только обо мне, а я, полный идиот, думал о чем угодно, только не о ней, отчего на душе становилось только горше. Отсюда следует, что она наверняка приготовила мне роскошный рождественский подарок, который ждет меня у нее дома. Я же ей ничего не купил, все магазины закрыты, и я буду так глупо выглядеть, когда приду с пустыми руками. Учитывая, что мы решили помириться.

— Тяжелый случай, — согласился О'Брайен.

Кинан откашлялся.

— Тут неподалеку ювелирный магазин. «Хендерсон».

— Эй, подожди! — воскликнул О'Брайен. — Мы так хорошо беседовали.

— Не кипятись, не кипятись. Как я понимаю, этот магазин ты хорошо знаешь.

— Что тебе до этого?

— Я уверен, что за последние несколько лет ты не раз бывал там без ведома владельца.

— Докажи.

— Я ничего не хочу доказывать, — покачал головой Кинан. — Во всяком случае, этим вечером мне нужно другое: попасть в «Хендерсон» в ближайшие полчаса.

О'Брайен молча смотрел на него.

— Нет, не для того, чтобы что-то украсть, — уточнил Кинан. На Рождество дарить краденое нельзя.

— Ты уверен.

— Да, — кивнул Кинан. Я только хочу попасть в «Хендерсон», выбрать что-нибудь красивое и оставить деньги.

— И ты хочешь, чтобы я помог тебе попасть в магазин.

— Ничего не взламывая. Аккуратно, как ты всегда делаешь.

— Кинан, — О'Брайен пристально посмотрел на копа, — это уж очень похоже на ловушку.

— Я бы не стал тебя подставлять, — ответил Кинан. — Перестань, О'Брайен, ты же меня знаешь. Я всегда стремился честно тебя поймать, а ты стремился хитростью избежать наказания. И меняться мы не собираемся. Более того, если ты мне поможешь, за мной будет должок. И будь уверен, наступит момент, когда я за добро отплачу добром.

— Позвони владельцу, он откроет магазин.

— Он уехал на рождественские каникулы. Ты — моя единственная надежда.

О'Брайен задумался.

— Хочешь, чтобы я открывал замки у тебя на глазах?

— Я буду стоять к тебе спиной, пока дверь не откроется.

— Коп будет спокойно наблюдать, как вор лезет в ювелирный магазин?

— Речь идет о моем будущем счастье, О'Брайен.

— Так у меня нет выбора, да?

— Конечно же, есть. — О'Брайен все еще колебался, и Кинан неожиданно спросил: — У тебя есть подружка?

— А что?

— Пока мы там будем, возьми что-нибудь и для нее.

О'Брайен встрепенулся.

— Можно?

Кинан коротко взглянул на него.

— И заплати.

— Понятно, — кивнул О'Брайен. — На Рождество краденое не дарят.

— Именно так.


— Это так трудно, — прошептал Кинан, — подбирать что-нибудь красивое в темноте.

— Обычно в такой ситуации берешь пару горстей того, что попадает под руку, и уходишь, — ответил О'Брайен.

— Это — не обычная ситуация, — возразил Кинан. — Неужели нельзя зажечь что-нибудь поярче этого фонарика?

— Хочешь провести Рождество в полицейском участке, объясняя нюансы своей любовной жизни?

— Тогда целься точнее.

Кинан наклонялся над прилавками с брошками и кольцами, а О'Брайен наклонялся над Кинаном и направлял фонарик на подносы с драгоценностями. Две полоски изоленты оставляли только узкую щель, через которую и выходил слабый янтарный свет. Понятное дело, золото, серебро, полудрагоценные камни при таком освещении блестели не так ярко.

— Может, на другой стороне, — пробормотал Кинан, и они перешли к противоположному ряду прилавков.

— Как ты собираешься расплачиваться? — прошептал О'Брайен, направляя фонарик на очередные подносы. — Псле закрытия магазина кредитки они не принимают.

— У меня наличные. Занял у ребят в участке.

— Заранее все спланировал.

— Да. Ой! Ты отдавил мне ногу, О'Брайен.

— Извини.

Наконец, проведя в ювелирном магазине гораздо больше времени, чем обычно проводил О'Брайен, Кинан выбрал золотой браслет с гранатами, мягко поблескивающими в янтарном свете, и прочитал на бирке:

— Шестьсот баксов. Хорошо, я думал, он стоит больше. Я оставлю деньги там, где лежал браслет. — Он положил банкноты на черный бархат и повернулся к О'Брайену. — А как ты? Подобрал что-нибудь для своей дамы?

— Мне понравилась одна вещица на другой стороне. Подержишь фонарик?

— Хорошо. Ой!

— Извини.

— Я и не думал, что ты в темноте видишь лучше. — Кинан потер ушибленную голень.

— Ты считал, что у воров зрение, как у кошки? Это не так. Посвети сюда, Кинан.

О'Брайен быстро нашел, что хотел, — красивую брошь.

— Как раз под цвет глаз Грейс. Сколько она стоит?

Кинан, прищурившись, всмотрелся в бирку.

— Четыреста пятьдесят.

— Думаю, я могу позволить себе такой подарок. — О'Брайен достал из кармана пачку денег, пересчитал. — Да. И еще останется тридцать баксов.

Он положил деньги на поднос, а перед тем, как они покинули магазин, подключил сигнализацию.

— Я тебе очень признателен, О'Брайен, — поблагодарил вора Кинан.

— Работенка — не из сложных, — заверил копа О'Брайен.


Когда улыбающаяся Грейс открыла дверь, в свете гирлянд на рождественской елке выглядела она, как ангел.

— Грейс, какая же ты красавица! — воскликнул О'Брайен.

— Спасибо, милый. — Грейс закрыла дверь и поцеловала его.

О'Брайен достал из кармана маленькую коробочку и протянул ей.

— Счастливого Рождества.

Грейс посмотрела на коробочку, улыбка ее поблекла.

— Что ты сделал, Гарри?

— Принес тебе рождественский подарок. Сегодня же Рождество.

— Ты не… Гарри, ты обещал мне. Ты не…

— Не украл его? — О'Брайен рассмеялся. — У меня и в мыслях такого не было. Нельзя дарить краденое на Рождество.

— Это — правильно. — Грейс открыла коробочку, и ее глаза радостно вспыхнули при виде броши с зелеными камнями. — Какая прелесть!

— Совсем, как ты.

— Гарри? — в голосе послышалось сомнение. — У тебя же не было денег. Я знаю, что не было. Как же ты смог заплатить за нее?

— Этим вечером я проконсультировал одного копа, — ответил О'Брайен, и он мне заплатил. Он не знал, что платит мне, но заплатил. — О'Брайен ухмыльнулся, вспомнив, как Кинан неуклюже передвигался в темноте, с карманами, набитыми деньгами. Даже не знал, сколько их у него., — Дело в том, — продолжил он, пришпиливая брошь на блузку своей подруги, — что в темноте я вижу не хуже, чем днем.

Перевод: В. Вебер

Изобретение

— Эй, Санта-Клаус! — крикнул пьяница. — Подожди! Иди сюда!

Мужчина в красном костюме Санта-Клауса, с большой накладной белой бородой и тяжелым красным мешком на спине не стал ждать, не остановился, но продолжал идти по коридору одного из верхних этажей многоквартирного дома в центре Манхэттена.

— Эй, Санта! Подожди, а?

Мужчина в костюме Санта-Клауса не хотел ждать, но, с другой стороны, не устраивали его и громкие крики в коридоре, потому что был он не Санта-Клаусом, а обычным домушником по имени Джек. Довольно-таки давно он понял, что в многоквартирный дом следует входить, прикинувшись человеком, чье появление в подъезде с большой сумкой, мешком или чемоданом не вызовет никаких подозрений. А уж в этой сумке, мешке или чемодане он мог спрятать нужные и полезные вещи, которые, попавшись на глаза жителям дома, могли привести к крайне неприятным для него последствиям

И с тех пор Джек шнырял по лифтам и коридорам, переодевшись молочником, посыльным, курьером супермаркета, толкающим перед собой тележку с пластиковыми пакетами и бумажными мешками.

Но больше всего ему нравилась роль Санта-Клауса. Во-первых, лучшего маскировочного костюма — борода, подушка на животе, перчатки — просто не существовало. Во-вторых, в просторном мешке без проблем умещались все необходимые инструменты. И, наконец, все любили Сайту. Приятно, знаете ли, когда тебе улыбаются те самые люди, которых ты только что ограбил.

К сожалению, век Санты был короток. Лишь три декабрьские недели Джек мог пользоваться преимуществами этого образа. Но уж в это время мешок Джека просто ломился от подарков. Не жителям многоквартирных домов, а от них. И люди, сталкиваясь с Сантой, не задавали лишних вопросов: и так знали, что он спешит на какую-нибудь вечеринку или в гости к ребенку.

В общем, оставляли Санту в покое. А тут к нему пристал этот пьяница, раскричавшийся в коридоре. Джеку-домушнику хотелось бы обойтись без криков, поэтому, пусть и с неохотой, он остановился и повернулся к приближающемуся пьянице, в одной лишь мелочи выйдя из роли: в его глазах напрочь отсутствовал веселый блеск.

— Именно вы мне и нужны! — воскликнул пьяница, хотя нуждался он, прежде всего, в квалифицированной помощи наркологов. — Если кто-нибудь и поймет, как эта штуковина работает, так только Санта! И не надо говорить мне о батарейках. Дело не в батарейках.

— Это хорошо, — кивнул Джек. — До свидания.

— Стойте! — заорал пьяница, когда Санта-Клаус повернулся, чтобы уйти.

Джек-домушник посмотрел на него.

— Не кричите.

— А вы не уходите, — ответил пьяница. — У меня действительно серьезная проблема.

— Хорошо. — Санта-Клаус тяжело вздохнул. — Что у вас стряслось?

— Пойдемте, я вам покажу, — пьяница, рискуя жизнью, отлепился от стены и по синусоиде двинулся по коридору. Джек последовал за ним. Пьяница приложился к двери ладонью, щелкнул замок, дверь открылась, и они вошли в квартиру. Дверь за ними захлопнулась, а у Джека от изумления глаза едва не вылезли из орбит. По роду своей деятельности ему пришлось побывать во многих гостиных, но в такую он попал впервые. Он словно очутился в лесу геометрических фигур. Высокие тонкие конструкции, напоминающие металлические растения, должно быть, служили лампами. Низкие широкие — сиденьями. Для чего предназначены многие вещи, он просто не мог себе представить.

Пьяница проследовал к двери в другую комнату, бросил: «Сейчас вернусь», — и скрылся за ней.

Джек-домушник обследовал гостиную и, к своему удивлению, обнаружил кое-что полезное. Маленькая пирамидка обернулась часами. И тут же перекочевала в мешок, Авокадо с ушами — си-ди-плейером, который повторил путь пирамидки.

В дальнем углу стояла елка, вроде бы единственная привычная вещь в этой ни на что не похожей комнате. Домушник смотрел на нее, а она мерцала и переливалась. словно готовилась отправиться в космический полет. Джек почувствовал: и с елкой что-то не так.

Появился пьяница, сияя от гордости. Махнул рукой в сторону елки: «Что это, по-вашему?»

— Елка, что же еще, — буркнул Джек.

— Голограмма, — поправил его пьяница. — Можно ходить вокруг, смотреть со всех сторон, но нет нужды поливать, а пол не завален иголками. Опять же, ее можно использовать и на следующий год. Здорово, не так ли?

— Как-то непривычно, — ответил Джек. Он отдавал предпочтение реальным елкам, из леса или искусственным.

— Непривычно! — пьяницу так качнуло, что он едва не упал. — Правильно. Я — изобретатель и всегда стремлюсь выйти за рамки привычного. — Он указал на какую-то штуковину, которая только что появилась в гостиной. — Видите?

Домушник увидел металлический ящик, выкрашенный в серый цвет, высотой в четыре фута, основанием фут на фут, весь в дисках приборов, переключателях, антеннах. Сверху ящик накрывал гладкий купол. Катился он на маленьких колесиках. Штуковина остановилось перед Джеком и заверещала: «Чик, чик, чилик, чилик». Домушнику этот артефакт решительным образом не нравился.

— И что это такое? — спросил он.

— В этом-то все дело. — Пьяница плюхнулся на какую-то конструкцию, напоминающую трапецию, возможно, софу. — Я не знаю, что это такое.

— Мне ваше творение не нравится, — штуковина жужжала и щелкала, как сканер супермаркета. Словно считывала штрих-код Джека. — Оно меня нервирует.

— Оно и меня нервирует, — признался пьяница. — Я изобрел эту чертову штуковину, но не знаю, для чего она предназначается. Почему бы вам не присесть?

— На что? — домушник огляделся.

— Да на что угодно. Хотите яичный коктейль?

— Яичный коктейль? — с отвращением переспросил Джек и сел на что-то ромбовидное, куда более удобное, чем казалось со стороны. — Нет!

— Я просто подумал, что вы сможете мне помочь, Вы же Санта-Клаус.

Пьяница выпрямился на своей трапеции и начал аплодировать.

Не успел Джек задуматься, а чему, собственно, аплодирует пьяница, как в гостиную вкатился еще один металлический монстр, с тонкими ручками и головой-подносом.

— Мне, как всегда, — заказал пьяница. — А вам?

— Ничего, — ответил Джек. — На работе не пью.

— Хорошо. Принеси ему сельтерской с ломтиком лайма, — сказал пьяница подносоголовой железяке, которая тут же ретировалась. — Не могу видеть человека без стакана, — объяснил он.

— И вы все это придумали? Изобрели?

— Гораздо больше. Но часть украли. Черт побери!

— Да?

— Если бы я только смог добраться до этих чертовых воров, — он свел руки, показывая, как душит кого-то, но потерял равновесие и повалился на трапецию. — Лучше бы они украли эту штуковину!

— Как вы могли что-то изобрести и не знать, что же это такое?

— Легко. — Пьяница с помощью сложных телодвижений вернулся в сидячее положение, а тут подоспел металлический официант с заказом. Проехал мимо пьяницы, который, однако, на ходу схватил свой стакан, остановился перед Джеком-домушником. Тот взял стакан с сельтерской, с трудом удержался от желания сказать: «Спасибо».

Официант объехал своего металлического собрата и покинул гостиную.

— Я не помню половины своих изобретений, — пьяница нахмурился. — Мое дело — изобретать. Делаю чертеж, по факсу направляю своим инженерам, сам принимаюсь за новое. А потом, дзинь-дзинь, и курьер «Юнайтед парсел» приносит воплощение моей идеи в металле.

— Тогда как же вы можете узнать, что для чего предназначено? — спросил Джек.

— Каждое изобретение я заношу в компьютер. Когда прибывает посылка, проверяю записи и компьютер говорит мне: «Это идеальный пылесос» или «Это идеальный карманный калькулятор».

— А почему на этот раз вы не сверились с компьютером?

— Я хотел, — прорычал пьяница. — Но компьютер украли!

— Ага.

— Говорю вам, у меня беда. Я что-то изобрел, наверное, что-то дельное, может, рождественский подарок человечеству, но не знаю, что именно.

— А чего вы хотите от меня? — Домушник заерзал на ромбе-стуле. — В изобретениях я ничего не смыслю.

— Вы смыслите в вещах, — ответил пьяница. — Разбираетесь в вещах. Никто не разбирается в них лучше Санта-Клауса. Электрические точилки для карандашей. Головоломки. Вещи, которые нас окружают.

— Да? И что?

— Вот и называйте мне вещи. Какие придут в голову, те и называйте, а я скажу, придумывал я это или нет.

— Ну, не знаю. — В этот момент штуковина с куполом откатилась от него на середину гостиной. — Просто называть вещи?

— Ничего другого предложить не могу. — Тут пьяница вытаращился на штуковину. — Посмотрите.

Из корпуса вылезли новые антенны. Замигали лампочки. Послышалось мерное гудение.

— Она не взорвется? — спросил домушник.

— Думаю, что нет, — ответил пьяница. — Похоже, передает какую-то информацию. Может, я изобрел устройство для поиска разумных существ на других планетах?

— А оно вам надо?

Пьяница подумал. Покачал головой.

— Нет. Вы правы, тут что-то другое. Но идею вы уловили, не так ли? Называйте мне вещи, а я попытаюсь вспомнить, что же я такое изобрел.

Домушник задумался. Санта-Клаусом он не был, но толк в вещах знал.

— Факс, — предположил он, благо три факса лежали в мешке, прислоненном к ромбу-стулу.

— Уже сделал, — ответил пьяница. — Перерабатывает газеты, потом печатает на них.

— Кофеварка?

— Часть моего комбайна для приготовления завтрака.

— Камнеполировальная машина.

— Мне не нужна.

— Очиститель воздуха.

— У меня установка по выработке воздуха.

Домушник называл все новые вещи, пьяница не находил нужной, а в центре комнаты штуковина гудела и мигала лампочками. Наконец, домушник выдохся.

— Извини, приятель, — он поднялся, подхватил с пола мешок — Я хотел помочь. Но у меня дела, понимаете?

— Я вам очень благодарен. — Пьяница попытался встать, но вновь оказался на трапеции. Вдруг разозлился, потряс в воздухе кулаками. — Если бы они не украли компьютер! — Он со злобой указал на пульт управления у двери. — Видите этот пульт? Это так называемая охранная система, установленная в каждой квартире дома. Домушники над ней смеются.

Они смеялись. Джек в этот вечер посмеялся над несколькими.

— Трудно найти действительно хорошую охранную систему. — Он замолчал.

Они посмотрели на штуковину.

— Святой Боже! — воскликнул пьяница. — Вы попали в точку!

Джек-домушник нахмурился.

— Эта штуковина — охранная система?

— Идеальная охранная система, — поправил его пьяница. — Вы знаете, в чем главный недостаток имеющихся охранных систем?

— Они все не слишком надежные.

— Они ловят невиновного и слишком глупы, чтобы поймать настоящего вора.

— Это так, — согласился Джек.

— Идеальная охранная система чувствует домушника, определяет его по тысяче признаков, неуловимых для нас, и вызывает копов до того, как он сделал свое черное дело.

Джек побледнел под большой белой бородой, заныло под ложечкой, халат Санта-Клауса потяжелел вдвое. Он кисло улыбнулся, не сводя глаз со штуковины,

— Машина, которая чувствует домушников? Это невозможно.

— Отнюдь, сэр, — возразил пьяница. — Для хорошей машины это пустяк. — Он задумался, глядя на свое изобретение. — Но она передает информацию. Наверное, показывает мне, что готова к работе.

— Пожалуй, мне пора. — Домушник двинулся к двери.

— Конечно, конечно. Как мило с вашей стороны. — Его перебил дверной звонок. — Интересно, кого принесло в такой час? — спросил пьяница.

Перевод: В. Вебер

Примечания

1

Рассказ написан в соавторстве с Эбби Уэстлейк.

(обратно)

Оглавление

  • Блаженный грешник
  • Одинокий островитянин
  • Анатомия анатомии
  • Спокойной ночи
  • Исповедь на электрическом стуле
  • Прибавка в весе
  • Пустая угроза
  • Лазутчик в лифте
  • Не трясите фамильное древо
  • Смерть на астероиде
  • До седьмого пота
  • Такой вот день…
  • Дьявольщина
  • Аллергия
  • Милейший в мире человек
  • Победитель
  • Девушка из моих грез
  • Да исторгнется сердце неверное!
  • Как аукнется…
  • Человек, приносящий несчастье[1]
  •   Изложение событий
  •   Кто отравил Курта Крауса?
  •   Биографии подозреваемых
  •     Марти Холландс
  •     Герр профессор Рудольф Дидерих
  •     Ингрид Дидерих
  •     Фрау Фрейя Фрейдж
  •     Хама Тартус
  •     Леопольд Шмендрик
  •     Оливия Куэйл
  •     Джослин Фрэнк
  •     Гелда Пурбуар
  •     Уэйн Рэдфорд и Бэзил Нонтон
  •     Капитан Вильгельм Трен
  •   Как все было на самом деле
  • Рождественский подарок
  • Изобретение



  • Загрузка...