загрузка...
Перескочить к меню

Генрих IV (fb2)

файл не оценён - Генрих IV (пер. Диана Николаевна Вальяно) (и.с. След в истории) 3472K, 474с. (скачать fb2) - Жан-Пьер Баблон

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Жан-Пьер Баблон Генрих IV

Предисловие



«Единственный король, о котором народ сохранил память» — эта лапидарная фраза неизвестного автора второй половины XVIII века с предельной точностью определяет посмертную судьбу короля Генриха IV. Подобной похвалы не удостоился ни один монарх: ни причисленный к лику святых Людовик, вершивший суд под дубом в Венсеннском лесу, ни «отец народа» Людовик XII, ни «король-рыцарь» Франциск I, ни последние Бурбоны.

Французы никогда не подвергали поношению Генриха IV. После его смерти даже не последовало непременного в таких случаях изменения политического курса и состава правительства. Совсем наоборот, именно смерть обеспечила ему стойкую популярность. В этом, как и во многом другом, с ним может сравниться только Наполеон, император, имя которого стало обрастать легендами еще во время его недолгого пребывания на острове Святой Елены. Но Генрих IV никуда не был сослан, он не прошел через историческое «решето» и чистилище. 14 мая 1610 года в мгновение ока он шагнул в бессмертие, увенчанный всеми добродетелями, словно безвестный монах из Ангулема Франсуа Равальяк обладал чудодейственной силой, высвободив острием своего кинжала дух героя, таившийся до сих пор под грубой оболочкой.

Смутное время регентства Марии Медичи озарило затем ретроспективным блеском десятилетие 1600–1610 гг., которое стало казаться иотерянным раем и останется таковым навсегда или почти навсегда. Король, которого совсем недавно обливали грязыо проповедники и преследовали убийцы, прославлялся теперь как святой, отец народа, поборник религии, защитник отечества и всей французской нации.

Всеобщая молва, орган общественного мнения, возложила на его чело новую корону, корону бессмертия. Это была его третья корона: он был королем Наварры, Франции, а в 1610 году стал королем-мучеником.

Генрих IV — лицо реальное, историческое, но одновременно и легендарное. Снова писать о нем — занятие рискованное. К чему сызнова пересказывать огромное число всем известных и порой анекдотических эпизодов из его жизни? Зачем еще раз пытаться обрисовывать эту яркую личность, которая возбуждала интерес многих историков? Просто чтобы добавить еще одну биографию к сотням других?

Однако же этот человек из прошлого продолжает бросать вызов поколениям, возбуждать их любопытство. Его иронический пристальный взгляд не оставляет нас равнодушными. Сын Жанны д’Альбре — не каменный командор, не святой с церковных витражей, не доблестный герой и не проповедник. Он привлекает наше внимание своей исключительной жизненной силой, контрастными оттенками своего характера, открытостью своих достоинств и недостатков, дерзкой волей к самоутверждению.

Мало кто из персонажей далекого или недавнего прошлого сохранил из поколения в поколение столь неизменный интерес к себе. Не последнюю роль в этом играет большое количество свидетельств о его жизни, будь то уже давно известные или обнаруженные недавно. Их изобилие стимулирует воображение, позволяет понять этого человека во всех его проявлениях, познать грани характера этого Протея, так изумлявшего историка Мишле.

Если отвлечься от его остроумных выходок и пресловутого бахвальства, Генрих IV резко отличался от мира, в котором он жил. Его чувствительность, мягкосердечие, терпимость, приступы меланхолии и скептицизма, его непосредственность вообще-то характерны для его времени, но их сочетание в одном человеке выделяет его из общей массы. Человек XVI века, особенно периода религиозных войн, к какому бы вероисповеданию он ни принадлежал, нам совершенно чужд. Рафинированный и жестокий мир, в котором он жил, кажется нам удаленным на световые годы, а соответственно и двор Валуа сияет для нас не более, чем свет потухшей звезды.

Но некоторые представители этого поколения ускользают из этих далей непостижимого. Во всяком случае три великих имени принадлежат к интеллектуальному миру наших современников: Монтень, Сервантес и Шекспир. И рядом с этими художниками-мыслителями стоит король — Генрих IV. Свободомыслие и прочие совпадения, сближающие с ними, не случайны. Все четверо, разумеется, наряду с многими другими, непосредственно способствовали формированию современного человека и его мировоззрения. Итак, среди этих творцов, этих «поэтов» есть и «политик». Он находится неподалеку от них, ибо благодаря своему уму и характеру не был подвержен влиянию основных психологических свойств, подавлявших сознание его современников, увы, не унаследовавших ренессансного оптимизма: сверхчувствительности, нетерпимости, агрессивности, жестокости, уныния и бессилия.

Читатель не обнаружит здесь всеобъемлющего описания Франции при Генрихе IV. Однако тот короткий период, на который упали годы царствования и жизни Генриха IV, заслуживает осмысления. Этот человек прожил всего пятьдесят лет. Его номинальное правление длилось двадцать один год, но около пяти лет было потрачено на то, чтобы открыть ворота столицы, четыре года были отданы обеспечению мира. Остается двенадцать лет, чтобы использовать приобретенный опыт, продолжить многовековую монархическую традицию и одновременно придать своей эпохе существенно новый колорит. Уже его необычное поведение на поле брани удивляло современников. Терпимость, сдержанность, сбережение человеческих жизней, спокойствие, близкое к равнодушию даже перед битвами, были непривычными для тех, кто знал Монлгока и Колиньи.

Итак, мы хотели бы по мере сил описать здесь не Францию Генриха IV, а скорее, если можно так выразиться, Генриха IV Франции, человека с исключительной судьбой, одаренного необыкновенными качествами, столкнувшегося со страной и обществом, которые его или принимали, или отвергали, но с самого начала сообразовали его личность со своими реалиями. Генрих IV — зеркальное отражение своего времени и одновременно разрушитель старого мира, вежливый и дерзкий, наивный и прагматичный, никогда не стоявший в стороне от общественной жизни.

Поскольку мы пытаемся понять связи Беарнца и французов, как умолчать о сражениях в «век сражений» или о любви в «век любви»? Ведь битвы, любовь и охота — за исключением последних, более «буржуазных», лет — являются основными событиями его жизни. Венецианский посол писал: «Король, когда он в хорошем настроении, при случае часто говорит, что до сих пор предавался лишь трем удовольствиям: войне, охоте и любви». В конечном счете, это жизнь, проведенная в седле, из лагеря — в постель, из постели — в лес, из леса — в лагерь. Да, бесконечное движение, неимоверная энергия, неукротимый темперамент, но необыкновенно близкий нам дух. На этих страницах мы изложим его беседы с современниками, попытаемся увидеть его глазами тех, кого он любил, не забывая о словах Люсьена Февра: «Историк не тот, кто знает, а тот, кто ищет».


Париж, 3 августа 1982 г.

Часть первая

Наш Генрих

В течение тридцати лет Генрих принадлежал истории, которая в прямом смысле этого слова не является историей Франции. Он человек Юго-Запада. Генрих часто считается наследником Валуа, с самого детства влекомым неудержимой силой крови к постепенному завоеванию короны, согласно заданной траектории, которая приведет его непременно из По в Париж. На самом деле это не так. Он все же принадлежал к другому миру. Для него податься на Север до Пуату, перейти через Луару значило попасть «во Францию», в совершенно другую страну, страну Капетингов. Судьбы, предопределенные династическими браками, сделали его пиренейским принцем, вассалом французского короля в большей части своих владений и сувереном на остальной территории. Его суверенная собственность была территориально менее значительна, но она придает совокупности его «государств» облик независимого княжества — благодаря блеску маленькой наваррской короны.

В Беарне его называли «наш Генрих». Местоимение «наш» отражало не только панибратское отношение простого народа к принцу, но глубокое уважение к нему как к защитнику от капетингского централизма — защитнику обычаев, свобод, национальной самобытности. Нужно подчеркнуть, что это было уделом Генриха Наваррского в течение почти половины его жизни. Вплоть до смерти герцога Алансонского, младшего сына Екатерины Медичи, умершего в царствование своего брата Генриха III, Беарнец оставался верен национальному самосознанию, пробужденному его предками в раздробленной, но тем не менее единой Гаскони. Религиозный конфликт еще более подчеркнул выделенность пиренейского Юга, уже имевшего свою политическую, культурную и языковую историю. Сын Жанны д'Альбре, как Антей, черпал там новые силы всякий раз, когда возвращался туда, после пребывания при французском дворе, пагубного влияния которого опасалась его гугенотка-мать.

Когда начнется война, Гасконь послужит ему ареной боевых действий, потом стратегической базой для более удаленных сражений. Она даст ему самое ценное — верных соратников, которые обеспечат ему первые успехи и определят будущее. Благодаря их поддержке Беарнец сможет вынудить победу не изменять ему до конца. Опираясь на дружбу и преданность, а также и на любовь, любовь Коризанды, он достигнет вершины и выполнит свое предназначение. Первая ступень ракеты, поднявшая его, становится ненужной. Он отрывается от нее и окончательно выходит на национальную орбиту.

Конечно, неблагодарность была одной из черт его характера, но следует заметить и то, что он иногда вынужден был проявлять ее из политических соображений. Однако отказ от родины, вне всяких сомнений, вызывал у него угрызения совести в течение всей его французской жизни. Неопровержимым доказательством этому служит тот факт, что после того как он перешел границы Гиени в 1588 г., направляясь на завоевание Севера, он больше никогда туда не вернулся. Не один раз он будет говорить о желании вновь увидеть родные места. Он даже планировал совершить туда свадебное путешествие с Марией Медичи, но так никогда и не осуществит своих намерений, даже после карательной военной операции, которая приведет его в Лимож, к границе его владений. Хотя он и расхваливал своему окружению По и свой замок и предавался ностальгическим воспоминаниям о прежних днях и старых товарищах, о юношеских забавах и красоте родных гор, — Беарн и Наварра, присоединенные им в 1607 г. к владениям короны, стали для него всего лишь частью Франции. Вернуться в По или Нерак значило перестать быть королем Франции, выслушивать чьи-нибудь сожаления и упреки. Хоть на время стать собственностью страны, которую он покинул, как покидают любовницу, — с чувством вины.

Тем не менее Гасконь была для него не только источником воспоминаний, но также и оплотом древней семейной традиции, с которой он был связан своими корнями. Именно так следует понимать его решение назвать своего младшего сына Гастоном в память о своих героических гасконских предках Гастоне Фебюсе и Гастоне де Фуа. Первые же его сыновья (внебрачные) получили имена Гедеон, Цезарь и Александр.

Глава первая Наварра и Бурбоны

Мулен, 20 октября 1548 г. Король Генрих, II добился наконец желанной цели: Антуан де Бурбон женится на Жанне, единственной дочери короля Наварры Генриха д'Альбре. Антуан — глава Бурбонского дома, принадлежащего к младшей ветви семьи, которая неожиданно стала главной после поражения, а потом смерти вероломного коннетабля де Бурбона. Что касается короля Наварры, то он был почти опереточным королем. От обширных владений Большой Наварры ему остались лишь редкие пастбища на северном склоне Пиренеев, все остальное отошло к Испании. Однако Генрих д'Альбре не только король Наварры. Его владения, терпеливо собранные тремя именитыми фамилиями Фуа, Альбре и Арманьяков, единственным наследником которых он был, занимали большие пространства по обе стороны Гаронны.

Во Франции того времени еще существовало несколько владетельных принцев. После аннексии Бретани и конфискации собственности старших Бурбонов остались младшие Бурбоны и Альбре. Франция с давних пор стремилась урезать их домены и ограничить власть, бракосочетание в Мулене было частью этой стратегии, увенчавшейся в конце концов успехом. В роскошной обстановке герцогского замка Мулен, где великие герцоги Бурбонские в XIV и XV вв. держали пышный двор, бедность их кузена казалась еще более очевидной. По размерам своих владений и сумме доходов Антуан не мог считаться крупным феодалом. Но он принц крови, и в случае, впрочем, весьма маловероятном, если умрут Генрих II и все его сыновья, именно Антуан вступит на трон Франции. По Салическому закону он самый близкий родственник по мужской линии, следовательно, прямой наследник после смерти «сыновей Франции».

По этой причине для Генриха II было немаловажным приблизить своего кузена к французскому двору. Еще более важным было выдать замуж наваррскую наследницу в соответствии с интересами короны. Вероятность примирения Альбре с Испанией уже давно волновала французских дипломатов: оно открыло бы Пиренеи для испанского вторжения. Нужно было любой ценой помешать Мадриду расширить свое господство на континенте и приобрести новых союзников, особенно на границах королевства.

Владения Альбре в Гаскони представляли собой феодальное образование, политическое объединение которого было недавним, но общность интересов — древней. Их удаленность от центра королевства и гористый ландшафт способствовали возникновению национальной истории, традиций независимости, политических свобод, своеобразных социоэкономических структур, свойственных горцам. Для Капетингов было гораздо труднее аннексировать эти территории, чем низменное Бурбонне и даже горную Овернь, поэтому для их вовлечения в сферу интересов короны уже давно использовалась брачная политика.

Генрих д'Альбре

После смерти отца в 1516 г. и деда Алена д'Альбре, «Великого Алена», в 1522 г. Генрих д'Альбре стал полновластным хозяином Наварры, Беарна, Фуа и Альбре. С раннего детства он привык не доверять соседним, более могущественным королям, лавировать между их противоречивыми устремлениями и управлять сообразно собственным интересам, ловко скрывая их под личиной циничного лицемерия. Он остроумно сравнивал себя с вошью, за которую дерутся две обезьяны — король Испании и король Франции.

И тем не менее, он был французским принцем. Валуа сделали для этого все возможное. С 1515 года он жил при французском дворе и даже стал близким другом Франциска I. Наряду с матримониальной дипломатией французские короли издавна практиковали политику приручения молодых принцев. Воспитываясь вместе с детьми королевского дома, наследники крупных владений с юных лет были связаны дружескими узами с королевской семьей. При необходимости их использовали как заложников и удерживали силой, так как они не могли покинуть двор без разрешения короля. Неповиновение и попытки заключить брак по собственному выбору считались проявлением коварства и влекли за собой опалу и прочие карательные меры. Генрих IV позже тоже прибегал к этой политике по отношению к своей сестре Екатерине и племяннику Конде.

Генрих д'Альбре понимал опасность длительного пребывания при дворе. Ему удалось получить разрешение удалиться, чтобы лично управлять своими землями. Серьезное отношение к своим обязанностям суверена и тонкое политическое чутье помогли ему понять и принять различные проявления независимости своих подданных. Он их ловко использовал и создал настоящее государство с отлаженной системой управления.

В 1519 г. Генрих д'Альбре сформировал Высший Совет, который станет в будущем беарнским парламентом. Он учредил также счетную палату, монетный двор, разделил территорию на военные округа, построил неприступную крепость Наварранкс, чтобы создать преграду для вторжений в долины. Короче говоря, современный государственный аппарат, опирающийся на административные органы и на собрания депутатов или экспертов, которые контролировали исполнительную власть короля в финансовом, административном, дипломатическом, а позже и в религиозном плане. Кроме того, наваррский король поддерживал непосредственную связь со своими подданными. Эти товарищеские отношения с народом резко отличались от церемониала французского двора. Он любил свой народ, как отец любит своих детей, и обеспечивал ему все средства для обогащения, дабы воспрепятствовать праздности и разврату. Впоследствии Генрих IV примет эту эстафету. Когда возобновилась война в Италии, Генрих д'Альбре поддержал Франциска I. Оба они были взяты в плен у Павии, но наваррец вышел из положения с большей ловкостью, чем король Франции. Тогда как в Беарне прилагались неимоверные усилия, чтобы собрать огромный выкуп, который потребовал Карл V, Генрих сбежал из тюрьмы, спустившись на веревке с башни, где содержался, и поспешил в свои владения, избавив таким образом своих налогоплательщиков от немалых расходов. Через два года он женился на любимой сестре Франциска I, вернувшегося к тому времени из испанского плена, Маргарите Ангулемской, вдове герцога Алансонского. Между Францией и Беарном был переброшен новый мост. 16 ноября 1528 г. от этого брака родилась Жанна д'Альбре.

Женившись на Маргарите Ангулемской, Генрих д'Альбре округлил свои владения, так как Франциск I дал сестре богатое приданое. Он уступил ей также все вотчины Арманьяков, унаследованные ее первым мужем герцогом Алансонским, которые после его смерти должны были отойти к короне.

Кроме лично принадлежавших ему владений и тех, которые он получил через жену, Генрих д'Альбре занял благодаря своему шурину многочисленные административные должности. С 1528 года он являлся наместником короля и адмиралом Гиени. Он, если можно так сказать, был вице-королем старой Аквитании, которой правил как сюзерен (Наварра и Беарн), как вассал короля (владения д'Альбре и Арманьяков) и как представитель монархической власти. Если к этому добавить сепаратистские настроения Юго-Запада, усилившиеся после распространения Реформации, то можно понять, какую силу представляло собой гасконское княжество, когда король Франции Генрих II выдавал замуж его наследницу.

Жанна д'Альбре

Антуан де Бурбон был вторым мужем Жанны д'Альбре. Семь лет тому назад произошло весьма прискорбное событие. Франциск I понимал, каким козырем была его племянница, поэтому он отобрал ее у матери, чтобы воспитать под своим непосредственным наблюдением. Десять лет Жанна жила в полной изоляции вдали от своих родителей в замке Плесси-лес-Тур. Король хотел таким образом подавить ее волю и по достижении брачного возраста навязать ей мужа, выгодного для французской короны. Для этой роли был выбран Вильгельм де ла Марк, владетельный герцог Клевский, удобный союзник в борьбе с Карлом V. Однако у Генриха д'Альбре были свои планы. С некоторых пор он вел секретные переговоры с испанским двором и плел интриги, чтобы выдать свою дочь за будущего Филиппа II. Узнав об этом, Франциск I опередил его, вырвал согласие у своей сестры Маргариты и с большой пышностью обвенчал Вильгельма и Жанну (1541 г.).

Но тринадцатилетняя Жанна проявила неожиданную силу характера. Она смело заявила королю о своем отвращении к навязанному ей союзу. Поскольку король не обратил на это никакого внимания, она в присутствии свидетелей выразила официальный протест против чинимого над ней насилия. Тем не менее брак был заключен, но не осуществлен, так как новобрачная еще не достигла половой зрелости. Герцог Клевский отбыл один в Германию, где сама судьба постаралась расторгнуть этот злосчастный союз: через два года герцог был наголову разбит Карлом V. Побежденный союзник не представлял никакого интереса для короля Франции, и он дал разрешение на аннулирование брака, которого в 1545 году добилась от папы его сестра Маргарита. Формально Жанна не была принцессой Клевской, но в будущем ее противники вспомнят об этом несостоявшемся первом браке, чтобы оспорить законность второго.

Поскольку после смерти Франциска I отец Жанны Генрих д'Альбре продолжал свои опасные для Франции переговоры с Мадридом, новый король Генрих II приложил все усилия, чтобы их пресечь. Восемнадцатилетней принцессе, все еще удерживаемой при французском дворе, были предложены две партии. Первым претендентом стал Франциск д'Омаль, будущий герцог Гиз. Перспектива выйти замуж за младшего сына Лотарингского дома, а кроме того, стать золовкой дочери королевской любовницы Дианы де Пуатье не привлекала наваррскую принцессу, имеющую слишком высокое мнение о своем происхождении. Она предпочла второго жениха, Антуана Вандомского, принца королевской крови. Ее родители, чьи взоры все еще были устремлены к Испании, проигнорировали ее решение. Так как они жили раздельно, их уговаривали по одному. Больная и удрученная смертью Франциска I, Маргарита сдалась первой и летом 1548 г. присоединилась ко двору в Лионе. После упорного сопротивления туда прибыл и Генрих д'Альбре. В Мулене спешно и без особой пышности прошло их венчание.

Однако родители не скрывали своего недовольства тем, что им пришлось поступить по принуждению. Маргарита не переставала плакать, а Генрих открыто демонстрировал свою антипатию к зятю. Реакция Мадрида не заставила себя ждать: раз Жанна вышла замуж за французского принца, Большая Наварра никогда не будет ей принадлежать. Карл V созвал в Памплоне Генеральные штаты Наварры, присвоившие его сыну Филиппу титул короля Наварры.

Антуан Бурбонский

По сравнению с испанским инфантом Антуан Бурбонский, герцог Вандомский, занимал скромное положение. Герцоги Бурбонские вели свое происхождение от младшего сына Людовика Святого Робера де Клермона и на протяжении веков сохранили верность царствующей ветви, в отличие от своих строптивых кузенов, герцогов Бургундских. Эту традицию нарушил коннетабль Шарль. Причиной его измены было запутанное дело о наследстве, одной из сторон которого являлась мать Франциска I Луиза Савойская. Ее жадность сыграла не последнюю роль в недостойном поведении коннетабля: когда владения перебежчика были конфискованы, большая их часть отошла к матери короля. Остальное досталось сестре коннетабля, а после ее брака — младшей ветви Бурбонов, Монпансье, владевшей этой самой богатой вотчиной Франции, пока ее наследница не вышла замуж за младшего сына Генриха IV Гастона Орлеанского.

Промежуточная младшая ветвь Бурбонов-Вандомов после смерти коннетабля в 1572 г. стала главой семьи, не унаследовав при этом владений старшей ветви. Дед Генриха IV Карл Бурбонский (1489–1537) был графом, а с 1515 года герцогом Вандомским. К своим вандомским владениям он присоединил пикардийские земли, унаследованные от матери, Марии Люксембургской, а также множество фламандских ленов, доходы от которых часто конфисковывал Карл V. Карл Бурбонский тоже играл крупную политическую роль при Франциске I, будучи председателем Королевского Совета в период пленения короля. Его жена Франсуаза Алансонская принесла Вандомам графство Суассон, баронства Шато-Готье, Ла Флеш, Бомон-сюр-Сарт; она подарила своему мужу тринадцать детей, из которых после старшего сына Антуана мы упомянем только графа Энгиенского Франсуа, героя Серизоля, кардинала Шарля и Людовика, первого принца Конде. Через своих дядьев и теток Генрих IV породнится со всеми знатными семьями Франции (Гизы, Неверы), что поможет ему во времена Лиги.

Несмотря на разновеликость владений и измену коннетабля, все Бурбоны пользовались хорошей репутацией. За ними признавали качества, стойко передаваемые из поколения в поколение: уже упомянутую верность, полководческие способности и личную храбрость. Не был обойден вниманием также и тот факт, что в битве у Мариньяна участвовало семь Бурбонов, двое из них были убиты, а третий возведен в рыцари самим Баярдом. Брантом, не скрывая слабостей Антуана Бурбонского, писал о нем: «Благородный и доблестный принц, ибо среди Бурбонов не было других, в битвах рискующий жизнью не меньше, чем простой солдат». Генрих IV понимал значение семейной славы. Из Кутра он напишет своим кузенам Конде и Суассону: «Друзья мои, всегда помните, что вы принадлежите к дому Бурбонов». В 1594 году из Арраса: «По Божией милости мы ведем начало от самого прославленного, благородного и христианнейшего дома на земле».

Глава вторая Детство в По 1553

Вопреки всем ожиданиям, Жанна и Антуан нежно любили друг друга в первые года их брака. Нам позволяют судить об этом пылкие, почти игривые письма, которыми они обменивались. «Душечка моя, я никогда не думал, что буду вас так любить. В следующий раз я непременно возьму вас с собой, потому что тоскую без вас». На следующий день после свадьбы Генрих II заметил: «Я никогда не видел новобрачной счастливее, чем эта. Она все время смеется…» Через четыре года, когда отношения между ними начали портиться, она все еще продолжала с любовью подписывать свои письма к мужу: «Ваша покорная служанка, супруга и возлюбленная».

Антуан, несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, был настоящим сердцеедом. Веселый, красивый и элегантный, он пока проявлял только лучшие стороны своего характера.

После свадьбы молодожены отправились к матери Антуана Франсуазе Алансонской в замок Вандомов, а оттуда вернулись ко двору, чтобы присутствовать на свадьбе отвергнутого жениха Жанны — Франсуа де Гиза и внучки короля Людовика XII Анны д'Эст. Для него это был блестящий брак, и свадебные торжества, устроенные по распоряжению Генриха II, по своей пышности резко отличались от скромного бракосочетания в Мулене. В начале 1549 г. Антуан и Жанна вместе с Маргаритой Ангулемской прибыли в Беарн.

Для них начались длительные разлуки и постоянные переезды. В то время все знатные семьи вели кочевую жизнь. Управление владениями и семейные дела чаще всего лежали на супруге, которая оставалась дома, тогда как муж находился в королевском окружении и занимал высокие придворные должности, часто отлучаясь в провинцию, где был губернатором, или в королевские войска, в которых традиционно был на высоких командных постах.

Отголоски этих разлук сохранились в письмах тех лет. Без них мы почти ничего не знали бы о женщинах XVI века, обладающих высоким авторитетом, здравым смыслом, мужеством и решимостью, которых часто не хватало мужчинам того времени. И неслучайно, что распространением новых религиозных идей, как правило, занимались женщины, более далекие от политических интриг, чем их мужья, и более близкие к реальной жизни. Они первыми соприкоснулись с евангелическим учением сторонников Реформации и проявили мужество и стойкость древних римлянок, пряча проповедников и приобщая к новой религии своих дочерей, слуг и крестьян, а вслед за ними сыновей и мужей.

Любовь украдкой

После отъезда мужа Жанна на долгие месяцы осталась в одиночестве. На Севере снова началась война, и Антуан командовал войсками на границе Пикардии, губернатором которой он являлся. Совместная супружеская жизнь была крайне затруднительной, так как королю Франции пришлось бы не по вкусу, что его кузина посещает лагеря и гарнизоны. Однако супруги прибегали к разного рода уловкам, свойственным всем влюбленным. Жанна издалека следила за ходом военной кампании, и если ситуация была благоприятной, быстро приближалась к месту боевых действий, чтобы при первой же возможности украдкой встретиться с мужем. Так были зачаты их первые дети. 21 сентября 1551 года родился их первенец, герцог де Бомон, которого назвали Генрихом в честь деда Генриха д'Альбре. Кстати, незадолго до этого королева Франции Екатерина Медичи родила третьего сына, который впоследствии станет Генрихом III.

19 декабря 1552 года Антуан снискал славу, отобрав у испанцев крепость Эден. Жанна с небольшой свитой отправилась в сторону Аббевиля. Встреча произошла в середине марта во дворце д'Альи, предоставленном супругам Марией д'Альбре, графиней де Ретель. Генрих IV был зачат в эту ночь.

В конце весны Жанна сообщила отцу о своей второй беременности. Генрих д'Альбре, уже давно живший отшельником, добровольно избавив себя от семейных обязанностей, никогда не выказывал дочери особой привязанности, Жанна отвечала ему тем же. Однако известие о предстоящем рождении второго внука не оставило старика безучастным. Он тут же предложил дочери рожать в своей резиденции Мон-де-Мареан. Антуан выразил несогласие под тем предлогом, что возобновившиеся военные действия не позволят ему вовремя присоединиться к жене, находящейся далеко от фронта, а он непременно хочет присутствовать при родах. В середине июня он предложил Жанне выбрать для этого или Ла Флеш, или Вандом. Возможно, он хотел, пусть и не признаваясь в этом, чтобы его дети появлялись на свет в его бурбонских владениях, а не у д'Альбре. Для того чтобы избавить Жанну от утомительного путешествия, он пригласил ее отца в Вандом, пообещав ему предоставить столько ловчих птиц, сколько тот захочет, для его любимой соколиной охоты.

В июле Жанна получила приглашение приехать ко двору, который находился в Сен-Мор-де-Фоссе. Мы не знаем, отправилась она туда или нет, да это и неважно. В любом случае именно в Ла Флеш произошло печальное событие, которое предопределит детство Генриха IV. Жанна с сыном, герцогом де Бомоном, жила в замке. С самого рождения она доверила его заботам своей бывшей гувернантки Эме де Лафайет. Та была подругой ее матери, выведенной в «Гептамероне» под псевдонимом «Лонгарина». Жанна провела в ее обществе унылые годы в замке Плесси-лес-Тур и безоговорочно ей доверяла. Но у старой дамы были свои причуды. Одержимая навязчивой идеей о пагубности холода, который действительно властвовал над жизнью людей того времени, как сеньоров, так и нищих, она кутала ребенка и держала его в перегретой комнате. Был ли правильным диагноз врачей? Мы не можем об этом судить. В любом случае они приписывают оплошности старой женщины смерть герцога де Бомона от асфиксии 12 августа 1553 г.

Жанна была потрясена смертью ребенка. К ее страданиям и глубокому огорчению от потери первенца, принца, который должен был стать главой дома, несомненно, примешивалось чувство вины. Антуан со стойкостью солдата воспринял печальное известие. Он обращается к жене со словами утешения, заимствованными из Священного Писания, как будто кальвинизм уже овладел его мыслями.

Генрих д'Альбре тоже огорчен смертью ребенка. Он когда-то потерял маленького сына, брата Жанны, и, видимо, опасался за продолжение своего рода. Потребовал ли он, как утверждают историки того времени, чтобы дочь немедленно прибыла рожать в Беарн? Переписка опровергает это утверждение. Наваррский король согласился даже отправиться сначала в Ла Флеш, несмотря на внушительное расстояние и дурное самочувствие. Жанна больше всего боялась, что отец ее вступит в новый брак и что от этого союза родится сын, который лишит ее наследства. Поэтому она считала крайне важным поддерживать тесный контакт с отцом и родить здорового ребенка. Антуан признавал справедливость этих соображений. В октябре супруги отправились на Юго-Восток и вскоре прибыли в Мон-де-Марсан к Генриху д'Альбре. В середине ноября они перебрались в По, где было больше удобств для предстоящих родов.

Рождение нового Геракла

Рассказы о рождении и раннем детстве Генриха IV с давних пор приобрели форму эпической легенды. Они похожи на историю Геракла или Ахилла, или на героическую поэму о детстве Гильома д'Оранжа. Еще при жизни короля были собраны и записаны воспоминания очевидцев, разумеется, искаженные и приукрашенные. Позже рассказчики еще больше расцветили исключительность и предопределенность событий, изменили даже хронологию, датировав смерть двух братьев, а не только старшего, до рождения Генриха, чтобы подчеркнуть случайность того, что он выжил. Вот лишь некоторые эпизоды, предваряющие эпопею о Генрихе IV: античный хор ждет рождения героя; его кладут в панцирь гигантской черепахи; как Геракл в колыбели, он, будучи ребенком, убивает змею и т. д.

С уверенностью можно утверждать, что в По Генрих д'Альбре был полновластным хозяином и отвел своему зятю второстепенную роль статиста, как будто ожидаемый ребенок будет не Бурбоном, а только Альбре, которому предназначена наваррская корона. Слухи о возможности его второго брака, очевидно, придавали изъявлениям его воли принудительный характер для его окружения, которое опасалось худшего. Поскольку Жанна была крайне обеспокоена этими слухами, отец не без злорадства показал ей «золотую шкатулку», куда он положил свое завещание, а сверху большую золотую цепь, которая могла обвиться вокруг шеи двадцать пять или тридцать раз. Потом добавил: «Она будет твоей, когда ты покажешь мне то, что носишь в чреве. И чтобы ты не произвела на свет плаксу или хилого ребенка, я обещаю отдать тебе все, если во время родов будешь петь песню на беарнском наречии и если я буду при этом присутствовать». В этих словах скрыта явная угроза. Если Жанна родит девочку, «плаксу», следует опасаться, что Генрих д'Альбре станет искать себе другого наследника.

Между полночью и часом ночи с 12 на 13 декабря 1553 г. (а не 14-го, как часто утверждали) начались схватки. «Король, апартаменты которого находились над спальней принцессы, приказал своему камердинеру позвать его в любое время, когда у нее начнутся схватки, даже если он будет крепко спать». В этом нет ничего необычного: рождение престолонаследника должно было происходить в его присутствии и публично, чтобы предотвратить слухи о подмене.

Когда камердинер его известил о начале родов, Генрих д'Альбре спустился к дочери, и Жанна в соответствии с его желанием запела беарнскую песню, которую обычно пели при родах местные женщины, умоляя Деву Марию облегчить их страдания.

Беарнская песня вскоре подействовала: Жанна родила сына. Ликующий дед, как старец Симеон из Нового Завета, взял внука на руки и завернул его в свой халат. «Это ваше, дочь моя, — сказал он, вручая ей шкатулку (однако не отдав ключа от нее, как добавляет рассказчик), — а это мое». И он унес ребенка на верхний этаж в свою спальню, где маленький принц получил свою первую пищу, которая была пищей солдат, — дед натер ему губы долькой чеснока и поднес к его носу чашу с вином. Почуяв его запах, дитя качнуло головкой, и тогда король сказал: «Ты будешь настоящим беарнцем». Создается впечатление, что мы читаем о рождении Гаргантюа. На самом же деле исключительным было то, что король забрал ребенка, остальное было элементарными профилактическими средствами. В По, как и во всем Беарне, в то время свирепствовали инфекционные болезни. Чеснок, «противоядие крестьян», использовался повсеместно для уничтожения болезнетворных микробов, об этом упоминает Монтень. Считалось, что винные пары имеют тот же эффект.

Ребенок всего лишь вдохнул винные пары из чаши деда. Позднейшие рассказчики этим не ограничились: добрый король Генрих с первых минут своей жизни доказал, что он весельчак и любитель выпить. И, конечно же, вино в этой как бы мистической чаше было с виноградников Жюрансона, которыми владел король.

Совершив этот символический обряд завладения младенцем, Генрих д'Альбре спустился в большой зал, где толпились сановники всех рангов, прелаты, синдики и члены городского правления. Он показал им ребенка, потом вышел на балкон главной башни замка и прокричал оттуда радостную весть толпе, собравшейся у крепостной стены. Наваррский король все еще никак не мог забыть саркастические выпады испанцев по поводу рождения его дочери Жанны: «Чудо! Корова отелилась овцой!» — оскорбительный намек на геральдических коров с герба Беарна. Сегодня это оскорбление было смыто рождением внука, который даст отпор потомственному врагу. «Чудо! Моя овца родила льва!».

Крещение принца Вианского

Дед имел большой жизненный опыт, и его забота о ребенке не лишена была оснований. Оказалось, что Жанна не может его кормить, и в поисках подходящего молока ребенка передавали от кормилицы к кормилице. Говорят, их было восемь. Последней оказалась Жанна Фуркад, жена того Жанна Лассанса, который однажды проникнет в Лувр, чтобы пронести корзину с сырами для своего бывшего питомца. Маленького принца поселили у кормилицы на мызе Биллер, находившейся на краю замкового парка между По и Лескаром. Дом — разумеется, в измененном виде — существует до сих пор.

Через три месяца принца крестили. Церемония проходила в замке По 16 марта 1554 года. Генрих д'Альбре, живший очень скромно и без излишней роскоши, превратил крещение в пышный династический праздник. Была специально заказана позолоченная серебряная купель, а на освещение было затрачено два центнера воска. Представители всех ленных владений короля собрались в большом тронном зале, украшенном по этому случаю самыми красивыми королевскими гобеленами. Крестными отцами были сам Генрих д'Альбре и кардинал Вандомский Шарль, брат Антуана Бурбонского, который специально прибыл из Парижа. Именно этот прелат, которому выпала честь нести ребенка к купели, через тридцать пять лет, в смутные времена Лиги, попытается лишить его короны Франции. Крестной матерью была Изабелла д'Альбре, вдова Рене де Рогана и сестра Генриха д'Альбре. Обряд крещения совершал кардинал Арманьяк, один из высших чинов французской церкви, его окружали епископы Лескарский, Олоронский, Эрский, Мандский и Каркассонский. При крещении принц получил имя покойного брата — Генрих. Ему присвоили титулы принца Вианского и герцога де Бомона. Второй титул принадлежал семье Бурбонов, а первый означал претензии династии на испанские территории, так как Виан был городом испанской Наварры, и княжеский титул был учрежден в 1429 году испанским королем Карлом III для его внука и наследника — дона Карлоса.

После окончания церемонии король приказал разослать гонцов с вестью об этом событии. Для увековечивания памяти о нем на многих языках были изданы поэтические сборники, а также опубликован гороскоп принца, составленный Оже Феррье и другими «математиками и астрологами». Все указывало на то, что наследника наваррского короля послало само небо.

Генрих д'Альбре хотел единолично распоряжаться судьбой внука. К тому же война снова потребовала присутствия его зятя Антуана в Пикардии. Жанна, которую не прельщала перспектива остаться наедине с отцом, через несколько месяцев отправилась на Север, выполнив свое обещание: она отдала ему «плод своего чрева». Генрих д'Альбре остался с принцем Вианским.

Глава третья Маленький беарнец 1554–1559

Первые семь лет жизни Генрих IV был маленьким беарнцем, а не французским принцем, воспитывающимся при дворе. Все историки подчеркивали это необычное начало жизни, отличавшее Генриха Наваррского от его кузенов Валуа, и ставили это в заслугу Генриху д'Альбре. На самом же деле дед успел только в общих чертах наметить путь дальнейшего воспитания ребенка, так как он умер 24 или 25 мая 1555 г. в возрасте пятидесяти двух лет через полтора года после рождения внука.

Он умирал один в замке Ажетмо, как умирали в полном одиночестве все члены его семьи: жена Маргарита, позже зять Антуан, к которому Жанна не приедет после его ранения, потом сама Жанна, на чьих похоронах не будет присутствовать ее сын Генрих, и, наконец, Екатерина Бурбонская, сестра Генриха. Подобное явление не было редкостью среди высшей аристократии, оно иллюстрирует глубокое одиночество отдельного индивида в те времена. Каждый сам отвечал за свою судьбу и оставался один на один с болезнью, а потом перед лицом смерти. Людям были несвойственны сострадание и угрызения совести. К тому же путешествия были долгими и опасными, и никто добровольно не пускался в путь при известии о болезни близких. Жанна оставила умирать в одиночестве свою мать, а потом отца. Антуан поступил так же со своей матерью. Вдовствующая герцогиня Вандомская даже оставалась непогребенной в течение нескольких месяцев. Наконец, Антуан Бурбонский опомнился и распорядился похоронить ее в фамильном склепе Бурбонов рядом с его маленьким сыном, герцогом де Бомоном, и то только потому, что им вдруг овладел суеверный страх. «Я прошу вас, — пишет он жене, — по возможности ускорить погребение моей покойной матери, ибо я думаю, что ее столь долгое пребывание без захоронения может принести несчастье кому-нибудь из наших детей».

После кончины Генриха д'Альбре изменились политические функции и титулы членов его семьи. Жанна стала королевой Наварры, а ее полуторогодовалый сын принцем Наваррским. Эти титулы, естественно, признавались только во Франции, так как Испания признавала за ними титулы герцогини Вандомской и принца Беарнского. Генрих был препоручен уже не кормилице, а воспитательнице Сюзанне де Бурбон, принадлежавшей к младшей побочной ветви Бурбонов-Бюссе и вышедшей замуж за кузена короля Наварры Жана д'Альбре, барона де Миоссанса. Он воспитывался в их замке Коарраз вместе с их тремя детьми. Далеко от Беарна, в замке Гальон, резиденции его крестного отца кардинала Бурбонского, 19 февраля 1555 г. родился его брат Луи-Шарль, граф де Марль. Через несколько месяцев после его рождения пришло известие о кончине короля Наварры. Жанна и Антуан отправились в путь. После похорон, которые состоялись 15 июля в кафедральном соборе Лескара, супруги предстали перед Генеральными штатами Беарна. По окончании дебатов их права были признаны, но с разной формулировкой. Беарнцы пожелали сделать различие между той, которая будет править по праву рождения, и чужаком, получившим это право благодаря браку. Итак, Жанна была признана сувереном виконтства и королевой Наварры; Антуан же — сувереном и королем только как «господин своей жены». Король Франции решил воспользоваться двусмысленной ситуацией, в которой оказался его кузен Антуан, и попытался сыграть на его уязвленном самолюбии. Он предложил ему обменять Беарн на несколько владений в центре Франции, где он будет полновластным хозяином. Когда переговоры не привели к желаемому результату, король Франции попытался силой отобрать Беарн. Был предпринят поход с целью овладеть крепостью Наварранкс, но он закончился неудачей. После этого между королем и Антуаном снова установились добрые отношения. Антуан получил должности своего тестя: в обмен на губернаторство в Пикардии он стал губернатором и адмиралом Гиени. После чего вернулся ко двору, чтобы использовать королевскую благосклонность в интересах своего сына.

Представление французскому двору

Прошло три первых года жизни, годы раннего детства, быстро заканчивающегося в те времена, когда шансы выжить были невысокими, а зрелость определялась не возрастом, а социальным положением. Для наследного принца карьера начиналась с колыбели, а серьезные обязанности сочетались с детскими играми. Жанна сначала жила в По, оставив Генриха в Коарразе с четой Миоссанс, потом отправилась в Нерак — владения Альбре, где родила дочь Мадлен, прожившую несколько дней (апрель 1536). Антуан считал, что настало время показать своего первенца французскому двору. В ноябре кортеж Антуана и Жанны отправился в путь через принадлежавшие им земли, где их встречали весьма торжественно. Особенно великолепным был въезд в Лимож. Но их с нетерпением ждали и в Париже, и вот, наконец, 1 февраля 1537 г. они прибыли в Лувр, где их встретили Генрих II и Екатерина Медичи.

Маленький Генрих во время этого визита продемонстрировал стиль поведения, который будет характерен для него на протяжении всей жизни. Он имел обыкновение расположить собеседника или утомить его, вывести из себя или оттолкнуть, но в разумных пределах, чтобы не довести дело до окончательного разрыва. Он часто добивался желаемого от противника лестью или насмешками. В возрасте трех лет и двух месяцев уже можно было предвидеть его карьеру обольстителя. От Антуана при дворе знали о его веселом нраве и любви к шуткам. Весь двор собрался поглядеть на маленького принца, столь непохожего на детей короля Франции. Чему его научили, на каком языке он говорит, умеет ли он держаться в обществе? Генрих II посадил его к себе на колени, желая приласкать, а также оказать честь его родителям. «Хотите быть моим сыном?» — спросил король. Мальчик понимал французский, но еще не говорил на нем. Он воспринял вопрос всерьез и удивился, что король не замечает очевидного. «Вот стоит король, мой отец», — сказал он по-беарнски, указывая на Антуана. Король сменил вопрос на предложение: «Раз вы не хотите стать моим сыном, тогда, может быть, вы хотите стать моим зятем?» — «Да», — ответил ребенок. К этому времени у Генриха II была только одна незамужняя дочь Маргарита, четырех с половиной лет от роду. Неожиданно шутливый разговор с ребенком превратился в брачные переговоры. В отличие от многих заранее запланированных браков между детьми, к несчастью для обеих сторон, этот осуществился.

Генрих II, вероятно, задал вопрос без всякого умысла, но Антуан вовсе не собирался предать забвению столь лестное предложение и раструбил о нем повсюду, чтобы поставить короля в безвыходное положение.

Сохранился портрет Генриха IV в этом возрасте, написанный неизвестным наваррским художником. На нем изображен красивый мальчик с вьющимися светлыми волосами, полными щечками, тонко очерченным носом и изящными ушными раковинами. Его примечательная внешность резко контрастирует с невыразительными лицами маленьких Валуа. По этому портрету едва ли можно угадать, что впоследствии нос вытянется, как клюв, подбородок выступит вперед, а лоб увеличится, обнажая виски. Спокойный взгляд больших выразительных глаз и насмешливый рот создают впечатление сосредоточенности, но одновременно и открытости.

Мальчик очаровал двор. Ожидали увидеть маленького крестьянина, грубого «беарнца», а увидели того, кем он был по рождению — Бурбона-Валуа, но более французского, так как мать его не была итальянкой, как у его кузенов Валуа. Напрасный труд искать в нем этнические или региональные признаки. По крови он был французским принцем. С возрастом он стал похож на свою мать Жанну и бабку Маргариту Валуа, поэтому с пятнадцати-шестнадцати лет в нем можно заметить большое сходство с Франциском I, который был его двоюродным дедом. Остальным же — энергией, характером и умом — он обязан как воспитанию, так и породе.

Маленький регент

После подвигов ребенка при дворе семья разъехалась. Отец последовал за двором в Виллер-Коттре, потом снова стал главнокомандующим в Пикардии. Жанна и Генрих покинули Париж и с небольшими остановками прибыли на Юг. Летом к ним присоединился Антуан, чтобы вместе с семьей совершить торжественный въезд в Бордо, который на этот раз предназначался лично ему как губернатору Гиени. Потом он возвратился во владения жены. Не потребовалось много времени, чтобы убедить его в справедливости территориальных претензий Альбре. Жанна, как и ее отец, не отказалась от Памплоны, и Антуан вступил на опасный путь тайных переговоров в безумной надежде, что Испания отдаст ему земли по ту сторону Пиренеев. Непомерное рвение подтолкнуло его к тем же крайностям, что и его тестя, вплоть до измены. Будучи французским принцем и военачальником на службе у короля Генриха II, он дошел до того, что дал опрометчивые обещания Филиппу II, сам толком не зная, сможет ли он их выполнить. Несчастный выбрал самый неподходящий момент, чтобы столь серьезно себя скомпрометировать. В августе 1557 г., когда он дал понять Мадриду, что возможен военный союз против Франции, испанские войска вторглись в Пикардию. Их мощное наступление закончилось поражением и капитуляцией французской армии. Адмирал де Колиньи был окружен с его армией в Сен-Кентене, потом взят в плен. Дорога на Париж была открыта врагу.

Вторжение во Францию еще больше усугубило измену герцога Вандомского. Генрих II не удивился, узнав об интригах своего кузена. Антуан мог опасаться настоящих репрессий: король вполне мог похитить Жанну и ребенка и держать их в качестве заложников. Поэтому он решил принять контрмеры и срочно переправить их в Испанию, но вскоре передумал. Принцу крови прощалось все что угодно. С обычным для него непостоянством, раздражавшим его окружение, он снова переметнулся к королю. Генрих II его простил. Теперь нужно было воспользоваться первой же возможностью для путешествия в Париж. Такая возможность вскоре представилась: было объявлено о бракосочетании дофина Франциска и королевы Шотландии Марии Стюарт. В январе 1558 г. Жанна и Антуан отправились ко двору.

Их не остановил новый траур: в ноябре по глупой случайности погиб их последний сын, граф де Марль, которому было два с половиной года. Некий дворянин и кормилица развлекались, перебрасывая ребенка, как мячик, через балконную дверь. Кормилица не поймала его, и он вылетел наружу, сломав при падении ребро. Боясь наказания, кормилица никому не сказала о несчастном случае, ребенка не лечили, и он умер. Генрих остался единственным сыном. Ему было тогда четыре года. Его родители сочли, что он достаточно взрослый, чтобы стать во главе их владений, и отбыли на свадьбу дофина. Принц Беарнский, назначенный по этому случаю регентом и наместником, остался в По под опекой барона де Миоссанса и другого кузена, Людовика д'Альбре, епископа Ласкарского.

Итак, мальчик получил свой первый политический пост. Разумеется, он не председательствовал на совете и не давал указаний, но его ранг сам по себе был символом власти, которую он олицетворял, присутствуя на ассамблеях. И это в четыре года! Впрочем, в XVI веке такое не было исключением.

Маленькие горцы

Сельское детство Генриха IV послужило исторической канвой для создания легенд о великом Беарнце. Они издавна использовались в качестве назидания как образец идеального воспитания принца. Пока на троне сидели Бурбоны, воспитатели живописали их наследникам детство великого предка. Основатель новой династии стал примером героя, воспитанного по-спартански, закаленного физическими упражнениями, приученного по-дружески относиться к своим сверстникам, какого бы скромного происхождения они ни были.

Беарнское воспитание, как мы видели, не могло осуществляться под руководством Генриха д'Альбре, так как он умер, когда внук его едва научился ходить и еще не был отнят от груди. Следовательно, именно Антуан и Жанна, а особенно мадам де Миоссанс, придали самобытный характер этому воспитанию, которое, естественно, отличалось от традиционного воспитания маленьких французских принцев при дворе Валуа. Нужно полагать, что мадам Миоссанс, следуя указаниям деда, создала своему воспитаннику те же условия жизни, что и своим детям, то есть соответствующие обычаям поместного дворянства Беарна.

Годы беарнского воспитания следует отнести к периоду с 1556 по 1560 г. Маленький принц жил в замке По, но чаще в замке Коарраз. Это одно из самых красивых мест в Беарне. Над громадой замка Миоссансов высится изящный силуэт средневековой главной башни, у подножья крепостных стен пенятся волны бурной реки Гав. На горизонте вырисовываются конические вершины Пиренеев. Величие горного пейзажа и безграничные просторы не могли не повлиять на население Беарна тех времен. Люди восхищались могуществом природы и втайне гордились этой единственной в своем роде местностью, принадлежавшей только им и возвышавшей их над равнинными обитателями. Когда Генрих IV станет королем Франции, он будет с умилением и нежностью вспоминать эти пейзажи.

Именно в Коарразе, а не в По, где замок больше изолировал его обитателей от дикой природы, легче всего представить то спартанское воспитание, о котором говорится во всех мемуарах. «Принц был воспитан по-деревенски, — пишет Андре Фавен, — как того желал его дед. Он с детства привык стойко переносить холод и жару, бегал босиком с сельскими ребятишками, так что нет ничего удивительного, что он непобедим в битвах, ведь с юных дет он был приучен к испытаниям, а не к изнеженности двора». Близость к природе сказывалась на всех сторонах жизни ребенка, — его кормили ситным хлебом, молочными продуктами, говядиной и чесноком, без деликатесов и излишеств.

Его товарищи и слуги получили наказ не называть его принцем, чтобы не выделять среди деревенских детей. Воспитатели опасались избалованности, влияния лести на еще незрелый ум. Они старались воспитать не вылощенного щеголя, а «сильного и здорового мужчину». Общаясь с маленькими горцами из соседних деревень, он привык обращаться с ними непринужденно и относиться к ним с открытым сердцем. Это не выдумки биографов, ибо свойства его характера убедительно доказывают, что он извлек пользу из этих контактов, с юных лет поддерживая их без всякого принуждения. Он, несомненно, перенял некоторые черты своих товарищей по детским играм. «Кровь Франции и дух Беарна», как удачно выразился Раймон Ритте, чтобы определить составные части его воспитания. Мемуаристы часто описывали этот «дух Беарна». Франсуа де Бельфоре писал в 1575 г.: «Народ там веселый, живой, общительный, вежливый, но хитрый и проницательный, храбрый в бою и свободолюбивый».

Беарн был менее разноликим, чем большая часть Франции; он был страной маленьких городов и маленьких замков. Дворяне и купцы вели там простую жизнь. Они без всякого чванства общались с деревенскими жителями, пастухами и виноградарями, близкими им по духу, так как и те и другие обладали чувством собственного достоинства, старались разумно распоряжаться доходами от своей в основном неплодородной земли, были готовы защищать свои права и имущество силой и зачастую хитростью, а также поддерживали свою репутацию явными гиперболами по части своего происхождения и подвигов. Эти чисто гасконские черты были свойственны Генриху IV. Сердечность, бережливость и бахвальство он перенял от своих друзей детства. Всю жизнь он будет напоминать о своей принадлежности к Гаскони и Беарну, шутливо подчеркивая добрую славу своих соотечественников. «Беарнец беден, но благороден», — заявил он в 1590 г., чтобы подтвердить свою личную доблесть и заткнуть рот тем, кто ставил под сомнение его успехи на поле брани.

Грозный год (1559)

Игры в горах и купание в Гаве перемежались с политическим обучением. Весь 1568 год, когда готовились важные события, принц Беарнский жил в По один. После успеха своих войск у Сен-Кентена испанский король согласился начать мирные переговоры с Генрихом II. Полномочные представители собрались в Серкаме, но война продолжалась. Каждая из воюющих сторон пыталась извлечь выгоду из военных операций, чтобы изменить в свою пользу статьи предстоящего договора. Когда-то Генрих д'Альбре предлагал Филиппу II вторгнуться во Францию с юга, и недавно эти предложения были повторены Антуаном Бурбонским. Но наваррский король потом переметнулся на другую сторону, так как в тот момент находился при французском дворе, дабы снова завоевать благосклонность Генриха II. Филипп II при начале военных действий в его помощи не нуждался. Испанские войска перешли пограничную реку Бидассоа, захватили территории басков и овладели городом Сен-Жан-де-Луз.

Беарнцы и наваррцы решили защищаться от захватчиков собственными силами. Генеральные штаты Беарна проголосовали за мобилизацию 3000 горцев и попросили четырехлетнего регента утвердить это решение. Первым документом, утвержденным Генрихом Наваррским, было написанное по-беарнски послание жителям долины Оссо с приказом поставить под ружье мужчин от восемнадцати до пятидесяти лет и поручить им защиту дорог и крепости Наварранкс. Это письмо датировано 22 октября 1558 года.

Прослышав об этом, Антуан добился от Генриха II посылки экспедиционного корпуса для отражения нападения их общего врага. Однако король проявил осторожность и поставил во главе своих 3000 солдат Монлюка, Жарнака и Жака д'Эскара. Наваррский король, как всегда, склонный верить своим фантазиям, вообразил, что ему представился удобный случай, чтобы продвинуть боевые действия за Пиренеи, на территорию бывшего королевства, захваченного некогда испанцами. Филипп II нейтрализовал этот план. С помощью испанского двойного агента начало французского похода было отсрочено, и когда Антуан добрался наконец до пиренейского фронта, на дворе уже стоял декабрь. В то же самое время Филипп II форсировал мирные переговоры, чтобы сделать бесполезными возможные успехи французов на территории басков. Генрих II пытался удержать своего кузена, но тот упорствовал и начал плохо подготовленное наступление, которое в январе закончилось провалом.

Это унизительное поражение вызвало негодование обеих сторон. К Генриху II был послан месье д'Одакс для объяснения причин неудачного исхода военной операции. Мирные переговоры послужили причиной длительного пребывания наваррской королевской четы при французском дворе. Антуан умолял короля Франции «посодействовать ему и его жене в том, что они просят». Но у Генриха II было достаточно своих забот, чтобы добавлять к ним претензии своих наваррских родственников. К тому же не было никакого смысла защищать их интересы, так как Испания по этому вопросу не шла ни на какие уступки. Таким образом, наваррские требования не были учтены в договоре в Шато-Камбрези, который станет общеевропейской хартией вплоть до Вестфальского договора. Итак, Памплона не изменила своего статуса.

7 февраля в Париже Жанна д'Альбре родила своего пятого ребенка. Девочку назвали Екатериной из уважения к королеве Франции. Она благополучно переживет опасный в те времена период младенчества и будет единственной сестрой Генриха IV, мадам Екатериной. Оправившись после родов, Жанна уехала на родину. Семья воссоединилась в Нераке. Король и королева Наваррские рассчитывали посвятить себя наконец управлению своими доменами и воспитанию детей. Но через несколько недель гонец от Гизов привез из Парижа ужасное известие: Генрих II был смертельно ранен на турнире. После его смерти 10 июля корона Франции перешла к пятнадцатилетнему мальчику, Франциску II. Внезапная кончина короля предвещала большие политические потрясения. По всем прогнозам, Генрих II в мирное время хотел всерьез заняться вопросами нравственности и собирался пресечь резкую реакцию католиков на распространение идей Реформации. Франциск II, боявшийся власти и совершенно к ней не приспособленный, обратился за помощью к своей матери Екатерине Медичи. Но итальянка была мало кому известна, поэтому с первых минут нового правления власть взяли в свои руки дяди молодой королевы Марии Стюарт — герцог Гиз и кардинал Лотарингский, бывшие в фаворе еще при покойном короле.

Антуан Бурбонский мог ожидать неприятностей от нового правительственного клана. Не вызывало сомнений, что Гизы будут вести более прокатолическую и происпанскую политику, чем та, которую намеревался вести Генрих II, и что они будут ее проводить невзирая на лица, то есть без всяких поблажек принцам. К тому же Антуан серьезно скомпрометировал себя в их глазах. Он недавно провел крайне неудачную военную акцию против Филиппа II, а его личные симпатии к кальвинизму ни для кого не были секретом. Двойная причина для того, чтобы быть в лучшем случае отодвинутым в сторону, а в худшем подвергаться преследованиям, и это в тот момент, когда его ранг первого принца крови давал ему право занять первое место в Королевском совете и направлять действия юного короля. Неизвестной величиной оставалась королева-мать. Никто не знал, какую именно политическую роль она собирается играть, на чью сторону она станет. До сих пор она вела себя неприметно и не имела никакого влияния на короля, своего супруга. Будет ли она союзницей или врагом наваррского дома?

Было крайне опасно дать себя забыть и позволить лотарингскому клану присвоить все посты, насадив повсюду своих ставленников. Королевский совет Наварры высказался за решительные действия. Он предложил Антуану Бурбонскому отправиться ко двору с многочисленной вооруженной свитой, «как подобает суверенному государю и крупному вассалу», и говорить с королем с позиции силы. По французской традиции его ранг действительно давал ему право на большую политическую власть. На него были устремлены все взгляды во Франции, но также в Испании и Англии. Какой будет его реакция? Способен ли он противостоять лотарингцам? Недовольные всех мастей возлагали на него свои надежды. Все казалось возможным. В окружении Франциска II прибытие наваррского короля восприняли почти как акт насилия. Гизы имели все основания прийти в смятение, так как принцы крови моментально сплотились вокруг главы семьи. К кортежу Антуана по дороге присоединились еще один Бурбон — его брат Людовик, принц де Конде, его кузен — принц де Ла-Рош-сюр-Йон, а также племянники коннетабля де Монморанси, адмирал Колиньи и Франсуа д'Андело.

Двор находился в Сен-Жермен-ан-Ле. Еще до прибытия туда соратники Антуана полностью в нем разочаровались и утратили все свои иллюзии. Нерешительный, трусливый и слабовольный, он не был человеком, способным совершить государственный переворот. Теперь в полной мере проявилась его «немощь ума», по меткому выражению Агриппы д'Обинье. Противники тоже быстро обнаружили его бездарность, и, чтобы обуздать его непомерные претензии, применили к нему политику кнута и пряника. Сначала Франциску II поручили сделать выговор своему кузену по поводу странных обстоятельств его появления при дворе. Потом его пригласили на коронование в Реймс, где отвели ему первое место среди вельможной знати, что очень польстило его самолюбию. Екатерина Медичи, увидев первые результаты своей политики, увенчала ее гениальной находкой. Ее дочь, Елизавету Валуа, нужно было сопроводить в Испанию к Филиппу II, который заочно женился на ней еще до рокового турнира. Кто, как не король Наваррский, был достоин такой почетной миссии? Антуан с благодарностью согласился. Что касается королевы-матери, то она была рада удалить на долгие месяцы от двора своего соперника. Принц Беарнский находился в составе свиты. В Ронсево Елизавета была передана испанским грандам со всеми протокольными тонкостями и массой сложностей, которые, впрочем, можно было предвидеть.

Выполнив свою миссию, наваррский король отправился с сыном в По. У него было достаточно поводов для размышлений. Каждый понимал, что времена изменились. Все было не так, как раньше. Французская монархия перестала быть мощной державой, цитаделью христианского мира. Она вступила в период царствования детей, которое сопровождалось внутренними распрями. Религиозный конфликт выпустит, как джинна из бутылки, демонов гражданской войны. Понадобится сорок лет, чтобы от них избавиться. Мог ли Антуан предполагать, что эта задача выпадет на долю маленького принца Беарнского, который скакал рядом с ним по дорогам Беарна?

Глава четвертая Наваррец и гугенот 1559–1560

Прежде чем присоединиться к французскому двору, Генрих полтора года находился в Беарне. За это время сильно обострились разногласия между наваррским домом и королями Франции. Причиной их были суверенность Наварры и религиозные различия.

Наварризм

Поскольку существует тенденция оценивать исторические события в обратном порядке и принимать причины за следствия, историки зачастую обходят вниманием двойственный характер того, что так разительно отличало маленького Беарнца от сыновей Екатерины Медичи. Склонные верить в некое предназначение героя, они видели в Генрихе IV врожденного наследника французской короны, которого его благочестивая мать с детства готовила к этой тяжелой ноше.

Мы вовсе не удивляемся, что люди 1589 года считали Генриха IV одновременно «королем Франции и Наварры», не видя в этом особого противоречия.

Впрочем, наварризм, если его можно так назвать, — это типичный династический партикуляризм, который нельзя игнорировать, не лишая при этом Генриха IV его привязанностей и определяющих качеств его личности. Конфликты гасконских государей с королями Франции являются исторической реальностью, хотим мы этого или нет. Хотя Антуан и был Бурбоном, он безоговорочно поддержал притязания своего тестя Генриха д'Альбре. Жанна тоже без малейших укоров совести замышляла соглашение с Испанией, чтобы любыми способами добиться восстановления Наваррского королевства в прежних размерах. Как рассказывают мемуаристы, некоторые заговоры плелись чуть ли не в спальне супругов, вокруг их ложа. Должности губернатора и адмирала французского короля, которые занимали Генрих д'Альбре, а потом его зять и внук, не остановили их попыток восстановить свое королевство любой ценой. Интересы наваррской короны были для них превыше всего.

Как мы уже видели, Антуан Бурбонский унаследовал безрассудные планы Генриха д'Альбре. Овдовев, его тесть мечтал жениться на племяннице Карла V герцогине Лотарингской, или на его дочери, инфанте Хуане. Мадрид дал понять, что если он лишит наследства свою дочь Жанну, инфанте дадут в приданое запиренейскую Наварру. В По были выработаны планы испанского вторжения во Францию через Бордо и Тулузу. Антуан вел тайные переговоры о браке своего сына с дочерью короля Богемии, а потом с дочерью Максимилиана Австрийского, несмотря на обещанный брак с Маргаритой Валуа.

После возвращения из Ронсево в 1559 г. Антуан все еще был готов помочь испанцам захватить Гиень. Стремление увенчать себя настоящей короной и держать скипетр, который не был бы предметом шуток всей Европы, заставит его пожертвовать своей семьей. Он даже согласился бы отдать своих детей в заложники, если б ему пообещали Сардинское королевство. Он готов был пожертвовать также своими симпатиями к Реформации. Это предложение, безусловно, могло заинтересовать Филиппа II, поэтому Антуан пошел дальше, пообещав заставить сына отречься от протестантства, как только ему будет отдана Сардиния, о которой он не имел ни малейшего представления. Филипп II предложит ему потом Тунис. Предварительно он потребует немедленной выдачи в заложники маленького Генриха, но в 1562 г. Антуан умрет от смертельной раны, полученной при осаде Руана. Вместе с ним рухнут и все его надежды.

Аристократы и реформация

Реформация дала мощный толчок наваррскому сепаратизму. Распространение нового учения как нельзя более подходило для сохранения самобытности страны. Во Франции подвергнуть сомнению учение католической церкви значило бросить вызов государству, тесно связанному с ней всеми своими структурами. В Булонском конкордате Франциск I добился от папы главенства над французской церковью, но все равно она занимала ключевые позиции в политической и общественной жизни страны. Она возвышалась над королем, благодаря учению о божественном происхождении монархии. Король был обязан поддерживать и защищать религию, так как Господь Бог именно на этих условиях возложил на него священную обязанность царствовать над своим народом. Клятва, которую он давал при коронации, обязывала его всецело подчиняться церкви.

Франциск I, будучи гуманистом, интересовался новыми идеями и покровительствовал некоторым передовым мыслителям. Но однажды он вынужден был прекратить эти опасные игры, а именно в тот момент, когда эти идеи стали достоянием улицы, способствуя нарушению общественного порядка и грозя противопоставить церковь государству (1534 г.). Его сестра Маргарита разделяла подобные пристрастия, но была свободнее в своих действиях и пошла дальше своего брата по этому опасному пути. По воле судеб она стала правительницей полунезависимого государства. Поселившись в Нераке, Маргарита Ангулемская вырвалась из атмосферы нетерпимости, царившей в Париже после знаменитого «Дела о пасквилях». Она испытала на себе его последствия, так как одно из ее мистических произведений «Зеркало грешной души» было запрещено факультетом теологии Сорбонны. Благодаря ей Нерак стал прибежищем всех гонимых. С Маргаритой туда приехал ее духовник Жерар Руссель, чьи проповеди вызвали скандал при французском дворе. Ее гостеприимством пользовались другие гонимые гуманисты: Клеман Моро, Жан Кальвин, Лефевр д'Эпиналь, проповедовавший Священное Писание на родном языке, а не на латыни. Под их влиянием соседние города Сен-Фуа-ла-Гранд, Бержерак, Ажан, Клерак и в 1542 г. Ла Рошель приобщились к протестантизму. Кальвин и Теодор де Без с 1547 г. поддерживали тесные контакты с новыми религиозными общинами. Через три года в гасконском городе Мон-де-Марсан был сожжен первый мученик за веру.

Королева Маргарита рисковала вызвать недовольство со стороны мужа. Но этого не произошло. Генрих д'Альбре был противником насилия и всяческих крайностей и не относился к реформаторскому движению враждебно. Доказательством этому служит то, что после смерти Маргариты он не отказал в покровительстве Жерару Русселю. Народный катехизис распространился по всем его владениям. В Беарне даже начали каждое воскресенье читать на родном языке Деяния апостолов, Десять заповедей и Отче наш. К несчастью, этот умный компромисс просуществовал недолго. Кальвинистские священники сочли его недостаточным. Они стали проповедовать более смелые доктрины, чем эта народная религия, сохраняющая верность римской католической церкви. Их новаторское учение в первую очередь привлекло королевских чиновников, а также пастухов, перегонявших стада до самой Гиени.

Баскония и Наварра, подверженные испанскому влиянию, не восприняли новое учение, но Беарн быстро стал рассадником ереси. Этому способствовало два культурных фактора: с одной стороны, книгопечатание, а с другой — проникновение французского языка. Распространение французского языка на всем Юго-Западе сопровождало централизирующие усилия королевское администрации. Французский язык использовался в королевских указах, затем в парламентах Бордо и Тулузы, потом нотариусами и наконец в проповедях священников.

Такую ситуацию застали Антуан и Жанна, когда вступили во владение землями Генриха д'Альбре. Сначала они вели выжидательную политику. В соответствии с королевским указом от 1546 г. они тоже объявили в эдикте от августа 1555 г. о своем решении «искоренить еретическую секту» и «сохранить католическую религию».

Однако, по-видимому, именно с этого времени Жанной овладели сомнения. Она знала о симпатиях своей матери и, возможно, разделяла ее склонность к мистицизму. Но у нее был другой характер, и она принадлежала к другому поколению. Для нее вдохновленный идеями Эразма веротерпимый дилетантизм, определивший поведение Маргариты Ангулемской, был пройденным этапом и даже некой изменой идеалам. Сестра Франциска I никогда бы не отреклась от католической веры, никогда официально не примкнула бы к кальвинизму и к тому, что его представляло, — к новой церкви и новой вере. В глазах Жанны эта половинчатость была, недопустимой и даже достойной осуждения. Она считала, что Бог требует от своей паствы безоговорочного служения, если даже оно ведет к разрыву с римской церковью, а следовательно, со старым миром. Обладая железной волей и непреклонным духом, Жанна постоянно находилась в поисках абсолюта, она была склонна к героизму вплоть до мученичества, представляя себя на арене вместе с первыми христианами, отказавшимися приносить жертву ложным богам.

В 1555 г. после периода колебаний, о котором мы ничего не знаем, Жанна сделала свой выбор. К счастью, сохранилась относящаяся к этому времени переписка Жанны с виконтом де Гурдоном, которому она поверяла свои самые сокровенные мысли. Эта недавно изученная переписка проясняет многое. В письме от 22 августа Жанна выражает свое убеждение в том, что «новая вера праведна и необходима». Однако Жанна была женщиной скрытной и благоразумной, что не раз доказала. Она не признавала бесполезных действий и делала только то, что могло принести результаты. В 1555 г. момент казался ей неподходящим для открытого выражения своих убеждений, поэтому она скрывала от окружения свое обращение в другую веру. Брантом, как и многие другие, заблуждался, написав, что в то время «она больше любила танцы, чем проповеди, и не выказывала никакого расположения к новой религии». Однако эта женщина, любившая танцы, а не проповеди, в следующем году впустила под видом католических проповедников четырех протестантских пасторов. Более того, она разрешила им произносить публичные проповеди.

Догадывался ли Антуан о медленной эволюции религиозных воззрений своей жены? Опередил ли он ее, или только следовал за ней по этому пути? Трудно сказать. В эти годы, когда они часто жили в разлуке, принц мог подвергнуться определенным влияниям, популярным среди высшего командования, — в частности, влиянию Шатильона. Вообще-то в последние годы царствования Генриха II все высшее дворянство размышляло над своими убеждениями. Разумеется, это была склонность к самоанализу, а может быть, подсознательное аристократическое стремление к независимости по отношению к монархической власти. Самостоятельный путь к новой вере, политические амбиции, тайное влияние жены? Во всяком случае, именно Антуан первым из супругов открыто высказал свои убеждения. Это произошло в 1557 г. после событий на улице Сен-Жак, которые показали, до какого фанатичного исступления могли дойти парижские католики. Наваррский король попросил у Женевской церкви прислать проповедника! Вскоре тот прибыл в Беарн, это был Франсуа ле Ге, по прозвищу Буанорман. Антуан разрешил ему проповедовать в замке По, тогда как другие сторонники Реформации бороздили страну, настраивая население против католической церкви. Среди них были Жером Кассбонн, Виньо, Анри де Барран, которого тепло принял в замке Коарраз барон де Миоссанс. Можно с уверенностью предполагать, что он произносил проповеди перед маленьким принцем Генрихом.

Стремительное распространение в Беарне идей Реформации и открытое сочувствие к ним принца крови породили среди протестантов большие надежды. В декабре Кальвин пишет королю Наварры, заклиная его твердо держаться новой веры. Антуана пригласили защищать ее на заседании Генеральных Штатов, которые собрались в Париже 4 января 1558 г.: «Всемогущий Бог вызволил вас из мрака суеверия… и просветил ваш разум знанием Евангелия Господа нашего Иисуса Христа. Если вы, Ваше Величество, сомкнете уста, то кто же осмелится разверзнуть свои, дабы заговорить?»

Но Антуан не решился зайти так далеко. Ни он, ни его супруга не присутствовали на Генеральных Штатах 1558 года. Но через несколько недель по пути в Париж они остановились в Ла Рошели и повели себя так, как ожидали от них ее жители, примкнувшие к Реформации. В Париже Антуан, как и его кузен Конде, слушал проповеди и вместе со всеми пел псалмы. В отсутствие короля он даже взял на себя смелость собственной властью освободить из тюрьмы самого известного из протестантских пасторов, Ла Рош-Шандье, обратившего в протестантство принца Конде. Генрих II не был расположен терпеть подобные посягательства на свою власть. Он ответил репрессиями на волну вероотступничества, захлестнувшую знатных вельмож. Брат Колиньи Франсуа д'Андело был брошен в тюрьму. Очередные суровые меры вполне могли коснуться и его кузенов Бурбонов.

На Юго-Западе ересь продолжала быстро распространяться. Буанорман с возрастающим успехом проповедовал в Нераке и Беарне. Вернувшись в свои владения в начале 1559 г., Антуан открыто демонстрировал свои убеждения. В пасхальное воскресенье он присутствовал на причащении, которое совершал бывший кармелит Барбаст. На проповеди Барбаста и Буанормана он водил своего сына и, вероятно, жену, вера которой теперь уже стала явной. «Дочь еще хуже, чем мать. Она совратила с пути истинного своего мужа и заразила ересью Вандомский дом», — воскликнул папа Павел IV, как говорилось в депеше французского посла от 17 августа 1559 г.

Нарушение политического равновесия, вызванное смертью Генриха II и восшествием на престол Франциска II, воскресило надежды всех протестантов, но им не понадобилось много времени, чтобы понять, сколь мало доверия заслуживал король Наваррский. Посетившие его пасторы Шандье и Морель нашли Антуана «в состоянии крайнего страха», и когда он уехал в Беарн, Морель написал Кальвину, что он «имел достаточно поводов убедиться в ничтожестве короля Наварры».

Амбуазский заговор

Поскольку протестантская партия не могла доверять наваррскому королю, она не отказалась действовать, хотя теперь уже без него.

В 1560 г. она организует Амбуазский заговор. Он возник вопреки воле Кальвина, который был принципиально против вооруженного восстания, но, возможно, с одобрения пасторов из его окружения. Заговор замыслила небольшая группа перешедших в протестантство дворян, которые нашли широкую поддержку в стране, используя недовольство знати. Главой считался принц крови Конде, хотя новейшие исследования позволяют думать, что инициатива организации заговора исходила не от него и он им не руководил. Вероятно, в лучшем случае он знал о нем, как и его брат Антуан.

Большая часть штаба заговорщиков состояла из уроженцев Юго-Запада. Когда заговор был раскрыт, разнесся слух, что из Гаскони продвигается армия численностью от 8000 до 10000 человек. Ее возглавляют Ла Реноди из Перигора, капитан Мезер из графства де Фуа, придворный наваррского короля Ансельм де Субсель и кузен Жанны д'Альбре Шарль де Кастельно. Объединившись с дворянами из Пуату, Анжу и Бургундии, эти мелкопоместные дворяне полагали, что их действия останутся в рамках законности: молодой король уступит их требованиям и отлучит от власти этих тиранов Гизов. Но они плохо знали своего противника. Вовремя предупрежденные, Гизы даже не дали своим врагам возможности объединиться. При продвижении по Амбуазскому лесу заговорщики были схвачены и тут же повешены. В первый раз за много лет взаимоотношений между троном и французским дворянством пролились потоки крови. С тех пор слово «гугеноты», уже семь или восемь лет употреблявшееся в Пуату для обозначения протестантов, перешло в обиходный язык.

Конде высокомерно отрицал свое участие в заговоре, потом укрылся у своего брата в Беарне. Теперь, когда Антуан по достоинству оценил размах недовольства дворянства, он стал изображать из себя главу протестантской партии. Он попросил военную помощь у королевы Англии Елизаветы и немецких протестантских принцев из Шмалькальденской Лиги. На лето 1560 г. Нерак стал центром европейского протестантизма.

Находясь в своих владениях, Антуан и Жанна действовали с величайшей осторожностью, чтобы не вызвать недовольства папы и местного духовенства. Но католики зорко следили за ними. И особенно нетерпеливо ждали решения о религиозном воспитании маленького принца Беарнского. Это было бы пробным камнем для выявления намерений его родителей. В шесть с половиной лет ребенок достигал возраста, когда дети переходили из рук женщин в руки мужчин. Мадам де Миоссанс уступила место воспитателю Шарлю де Бомануару де Лавардену, чей сын Жан де Лаварден, двумя годами старше Генриха, станет одним из его верных соратников.

Генрих, крещенный и с раннего детства воспитанный в католической вере, с недавнего времени начал поддаваться влиянию новых религиозных идей. Родители решили укрепить его на этом пути, приставив к нему учителя, сеньора де Гошри, человека ученого и весьма ревностного в протестантской вере. Это назначение немедленно вызвало резкую реакцию кардинала д'Арманьяка. Прелат обратился к папе, угрожая Антуану лишением короны. Проповедники Барран, Буанорман и Ла Гошри были отлучены от церкви.

Испытанным средством пресечь попытки неповиновения среди аристократов был их вызов ко двору, где их легче держать под надзором. В Нерак безуспешно было послано несколько гонцов с требованиями, чтобы принцы явились в Париж. Теряя терпение, Екатерина Медичи отправила к ним их собственного брата, кардинала Бурбонского, потом сеньора де Круссоля, который передал настоящий ультиматум. Несмотря на предостережения принцессы Конде, Элеоноры, убежденной протестантки и проницательной женщины, Антуан и Людовик Конде решили ехать. Их сопровождал небольшой вооруженный отряд, пополнявшийся по пути дворянами из Гиени, Лимузена, Сентонжа и Пуату.

Третий раз за несколько месяцев опасность угрожала лично королю — она исходила от его кузенов с Юго-Запада. Но Гизы не сидели сложа руки. В Орлеане, где находился двор, принцы и их эскорт были встречены как мятежники. Ни для кого не было секретом, что Антуан неопасен, и его оставили на свободе. Принц Конде, напротив, был противником, с которым нельзя было не считаться, поэтому его взяли под стражу и приговорили к смертной казни. Принц, бесспорно, был бы казнен, если бы 4 декабря 1560 г. после восемнадцати месяцев царствования не умер от чахотки король Франциск II.

Восшествие на трон несовершеннолетнего короля — Карлу IX было десять лет — могло повлечь за собой удаление Гизов, то есть дворцовый переворот. Это и произошло, так как было оформлено регентство. Основные законы королевства не разрешали передачу власти женщинам, теоретически регентом должен был стать самый близкий родственник короля, первый принц крови. Королеве-матери поручалась только опека и воспитание сына. Как только Екатерина Медичи заметила прогрессирующее течение смертельной болезни сына, она учла эти обстоятельства и выработала соответствующий план с помощью своего старого друга кардинала де Турнона. Разгадать их тактику нетрудно: если королева-мать хотела получить реальную власть, она должна была включить в свою игру Антуана Бурбонского, иначе его использует оппозиция. Сразу же после похорон Франциска II Екатерина резко изменила к нему отношение. Потом она начала заигрывать с протестантами, что вызвало немедленную ответную реакцию ультраправых католиков: Франсуа де Гиз, коннетабль де Монморанси и маршал де Сент-Андре объединились в группу давления под названием «Триумвират».

Все с удивлением узнали, что королева разрешила произносить проповеди в частных домах и освободила узников совести. Произошла сенсационная смена курса монархии, началась эра веротерпимости. Валуа так тесно сблизились с кальвинистами, что европейская общественность имела все основания спросить себя, не отважатся ли они создать, как Генрих VIII в Англии, независимую от Рима национальную церковь.

В начале 1560 г., вскоре после смерти короля, Жанна публично отреклась от католицизма и приняла участие в обряде причащения вместе с дворянами из своей свиты. Она сообщила мужу, который находился тогда при дворе, что собирается приехать к нему, чтобы участвовать в дискуссии и защитить свою веру. Антуан ответил согласием в начале июля 1561 г.

Жанна с детьми выехала из Нерака и отправилась на Север. 20 августа они прибыли в Лонжюмо, где их приветствовала вышедшая навстречу толпа парижских протестантов. Жанна устала с дороги, она удалилась в свои покои, предоставив Генриху принять делегацию и ответить на длинные приветственные речи протестантских священников. На следующий день они были в Париже.

Глава пятая Воспитание принца 1561–1564

Въезд королевы Наваррской и ее детей в Париж не отличался пышностью, но и не остался незамеченным. Столица бурлила. Нигде во Франции религиозные страсти не разгорелись так сильно, как в Париже. Очаг гуманизма, город литераторов и их августейших покровителей, но одновременно резиденция суровой Сорбонны и клерикалов, Париж в 1555–1559 гг. был свидетелем яростных столкновений между студентами, которых поддерживала симпатизирующая идеям Реформации образованная буржуазия, с народными массами, приверженными к католицизму с его мессами, уличными шествиями, алтарями, почитанием Девы Марии и святых. Насмешки протестантских проповедников, осквернение уличных статуй, критика Священного Писания раздражали чернь, которая не хотела, чтобы ей меняли религию. Город в то время стал цитаделью католицизма. Обстановка была такой напряженной что двор, вернувшийся из Реймса после коронации Карла IX, предпочел остановиться в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре. Чтобы продемонстрировать свою верность католической вере, молодой король рядом с герцогом Гизом принял участие в процессии в честь праздника Тела Господня. Потом двор переехал в Сен-Жермен-ан-Ле.

Королева Наваррская, вероятно, не имела в Париже собственной резиденции; по-видимому, она остановилась в Лувре, но скорее всего во дворце одного из своих приверженцев. Перед тем как встретиться с Екатериной Медичи, она провела несколько дней в уединении, беседуя со своим духовным отцом Теодором де Безом, прибывшим 23 августа из Женевы ради религиозной дискуссии, организованной королем в так называемом коллоквиуме Пуасси. В тот же день Жанна присутствовала на кальвинистском богослужении, которое, если верить венецианскому послу, собрало 15 тысяч человек.

Гугенотская осень

В древнем замке Людовика Святого в Сен-Жермен-ан-Ле тщательно готовились к прибытию королевы Наваррской. Антуан Бурбонский, Людовик Конде и адмирал Колиньи выехали в Париж за Жанной и детьми. Для Екатерины Медичи приезд королевы Наваррской в Сен-Жермен был личной победой, знаком вновь обретенного согласия. Ее присутствие поддерживало и морально укрепляло экономическую политику королевы-матери. Поэтому она всячески старалась задобрить ту, которую она вскоре фамильярно назовет «своей товаркой». Ей были отведены одни из самых красивых апартаментов, ее принимали как иностранную государыню, к великому неудовольствию испанского посла и к удивлению мужа, которому никогда не оказывали таких почестей.

Чтобы угодить вкусам гостей, устроили даже корриду, на которой присутствовал весь двор. Жанна сидела рядом с королевой-матерью, а ее сын Генрих между будущим Генрихом III и принцессой Маргаритой. Все изменилось. Колиньи вернулся в Королевский Совет, поговаривали о его скором назначении воспитателем короля. Его брат, кардинал де Шатильон, епископ Бовезский, открыто объявил о своем обращении в кальвинизм. Конде после видимости суда за государственную измену был оправдан и освобожден.

Испанцы с возмущением следили, как Екатерина «позволяет заразить государство этой чумой», но королеву это мало трогало. Она плела свои интриги, ловко нейтрализовав Антуана Бурбонского. «Я назначила его наместником короля и отдала ему власть, которую до сих пор имела», — писала она своему зятю Филиппу II. Но испанский король напрасно опасался возросшего влияния Антуана, так как непостоянный принц постепенно возвращался к католицизму. На Пасху он уединился в монастыре и присутствовал на мессе, потом поселил у себя протестантского священника и участвовал в протестантском богослужении. В июле он снова вернулся к католическим религиозным обрядам.

Эти метания вызвали отповедь Кальвина: «Говорят, что амурные приключения мешают вам исполнять свой долг, и приспешники дьявола порочат ваше имя». Даже в Женеве знали о его шалостях. После маршальши де Сент-Андре и нескольких парижских мещанок он попался в сети красотки Руэ, а потом в тенета фрейлины королевы-матери, Луизы де Ла Беродьер, которая готовилась подарить брата принцу Беарнскому. Со времени своего прибытия ко двору Жанна старалась максимально отдалиться от своего мужа, который ее порядком компрометировал. Коллоквиум в Пуасси, длившийся с 9 сентября по 9 октября, дал возможность протестантским и католическим богословам выступить перед широкой аудиторией. Любопытно, что эти сугубо теоретические споры живо заинтересовали придворных. После дебатов пасторы проповедовали то у одних, то у других. Теодор де Без, глава протестантской делегации, пользовался большие успехом. Некоторые дворяне изгнали из своих домов капелланов и духовников. В день торжественной мессы ордена Святого Михаила, на которой присутствовали все рыцари этого ордена, Жанна организовала в Аржантейле параллельное празднество: венчание своего племянника Жана де Рогана и Дианы де Барбансон. Его совершал по протестантскому обряду Теодор де Без.

Осмелев, она повторила поступок Колиньи, который провел в своем доме в Фонтенбло протестантское богослужение. В Сен-Жермене триста человек откликнулось на приглашение королевы Наваррской, они пришли к ней петь псалмы в прекрасном переводе Клемана Маро. Жанна даже дерзнула пригласить на эту церемонию папского легата, кардинала Феррарского. Как сообщает пфальцский курфюрст, в этот день в хоре слышались детские голоса Генриха Наваррского и его кузена Конде.

Королева-мать не отставала, она решила открыть часовню Святого Людовика для двух религий: один день там проходили протестантские причащения, а на другой — служили католические мессы. В Фонтенбло она уже присутствовала на проповеди адмирала Колиньи, теперь же она ходила на оба богослужения. Что касается Антуана, то он сопровождал Карла IX на мессу, потом Жанну на причащение.

Екатерина Медичи решила изменить религиозное воспитание своих детей, она позволила им читать молитвы на французском и петь псалмы. По просьбе Жанны Теодор де Без не уехал после окончания коллоквиума Пуасси. С его помощью она хотела попытаться обратить в новую веру самого короля, который с некоторых пор проявлял к этому готовность. Первые результаты были обнадеживающими: «Когда я буду править самостоятельно, — заявил Карл IX, — я откажусь от католицизма. Но я прошу вас держать мое решение в тайне, чтобы это ни в коем случае не дошло до ушей моей матери». Жанна предприняла попытку переубедить герцога Орлеанского, будущего Генриха III, за которого Антуан мечтал выдать замуж свою дочь Екатерину. Мальчик, до этого ревностный католик, быстро поддался влиянию. Его сестра Маргарита, всегда остававшаяся верной католицизму, пишет в своих мемуарах, что он даже пытался вырвать у нее из рук молитвенник и бросить его в огонь.

Эти крайности не понравились королеве-матери, и она запретила Жанне воспитывать строптивую Маргариту в новой вере. Но в то же время она смотрела сквозь пальцы на кощунственные забавы юных принцев, в которых участвовал и принц Беарнский. 24 октября 1561 г. испанский посол сообщает, что когда Екатерина Медичи беседовала с папским легатом, дверь с шумом распахнулась, и принцы верхом на ослах ворвались в комнату. Во главе процессии ехал маленький Беарнец в красной сутане, за ним следовали Карл IX, его братья и товарищи, переодетые в прелатов и монахов. Екатерина расхохоталось, кардинал из вежливости тоже вынужден был улыбнуться. В ноябре богохульство повторилось, но на этот раз за Карлом IX в митре и стихаре следовали Генрих и принцы Валуа. Такие, как выразилась Екатерина, «детские шалости» были характерны для этих странных месяцев.

К концу года кальвинизм все больше заполонял страну. На молитвенных собраниях присутствовали огромные скопления людей — до 6 000 человек. С полным основанием можно предполагать, что численность французских протестантов достигла 2 миллионов из 17 или 18 миллионов подданных королевства. Мишель де Л'Опиталь при участии Беза и Колиньи готовил январский эдикт, который впервые должен был разрешить во Франции протестантские службы, правда, при определенных ограничениях.

В католическом лагере возрастало беспокойство. Французское духовенство выступало с многочисленными протестами. Рим и Мадрид объединили усилия, чтобы помешать Екатерине Медичи продолжать свою «сатанинскую» политику. Под их влиянием в начале 1562 г. за несколько недель ситуация резко изменилась. Антуан получил от Испании заманчивое предложение относительно Сардинии с условием, что он проведет в Королевском Совете предложение о запрещении кальвинизма. Королева-мать поняла, что она зашла слишком далеко, поэтому начала искоренять ересь в собственном доме: бывшие учителя Карла IX вернулись к своим обязанностям, придворные дамы были призваны к порядку. Гизы снова были в фаворе, Шатильоны, соответственно, удалились.

В наваррской королевской семье с неистовой силой вспыхнула враждебность между супругами. Антуан сделал окончательный выбор в пользу Рима, и Без называл его новым Юлианом Отступником. Понуждаемая мужем вернуться к католичеству, Жанна воскликнула: «Если б у меня по одну руку было все мое королевство, а по другую — мой сын, я скорее утопила бы их обоих в морской пучине, чем отступилась бы». Антуан после уговоров перешел к строгим мерам. Он запретил жене присутствовать на протестантском богослужении, будь то дома или в другом месте. Узнав, что она тайно ходит на причащения в дом Конде, он впал в бешенство и увез еретичку в Париж. В довершение всего он поселил ее во дворце своего фаворита Филиппа де Ленонкура, епископа Оксеррского, репутация которого была отнюдь не безупречной. Анонимное письмо, адресованное Жанне, называло его «высокопоставленным сутенером парижских мещанок». Разлад в семье достиг апогея. Здоровье Жанны, подорванное бурными сценами, резко ухудшилось. К радости Антуана, одно время даже опасались за ее жизнь. Он уже подумывал развестись с ней, чтобы угодить Мадриду. Если бы небо вернуло ему свободу, он попросил бы руки вдовы Франциска II, Марии Стюарт, вернувшейся к тому времени в Шотландию. Этот брак сделал бы его племянником Гизов!

Екатерина Медичи вела себя сдержанно. Она хотела держать Жанну при дворе, чтобы сохранить равновесие сил. Кальвин из Женевы призывал королеву Наваррскую не сдаваться, несмотря на все трудности. Но Филипп II оказался сильнее. Испанский посол добился ее изгнания, тем более что у него были на то личные причины. Он затаил на нее злобу за то, что она отказалась присутствовать на крещении его сына и не пустила Генриха. После трагедии в Васси каждому стало ясно, что политика сосуществования обеих религий обречена на провал. Сен-Жерменская осень закончилась, началась долгая зима гражданской войны.

Вернувшись из Васси, Франсуа де Гиз торжественно выехал в Париж. Парижане встретил его, как нового Давида, одолевшего филистимлян. Католики осмелели: в Сансе, Оксерре, Кагоре, Орильяке, Каркассоне и Авиньоне произошли массовые убийства гугенотов. Королевство находилось на грани войны. Конде стал главой протестантской партии, которая вскоре приобрела милитаризованный характер.

Екатерина какое-то время обдумывала свою дальнейшую тактику. Она решила воспользоваться Жанной, чтобы подписать соглашение с Конде, а потом вместе с ним и королем запереться в Орлеане. Но Гизы разгадали ее планы и помешали ей ускользнуть. Жанна, снова получившая приказ мужа удалиться в Вандомский замок, лишилась поддержки своей «товарки». 27 или 28 марта она в слезах простилась с сыном и пустилась в путь.

После однодневной остановки в Mo, которую она использовала для поддержания боевого духа принца Конде и гугенотского руководства, Жанна прибыла в Вандом, где ее появление сразу же вызвало насильственные действия.

Через несколько часов после отъезда королевы Наваррской армия Конде выступила в поход. Сначала она направилась в сторону Парижа, потом неожиданно повернула на Орлеан. К всеобщему изумлению, гугеноты 2 апреля завладели городом. На этот раз это действительно была война. Тур, Блуа, Ле Ман, Анжер, Руан и Лион за несколько месяцев оказались в руках гугенотов.

Отец и сын

Принц Беарнский остался с отцом при французском дворе. Ему было тогда восемь лет и три месяца. В течение пяти лет его жизнь была тесно связана с жизнью его кузенов Валуа, Максимилиана, Александра и Эркюля. Максимилиан стал Карлом IX, ему было около двенадцати лет. Робкий и вспыльчивый мальчик, с болезненной страстью предающийся охоте и игре в мяч, хотя это подтачивало его и без того слабое здоровье. Король-ребенок, он плакал на коронации в Реймсе. Крестьяне уже прозвали его брата Франциска II «корольком», Карл IX будет для них «сопливым королем». Монлюк сообщает святотатственные слова восставших крестьян, от которых он требовал повиновения королю: «Какой король? Мы сами себе короли. А тот, о ком вы говорите, — сопляк, мы его высечем розгами и обучим ремеслу, чтоб он сам зарабатывал на жизнь, как все остальные» (февраль 1562 г.).

Воспитателем Карла IX был старательный и добросовестный солдат месье де Сипьер, которого во время гугенотской осени 1561 года сменил один из Бурбонов, старый принц де Ла-Рош-сюр-Лон. Его учителю, знаменитому гуманисту и переводчику Плутарха Жаку Амио, хотя и не удалось привить своему ученику любовь к чтению, все же удалось заинтересовать его рассказами о воинских подвигах античных героев.

Герцогу Орлеанскому Александру, будущему Генриху III, было десять с половиной лет. Более умный, раскованный и склонный к классическому образованию, чем брат, он был любимчиком матери, не скрывавшей своего предпочтения. И, наконец, ровесник Генриха Наваррского восьмилетний Эркюль, смуглый, невежественный и тщедушный. Что касается их девятилетней сестры Маргариты, то все при дворе восхищались ее красотой, женственностью, умом и ученостью. Единственная из десяти детей Генриха II Екатерины Медичи, она обладала крепким здоровьем и дожила до шестидесяти трех лет.

В отличие от своих болезненных и страдающих всяческими патологиями кузенов — вероятно, больных наследственным сифилисом, — маленький Беарнец радовал крепким сложением, силой, уверенностью, находчивостью, открытым характером; короче, редким по тем временам физическим и нравственным здоровьем. Маленький, жилистый и румяный, он был не похож на долговязых и бледных принцев Валуа. Карл IX сделал его своим любимым товарищем. Вероятно, он им восхищался. Александр, наоборот, завидовал Генриху — возможно, из-за интереса, который проявляла к нему его сестра Марго.

После отъезда в конце марта 1562 г. королевы Наваррской принц Беарнский остался под опекой отца. Антуан хотел вырвать с корнем ересь из сердца сына, поэтому отстранил людей, приставленных к нему Жанной. Протестантский наставник Ла Гошри был заменен католиком Жаном де Лоссом, бывшим наместником короля в Мариенбурге. Его основной задачей было «отвратить принца от его религии и воспитать в католической вере». Дело получило международный резонанс. Жанна вырвала у сына обещание сохранить верность кальвинизму, угрожая лишить его наследства, если он пойдет к мессе.

Антуан, наоборот, пообещал испанскому королю обратить сына в католичество, и Филипп II с нетерпением ждал известий от своего посла в Париже. От него мы знаем, что ребенок стойко сопротивлялся давлению отца. «Я сделаю все возможное», — писал в апреле испанский посол. Но 19 мая он вынужден был признать свое поражение: мальчик продолжал упорствовать. Когда кардинал Лотарингский вернулся в Париж, Антуан решил, что прелат сможет переубедить упрямца, и послал Генриха на его помпезную встречу. Королева-мать тепло приняла кардинала в Лувре и поручила ему религиозное воспитание своих детей. Генрих в числе других был приглашен на проповеди Лотарингца в Соборе Парижской Богоматери и в Сен-Жермен-л'Оксерруа. Но все было напрасно. Ему пригрозили поркой. Когда его силой заставили пойти в церковь, он заболел или притворился нездоровым, так как всегда был «очень хитер и изворотлив», как позднее писал историк Борденав. Наконец ему пришлось покориться. Это произошло на торжественной мессе в часовне святого Михаила в Венсенне, где 1 июня 1562 года состоялся капитул королевского ордена имени этого святого. Генрих был посвящен в рыцари ордена. Он поклялся быть верным католической вере и умереть за нее.

Вполне возможно, что известия из Вандома дали Антуану веский довод заставить ребенка отказаться от веры его матери. Жанна д'Альбре прибыла в Вандом где-то между 29 апреля и 3 мая. Вскоре после этого толпа гугенотов напала на городские церкви, потом поднялась к герцогскому замку, стоящему на холме, и разграбила собор Святого Георгия, где находились захоронения Бурбонов-Вандомских. Чуть ли не на глазах королевы они разрушили гробницы, вскрыли гробы, выбросили скелеты, в том числе и останки родителей ее мужа, Шарля Вандомского и Франсуазы Алансонской. Что сделали с гробом ее первого сына? Потворствовала ли королева этому глумлению из ненависти к мужу? Навряд ли, но во всяком случае она им не воспрепятствовала. Священные сосуды и утварь были переплавлены, а драгоценный металл отправлен в Орлеан на военные нужды.

Терзаясь запоздалыми угрызениями совести, Жанна написала об этих событиях Теодору де Безу, который был с Конде в Орлеане. Ответ протестанта дает основания сомневаться в виновности королевы, но он без обиняков осуждает акт вандализма. Однако лихорадка разрушения овладела гугенотами — они осквернили могилы Людовика XI в Клери, Жанны Французской в Бурже и герцогов де Лонгвилей. Период с 1562 по 1563 г. был одним из пиков гугенотского вандализма (церкви, многочисленные памятники), следующий будет в 1587 г., когда они разрушат могилы папы Клемента V и Гастона Фебюса. Странная ненависть к мертвым!

Охваченный яростью, Антуан поклялся отомстить за надругательство над прахом родителей. Он объявил, что наложит секвестр на Беарн, а жену заточит в крепость. Для этой цели был послан Блез де Монлюк, который в то время стоял с войсками на Юго-Западе для поддержания порядка. По оплошности или тайному умыслу великий полководец не смог помешать Жанне вернуться в Беарн.

Было бы ошибочно думать, что из-за гонений на жену Антуан потерял влияние на сына. Гораздо важнее то, что религиозные раздоры и воинская слава вызывала восторг у юных принцев. Для них король Наваррский не был тем «тщеславным, непостоянным и легкомысленным» человеком, которого описывает Монтень, тем элегантным повесой, увешанным кольцами и серьгами, тем эгоистом, чьи любовные похождения и клептомания давали пищу придворным сплетням. В их глазах он был блестящим полководцем с величественной осанкой, другом солдат, надменно презирающим опасность. К тому же начинающаяся война даст ему возможность показать, на что он способен.

Опасаясь нападений гугенотов, двор сначала укрылся в Венсенне, старом замке Карла V, огромном, как город. В конце весны Генрих находился там со своими кузенами, но недолго. Королева-мать, вынужденная непрерывно переезжать с королем в зависимости от военных операций, решила разъединить семью. Александра и Маргариту отправили в Амбуаз. Антуан Бурбонский, командовавший тогда королевской армией, тоже опасался за безопасность сына. Вскоре Филипп II потребовал отдать в заложники Генриха до заключения обмена Наварры на Сардинию. Отец испугался и гордо ответил, что судьба принца Беарнского находится в руках короля Франции, чьим верным подданным он являлся, и поспешил спрятать сына в безопасном месте.

Для этого он выбрал принцессу, которой безоговорочно доверял, Рене Французскую, вдовствующую герцогиню Феррарскую. Дочь Людовика XII с 1559 г. уединенно жила в своем замке Монтаржи. Как и Маргарита Ангулемская, она была известна своими симпатиями к кальвинизму и давала убежище гонимым за веру. Как Жанна д'Альбре, она публично объявила о своей вере и так же, как она, позволила гугенотам разграбить церкви Монтаржи. Она пользовалась уважением в обоих лагерях, так как ее дочь Анна вышла замуж за герцога Гиза. Выбор Антуана был удачным. Таким образом, принц Беарнский оказался в Монтаржи под охраной герцогини.

Антуану Бурбонскому, командовавшему католическими войсками, было поручено отобрать у протестантов завоеванные ими города Луары. После поражения у Орлеана ему удалось взять Блуа, Тур и Бурж. На обратном пути он с королевой-матерью и королем заехал в Монтаржи навестить больного оспой сына. Его оставили на попечение врачей, которые усиленно лечили его слабительными средствами и ревенем. Позже, когда гугеноты попытались его похитить, он был срочно перевезен в Париж.

Королевская армия направилась в Нормандию, чтобы отвоевать у гугенотов и английских отрядов, посланных королевой Елизаветой, Руан. Антуан и герцог Гиз сначала взяли приступом форт Святой Екатерины. Оба имели обыкновение отважно сражаться в первых рядах, как простые солдаты. Обходя 16 октября траншеи форта, которые находились на расстоянии выстрела от города, Антуан решил там на некоторое время задержаться. Едва он вышел из-под укрытия земляного вала — говорят, для удовлетворения естественной потребности, — как был сражен выстрелом из аркебузы. Позже происхождение выстрела оспаривалось. Рана показалась несмертельной, хотя врачи не смогли извлечь пулю. Через несколько дней герцог Гиз сломил сопротивление города. Он распорядился нести раненого на носилках во главе войск во время входа победителей в Руан. Состояние здоровья Антуана быстро ухудшалось. Он угасал целый месяц. Забыв о размолвке, он тщетно призывал жену приехать. Жанна не торопилась. Она будет еще в Наварранксе, когда узнает о смерти мужа.

Поскольку королевская армия должна была срочно покинуть Нормандию — боялись нападения гугенотов на Париж, — 15 ноября раненого погрузили на галеру, плывущую вверх по Сене. Через два дня на ее борту Антуан испустил свой последний вздох. Последние дни жизни как в зеркале отразили неопределенность его религиозных убеждений. До отплытия он принял католического священника, который его исповедал и причастил, но на борту он попросил своего врача-кальвиниста читать Священное Писание. Перед смертью он пообещал, что если выживет, будет исповедовать протестантизм, потом схватил за бороду своего слугу и сказал: «Верно служите моему сыну, а он пусть верно служит королю». Ему было сорок четыре года.

Его сын Генрих был тогда в Венсенне. Позже он рассказывал, что видел во сне своего умирающего отца, который заклинал его «никогда не сворачивать с пути добродетели». Двор погрузился в глубокий траур. Екатерина Медичи была в растерянности, в лице Антуана она потеряла политическую опору, но одновременно и командующего войсками. Кому теперь доверить наместничество королевства? Венецианский посол утверждал, что обсуждали кандидатуру маленького Генриха, но больше говорили о других Бурбонах, кардинале, герцоге Монпансье и даже о мятежном Конде. Можно догадаться, что Мадрид отнесся к этим планам отрицательно. Королева из осторожности решила не делать никаких назначений и дожидаться совершеннолетия Карла IX. Так она стала единоличной правительницей королевства.

После смерти Антуана Екатерина доброжелательно вела себя по отношению к Жанне. Разумеется, она настаивала, чтобы принц Наваррский воспитывался при французском дворе, но руководство воспитанием она предоставила его матери. Ребенка водили попеременно то на мессу, то на протестантское богослужение, а его учителя-католики были отстранены. Королева-мать проявила свою благосклонность к ребенку, дав ему жалованные грамоты (25 декабря и 1 января 1563 г.) на должности, которые занимал его отец, — то есть наместника короля, губернатора Гиени и адмирала той же провинции, и к тому же полк в сто копий. Естественно, это делалось не без заднего умысла, так как Генрих был удобным заложником. В ноябре она заставила его подписать в Блуа протест против въезда во Францию немецких наемников, завербованных его дядей, принцем Конде. Жанна возмутилась, что его принудили подписать эти требования, «противоречащие справедливости и воспитывающие в ненависти к протестантской религии» (март 1563 г.).

В довершение всего Екатерина в феврале того же года назначила наместником Верхней Гиени Монлюка, заклятого врага Жанны. Королева Наваррская была потрясена этим событием: «Я не знаю, с чего начать мое письмо. Покорнейше прошу меня простить, если гнев заставит меня забыться и допустить какую-нибудь дерзость… Я очень огорчена, что мне придется терпеть, как я это делала до сих пор, вызывающее поведение наместника или губернатора Гиени». Но письмо не помогло. Монлюк, победитель гугенотов у Таргона и Вера, вошел в столицу провинции Бордо и разразился там непристойными солдафонскими речами, выражая надежду, что король даст ему приказ вторгнуться в Беарн, так как он хочет «попробовать, так ли хорошо спать с королевами, как с другими женщинами».

Екатерине не пришлось сожалеть о своей неуступчивости: она принесла блестящие результаты. Победа королевских войск у Дре, а также смерть Франсуа де Гиза, убитого под Орлеаном Польтро де Мере, позволили ей диктовать условия мира. Амбуазский эдикт, подписанный 19 марта 1563 г., признавал свободу совести и предоставлял ограниченную возможность проведения протестантских богослужений. Потом королева направила армию в Гавр, чтобы отобрать город у англичанки, а 16 августа на торжественном заседании парламента Нормандии в Руане объявила о совершеннолетии Карла IX.

Наваррскии коллеж

Юный принц Наваррский вел при французском дворе двойную жизнь: с одной стороны, он учился и играл со своими кузенами Валуа, а с другой, получал индивидуальное воспитание, за которым издалека следила его мать. Несмотря на противоречивый характер сведений о воспитании принца в Париже, трудно представить, что оно избежало влияния гуманистических идей великих мыслителей того времени. Для Эразма, как и для Рабле и Монтеня, целью образования было формирование человека завтрашнего дня, а следовательно, будущего совершенного общества. Уже давно раздавалась критика по поводу формализма средневекового образования, его абстрактного характера и нелепого предпочтения комментариев в ущерб оригинальным текстам. Во Франции Гильом Буде первым осмелился заклеймить ущербность средневековой системы образования. Рабле в своей идеальной программе предусматривал изучение трех древних языков, являющихся основой гуманитарных знаний, — латыни, греческого и древнееврейского. К ним он присовокуплял космографию, свободные искусства, историю, арифметику, геометрию, музыку, астрономию, гражданское право, изучение природы во всех ее проявлениях (моря, реки, животные, растения, минералы), медицину и, конечно же, Священное Писание.

Проповедником новаторских идей в Париже был Пьер де Раме, в латинской транскрипции — Рамус. Его речь на открытии коллежа в Плесси в 1546 г. была настоящим манифестом новой методы преподавания. Она состояла в следующем: рабочий день ученика делился на две половины по пять часов каждая. Первая включала один час чтения учителем вслух греческих и латинских текстов, следующие два часа отводились на их анализ, пересказ и заучивание наизусть, потом два часа на беседу о источниках. Остальные пять часов посвящались упражнениям на закрепление. Рамус предусматривал три года для изучения грамматики, четвертый год — риторики, пятый — диалектики, шестой — математики, седьмой — физики; три последних года включали также преподавание философии.

Жанна д' Альбре, несомненно, была знакома с новой методой классического образования, тесно связанной с новаторскими идеями вождей Реформации. Она признавала преимущества коллективного обучения и согласилась подвергнуть ему своего сына. Таким образом, Генрих учился и в коллеже, и дома со своими наставниками. «В детском возрасте его привезли ко двору. Его первой академией был Венсеннский лес, потом его поместили в Наваррский коллеж для изучения изящной словестности. Там он учился вместе с герцогом Анжуйским, который стал его королем, и герцогом Гизом, который хотел им стать», — писал историк Пьер Матье.

Наваррский коллеж был по тем временам самым крупным и самым знаменитым учебным заведением Латинского квартала. Со времени его основания королевой Жанной Наваррской, женой Филиппа Красивого, он никогда не терял своей тесной связи с монархией, так как короли часто выбирали среди его выпускников наставников для юных принцев. Из стен Наваррского коллежа вышли знаменитые гуманисты Бюде, Рамус, Данес, Фине.

Во время уроков в коллеже принц Наваррский общался с другими маленькими принцами. Существовало ли между «тремя Генрихами», Наваррским, Анжуйским и Гизом, то доброе согласие «без размолвок», о котором так любят писать мемуаристы? Дипломатические депеши опровергают это упрощенное представление: «Имела место потасовка между принцем Наваррским и герцогом Гизом, за которую оба они были наказаны. Некоторые считают, что они плохо уживаются (15 мая 1563 г.)». Генрих Гиз, бесспорно, питал тайную ненависть к Беарнцу, включая его в свои планы мести адмиралу Колиньи и протестантским принцам, повинным в смерти его отца, герцога Франсуа.

Вернувшись после уроков в коллеже в Лувр, Генрих получал домашнее образование, более соответствующее желаниям его матери. Уроки де Ла Гошри, а потом Пальма Кайе способствовали развитию памяти и укреплению характера с помощью старого метода запоминания изречений. Новшество состояло в отборе этих изречений, которые учителя заимствовали не у средневековых комментаторов, а у классических античных авторов. Мемуаристы цитируют большое количество затвержденных Беарнцем максим, касающихся добродетелей хорошего государя, таких, как великодушие, любовь к народу, отвращение к лести: «Монарх, который любит лесть и боится правды, имеет вокруг своего трона одних рабов… Счастливы короли, у которых есть друзья! Несчастье тем, у кого есть только фавориты».

Учитель-кальвинист прививал ему уважение к Богу, чья воля присутствует во всех деяниях. Мотив Божьей воли будет постоянно присутствовать в переписке Генриха: ничего не может произойти, «если Бог не приложит к этому свою всемогущую длань».

При таком воспитании характер Генриха неизбежно должен был закалиться. Он доказал это во время придворной лотереи, которая состоялась в аббатстве Сен-Жермен-л'Оксерруа. Выигрыш присуждался после жеребьевки билетов, на которых каждый должен был написать не имя, а девиз — прекрасная возможность показать свою ученость. На билете Генриха было написано на греческом и латыни его любимое изречение: «Или победить, или умереть». Королева-мать, убедившись, что ее племянник понимает то, что написал, сделала выговор его учителям. Она запретила учить его подобным вещам, сказав, что они развивают упрямство. Воплощение гибкости, дипломатии, она не могла допустить, чтобы нацеливали на поиски абсолюта принца, которого она намеревалась держать в подчинении.

Протестанты или католики, но юные принцы воспитывались в духе культа героев, особенно великих полководцев античности Кира, Александра, Помпея, Цезаря и Августа. Тон задавал перевод Амио «Истории знаменитых мужей», хотя, как говорят, Карл IX предпочитал ему чтение Макиавелли, а Генрих Гиз — Тацита. Но тем не менее «Параллельные жизнеописания» Плутарха оставались для этих юношей подлинным зеркалом героизма, в котором они стремились увидеть свое изображение. Агриппа д'Обинье позже высмеет подобные стремления: «Дети мои, для вас полезнее подражать посредственным, а не великим, потому что в борьбе с себе подобными вам следует использовать ловкость, которой недостает принцам. Генрих Великий не любил, чтобы люди из его окружения увлекались чтением жизнеописаний императоров и полководцев. Увидев, что Неви слишком привязан к Тациту, он посоветовал ему найти историю жизни своего современника».

Впрочем, Агриппа д'Обинье был не очень высокого мнения об образованности Беарнца. Услышав, как тот приводит множество примеров из античной истории, которые оправдывали его желание жениться на своей любовнице Коризанде, Агриппа скажет: «Зная, как вы не любите читать, я сомневаюсь, что вы сами нашли приведенные вами примеры». Скалигер говорил то же самое: Генрих не умел делать две вещи — «сохранять серьезность и читать».

Однако была одна книга, которая не переставала волновать Генриха Наваррского и которую он перечитывал всю жизнь: рыцарский роман «Амадис Галльский». Кроме «Амадиса», принц читал Цезаря и Вегетия, считая, что их произведения являются необходимым подспорьем для будущего воина. Он даже перевел несколько страниц из Цезаря, так как, благодаря усилиям Гошри, Генрих хорошо знал латынь. Скалигер писал, что «при короле нельзя плохо говорить на латыни, он сразу же это заметит». Стало быть, метод заучивания изречений все же принес свои плоды. Переписка и речи короля не оставляют в этом никакого сомнения. Вызубренные в детстве сентенции служили обычным арсеналом для его речей, когда он хотел одолеть в споре своего противника.

В глазах гуманистов элементарные понятия о греческом, некоторое представление об испанском и несколько слов из итальянского составляли скудный культурный багаж принца. Но зато он научился говорить на французском, и на каком французском! По выражению Марселя Пруста, «на изысканном французском Генриха IV»! Откуда это известно? Дело в том, что кроме многочисленных историй и панегириков, существует литературное произведение — девять томов писем короля, которые позволяют нам узнать этого замечательного человека, описанного им самим лучше, чем кем-либо другим. Их отличает удивительное совершенство языка, образность, живость изложения. Он с необыкновенным умением пользуется разговорным стилем, превосходным средством для передачи живости мысли. В его языке редко встречаются гасконизмы, что свидетельствует о том, что благодаря парижскому воспитанию он быстро избавился от акцента и языка своего детства. Непринужденный, и изысканный стиль предполагает высокую культуру, что подтверждают также четкий и красивый почерк, более изящный и разборчивый, чем у большинства его современников, и орфография, более правильная, чем у Агриппы, д'Обинье, который писал свое имя тремя различными способами.

Чему он еще научился в Наваррском коллеже и в Лувре? Началам истории, почерпнутым из Библии и истории Рима, крупицам современной истории, в основном подвигам последних королей — великодушию и доброте Людовика XII, отчаянной храбрости и благородству Франциска I — и, наконец, началам математики, которая ему пригодится, чтобы считать вместе со своим министром Сюлли. Он, несомненно, имел склонность к точным наукам, и какое-то время среди его помощников был математик Антуан Мандука.

Безукоризненный дворянин

Однако того блестящего по тому времени образования, о котором мы рассказали, было явно недостаточно. Его мог получить также сын купца или прокурора. С самого начала формирования феодального общества физические упражнения выделяли дворян из остальной массы, а невежеством своим они даже гордились. «Воин, — писал Ла Ну, — должен был уметь написать только свое имя, как будто науки помешали бы ему быть более мужественным». Самым главным достоинством дворянина было искусство управления конем, то есть, как писал Рабле, «уметь поднять коня на дыбы, заставить его перепрыгнуть через ров и частокол, поворачивать его вправо-влево»; кроме того, выполнять верхом упражнения на ловкость: «пробить копьем ратный доспех, нанизать на него кольца… прыгать с лошади на лошадь, не касаясь земли, скакать без стремени и уздечки». Юные принцы обучались у учителей, которые учили их всем тонкостям вольтижировки. Самым известным из них был бретонец Франсуа Керневенуа. Под его руководством Генрих стал одним из самых искусных наездников своего времени, выносливым кентавром, способным оставаться в седле по 15 часов.

Его таланты не остались незамеченными при дворе, где не скупились на насмешки над неуклюжими. Горе тому, кто оплошал, споткнулся, покраснел, остановился перед препятствием, зато аплодисменты зрителей, и особенно зрительниц были мощным стимулом для отважных. Сюлли, перечисляя достоинства своего короля, позже напишет: «Он был от природы очень сильным, здоровым, подвижным и ловким, превосходно ездил верхом, прекрасно владел всеми видами оружия — шпагой, аркебузой, пикой, алебардой, пистолетом; он высоко прыгал, быстро бегал, плавал, как рыба, танцевал любые танцы». Потом Сюлли лукаво добавил: «И все это он проделывал с большим удовольствием и энтузиазмом, особенно в присутствии девушек и дам».

Своей исключительной выносливостью он был обязан прежде всего Ла Гошри. Именно тот приучил его к скачкам верхом при любой погоде, короткому сну под плащом в какой-нибудь халупе, к ветру и снегу, холоду и голоду. Искусство верховой езды находило свое применение на охоте, его любимом развлечении, сугубо аристократическом виде спорта. Некоторые изнуряли себя охотой с почти болезненной страстью, как Карл IX. Генриху было у кого унаследовать это увлечение: семья де Фуа славилась своими охотниками, а его предок Гастон Фебюс был даже теоретиком этого благородного искусства.

Другой привилегией дворян была военная профессия. Ла Гошри препоручил своего ученика бывшему лейтенанту королевской гвардии де Ла Косту, который сформировал маленький отряд из двенадцати молодых дворян. Маленький Беарнец с увлечением познавал тонкости военного искусства. Он часами упражнялся со шпагой, пикой, стрелял из аркебузы. Когда Ла Кост назначил его командиром отряда, Генрих ввел среди своих товарищей железную дисциплину. Вскоре он перестал снимать военную форму.

Физическая ловкость вырабатывалась также в разнообразных играх, которым Генрих научился еще в детстве. Особенно популярной была игра в мяч, предок нашего тенниса. Площадки для игры в мяч имелись во всех королевских резиденциях: в Фонтенбло, Сен-Жермене, Блуа и Лувре. Принцы играли там часами, демонстрируя свою ловкость перед зрителями, толпящимися под навесами, за сетками, оберегавшими их от мячей.

Так воспитывали мальчика, готового ко всему как духом, так и телом. Пьер де Вассьер в своей книге «Дворяне старой Франции» охарактеризовал черты трех поколений XVI века. Первое поколение состояло из заурядных, не очень образованных людей, скованных социальными и географическими рамками, предпочитающими сидеть дома, когда их не уводили размахивать шпагой в Италию. Второе поколение, родившееся в 1525–1530 гг., было более образованным, более склонным добиваться королевских милостей, более разборчивым в выборе брачных союзов. Третье поколение, увидевшее свет в 1550–1560 гг., легко восприняло свободомыслие Ренессанса. К рафинированной античной культуре оно присовокупило скептицизм, который, впрочем, мог дойти до глубокого нравственного разложения. Оно вырвалось из социальных и политических оков, чтобы утвердить свою личность и шествовать собственным путем. Непостоянство, любострастие, эксцентричность. Генрих принадлежал к этому поколению. У него была острая любознательность, непринужденность, но он отличался от своих современников ранней зрелостью. Воспитание, полученное при дворе, не сделало его ни педантом, ни эстетом. Его деревенское детство, здоровье, сила, выносливость, уравновешенный характер быстро выделили его среди сверстников. Его знали. За ним следили. Очарованные им послы сообщали своим государям о его словах и поступках, которым подражали при иностранных дворах. В десять лет Генрих уже был личностью, новой кометой на небосклоне Франции, траекторию которой пытались предугадать.

Глава шестая Путешествие по Франции 1564–1566

Чтобы спасти королевство от гражданской войны, Екатерина Медичи решила продемонстрировать всем французам королевскую семью, предмет ее гордости. Она хотела убедить всех в ее сплоченности, силе, добродетелях и завоевать сердца пышностью королевских церемоний. Должна была исчезнуть всякая вражда, чтобы освободить сцену для величественного спектакля, где главные роли исполнялись королевой и ее детьми. Так и только так можно было укрепить узы верности, ослабленные недавними внутренними неурядицами.

Грандиозный план Екатерины Медичи материализовался в длинном путешествии по провинциям. Французам намеревались показать их совершеннолетнего короля, который уже не был хилым ребенком, а элегантным юношей, ловким в разного рода физических упражнениях, хорошим танцором, властителем, умеющим с превеликим апломбом декламировать перед городскими властями речи, заготовленные его матерью. Путешествие позволило бы также показать армию, сопровождавшую двор, а следовательно, заставить трепетать бунтовщиков и как-то разрешать сложные местные конфликты.

К тому же путешествие давало возможность королеве-матери увидеть своих замужних дочерей, герцогиню Лотарингскую и королеву Испанскую, и, кто знает, быть может, заручиться поддержкой своего грозного зятя, Филиппа II. Для юных принцев путешествие обещало быть очень познавательным. Ни один французский король так всесторонне не познакомился со своим королевством, как Карл IX, а рядом с ним будущие Генрих III и Генрих IV. На протяжении двадцати семи месяцев они будут открывать для себя горы и море, удивляться разнообразию народов, языков и обычаев, знакомиться с сельским хозяйством, любоваться древними памятниками. Это путешествие по Франции трех мальчиков, трех принцев, трех королей было наглядным уроком, о котором мечтал для своего Гаргантюа Франсуа Рабле.

Путешествие

Огромный кортеж тронулся в путь 13 марта 1564 г. Процессия насчитывала тысячи человек и растянулась на несколько километров. В путешествии участвовали королева-мать, король, его брат, герцог Орлеанский, Генрих Наваррский, Маргарита, а также принцы крови, младшие Бурбоны. Их свита состояла из толпы молодых дворян, восьмидесяти фрейлин королевы, ста камердинеров, ста пажей, швейцарской и шотландской гвардии, иностранных послов, членов Королевского совета, поставщиков двора. Одежду, мебель и ковры сложили в фургоны, не забыв костюмы для празднеств, предусмотренных заранее. В кортеже насчитывалось около восьми тысяч лошадей. Молодых принцев сопровождали их наставники. По пути они будут давать уроки, привлекать внимание своих учеников к географическим или историческим достопримечательностям. Перегоны были от 8 до 40 км, а остановки в городах и замках — от нескольких дней до двух месяцев, в зависимости от климата и политической обстановки.

Двор сначала направился в Сане, потом в Труа, где был подписан договор с Англией. Через два дня, 14 апреля, Генрих упал и ударился головой. Ушиб был пустячным, но происшествие послужило поводом для Екатерины написать Жанне любезное письмо: «Если бы наше дорогое дитя не ушиблось, играя в мяч, мы были бы уже в Шалоне. Прежде чем пуститься в путь, я хотела убедиться, что он в состоянии ехать с нами, хотя, хвала Господу, он почти здоров. И я смею вас уверить, что он чувствует себя хорошо, и надеюсь, что вы к своему удовольствию найдете его в добром здравии, так как те, кто его видит, считают его самым красивым ребенком на свете. Надеюсь, он не станет хуже в моих руках».

Королева-мать напомнила «своей товарке», что ее присутствие было бы желательно на следующей остановке. После Бар-ле-Дюк, где она крестила своего первого внука, сына герцогини Лотарингской, Екатерина и двор направились в Лангр, а потом в Дижон, где юные принцы участвовали в учебном обстреле города королевской артиллерией. В Шалоне путешественники сели на корабли и поплыли в Масон, куда несколько дней тому назад прибыла королева Наваррская.

Ее прибытие не прошло незамеченным. Жанну д'Альбре сопровождали восемь одетых в черное кальвинистских священников и вооруженный эскорт из трехсот всадников. Их вид и поведение резко отличалось от пестрой и шумной толпы французских придворных. Более того, известия из Беарна были пугающими. После возвращения на Юго-Запад, Жанна внедряла кальвинизм, не останавливаясь перед самыми крайними мерами. Кальвин послал ей в помощь священника Жана-Раймона Мерлена. В церквах Ласкара и По были запрещены католические богослужения, статуи разрушены. В Беарне была провозглашена свобода совести и теоретическое равенство двух конфессий — теоретическое потому, что фактически протестантские обряды повсюду возобладали над мессой, к ярости католического духовенства и его прихожан. Кардинал д'Арманьяк безуспешно пытался отговорить свою кузину от раскола, предупреждая о возможных последствиях ее опрометчивых действий. Жанна не осталась в долгу. Она вдребезги разбила теологическую аргументацию кардинала, обозвав его при этом «старым невеждой», что привело их к окончательному разрыву. Папа вызвал упрямую мятежницу на суд Инквизиции. Все понимали, что заочный приговор, который будет неизбежно вынесен судом, лишит ее всех владений. К счастью, за нее вступилась перед Римом неожиданная союзница. Екатерина Медичи не могла допустить, чтобы Святой престол распоряжался по своему усмотрению короной, так как такой прецедент был бы опасен также и для Франции.

Из чувства благодарности Жанне следовало бы вести себя в Масоне сдержанно, но ее непримиримость не знала границ. 1 июня, на следующий день после своего прибытия, они ничего не сделала, чтобы помешать своим людям оскорблять процессию в честь праздника Тела Господня, которая шла по улицам во главе с ее деверем, кардиналом Бурбонским. Как и в Вандоме, это было оскорблением не только религии, но и семьи, Бурбонов. Прискорбное происшествие в Масоне вызвало возмущение католиков и омрачило встречу королевы Наваррской с сыном, когда через два дня после этого скандального инцидента двор прибыл в Масон. Тотчас же уведомленная кардиналом, Екатерина решила действовать. Она не хотела, чтобы ее обвинил в слабости испанский посол, который участвовал в путешествии и обо всем подробно информировал своего короля. Королева-мать организовала другую процессию, пригласив на нее Жанну и всех беарнцев, которые должны были идти обнажив голову.

Путешествие продолжилось торжественным въездом в Лион. Генрих, одетый в темно-красный бархат, расшитый золотом, ехал верхом третьим, за королем и его братом. Но Жанне претила вся эта мишура и суетность. Ее все раздражало, и в первую очередь ее деверь, принц Конде, гугенотский герой Орлеана, который стал посмешищем, признав недавно своим сыном ребенка от Изабеллы де Лимейль, одной из красавиц «летучего эскадрона» королевы-матери. Жанна считала своим долгом бороться с безнравственностью, нечестивостью, легкомыслием двора, грозившими погубить душу ее сына. Лион был городом, пронизанным духом Реформации, очагом гуманизма и центром распространения новых идей. Жанна сочла время и место подходящими для перевоспитания сына. Она водила его на протестантские богослужения, проводимые под открытым небом в знак протеста против запрещения короля служить в зданиях. Но она быстро обнаружила, что ее сын больше ей не принадлежал. Он был Бурбоном, его дядя кардинал представлял его иностранным послам как первого принца крови, что подразумевало его принадлежность к католичеству. Более того, чтобы оградить его от влияния матери, принца заперли в его апартаментах и запретили туда доступ кому бы то ни было.

В Кремье, где расположился двор, чтобы укрыться от чумы, вспыхнувшей в Лионе, Жанна обратилась к королеве с просьбой. Не разрешит ли ей Екатерина уехать с Генрихом в Беарн? Ответом был категорический отказ. Его подсластили подарком в 150000 ливров и попросили Жанну удалиться, но не в Беарн, а в Вандом. Она и в самом деле туда отправилась. Ее прибытие вызвало там беспорядки.

Генрих сопровождал своих кузенов в Баланс, Монтелимар, Оранж и Авиньон, где Карл IX председательствовал на капитуле королевского ордена Святого Михаила. Однако его присутствие не отмечено в хрониках. 16 октября двор прибыл в Салон-де-Прованс. Там произошло одно из самых известных событий. В этом городе жил знаменитый прорицатель Мишель де Нотр-Дам, Нострадамус. Екатерина, живо интересующаяся всякого рода предсказаниями и гаданиями, несомненно, изменила маршрут, чтобы с ним встретиться, Она нанесла ему визит и спросила о судьбе своих детей. На следующий день любопытство одолело уже самого Нострадамуса. Ему рассказали о принце Наваррском так много интересного, что он захотел его увидеть и осмотреть без одежды, чтобы распознать на его теле знаки судьбы. На следующий день, — рассказывал позже Пьер де Л'Этуаль, — когда принц был еще в постели, Нострадамуса провели в его спальню. Он довольно долго его рассматривал и сказал воспитателю, что этот ребенок получит все наследство Валуа. Потом добавил: «И если Господь дарует вам милость дожить до тех пор, вашим государем будет король Франции и Наварры». То, что казалось невероятным, случилось при нашей жизни. Об этом предсказании король часто рассказывал королеве, шутливо добавляя, что на него так долго не надевали сорочку, дабы Нострадамус смог его как следует рассмотреть, что он испугался — а не собираются ли его высечь.

В Экс-ан-Провансе, Иере, Тулоне двор любовался экзотическими растениями, апельсиновыми и хлопковыми деревьями, пальмами и, конечно же, Средиземным морем. В Марселе принцев, переодетых турками, пригласили на галеру, и они участвовали в репетиции морского сражения. Направляясь на молитву в храм, Карл IX положил начало шутке, которую он будет часто повторять. Увидев рядом с собой своего кузена-еретика, который по протоколу должен был его сопровождать до порога, он сорвал с него шляпу и забросил ее внутрь церкви, чтобы вынудить его войти. Можно себе представить последовавший за этим взрыв смеха. Товарищеские отношения и игры, безусловно, одерживали верх над религиозными различиями.

Наконец двор добрался до Гиени, губернатором которой был Генрих. Последний загодя выехал туда, чтобы встречать своего короля в каждом городе. Жанна издалека следила за тем, чтобы ее сын вел себя сообразно своему высокому положению и использовал путешествие для посещения тех собственных владений, где он еще не бывал.

Кортеж приближался к Байоне, где готовились к встрече королевы Испании, и принц Наваррский собрал по этому случаю все местное дворянство. 14 июня в Андуэ, когда Елизавета Валуа пересекла границу и встретилась со своим братом, Генрих не упоминается среди присутствующих. Вероятно, Филипп II потребовал, чтобы его не было, поскольку сам претендовал на корону Наварры. Но Генрих присутствовал на въезде молодой королевы в Байону, и кардинал Бурбонский уступил ему свое место в первом ряду. Он также бывал на турнирах, которые скрашивали трудные переговоры с представителем Филиппа II герцогом Альбой. По словам канцлера Наварры Калиньона, Екатерина даже позволила принцу присутствовать на некоторых дипломатических собраниях, по меньшей мере на одном из них, когда герцог Альба посоветовал убить Колиньи, загадочно заявив, что «голова одного лосося стоит больше тысячи лягушачьих голов».

Испанцы уехали, мало уверовав в обещания Екатерины, но величественная осанка юного Генриха произвела на них большое впечатление, если верить герцогу Рио Секко: «Он выглядит, как император или тот, кто им станет». После отъезда испанцев Екатерина могла сделать некоторые поблажки Жанне. Она разрешила ей вернуться в Нерак, куда собиралась отправиться сама. Нерак был столицей герцогства д'Альбре, в нем насчитывалось тогда 15000 жителей. Нависая над илистыми водами Баизы, высился четырехугольный замок сеньоров д'Альбре с четырьмя башнями. Главный корпус здания, где находились жилые помещения, выходил на реку. Маргарита Наваррская любила останавливаться в этом замке, именно в садах Нерака происходило действие ее пикантных новелл из «Гептамерона». Жанна д'Альбре была там хозяйкой как герцогиня д'Альбре, вассал короля Франции. Ей бы не позволили принимать французский двор в землях, где она была суверенной государыней, в По или в Сен-Жан-Пье-де-Пор.

Карл IX был потрясен количеством разрушенных церквей и опустошенных замков Юго-Запада, религиозная война свирепствовала здесь сильнее, чем предполагали в Париже. Поэтому во время четырехдневного пребывания в Нераке (с 28 по 31 июня 1555 г.) Екатерина осаждала Жанну просьбами проявить больше терпимости и уважения к католической церкви. Что касается Беарна, Жанна осталась непреклонной, но она сделала кое-какие уступки для Нерака, где была обязана подчиняться законам королевства. Когда двор собирался уезжать, Жанна получила разрешение оставить у себя на некоторое время сына. Она использовала эту небольшую передышку, чтобы представить Генриха гугенотским вождям. Мать и сын посетили свои ленные владения Флеш и Вандомуа, а потом вместе с принцем Конде и Рене Феррарской присоединились в Блуа ко двору. В декабре в королевском замке Блуа собрались все высокопоставленные вельможи королевства — адмирал Колиньи, кардинал Лотарингский, коннетабль Монморанси и другие. Как обычно, прибытие королевы Наваррской вызвало небольшой скандал: она тут же организовала протестантскую проповедь в своих покоях. Это стоило ей некоторых неприятностей, но она их стерпела, чтобы иметь возможность остаться с сыном. Оттуда двор направился в Мулен, где королева-мать сделала последнюю попытку примирить Колиньи и Гизов. 1 мая 1566 г. двор вернулся в Париж.

Возвращение в Париж

Ситуация в Париже была менее напряженной, чем можно было предполагать. Сохранится ли это спокойствие надолго? Во всяком случае Жанна сочла город достаточно спокойным, чтобы остаться там на восемь месяцев. В столице у нее было много дел, и прежде всего тяжба с кардиналом Бурбонским по поводу наследства Бурбонов-Вандомских. Кроме того, она предпринимала отчаянные попытки помешать красавцу герцогу Немурскому жениться на Анне д'Эст, вдове Франсуа Гиза. Вместе с Теодором де Безом она возбудила также судебный процесс против Жака Спифама, протестантского священника, не оправдавшего ее доверия. В этот период резко обострились мстительные и сутяжнические стороны ее характера. Она стала сварливой. Плохое настроение усугубляли приходящие из всех ее владений и даже из По протесты ее подданных или вассалов против фискальной и религиозной политики, вскоре перешедшие в вооруженные восстания.

Другой причиной для волнений было воспитание тринадцатилетнего сына. Это был возраст совершеннолетия французских королей. Она сочла, что он хорошо просвещен в вопросах религии и нашла в нем «тот корень благочестия, который даст ветви и плоды. Генрих остался твердым в вере, несмотря на поношения истинной религии. Возблагодарим за это Господа!» — восклицает она в своих мемуарах, но гуманитарное образование, которое дал Генриху недавно скончавшийся добряк Ла Гошри, показалось образованной дочери Маргариты Наваррской весьма слабым. «Должна вам признаться, — пишет она Теодору де Безу, — что семь лет, проведенных моим сыном под руководством покойного Ла Гошри, можно считать потерянными. Он ничему не научился, кроме некоторых зазубренных правил».

Для восполнения недостатка знания Жанна приставила к сыну кальвинистского дворянина Жана Морели де Виллье, возможно, рекомендованного братом адмирала Колиньи, Оде де Шатильоном. Но тут Жанне не повезло: Морели был осужден женевским судом за свой трактат о протестантской церкви. По приказу Кальвина его книга была публично сожжена на городской площади. После этого Жанна не могла оставить его в своем доме.

Королева Наваррская все больше и больше становилась душой протестантского движения. Ее отношения с двором снова обострились. Двое из ее капелланов были арестованы. Нужно было уезжать. Чтобы мотивировать просьбу о своем отъезде, которую она подала Карлу IX, Жанна сослалась на желание увезти сына в его родовые владения, в которых он еще не бывал. В первый раз они действительно поехали в Пикардию, во второй — в Ле Ман, Вандом, Бомон-сюр-Сарт, Сент-Сюзанн и Ла Флеш. Второе путешествие было разрешено как раз в тот момент, когда стало известно, что в Нидерландах началась война и восставшие гезы решили отвоевать у испанских завоевателей свои религиозные и гражданские свободы. Когда Жанна и Генрих покинули Париж, Конде и Колиньи тоже получили разрешение короля удалиться. Этот массовый отъезд в январе 1567 г. не ускользнул от внимания испанского посла. Как всегда хорошо информированный, он через несколько дней сообщил королеве-матери что Жанна ее обманула и не собирается вернуться ко двору. Так и случилось: после непродолжительной остановки в Ла Флеше королева Наваррская и ее сын поспешили в Пуату, а потом в Гасконь. Пробил час мятежа.

Глава седьмая Первый мятеж: Ла Рошель 1567–1570

Увезя в Беарн без разрешения короля совершеннолетнего принца, пусть даже собственного сына и наследника наваррской короны, Жанна перешла Рубикон. Она показала всей Европе, что этот мальчик, из которого хотели сделать католика Бурбона, на самом деле — протестант д'Альбре. Последующие события будут трагическим, но и совершенно логичным следствием этого первого акта неповиновения и независимости. Генрих со своей стороны заявил о своем полном согласии с религиозными убеждениями и политикой своей матери. Так внезапно оборвались связи, которые столь старательно устанавливала Екатерина между ним и своими сыновьями. Их непрочность открылась королеве-матери именно в тот момент, когда она думала, что может извлечь из них выгоду. Принц Наваррский перестал вести себя как первый французский принц крови. Под энергичным влиянием матери он выбрал для себя роль иностранного принца, а потом и вождя протестантской партии.

Протестантский Беарн

Враждующие партии, уставшие от вялотекущего раздора и холодной войны, стремились к непримиримой борьбе. Конфликт разразился в сентябре. Конде принял командование военными операциями мятежных протестантов. Вместе с Франсуа д'Андело, братом Колиньи, он замыслил похитить короля и королеву-мать во время пребывания двора в Монсо-лес-Мо. Проведав об этих планах, Екатерина увезла короля в Париж под охраной швейцарских гвардейцев. Судьба ей благоприятствовала. В ноябре битва у Сен-Дени закончилась победой королевских войск и одновременно освободила ее от бездарного и несговорчивого старика, коннетабля Монморанси, павшего в бою.

Жанна узнала о намерениях своего шурина, когда находилась в пути в свой город Фуа. Поспешно вернувшись в По, она не предприняла никаких действий. Королева Наваррская все еще не решалась ввязаться в вооруженное противостояние. Она даже не разрешила своим дворянам присоединиться к армии Конде.

В это время Беарн был новой Женевой со своей национальной церковью и академией, предназначенной для обучения нового поколения кальвинистов. Всевозможные запреты тяжким бременем легли на плечи беарнцев, с точки зрения королевы чересчур веселых и чересчур распутных. В июле 1566 г. она издала ордонансы, запрещающие сквернословие, пьянство, проституцию, попрошайничество, продажу игральных карт и костей и даже танцы вокруг майских деревьев, специально посаженных на городских площадях. Церковные доходы перешли в распоряжение кальвинистов или использовались для помощи неимущим. Синод объявил о полном упразднении католицизма в Беарне. Но женевская религия затронула до сих пор только меньшинство беарнцев, особенно просвещенную буржуазию, малочисленную в этой сельской стране, где города были небольшими и редкими. Таким образом, недовольство зародилось именно в народных массах, подстрекаемых к насильственным действиям католическим духовенством, лишившимся своих приходов и имущества.

При содействии испанских агентов и с благословения каноников кафедральных соборов Лескара и Олорона возник заговор, в котором участвовала небольшая группа дворян. Его целью было устранение королевы и ее детей и изгнание протестантских священников. Предполагалось, что событие произойдет в Олороне, где сопротивление католиков было сильнее, чем в По, Жанну вовремя предупредили, но так как кровопролитие претило ее благочестивому характеру, она расстроила планы заговорщиков, не прибегая к насилию. Однако в 1567 г. недовольство разгорелось с новой силой на бурных заседаниях Штатов Беарна. Королева, против которой выступили депутаты дворянства и духовенства, еще больше ужесточила политику и объявила о своем решении окончательно искоренить «идолопоклонство», во всяком случае, в Беарне.

В Нижней Наварре, где было сильно испанское влияние, католицизм продолжал удерживать свои позиции. Использовав в качестве предлога защиту местных свобод, группа наваррских дворян под руководством графа де Люкса подняла знамя мятежа. Жанна попыталась помирить бунтовщиков, послав к ним с отрядом пехоты капитана Лалана, но восставшие арестовали ее представителя и заключили его в замок Гарри. Это прямое посягательство на ее власть глубоко оскорбило королеву, и раз уж они не подчинились ее представителю, она решила послать к ним сына.

Это была первая военная кампания юного Генриха. Он отбыл в феврале 1568 г. вместе с графом Грамоном во главе небольшого отряда беарнских дворян. Операция обошлась без больших потерь, так как бунтовщики сдались без боя. Вернувшись в маленькую столицу горного королевства, Генрих собрал толпу народа и поручил выступить перед ней на местном наречии своему генеральному прокурору Жану д'Этшару. Наваррцы по-отечески были призваны к порядку, и принц заверил их, что ни он, ни его мать «никогда не посягнут на их привилегии, обычаи и свободы и не будут принуждать их сменить религию». В этом и состояли требования населения.

Беарн благосклонно воспринял возвращение наследного принца. Генрих сильно изменился, вырос, утратил свой южный акцент, приобрел безупречные аристократические манеры, но остался таким же весельчаком, как и раньше. Мать решила серьезно взяться за его дальнейшие воспитание. Она приказала возобновить упражнения для развития его физической выносливости, ночные походы, невзирая на холод и снег. Он охотился в Пиренеях на медведей и кабанов, играл в мяч у стен замка По. Но прежде всего Жанна следила за его гуманитарным образованием. Наставником принца она назначила Флорана Кретьена, стойкого гугенота и превосходного гуманиста, который писал по-гречески и по-латыни с безупречностью древних. Генрих не испытывал к нему такой же сердечной привязанности, как к Ла Гошри, но он надолго оставит его при себе и поручит ему преподавать историю и математику юному Рони, а также своему будущему верному помощнику и другу — Сюлли. Возобновилось чтение Гомера, Вергилия и Ронсара. «По правде говоря, мои наставления ему мало пригодились», — с горечью позже скажет Флоран Кретьен.

Но это всего лишь сетования педанта, так как ум принца стал живее и проницательнее, и сам он все больше импонировал окружающим. Когда в 1567 г. он был на карнавале в Бордо, один магистрат отметил: «У нас сейчас принц Беарнский. Нужно признать, что это очаровательное создание. В 13 лет у него все качества семнадцатилетнего или восемнадцатилетнего. Он мил, учтив и предупредителен. Он всегда говорит кстати, и когда речь идет о дворе, сразу заметно, что он отменно осведомлен, но не позволяет себе сказать ничего лишнего». Другой магистрат добавляет: «Он изо дня в день умножает число своих верных слуг и с удивительной легкостью завоевывает сердца. Мужчины его почитают и уважают, дамы им восхищаются. Хоть у него рыжие волосы, они не находят его из-за этого менее привлекательным. У него очень правильные черты, нос ни слишком большой, ни слишком маленький, глаза ласковые, лицо смуглое». Стало быть, в те времена Генрих уже владел искусством обольщения. Он привез в Бордо моды французского двора, балы и маскарады, любил попировать, обожал азартные игры, но умел также использовать своих почитателей. «Когда у него не было денег, он посылал тем, кого считал своими друзьями, долговые расписки и просил либо отослать их обратно, либо прислать сумму, которая в них значилась. Посудите сами, был ли дом, где бы ему отказали». Вряд ли Жанна одобрила бы такое поведение, но на карнавале в Бордо ее не было.

1567 год открывает бесконечную серию всевозможных историй о Генрихе, о его остроумии и находчивости. Возвращение на родину стимулировало его хорошее настроение и, несмотря на наставления матери, он по-прежнему сохранял свою веселость и жизнерадостность. Все забавные истории о нем так или иначе повторяют три основных мотива: находчивость, отвага и женщины. Вот один из самых давних анекдотов. Генрих, которого ждали в городе Лектуре, прибыл раньше срока и у городских стен, где его должны были встретить местные власти, увидел сборище нищих, последовавших за ним через ворота. Сопровождаемый этим внезапным эскортом, он встретил магистратов и сказал им: «Сколько вы затратите, господа, чтобы попотчевать меня сегодня? Не менее шестисот ливров. Так вот, отдайте их этим добрым людям, а завтра вы будете моими гостями».

Эпизод в Лектуре произошел, вероятно, во время инспекционной поездки по стране, которую королева поручила сыну. В стране не восстановилось спокойствие, и наваррский заговор не остался без последствий. Екатерина Медичи тайно поддерживала мятежников и их вождя, графа де Люкса, которого она наградила цепью королевского ордена святого Михаила. В 1568 г. ее представитель, Мот-Фенелон, неоднократно пытался добиться прощения для заговорщиков и уговорить Жанну вернуться с детьми ко двору. В июле, когда характер переписки между двумя королевами внушал надежды на перемирие, Генрих воспользовался этим обстоятельством, чтобы потребовать полного осуществления своих обязанностей наместника Гиени, то есть отстранения Блеза де Монлюка, который был назначен на период его несовершеннолетия.

Бегство

Война в Голландии поставила под вопрос примирение двух королев. Испанские войска одержали победу над гезами, но гугенотская партия во Франции приняла сторону восставших. Королева-мать больше всего боялась ответных мер со стороны короля Испании, крайне разгневанного тем, что Франция помогала мятежникам. Она также с удивлением констатировала явное нежелание своих католических подданных соблюдать эдикты о веротерпимости. Настал момент расправиться со всеми вождями протестантской партии, кем бы они ни были, чтобы обезглавить оппозицию. Она отдала приказ арестовать Конде, Колиньи, Андело, кардинала де Шатильона и, разумеется, Генриха Наваррского. После чего направила в Гасконь Жана де Лосса, бывшего наставника принца, поручив ему привезти последнего, будь-то по доброй воле либо «хитростью или силой, когда он будет охотиться».

Намерения Екатерины Медичи стали известны другой стороне. 15 августа 1568 г. Жанна спешно вернулась из Тарба в Нерак. Для ее защиты туда прибыли вооруженные отряды гугенотов. Возвращение Ла Вопильера, которого она послала ко двору требовать претворения в жизнь эдикта о мире, положило конец всем ее сомнениям: отныне любой компромисс был невозможен, монархия решила открыто бороться с гугенотами. Жанне ничего не оставалось, как уступить настойчивым просьбам своих приближенных «сесть с детьми в одну лодку с протестантами». Так королева Наваррская стала во главе французской Реформации.

Эмиссары королевы-матери повсюду терпели фиаско. Все гугенотские вожди сумели вовремя покинуть свои дома и бежали в Ла Рошель. Настала пора уезжать и королеве. 6 сентября она покинула Нерак вместе с Генрихом, Екатериной и пятьюдесятью дворянами. Эмиссар королевы-матери Ла Мот Фенелон, последовал за ней, чтобы уговорить ее вернуться. По дороге он спросил Генриха о причинах его путешествия в Ла Рошель. Тот холодно ответил: «Чтобы не тратиться на траурные одежды», подразумевая под этим, что если принцы крови умрут все сразу, будет меньше расходов на похороны. На следующий день Ла Мот сказал ему, что он будет той головешкой, которая воспламенит Францию, на что Генрих ответил: «Я потушу этот пожар ведром воды, которое заставлю вылакать кардинала Лотарингского, чтобы он лопнул от водянки».

28 сентября 1568 г. Жанна, Генрих и Конде прибыли в Ла Рошель. За несколько дней до воссоединения гугенотов со своими вождями в Ла Рошели Карл IX попытался урезонить своего кузена и друга детства, но жребий был уже брошен. Прикрываясь мифом об общественном благе и своей ролью протестантского мессии, Генрих начал борьбу против короля. Карл IX молниеносно отреагировал на концентрацию сил мятежников. Эдикт от 25 сентября запрещал исповедовать протестантскую религию, предписывал пасторам в двухдневный срок покинуть страну и лишал должностей всех королевских чиновников, примкнувших к Реформации. Кроме того, король отдал приказ своему наместнику в Суле оккупировать Беарн и Наварру.

Военные действия начались. К бургундским отрядам, которые привели Конде и Колиньи, присоединились дворяне из Пуату и Сентонжа. Жанна привела восемь кавалерийских эскадронов и три пехотных полка, набранных в Беарне и Гаскони. Франсуа д'Андело командовал своими бретонцами и анжуйцами. Ожидалось также пополнение из Лангедока. Однако эти дворянские военные соединения были малочисленными, поэтому решили набрать наемников, которые всегда были решающей силой на поле боя. В 1568 г. подошли отряды ландскнехтов, присланные Вильгельмом Оранским и его братом Людвигом Нассау, национальными героями, которые возглавили восставших гезов. Свою помощь пообещал также герцог Баварский.

В ожидании подкрепления Ла Рошель стала опорным пунктом сопротивления. Жанна обосновалась в городе как глава административной, дипломатической и финансовой власти, тогда как Колиньи и Конде брали штурмом соседние города. Их противником был другой Бурбон, герцог Монпансье, наместник короля в Анжу и Турени. Генрих Наваррский участвовал в этих операциях. Первым его штурмом стал Ангулем, за ним последовали Понс и Бле.

В конце лета Екатерина Медичи начала концентрировать свою армию в Орлеане. Командование она поручила не королю, которого нельзя было подвергать опасности, а его брату Генриху, бывшему герцогу Орлеанскому, ставшему два года назад герцогом Анжуйским — последний занял к тому времени вакантную после смерти Антуана Бурбонского должность наместника королевства. Обе противоборствующие армии насчитывали примерно 30000 солдат. Королевская армия двинулась в поход от Луары на Юго-Запад, чтобы помешать гугенотам соединиться с чужеземными войсками, идущими из Германии. После небольших столкновений противники встретились у Лудена, но началась зима и боевые операции были отложены. Биографы Генриха утверждали, что он настаивал на наступлении, несмотря на время года, но исстари не было принято воевать зимой.

В феврале 1569 г. стало ясно, что наемники не подоспеют к назначенному сроку, оставалось только надеяться на обещанное подкрепление с Юга, поэтому Колиньи и Конде двинулись в южном направление. Узнав об этом, герцог Анжуйский немедленно снялся с лагеря и 13 марта перехватил их около Жарнака. Сражение сразу же приняло для гугенотов скверный оборот. Колиньи был окружен противниками, Конде ринулся ему на помощь, но во время рукопашной схватки упал. Вставая, он поднял забрало, чтобы его узнали королевские офицеры, которым он хотел сдаться, но капитан гвардии герцога Анжуйского сразил его в упор выстрелом из пистолета. Эта короткая расправа лишила гугенотов их главного вождя.

Упомянутое событие стало решающим для судьбы принца Наваррского. Несмотря на свой юный возраст — пятнадцать лет и три месяца, он неожиданно выдвинулся на передний план. Жанна отважно взвалила на свои плечи бремя ответственности за семью — она заложила свои драгоценности и часть владений, чтобы пополнить армию. Перед строем войск и в присутствии мэра Ла Рошели она представила нового верховного главнокомандующего — своего сына. После того как он поклялся своей душой, честью и жизнью служить правому делу, войска восторженно приветствовали его и провозгласили вождем.

Портрет, хранящийся в Женевской библиотеке, изображает принца в возрасте пятнадцати или шестнадцати лет в кожаном военном колете. Лицо вытянулось и стало мужественнее, щеки слегка впали, нос начал «бурбонизироваться», коротко подстриженные волосы открывают высокий лоб, взгляд волевой и проницательный. Увеличилось сходство с матерью, но с виду это уже юный сатир, дерзкий и насмешливый.

О главенствующей роли принца Наваррского свидетельствует возросший объем его переписки. Он просит помощи и субсидий у курфюрста Саксонского или у королевы Англии, ведет письменные переговоры с герцогом Анжуйским о судьбе раненых, взятых в плен при Жарнаке. Мать все еще руководит им, ее язвительный стиль легко угадывается в его письмах, особенно в тех, где содержатся упреки по поводу убийства Конде или протесты против претензий Гизов, заявивших, что ведут свое происхождение от Карла Великого. После бесчисленных проволочек останки принца Конде были возвращены и захоронены в Вандоме, вероятно, в соборе святого Георгия.

Отступление адмирала

После поражения при Жарнаке Колиньи решил ожидать подкрепление. В конце марта отряды герцога Баварского вступили во Францию и продвигались через Бургундию; и Берри. Войска соединились в Сент-Ирье. Благодаря этому пополнению гугенотская армия превосходила теперь королевскую на 4–5 тысяч кавалеристов и на 10–12 тысяч пехотинцев. Но неожиданные обстоятельства вынудили адмирала разделить свои войска. Поскольку граф де Люкс, несмотря на приказы короля, не спешил с вторжением в Беарн, герцог Анжуйский поручил эту задачу более энергичному военачальнику, Антуану де Торриду. За два месяца Торрид выполнил это приказание, не сумев взять лишь крепость Наварранкс. Гугеноты не могли допустить оккупации Беарна, единственного оплота Реформации, поэтому Колиньи послал часть войска с Габриелем де Монгомери, поручив ему набрать пополнение в Керси, Альбигуа и графстве Фуа, чтобы отвоевать занятые Торридом земли. Затем адмирал выступил против королевской армии и осадил Пуатье, но энергичная оборона города Генрихом Гизом вынудила его снять осаду и отступить.

Войска соединились в Ниоре, куда приехала и Жанна. Нужно было срочно найти новые резервы для нанесения удара в парижском регионе, то есть на вражеской территории, где двор был наиболее уязвим, Так началось это знаменитое отступление через Юг, описанное Агриппой д'Обинье с эпичностью «Анабасиса» Ксенофонта.

В Беарне Монгомери за две недели блестяще справился со своей задачей, изгнав оттуда оккупантов и восстановив кальвинизм. После этого он двинулся навстречу Колиньи. Обе армии соединились 3 января 1570 г, и пошли в сторону Аженуа, Монтобана и Тулузы.

Эта военная кампания сохранилась в памяти современников как один из самых ужасных эпизодов гражданской войны. Продвижение войска, подобно опустошительному урагану, сопровождалось насилиями, массовыми убийствами, поджогами монастырей, церквей, а также ферм и амбаров с зерном. Католики и протестанты равным образом подвергались жестокому обращению ненавидимых и одними и другими банд наемников, которых в свою очередь уничтожали крестьяне, как только те отставали от своих. Генрих был свидетелем этих страшных событий, но не ожесточился — ненависть вообще была несвойственна его натуре.

Потом ураган устремился в сторону Тулузы. К армии адмирала присоединились отряды, набранные в Лангедоке, Монпелье, Ниме и Монтелимаре; таким образом, его войско насчитывало 4500 солдат, причем все на лошадях, чтобы увеличить скорость продвижения. Дабы помешать походу адмирала на Север, король приказал войскам маршала де Коссе, в четыре раза большим по численности, преградить ему дорогу. Однако Колиньи удалось пробиться у Арне-ле-Дюк. Известно, что именно тогда Генрих Наваррский впервые в жизни по-настоящему участвовал в сражении. Несмотря на возражения штаба, он принял командование передовым отрядом; К счастью, его первое боевое крещение совпало с первой победой гугенотов, одержанной после стольких неудач. Впрочем, этот успех совпал с другой успешной военной операцией: Ла Ну обратил в бегство католические войска в Пуату.

Королева-мать устала от войны, не давшей удовлетворительных результатов. Уже несколько месяцев она вела мирные переговоры и активную переписку с Жанной. Эмиссары метались между двором, Ла Рошелью и гугенотской армией. Колиньи вел переговоры через молодого дворянина Шарля де Телиньи, который впоследствии станет его зятем. Он поручил Телиньи требовать свободы вероисповедания. При несоблюдении этих условий Колиньи угрожал продолжить поход на Париж, но болезнь снова приковала адмирала к постели. Он был вынужден отказаться от наступления и предложил королю мир. Мир был подписан Телиньи 29 июля 1570 г. в Сен-Жермен-ан-Ле. Последующий за ним эдикт подтвердил статьи Амбуазского договора, за исключением того, что теперь протестантство перестало быть прерогативой дворянства, так как богослужение разрешалось в предместьях двух городов каждой провинции, но запрещалось при дворе, на расстоянии двух лье от королевских резиденций и десяти лье от Парижа. И, наконец, одна из статей эдикта содержала официальное признание королем протестанской партии, а кроме того, гугенотам на два года были отданы четыре крепости: Ла Рошель, Монтобан, Ла Шарите и Коньяк. Блистательная победа адмирала!

Глава восьмая Кровавая свадьба 1570–1572

Итак, военные действия пошли гугенотам на пользу. Собравшиеся 25 октября в Ла Рошели Жанна д'Альбре, Генрих Наваррский, Генрих Конде и Колиньи могли себя поздравить с достигнутыми результатами, оправдывающими задним числом нелегкое решение выступить с оружием в руках против своего короля. Конечно, можно было опасаться, что эдикт, не поддержанный большинством населения, не будет выполняться в полном объеме, как это уже было с предшествующими, но гугеноты владели теперь крепостями, которые послужат им стратегическими базами сопротивления. Вспоминали погибших — Людовика Конде и, по-видимому, отравленного Франсуа д'Андело. Ряды старшего поколения поредели; в высшем эшелоне, не считая Генриха и Жанны, остался один Колиньи.

Жанна использовала мирное время для защиты дела всей своей жизни. Она знала, что папа Пий V настроен враждебно к протестантизму. Поэтому она настойчиво требовала от Екатерины Медичи соблюдения эдикта о веротерпимости: «Мы скорее умрем, чем откажемся от Бога и нашей веры, которую мы не можем исповедовать без богослужений, как тело не может жить без воды и пищи».

При французском дворе смирились с этой полупобедой-полупоражением. То, чего не смогли добиться силой, с течением времени можно добиться хитростью, привлекая на свою сторону одного за другим вождей протестантской партии. Именно так думала Екатерина, но Карл IX, завидуя лаврам своего брата Генриха Анжуйского, хотел установить прочный мир в королевстве, чтобы направить свои войска в Нидерланды, где он мечтал померяться силами с испанцами. Лучшим союзником для организации этой кампании он считал Генриха Наваррского, к которому он продолжал испытывать граничащую с восхищением дружбу. Его отсутствие на больших придворных празднествах — на его бракосочетании, в ноябре 1570 г. с дочерью императора Елизаветой Австрийской, потом на торжественном въезде в Париж в марте 1571 г. — обидело Карла IX. Желание молодого короля видеть своего кузена при дворе нашло отклик у всех, кто думал, что, освободившись от влияния своей матери, Генрих Наваррский вернется в лоно католицизма. В октябре 1569 г. об этом писал своему королю испанский посол, на следующий год — тосканский. Наблюдатели отметили, что во время отступления по Франции Генрих был удручен, видя столько разрушенных церквей в долине Роны, и что, узнав об этом, Колиньи отчитал его воспитателя, допустившего столь неуместные переживания. Форсирование планов женитьбы на Маргарите Валуа казалось подходящим средством для того, чтобы ускорить отречение Генриха от протестантства.

Теща и свекровь

Карл IX возлагал на этот план радужные надежды, поэтому можно понять его ярость, когда он узнал о любовной интриге своей сестры с восемнадцатилетним красавцем герцогом Гизом, всячески обласканным прекрасным полом. Первые слухи об этом возникли осенью 1569 г. стараниями герцога Анжуйского. На следующий год слухи возобновились, и король потерял терпение. Он также узнал от матери о существовании любовной переписки, которую она перехватила. Рано утром 27 июня 1570 г. король «в сорочке и халате», вне себя от гнева, ворвался к матери, требуя наказать Маргариту. Мать и брат вызвали ее, несмотря на неурочный час, допросили, потом накинулись на нее и основательно отколотили. Понадобился час, чтобы привести в порядок разорванное платье и испорченную прическу. Скандал сразу же получил огласку. Гизы струхнули и поспешили женить молодого повесу на Екатерине Клевской, вдове принца Порсиана.

Однако Екатерина Медичи не отказалась и от других брачных планов. Сначала она собиралась выдать дочь за дона Карлоса, сына Филиппа II, потом, после его трагической кончины, за овдовевшего к тому времени самого Филиппа II или за короля Португалии. В конце концов, она согласилась с советами клана Монморанси и решила заключить наваррский брак, согласно обязательствам, принятым ранее. Переговоры с Ла Рошелью велись весь 1571 год.

Две королевы имели совершенно разные представления об этом браке. Жанна хотела обусловить его неукоснительным выполнением статей эдикта, то есть некоторое время подождать результатов, тогда как Екатерина с января пыталась ускорить события и послала в Ла Рошель эмиссаров. Но Жанна доставила условия: возвращение городов Гиени, где все еще стояли королевские гарнизоны, и отказ короля от поддержки католических мятежников Беарна.

Между тем прошли месяцы, и тайная стратегия королевы-матери начала приносить плоды. Возникли разногласия в самом гугенотском руководстве. Жанна мужественно противостояла проискам флорентийки, но менее проницательный Колиньи уступил нажиму. Впрочем, у него были на то уважительные причины. В отличие от Жанны, он не был суверенным монархом, но подданным Карла IX, адмиралом французского королевства, и два года назад был объявлен изменником, как когда-то коннетабль де Бурбон. Тогда его приговорили к смертной казни, за голову его была назначена награда, его имущество конфисковали.

В июле 1571 г. переговоры благополучно завершились. В следующем месяце было заключено соглашение, согласно которому адмиралу возвращались его имущество и королевская милость. Старик только что вступил во второй брак с юной Жаклин д'Антремон, и будущее казалось ему безоблачным. Поверив обещаниям, он 12 сентября 1571 г. покинул Ла Рошель.

Жанна не одобрила возвращения ко двору своего верного соратника. За несколько дней до отъезда Колиньи она также отбыла из Ла Рошели с детьми и семьей Конде в свои владения. Приехав в По, она была тронута теплым приемом своих подданных — и католиков, и гугенотов, «столь сплоченных и единодушных, — писала она Карлу IX, — что я объявила всеобщую амнистию». Генрих добавил к ее письму несколько любезных слов: «Здесь столько возможностей приятно провести время, что я льщу себя надеждой увидеть вас в недалеком будущем при дворе».

Екатерина Медичи после победы над Колиньи не сложила оружия. Брачный проект стал ее навязчивой идеей. Королева-мать вела переговоры с Римом, чтобы получить от папы разрешение на брак, необходимое по двум причинам: кровное родство Генриха и Маргариты и прискорбная разница религий. Желая ускорить переговоры, Екатерина обратилась за помощью к своему кузену, Козимо Медичи, а также к своим новым союзникам, Колиньи и Людвигу Нассау, которые были убеждены, что Жанна напрасно тянет время. В По один за другим направляются ее эмиссары, но Жанна не сдается. Пришла пора использовать последний аргумент. Все знали, что папа не одобрял этого брака. А что если шепнуть ему о незаконном происхождении Генриха, рожденной Жанной в ее втором браке, законность которого не столь уж бесспорна?

Удар достиг цели. Теперь была поставлена на карту судьба сына. Если усомнятся в законности его рождения, он не будет иметь права ни на одну из корон. В ноябре 1571 г, Жанна решила дать свое согласие на брак, но как хороший дипломат, опять поставила условия. Карл IX должен отдать сестре в приданое Гиень; обсуждать брачный контракт Жанна поедет в Париж одна, без сына; из крепости Лектур следует вывести королевский гарнизон.

Между двумя королевами началась драматическая дуэль, которая закончится в канун Варфоломеевской ночи. Жанна все труднее переносила этот изнуряющий диалог. Чувствительная, нервная, истощенная хроническим плевритом, она жила исключительно благодаря силе воли. Окружение донимало ее своими советами. Одни видели в этом супружестве залог мира, другие же опасались последствий столь очевидно неудачного брака. Под впечатлением таких разноречивых мнений Жанна какое-то время колебалась, потом все же приняла решение. Она пустилась в путь вместе с дочерью Екатериной, племянником Конде и Людвигом Нассау. Генрих сопровождал ее до Ажана и 13 января 1572 г. попрощался. Мать и сын больше никогда не увидят друг друга.

Ко французскому двору, стараясь опередить Жанну, спешил другой кортеж, кортеж папского легата Александрини, которому папа предписал любой ценой помешать бракосочетанию. Легат оказался проворнее, он первым прибыл в Блуа и долго беседовал с королевой-матерью. Желая избежать скандала, Екатерина Медичи отправила к Жанне кардинала Бурбонского, чтобы задержать ее в пути. Жанна испугалась, что брачные планы были всего лишь уловкой с целью ее обмануть, и даже хотела повернуть обратно, но Екатерина рассеяла ее сомнения. Их встреча состоялась 15 января 1572 г. в замке Шенонсо.

Потом Жанна и ее дочь встретились с Маргаритой, которая оказала им «все знаки внимания и уважения и откровенно выказала им свое расположении», как написала Жанна сыну. 21 февраля Екатерина Бурбонская сделала приписку к письму матери: «Я видела мадам Маргариту, которую нашла очень красивой, и хотела бы, чтобы вы увидели ее сами. Я ей много говорила о вас, и она пообещала мне не лишать вас своего расположения. Она подарила мне прелестного щенка, которого я очень полюбила».

Все было бы хорошо, если б Маргарита поддалась на уговоры своей будущей свекрови отречься от католичества. Но принцесса не собиралась отказываться от религии, в которой ее крестили. Впрочем, все подрывало слабое здоровье королевы Наваррской: и насмешки невестки, вдовствующей герцогини Конде, и смехотворные любовные похождения ее племянника Конде. «Если вы не умеете пристойно предаваться любви, — писала она сыну, — то я вам советую вообще этим не заниматься». Вот уж такому совету Генрих не последует никогда.

Поскольку папа не давал разрешения на брак, Карл IX попросил теологов Сорбонны высказать свое мнение и, не дожидаясь их ответа, предложил свадебный церемониал, который должен был удовлетворить обе партии: брачные клятвы будут произнесены на паперти собора Парижской Богоматери принцу крови, кардиналу Бурбонскому, и жених, если захочет, может не присутствовать на последующей за этим мессе. Жанна не могла отказаться от такого предложения, не вызвав неодобрения своих друзей, особенно Людвига Нассау. 11 апреля был составлен брачный договор, который будет подписан женихом 17 августа, после смерти матери.

Жанна послала Генриху в Беарн сигнал к отъезду. Карл IX поручил Бирону ускорить его, но принц был прикован к постели лихорадкой. После выздоровления он 22 мая выехал из По. В Нераке, где Генрих задержался из-за весенних паводков, размывших дороги, он, если верить легенде, любезничал с дочерью садовника замка по имени Флоретта. История, быть может, и правдивая, но ее завершение ложно; несмотря на надпись у источника Флоретты на берегу Баизы, девушка не бросилась в реку — она прожила еще двадцать лет и умерла 25 августа 1592 г.

Смерть королевы Жанны

Несмотря на недомогание, Жанна посещала лавки и мастерские, выбирая там одежду и драгоценности для торжественного дня. Усталость ускорила ее болезнь, вероятно, туберкулезной этиологии. Y нее резко подскочила температура, и вскоре она почувствовала сильные боли в правом легком. Не питая никаких иллюзий по поводу своего состояния, она 7 июня составила завещание в присутствии парижского нотариуса Эсташа Гогье. В нем Жанна наставляет сына «никогда не сворачивать с пути истинной веры и не предаваться обычным для этого мира порокам». Она поручает сына заботам его кузенов Конде и Конти и доверяет ему опеку над сестрой Екатериной, которая должна будет закончить свое образование в Беарне, и просит не допускать к ней иных женщин, кроме добропорядочных протестанток, пока дочь не выйдет замуж за протестантского принца.

Жанна скончалась 9 июня на сорок третьем году жизни. Хотя позже поговаривали об отравлении, результаты вскрытия не оставляют сомнений в причине ее смерти: правое легкое сильно поражено, в нем обнаружено затвердение и прорвавшаяся гнойная опухоль, которая вызвала смерть; в черепе, вскрытом по ее желанию, чтобы узнать причину мучивших ее головных болей — она боялась передать детям неведомую болезнь, — врачи увидели «какие-то пузырьки, наполненные жидкостью».

Двор погрузился в глубокий траур, но католики в Париже, Риме и Мадриде не скрывали своей радости. Теперь из старшего поколения еретиков остался один Колиньи.

Когда Генрих IV 12 июня узнал о болезни матери, он был в Вертейль-сюр-Шарант. На следующий день — гонец передал роковое известие Бирону, который решил утаить его от принца до второй половины дня. Но за обедом пастор в застольной молитве помянул усопшую королеву. Это не ускользнуло от внимания Генриха. «Это был тяжелый удар. Встав после молитвы, принц удалился в другую комнату, откуда присутствующие услышали стоны и рыдания».

Из-за отсутствия его собственных признаний мы не можем судить о степени его горя, но во всяком случае можем представить его потрясение, которое он испытал из-за изменения своего статуса. Внезапно он стал королем Наварры, ответственным за свою судьбу и за судьбу королевства и протестантской партии, единственной правомочной стороной в самый трудный момент переговоров о браке с Екатериной Медичи и Карлом IX. У него снова началась лихорадка, и он отложил отъезд, отказавшись даже присутствовать на похоронах матери, для которых он вынужден был одолжить 6000 ливров, чтобы оплатить церемонию. Жанну похоронили в отсутствии сына в склепе собора Святого Георгия в Вандоме рядом с мужем, вопреки ее желанию покоиться в Лескарском храме, погребальном склепе королей Наварры. Это было первое нарушение Генрихом последней воли матери, за ним последуют и другие.

После небольшой паузы он продолжил путешествие. Мы ничего не знаем о тех днях, когда он скакал по дорогам в окружении свиты из 800–900 дворян. Только 8 июля он прибыл в предместье Парижа Палезо, где его встретили одетые в траур старейшины Бурбонского дома, кардинал и герцог Монпансье. Городские власти Парижа вышли ему навстречу в предместье Сен-Жак и произнесли приветственные речи. Он поблагодарил за радушный прием и въехал в Париж в сопровождении Конде, Колиньи, Ла Рошфуко и всего штаба протестантской партии, продефилировавшего на лошадях перед удивленными парижанами. Как до этого Колиньи, Генриха не преминули предупредить о подстерегающих его в столице опасностях, но он не обратил на это внимания и поселился в Лувре вместе с сестрой Екатериной.

Лето в Лувре

И вот началась та трагическая неделя, о которой сохранилось так много рассказов и воспоминаний. Рядом с Генрихом постоянно находился Колиньи, считавший себя патриархом, и толпа молодых дворян, большей частью гасконцев, с вызывающим видом, с рукой на эфесе шпаги и с Библией на устах. Одного неосторожного слова или взгляда было достаточно, чтобы оружие было пущено в ход. Вокруг него были также протестантские пасторы, капелланы, его наставник Бовуа, который с ним не расставался с 1562 года, и весь положенный принцу штат — слуги, пажи, шталмейстеры и т. д.

Генриху было восемнадцать лет. Что касается Маргариты, то она уже прославилась своей неотразимой красотой. Брантом воспел ее, как яркую звезду: «Если существует в мире воплощение совершенной красоты, то это королева Наваррская. Рядом с ней все кажутся дурнушками… Она скорее похожа на богиню, чем на принцессу». Жанна д'Альбре отметила; что «у нее совершенное телосложение, но она сильно затягивается, а ее лицо чрезмерно нарумянено, и это ее портит. Но при этом дворе румяна в такой же моде, как в Испании». У нее черные волосы, поверх них она обычно носит белокурый парик. Она всегда царит на балах и ассамблеях, на торжественных выездах, гарцуя на белом иноходце, или возлегая на позолоченных носилках, или сидя в карете, украшенной ее любимыми эмблемами. Еще она славится своей ученостью, умением вести беседу, тонким и проницательным умом, остроумием, поэтическим дарованном и блестящим эпистолярным стилем. Иными словами, лучшее из творений французского двора, его изумительная жемчужина.

Можно было попробовать завоевать такую женщину, как это пытался дон Хуан Австрийский, который счел ее желаннее, чем королевство, или как польский посол, сказавший что согласился бы потерять зрение ради обладания ею, но никто и не помышлял назвать ее своей женой, а разве что готов был соединить свою судьбу с ее судьбой на несколько лет. К тому же — до прибытия в Париж своего давно исчезнувшего из поля зрения кузена — Маргарита любила многих высокородных красавцев. По сравнению с Генрихом Гизом король Наваррский должен был казаться ей попросту деревенщиной. Поэтому в последние недели перед замужеством она не переставала оплакивать свою судьбу. Потребовалось вмешательство матери и брата, чтобы заставить ее покориться, но ее печаль сквозит в сетованиях ее гувернантки: «Как же мне не плакать, если я вижу, как плачет мадам Маргарита из-за того, что ее насильно выдают замуж». Но пренебрегать королевской кровью и маленькой наваррской короной было бы неблагоразумно.

Разрешение папы все еще не приходило, поэтому король и королева-мать решили без него обойтись и для этого ввели в заблуждение кардинала Бурбонского, заверив его, что оно уже в пути. Была назначена ближайшая дата, так как Екатерина находилась в состоянии лихорадочного волнения. Она узнала, что Колиньи с согласия короля послал нидерландским гезам военный контингент, который был наголову разбит испанцами у Киеврена. Испанский король не мог не знать, что ответственность за оказание военной помощи лежала на Карле IX. К тому же Филипп II снискал славу, разгромив турецкий флот. Эта блестящая победа создала ему репутацию великого защитника христианства. С Валуа было бы покончено, если б он бросил свои войска против Франции. Следовало во что бы то ни стало положить конец пагубному влиянию адмирала на короля. Два раза он вовлек его в рискованные предприятия, дважды Екатерине удалось образумить сына, третий раз мог бы оказаться фатальным. Сначала наваррский брак, а потом можно будет заняться адмиралом и всеми приглашенными на свадьбу гугенотскими дворянами, которые рвались сражаться во Фландрии.

15 августа Екатерина Медичи во второй раз расстроила игру Колиньи. 17 августа, в воскресенье, начались свадебные торжества. Обручение в парадном зале Лувра совершил кардинал Бурбонский, потом состоялся ужин и бал.

Свадьба

После обручения Маргарита покинула Лувр и отправилась ночевать во дворец епископа Парижского. На следующий день состоялось венчание. Генриха сопровождали в храм братья короля, герцог Анжуйский и герцог Алансонский, Конде, Конти, Монпансье и Гиз. Весь двор отправился за невестой в епископский дворец. Сверкая драгоценностями, она появилась с короной на голове, в голубой мантии с длинным шлейфом, который несли три принцессы. Она прошла по галерее вдоль фасада до паперти, где ее встретил король Наваррский. Брачные клятвы в присутствии толпы принял кардинал Бурбонский, объявивший их мужем и женой, потом молодожены прошли в храм по огражденному проходу, сооруженному в центре нефа. Дойдя до клироса, молодой муж оставил жену с герцогом Анжуйским, который повел ее к алтарю, сам же повернул налево и через северное крыло поперечного нефа вышел из храма. Его сопровождали протестантские принцы и дворяне. Среди них был Колиньи, который обменялся с одним из Монморанси двусмысленными словами. Глядя на знамена Жарнака и Монконтура, свисающие с хоров, он заметил: «Скоро их сорвут и повесят на их место другие, на которые будет куда приятнее смотреть». Адмирал подразумевал войну с испанцами, но его противники усмотрели в этих словах прямую угрозу короне.

Выйдя из собора, Генрих четыре часа ждал в епископском дворце окончания мессы. Потом по южной галерее вернулся за женой в храм и повел ее ужинать в епископский дворец. Затем двор в открытых каретах двинулся во дворец Сите, где на мраморном столе парадного зала был сервирован ужин для придворных, «городских магистратов, парламента, Счетной и Монетной Палаты». Ужин закончился балом и дивертисментом.

Варфоломеевская ночь

В пятницу 22 августа свадебные торжества закончились, и многие гугенотские дворяне начали покидать Париж или готовились к отъезду. Теперь королева-мать могла осуществить свой план — устранить Колиньи, главного супостата ее сына.

Решение об этом было принято за несколько недель до свадьбы. Желание Екатерины разделаться с адмиралом не вызывает никаких сомнений. Что касается массового уничтожения гугенотских дворян, то мы уже никогда не узнаем, задумала ли она его до свадьбы или же оно было спланировано ультракатолической придворной кликой: итальянцами, канцлером Бирагом, бароном Рецом, герцогом Неверским, лотарингцами — Генрихом Гизом, его братом герцогом Омальским и его дядей кардиналом Лотарингским, французами — герцогом Анжуйским, бастардом Ангулемским и маршалом Таванном. Взрывоопасная обстановка при дворе позволяет думать о намеренном провоцировании гугенотов, и в случае, если они заглотят наживку, это даст повод для их поголовного уничтожения. Собравшиеся 1 августа в замке Гонди в Сен-Клу приближенные королевы-матери даже посоветовали ей как устроить ловушку: соорудить за дворцом Сите укрепление и включить в программу развлечений военную игру, предусматривающую штурм форта гугенотами; защитники же под командованием герцога Анжуйского при первом штурме будут отвечать стрельбой холостыми зарядами, а при втором — боевыми. Хитроумная комбинация была отвергнута, но этот смертоносный план дает основание предполагать преднамеренную расправу.

Чтобы избавиться от Колиньи, Екатерина Медичи легко нашла подходящего сообщника: герцога Гиза. Жажда мести обуревала его со дня гибели отца, виновником которой он считал адмирала. Исполнителем был Морвер, упустивший ту же жертву годом раньше. В пятницу 22 августа все шло своим чередом. Колиньи предполагал в субботу или воскресенье уехать в свое поместье Шатильон-сюр-Луэн, но до отъезда хотел получить от короля разрешение на некоторые меры, которые гарантировали бы соблюдение эдикта о мире. Утром он присутствовал на совете, а потом проводил Карла IX на площадку для игры в мяч, расположенную у ворот Лувра. Не дождавшись окончания игры, около одиннадцати часов он отправился домой по улице Фоссе-Сен-Жертье, которая вела к его особняку на улице Бетизи. Он шел пешком, читая на ходу прошение, и остановился, чтобы исправить башмак. Бывший наставник Гиза Морвер поджидал его, укрывшись в доме каноника Вильмюра. Он выстрелил в тот момент, когда адмирал наклонился, пуля из аркебузы ранила его в локоть и кисть. Пока раненный устремился к своему дому, дворяне из его свиты ворвались в дом, откуда только что скрылся Морвер. Узнав о покушении, король в гневе бросил наземь ракетку. Генрих Наваррский, Конде и Ла Рошфуко поспешили к Колиньи, куда к двум часам прибыл с матерью сам король. Обменявшись нескольким словами с адмиралом, Карл IX поклялся найти «виновного, зачинщиков и подстрекателей» и свершить правосудие.

Следствие было поручено президенту де Ту и советнику Кавеню, которые на следующий же день поняли, откуда дует ветер: Морвера ввел к Гизу дворецкий герцога Омальского, и на лошади из конюшен Гиза тот спасся бегством. Все было ясно без всяких доказательств. Гиз, предупреждая события, явился к королю испросить разрешения покинуть Париж, потом укрылся в своем особняке в квартале Марэ.

Парижане, узнав новость, заволновались. Город уподобился пороховой бочке. Недавно он пополнился огромным количеством нищих крестьян, оставивших свои деревни из-за неурожая. Неслыханная роскошь свадебных торжеств разбудила в них низменные инстинкты. Францисканские проповедники с амвонов разжигали гнев католиков против еретиков и против тех, кто им потворствует. Не пощадили даже королеву-мать и короля. Их сравнивали с ветхозаветными властителями Ахавом и Иезавелью, осужденными по слову Господа на вечное проклятье.

Единственным спасением для гугенотов было бегство. Некоторые к тому времени уже уехали.

В пятницу, во второй половине дня Генрих Наваррский, Конде и Ла Рошфуко попросили разрешения у короля уехать, так как «в Париже они не чувствуют себя в безопасности». Карл IX — возможно, искренне — стал их разубеждать, сказав, что в Лувре им нечего бояться, и даже предложил перенести адмирала во дворец, в апартаменты Маргариты. Гугеноты вернулись на улицу Бетизи и стали совещаться на втором этаже, чтобы не утомлять раненого. Кроме видама Шартрского, Жана де Феррьера, никто не догадался, что драма только начинается, поэтому только он настаивал, чтобы все покинули Париж, забрав с собой адмирала. Телиньи и Брикмо, наоборот, хотели остаться и держать оборону в доме. Этого же мнения придерживались принцы, доверявшие королевскому слову. Телиньи отправился в Лувр потребовать вооруженную охрану. Герцог Анжуйский послал пятьдесят аркебузиров, которых разместили в двух лавках по соседству с воротами, но их командиром был капитан королевской гвардии Жан де Монлезен. Генрих знал, что он враг адмирала, и сразу забеспокоился. Поэтому в субботу в дом принесли оружие и кирасы, а Генрих вызвал пять швейцарцев из своей личной охраны.

В субботу, во второй половине дня, когда Карл IX послал узнать о самочувствии раненого, а Маргарита отправилась навестить его, Екатерина собрала своих советчиков в аллее парка Тюильри. Там составили список тех, кто должен умереть. На этот раз королева-мать действительно приняла решение о массовом убийстве, она боялась, что гугеноты подготовят переворот, а Карл IX и в самом деле будет преследовать виновников неудавшегося покушения на адмирала. Во время ужина она услышала, как гасконец Пардальян угрожал тем, кто осмелится чинить препятствия правосудию. Первой ее целью было уговорить короля и вырвать у него согласие. Рец поспешил вечером к королю, чтобы разоблачить протестантский заговор с целью этой же ночью захватить его мать, брата герцога Анжуйского и его советников. Он сказал, что королева-мать и его брат именно поэтому и дали согласие на покушение. Король был ошеломлен и долго противился уговорам убийц, потом — на грани нервного срыва — уступил. После его согласия предумышленная бойня приняла характер наказания группы мятежников, посягнувших на королевскую власть. Составили их список, обсудили несколько имен и по просьбе герцога Неверского вычеркнули Конде и Генриха Наваррского.

Поздно вечером в Лувр вызвали представителей городских властей и приказали им принять чрезвычайные меры, закрыть ворота и вооружить горожан. В качестве сигнала для начала бойни договорились использовать набат колокола церкви Сен-Жермен-л'Оксерруа.

Маргарита оставила захватывающий рассказ об этой ночи. Обе партии ей не доверяли и держали в неведении, но ее не покидало ощущение надвигающейся катастрофы. Во время вечерней аудиенции королева-мать, увидев, что она сидит на ларе рядом с сестрой, герцогиней Лотарингской, приказала ей идти спать. Герцогиня, которая была посвящена в тайну, обняла ее и взволнованно сказала: «Ради Бога, сестра, не ходите туда», но разгневанная Екатерина повторила свой приказ. Марго вышла из спальни матери, «похолодев от ужаса, не зная, чего я должна бояться». Ее муж покинул особняк адмирала, расставив во дворе своих гвардейцев. Потом после вечерней аудиенции короля он лег в постель.

Когда его жена вошла в спальню, она увидела, что брачное ложе «окружено примерно тридцатью гугенотскими дворянами, которых я не знала, так как была замужем совсем недавно». Они всю ночь говорили о несчастном случае с адмиралом, решив, что утром пойдут к королю требовать наказания для герцога Гиза, и если он не согласится, расправятся с Гизом сами. До их спальни не дошел шум побоища, и они ничего не знали о начавшейся резне. Генрих на рассвете отправился со своей свитой играть в мяч, а его жена наконец уснула.

Внезапно ее разбудил окровавленный человек, упавший на нее с криком: «Наварра, Наварра!» Это был Габриель де Леви, граф де Леран, за которым гнались королевские гвардейцы. Их капитан де Нансе из уважения к королеве Наваррской сохранил ему жизнь. Обезумевшая от ужаса, Маргарита сменила окровавленную сорочку, накинула халат и побежала к своей сестре, герцогине Лотарингской. В трех шагах от нее был убит алебардой какой-то несчастный. Первый дворянин ее мужа Миоссанс и его камердинер д'Арманьяк бросились к ее ногам, умоляя спасти им жизнь. Наконец ей удалось добраться до покоев короля, где она, упав на колени, стала молить его о милосердии.

Между тем Генрих и его спутники были задержаны во дворе Лувра и препровождены к королю вместе с принцем Конде. Стоявшая у дверей королевской опочивальни стража пропустила только принцев. «Прощайте, друзья мои; Бог знает, увидимся ли мы снова!» — сказали они. Остальных вытолкнули во двор вместе с теми, кто был застигнут в постели, и убили. «Можете себе представить, — воскликнет позже Генрих, — какое потрясение я испытал, видя, как убивают чуть ли не у изголовья моей кровати моих друзей и сподвижников».

Так погиб его гувернер Гулар де Бовуа, его бывший гувернер Лаварден, канцлер Наварры Барбье де Франсур, почти все дворяне и слуги, не считая таких верных друзей, как Ла Рошфуко… Пока истребляли дворян, Карл IX держал принцев в своей спальне. Он упрекал их за участие в заговоре против него, но, принимая во внимание их королевскую кровь, пообещал сохранить им жизнь, если они немедленно отрекутся от ереси. Генрих, привыкший с детства переходить из одной религии в другую, не противился воле кузена, но Конде, унаследовавший непреклонность отца, ответил, что отчитывается за свою религию только перед Богом и угрозы не заставят его отказаться от истинной веры. Вышедший из себя Карл IX назвал его безумцем, бунтовщиком, мятежником и сыном мятежника и пообещал через три дня казнить его, если он не передумает.

За стенами Лувра резня началась с адмирала, которого пронзили кинжалами и выбросили в окно, с ним погибли Телиньи, маркиз де Ренель, и барон де Пон. Убийства распространялись как пожар, принимая масштабы яростной охоты. Враждебное отношение к протестантам высвободило кровожадные инстинкты толпы, к ним примешались жажда наживы, ненависть к богатым, сведение личных счетов. Сатурналия, превратившая парижан в безжалостных охотников на людей, длилась всю ночь. Травля иногда заканчивалась у воды, людей топили в Сене, уцелевших вылавливали, чтобы зарезать. Многих бросали в колодцы, мужчинам, женщинам и детям вспарывали животы, перерезали глотки, топили баграми, расстреливали с крыш из аркебуз.

Пока оцепеневшие от ужаса принцы слушали доносящиеся до них вопли боли и отчаяния, нескольким гугенотам удалось ускользнуть через предместье Сен-Жермен, среди них были видам Шартрский, Монгомери и Сегюр-Пардальян. Юный дворянин знатного происхождения избежал смерти, спрятавшись в каморке Бургундского коллежа, ему было двадцать лет, и звали его Максимилиан де Бетюн.

Сначала королева-мать и ее сын были поражены потоками крови. Противоречивые приказы, разосланные наместникам провинций, свидетельствуют об их растерянности. Смертоносное безумие продолжалось в провинциях несколько месяцев, но некоторые наместники и некоторые города не допустили массовых избиений. В своей официальной переписке король представляет резню то как неконтролируемое столкновение двух враждующих группировок, то как действия, необходимые для общественного блага. В конце концов он остановился на последней версии, и чтобы подтвердить существование гугенотского заговора, выбрал две искупительные жертвы — двух человек, спрятавшихся в английском посольстве, сеньора де Брикмо, одного из лучших военачальников Франции того времени, и Арно де Кавеня, члена парламента Тулузы. Они были осуждены, потом подвергнуты пытке и казнены в присутствии Карла IX и Генриха Наваррского.

Конде несколько дней сопротивлялся оказываемому на него давлению, он угрожал Карлу IX отомстить за невинные жертвы, и разъяренный король даже бросился на него с кинжалом. Их развели, и он, в конце концов, отрекся первым, тогда как Генрих оказывал более гибкое сопротивление — он попросил отсрочки, чтобы ознакомиться с догматами католицизма, которые, как всем было известно, он прекрасно знал. Его отречение состоялось 26 сентября, за три дня до капитула ордена святого Михаила, на котором он мог теперь присутствовать, как это было после предыдущего его отречения, еще при жизни отца. Увидев его у алтаря, Екатерина не смогла удержать довольную улыбку: наконец-то она восторжествовала над Жанной д'Альбре. Брак (но какой ценой!) вернул Генриха в лоно римской католической церкви. Правда, через несколько дней после резни, не будучи еще уверенной в настроениях зятя, королева-мать дала понять Маргарите что брак можно аннулировать, если он не был фактически осуществлен. На вопрос, доказал ли ей муж, что он настоящий мужчина, прекрасная лицемерка ответила, что «не понимает, о чем ее спрашивают». Поистине неожиданное заявление, но вполне вероятное в век, когда преподанная Макиавелли осмотрительность зачастую руководила поведением коронованных особ.

Глава девятая Заложник 1572–1575

Итак, птичка попалась, теперь можно заставить ее петь. 3 октября, через неделю после возвращения в лоно католической церкви, теща заставила Генриха написать письмо папе. Это было крайнее унижение, которое могло опозорить его в глазах бывших товарищей по оружию. Григорий XIII публично одобрил Варфоломеевскую ночь, он даже распорядился отслужить благодарственный молебен. Молодой король Наваррский вынужден был унизиться до смиренных просьб принять его «в веру, в которой я был крещен, не упрекая меня в воспитании, полученном позже, так как ввиду моего младенческого возраста у меня не было ни здравого смысла, ни выбора». Это, несомненно, не его стиль, письмо явно продиктовано королевой-матерью.

16 октября его заставили подписать эдикт, предписывающий отменить в Беарне ордонансы его матери и установить там католицизм. В Беарн был назначен другой наместник, тоже отрекшийся от протестантства, Антуан де Граммон. Новообращенным предстояло испить до дна горькую чашу, то есть присоединиться к преследователям новой веры и идти с ними против своих друзей. 10 сентября Генрих сообщил мэру Ла Рошели, что приедет новый королевский наместник и главнокомандующий. Это был Бирон, сторонник умеренной политики, который смог бы найти компромисс. Но жители Ла Рошели отказались открыть ворота города представителю убийц своих единоверцев. Это был акт открытого неповиновения, и Екатерина решила послать королевскую армию, чтобы сломить сопротивление непокорных горожан.

Осада одураченных

Осада Ла Рошели 1572–1573 гг. была довольно странной авантюрой. Пожалуй, за всю историю религиозных войн военное положение не достигло такой степени двусмысленности. Это была не война «в кружевах», так как несчастные солдаты шли на смерть, как и всегда, а война хитроумных ловушек и секретных соглашений, когда противники находились не по разную сторону баррикад, а в самих штаб-квартирах. Екатерина беззастенчиво использовала верность слову и порядочность. Поскольку ларошельцы отказались принять Бирона, она послала им протестантского героя — Франсуа де Ла Ну, по прозвищу «Железная рука». Эту кличку он получил после того, как ему ампутировали раздробленную руку на глазах королевы Жанны. Его репутация рыцаря без страха и упрека была неоспоримой. С самых первых минут его пребывания в Ла Рошели жители обходились с Ла Ну, который, кстати, потерял руку при защите их города, с беспримерным высокомерием. «Его впустили в город, но с условием выбрать одно из трех требований: жить в Ла Рошели как частное лицо, принять командование гугенотскими войсками или уехать в Англию». Униженный герой принял второе предложение, которое ставило его в неловкое положение, так как он вынужден был нарушить приказ короля и руководить обороной Ла Рошели.

Не меньше двусмысленностей было и в лагере осаждавших. В декабре 1572 г. Бирон собственными силами начал осаду Ла Рошели, а кузен королевы-матери Филипп Строцци должен был блокировать город со стороны моря. Королевская армия под командованием герцога Анжуйского медленно шла на помощь. На каждом этапе продвижения мятежникам посылали депеши с предложением о перемирии, но все они оставались без ответа. Штаб-квартира, расположившаяся в Ниеле 12 февраля 1573 г., была причудливым сборищем убийц и жертв Варфоломеевской ночи: герцоги Анжуйский и Алансонский, король Наваррский и принц Конде, герцог Монпансье и его сын, дофин Овернский, Гиз и его братья, герцоги Омальский (который будет убит при осаде) и Майеннский, герцоги Неверский, Лонгвильский, Бульонский, Монпансье-Торе, бастард Ангулемский, маршал де Коссе, Рец и даже убийца Морвер. Таким образом, собралось не только много полководцев, но и много непримиримых врагов с различными целями и тактикой. В конце концов решили поделить зону осады на несколько секторов, где каждый командир мог действовать по своему усмотрению, рыть траншеи и демонстрировать свою отвагу.

Для Ла Ну ситуация стала невыносимой, он подвергался как давлению королевских эмиссаров, так и ненависти ларошельцев. Избитый на улице разъяренным пастором, он подчинился требованиям короля и перешел в лагерь осаждавших. Освободившись от его присутствия, жители Ла Рошели удвоили свои усилия, восстанавливали после обстрела городские стены, осуществляли смелые вылазки, разрушали оборонительные сооружения врагов. 7 апреля был отбит объединенный штурм противника. Проходили недели, и в лагере осаждавших началась эпидемия. Король Наваррский, находящийся под постоянным наблюдением, делал «хорошую мину при плохой игре, — пишет мемуарист Вильгомблен, — скрывая свое огорчение с таким искусством, что казалось, будто у него не было никаких горьких воспоминаний при встречах с теми, кого он считал своими врагами, так что все полагали, что он забыл все пережитое». Никогда за всю свою карьеру великого лицедея Генрих IV не продемонстрировал столь блестяще свой талант притворщика.

Он участвовал в военных операциях, в том числе и в штурме 13 июня, но, скорее всего, без особого рвения. Недоброжелатели заметили, что оглушительные крики его гвардейцев предупредили осажденных о нападении. 14 июня Генрих был рядом со своим шурином, герцогом Анжуйским, когда тот едва не был сражен выстрелом из аркебузы. Брантом говорит, что видел, как Генрих целился в него, но выстрелил ли он? Брантом передает также слова, достойные «Илиады», которыми обменивались два гасконца; один из них стоял на городской стене, а другой — внизу: «Недавно у нас был король Наваррский, теперь он с вами; у нас был принц Конде, теперь он с вами; более того, у нас была каррака (венецианский корабль), теперь она у вас. Вот уж превратности судьбы!»

Однако в штаб-квартире принцев было не до сражений. 19 июня стало известно, что польский Сейм избрал своим королем герцога Анжуйского. Парадоксально, но поляки, убежденные, но веротерпимые католики, пришедшие в ужас от Варфоломеевской ночи и от участия в ней своего будущего монарха, потребовали от принца реабилитации жертв. Теперь, когда вмешалась восточноевропейская дипломатия, французский двор еще дальше продвинулся по пути непоследовательных действий. Не было уже и речи, чтобы сражаться с ларошельцами, осаду сняли и спешно заключили договор.

Первые «политики»

Однако последствия этой абсурдной авантюры стали определяющим фактором для изменения политических умонастроенний. 1572–1573 годами, когда религиозная политика граничила как с гнусностью, так и с абсурдом, можно датировать симптомы первых сомнений в правомерности фанатизма, которые мало-помалу сократят ряды экстремистов в обеих партиях, католической и протестантской. Отвращение к погромам, которые искажали в глазах европейских народов образ цивилизованной Франции, повинной в тех же преступлениях, что и турки, усталость от бесконечных гражданских войн, тревога при виде демографического и хозяйственного упадка страны привели к возникновению «политиков». Жанна д'Альбре испытывала отвращение к этим здравомыслящим людям, проповедовавшим умеренность и толерантность. Она называла их «религиозными гермафродитами» или людьми третьего сорта. С религиозной точки зрения она была права. Эти центристы, эти сторонники веротерпимости в глубине души были скептиками, готовыми к компромиссу между Римом и Женевой ради того, чтобы жить самим и давать жить другим. Они не были героями и не мечтали о мученичестве. Это были богатые и образованные буржуа, магистраты и купцы из больших городов или мелкие дворяне, исповедовавшие религию Монтеня. Их интересы были зачастую приземленными: выжить, спасти свои семьи и имущество, сохранить достигнутое положение, которого стремились их лишить радикалы. Однажды к ним придет победа — в тот день, когда на трон Франции взойдет их единомышленник, король Генрих IV.

Франция переживала тогда ослабление монархического чувства, что сопровождалось всплеском партикуляризма провинций. Как во времена Столетней войны, регионы замкнулись в себе и пытались решить свои внутренние проблемы самостоятельно, не привлекая к себе внимания партий, чтобы избежать крупных военных операций на своих территориях. Беарн и Гасконь для защиты своих интересов опирались на местную династию и ее политический аппарат. Лангедок объединил свои силы под властью наместника, маршала Дамвиля из рода Монморанси, который вскоре получил там полномочия вице-короля. Политическая ситуация менялась в сторону республики и регионализма.

Семья Монморанси одной из первых воплотила эту новую политическую тенденцию. Связанная родством почти со всеми знатными фамилиями Франции и, тем не менее, стоящая по общественному положению ниже принцев крови, она с некоторых пор играла роль регулирующей силы. При Генрихе II коннетабль Монморанси был всемогущим советчиком и полководцем, первой политической величиной королевства. После смерти короля и прихода к власти Екатерины Медичи Гизы оттеснили его на второй план. Католик, но дядя трех братьев Шатильонов, вождей гугенотской партии, старый коннетабль до своей гибели в 1567 г. в битве у Сен-Дени воплощал французскую оппозицию политике королевы-матери. Он оставил много сыновей, которые продолжили его дело и, противодействуя Гизам, проводили политику веротерпимости. Старший сын, маршал Франции герцог Франсуа, был зятем королей, так как был женат на внебрачной дочери Генриха II Диане Французской. Будучи наместником Иль-де-Франса, он сумел предотвратить кровопролитие в Париже во время долгого путешествия двора по Франции. Но позже, поняв, что не в его силах противостоять новому кризису, он покинул столицу до наваррской свадьбы. Его брат Генрих, сеньор де Дамвиль, тоже маршал Франции, был наместником короля в Лангедоке. Благодаря своей ловкой политике, ему удалось примирить католиков и протестантов своей провинции. Потом по порядку старшинства шли Шарль де Монморанси, сеньор де Мерю, и Гильом, сеньор де Торе. Их сестры вышли замуж за носителей самых громких имен Франции: Фуа-Кандаля, Вантадура, Тюренна и Ла Тремуйя. Клан Монморанси представлял собой самостоятельную силу, которую до сих пор не смогли одолеть ни Екатерина, ни Бурбоны-Альбре.

Месье и недовольные

Избрание на польский престол герцога Анжуйского выдвинуло на первое место Франциска, герцога Алансонского, этого несчастного, обделенного природой молодого человека, последнего и самого ничтожного из Валуа. Именно этот непоследовательный и неуравновешенный человек стал первым принцем королевства, тем, кого называли Месье, тем, кто ближе всех был к короне. Протестанты поняли, что в их руках он мог бы стать главным козырем для их дела, если использовать его личные амбиции против Карла IX. Колиньи перед смертью тоже считал, что Месье мог бы стать «достойным государем Нидерландов» и, несмотря на разницу в возрасте, мог бы также стать принцем-консортом Англии. В конечном счете он мог бы одновременно выполнять обе эти роли.

А пока Месье был в центре всех интриг, с королем Наваррским и Конде в качестве статистов. Генрих Наваррский без зазрения совести участвовал в серии нелепых заговоров, узнав о которых, его мать содрогнулась бы от отвращения. Он, как и все остальные, увяз в сетях неблаговидных интриг и мелочных дрязг, как если бы климат двора действительно на него повлиял. Зная его, можно предположить, что на самом деле он изо всех сил старался удержаться на авансцене в ожидании своего часа. Но он не знал, когда этот час наступит.

Первый заговор принцев, которых прозвали «Недовольными», возник в лагере у Ла Рошели. Франциск планировал тайно покинуть лагерь вместе со своими кузенами, чтобы завладеть крепостями Ангулем и Сен-Жан-д'Андели или же напасть на королевский флот, крейсирующий у гавани, и соединиться с гугенотским флотом Монморанси, который вез подкрепление из Англии. Семнадцатилетний виконт де Тюренн был автором этого безумного плана. Вероятно, дело приобрело огласку, и они отказались от своих планов. Генрих позже рассказывал, что королева-мать оказала на него давление, пригрозив смертью. Это маловероятно, но у Екатерины были причины опасаться его происков в момент, когда королевство трещало по швам.

Примеру Ла Рошели последовали Сансерру, Монтобан, Ним, Обен и Прива, где жители отчаянно сопротивлялись королевским войскам. Женщины бросали с крепостных стен камни, лили кипящее масло, крестьяне стреляли из рогаток. В лагере противника Дамвиль вяло осаждал мятежников в Сомьере. Перемирие на время пресекло военные действия. Подписанный в июле 1573 г. договор формально усложнил отправление протестантского культа. Настоящими победителями были церкви Юга, непосредственно связанные с Женевой.

Морем и по Луаре принцы прибыли ко двору, где новый король Польши готовился к отъезду. В августе изумленные парижане с восторгом взирали на величавое шествие польских послов. Послы посетили короля Франции и королев, потом собственного короля и, наконец, короля Наваррского. Генрих принял их в Лувре 23 августа, в первую годовщину Варфоломеевской ночи. Казалось, все было забыто, трупы убрали, с мостовых смыли кровь. Генрих, улыбался, упиваясь оказанными ему почестями и гордясь своей женой Маргаритой, которая одна из всей семьи без переводчика ответила на приветственную речь на латыни епископа Познанского, Адама Конарского. Екатерина ликовала, что на польский престол взошел один из Валуа. Это напоминала великую эпоху Средневековья, когда Капетинги были королями и в Неаполе и Будапеште.

После празднеств в Париже двор вместе с поляками сопровождал нового короля до немецкой границы. В ноябре заболевший оспой Карл IX задержался в Витри-ан-Пертуа. Король Наваррский остался у его изголовья и присоединился ко двору в Реймсе. Месье замыслил новый план, в который посвятил своего зятя. Речь шла о том, чтобы получить помощь немецких принцев и стать во главе армии наемников. Франциск и Генрих планировали тайно покинуть двор между Суассоном и Компьенем и отправиться в Седан, где должна была состояться встреча. Тюренн и Торе участвовали в заговоре, рассчитывая руководить Месье через его нового фаворита Ла Моля. Маргарита, уведомленная об этих планах Миоссансом, сообщила о заговоре матери. За обоими принцами был немедленно установлен строгий и унизительный надзор: королева-мать приказала каждый день обыскивать их покои.

3 февраля 1574 г. заговорщики затеяли новые интриги. Франциск и Генрих решили воспользоваться для бегства охотой, но Месье в решающий момент неожиданно проявил нерешительность и отказался в ней участвовать. Чтобы вынудить принца к решительным действиям, его камергер Шомон-Китри послал за ним в Сен-Жермен-ан-Ле отряд в двести всадников. По своему обыкновению Екатерина и на этот раз отреагировала с редким хладнокровием. Она отослала принца Конде в Пикардию и взялась за двух остальных принцев. Она потребовала от своего зятя публично заявить о верности престолу и поклясться положить жизнь, честно служа королю, потом посадила обоих в свою карету и ночью увезла в Париж, затем в Венсенн, куда на носилках был привезен тяжело больной Карл IX.

Военная машина, смонтированная окружением принцев, была пущена в ход. Ла Рошель снова восстала, мятежные гугеноты овладели городами в Пуату, Сентонже и Оранже, Монгомери с англичанами высадился в Нормандии. Для Генриха и Франциска было еще не поздно бежать в Седан, но они были не в силах оторваться от сладостных утех двора. Генрих Наваррский погряз в безумствах и любовных интригах. Месье стал добычей двух своих фаворитов, Жозефа-Бонифаса де Ла Моля и Аннибала де Коконнаса, чья красота пленила двух принцесс, Маргариту и герцогиню Неверскую. При дворе процветала черная магия и колдовство, придворные прибегали к услугам астролога королевы-матери Козимо Руджьери и некого сеньора де Грантри, который похвалялся тем, что будто бы обладает секретом философского камня.

Как и следовало ожидать, в заговор был внедрен двойной агент — Ив де Брион, — который обо всем информировал Екатерину. 10 апреля были арестованы оба фаворита Месье. Коконнас заговорил на следующий день и разоблачил участие принцев, которых допросили члены парламентской комиссии. Струсивший Месье во всем признался, сообщил о деталях военных операций, назвал имена сообщников, рассказал о прежних связях с Колиньи и даже о своем стремлении жениться на Елизавете Английской. Более храбрый и хитроумный Генрих стойко выдержал допросы тещи и канцлера. Для более эффективной защиты от обвинений он решил прибегнуть к заранее приготовленной речи, и поскольку в его распоряжении были искусное перо и сметливость его жены, он поручил составить эту шпаргалку Маргарите. «Мой муж велел подготовить его ответы, чтобы своими опрометчивыми словами не нанести вред ни себе, ни другим. Господь помог мне сделать это так удачно, что он остался доволен, а члены парламента дивились его находчивости». Марго была хорошо осведомлена о планах матери, поэтому нет ничего удивительного, что она нашла нужные аргументы. Помогая мужу, она помогла и себе, доказав ему, что на нее можно положиться.

Не имея возможности расправиться с истинными виновниками, Екатерина обрушила свой гнев на второстепенных участников заговора. Ла Моль и Коконнас были подвергнуты пытке и обезглавлены. Говорят, что их возлюбленные, Маргарита и герцогиня Неверская, выкупили у палача головы казненных и похоронили их в освященной земле. Так как Екатерина не могла наказать отсутствующего Дамвиля, она приказала посадить в Бастилию маршалов де Коссе и Монморанси, виновных только в недоносительстве. В королевских покоях на втором этаже главной башни Венсенского замка медленно угасал Карл IX. Хронический туберкулез осложнился розовой сыпью, его тело было покрыто кровоточащими волдырями, пачкавшими простыни. Маргарита самоотверженно ухаживала за братом. Екатерина, никогда не терявшая головы, заставила умирающего подписать завещание, согласно которому он поручал ей регентство и объявлял наследником своего брата, короля Польши. Снова был применен Салический закон, который лишал права на престол дочь короля, маленькую принцессу Мари-Элизабет, которая умрет в 1578 г. в возрасте семи лет. По свидетельству Пальма Кайе, Карл IX в свой последний час вызвал своего кузена и зятя Генриха Наваррского и обнял его со словами: «Брат мой, вы теряете хорошего господина и хорошего друга. Если бы я поверил тому, что мне о вас говорили, вас давно бы уже не было в живых. Только вам я доверяю свою жену и дочь».

Когда Екатерина поняла, что нет никакой надежды и она опять теряет сына-короля, она послала гонца к королю Польши с настоятельной просьбой незамедлительно вернуться. 30 мая 1574 г., в день смерти Карла IX, она увезла своего зятя в Лувр. По ее приказу были заделаны каменной кладкой все входы Лувра, кроме главного, а на окнах покоев короля Наваррского установили решетки. Она заставила Генриха направить всем наместникам провинций заявление, в котором он подтверждал, что умирающий король в его присутствии поручил регентство матери.

Однако птичка не оставила своих попыток упорхнуть из клетки. В Весенне он намеревался бежать вместе с Месье, а теперь при пособничестве Маргариты: «Так как я беспрепятственно выезжала из Лувра в карете, а стража не заглядывала в нее и не заставляла моих фрейлин снимать маски, мы решили переодеть одного из них в женское платье и вывезти в моей карете». Но испытывая взаимное недоверие, ни один из них не хотел уступить место другому. Вторая попытка была предпринята в Сен-Дени, во время похорон Карла IX, третья — в Лувре, на левый берег Сены их должна была перевести лодка. Все эти попытки потерпели неудачу. Король Наваррский вовсю предавался усладами двора. «Он небольшого роста, — пишет один посол, — у него темнорусые волосы, живой и изобретательный ум. К тому же он любезен, прост, щедр, любит охоту. Его чувства возвышенны». Вилльгомблен добавляет: «Он любит общество людей веселых и жизнерадостных, склонных, как и он, к шуткам и разного рода активным забавам — к охоте, к игре с кольцами и в мяч. При плохой погоде они резвятся и дурачатся в его комнате. Он с удовольствием слушает умудренных старцев, но болтает с ними не без задней мысли, так как хитер и себе на уме, больше чем кто-либо другой из его ровесников».

Возвращение короля Польши

После шести месяцев царствования Генрих Анжуйский тайно бежал от своих подданных. Оторвавшись от погони, он на некоторое время остановился, в Австрии, потом в Венеции, где его приняли с почти божественными почестями. Екатерина, взволнованная этими проволочками, послала к нему сеньора де Шеверни. Но этого оказалось недостаточно. И вот французский двор снова двинулся по ухабистым дорогам навстречу королю, не очень-то спешившему возвращаться в осиное гнездо. Екатерина везла в своей карете двух неисправимых молодцов — Генриха и Франциска.

Кортежи встретились на границе с Савойей и, чтобы отпраздновать встречу, ненадолго остановились в Лионе. Генрих Анжуйский вернулся в свою родную стихию с превеликим удовольствием; он, как и прежде, старался разжечь ревность и расстроить любовные интрижки, завязанные в его отсутствие, и получал от этого патологическое удовольствие. Его сестра Маргарита, которую он втайне ревновал, стала мишенью его язвительных шуток над ее любовными похождениями и изменами ее наваррского мужа.

Впрочем, в супружеских отношениях короля и королевы Наваррских царила полная свобода. Муж и жена заводили бесчисленные романы. Маргарита со страстью и возвышенными чувствами, Генрих с мужским бахвальством и непостоянством. «Жена охотно слушала рассказы мужа о его победах, ибо он прекрасно знал, что я не ревнива». Поскольку он обращался с ней, «как с сестрой», они могли сообща вырабатывать совместную линию поведения по отношению к королеве-матери. Маргарита с улыбкой воспринимала скабрезные ситуации, она нежно ухаживала за мужем, когда он однажды потерял сознание, «что, как я полагаю, случилось с ним из-за излишеств с женщинами».

Но она бунтовала, когда кто-то пытался противодействовать ее влиянию на мужа и приручить его.

Мадам де Сов, возможно, по приказу Екатерины играла в эту недостойную игру, которая могла породить «отчуждение и скверные отношения между супругами». Эта презренная Цирцея натравливала друг на друга Франциска и Генриха, которых одновременно одаривала своей благосклонностью. Генрих лучше, чем кто-либо, описал эту флорентийскую атмосферу в письме к своему кузену Жану д'Альбре-Миоссансу: «Двор как никогда причудлив. Мы все готовы перерезать друг другу глотки. Постоянно носим под плащами кинжалы, кольчуги, а иногда и кирасы. Король подвергается не меньшей опасности, чем я, но он меня очень любит. Господа де Гиз и де Майенн не спускают с меня глаз. Вы знаете, что вся Лига желает моей смерти из любви к Месье. Они в третий раз запретили моей любовнице (мадам де Сов) общаться со мной и так ее запугали, что она не смеет посмотреть в мою сторону. Я выжидаю, когда можно будет дать сражение, так как они говорят, что убьют меня, но я хочу их опередить».

После Лиона Генрих III увез двор воевать с Дамвилем. Путешествие по бурным водам Роны не обошлось без происшествий: затонул корабль, на борту которого находились слуги и столовая посуда королевы Наваррской. В Нижнем Лангедоке исход боевых действий был неблагоприятным для королевских войск. Дело «недовольных» находило повсюду поддержку. В январе между католиками и протестантами был подписан договор о совместной защите, после чего Дамвиль решил взять инициативу в свои руки. Он одобрил действия Конде по набору наемников и послал к Франциску эмиссара с приглашением присоединиться к нему. В отношении же Генриха Наваррского никаких инструкций не было — признак того, сколь мало надежд на него возлагалось.

Бегство Месье

Из двух принцев первым принял решение именно этот недоносок Франциск. Сначала он поехал со двором в Шампань на коронацию своего брата Генриха III и на его бракосочетание с Луизой Лотарингской-Водемон. 15 сентября 1575 г. после возвращения в Париж он сбежал в карете одной знатной дамы. Скрытое соперничество между Генрихом и Франциском позволяет предположить, что Беарнец не был посвящен в тайну. Маргарита, возможно, помогла брату бежать, чтобы досадить мужу. Своей разгневанной теще, которая показала ему манифест Месье, Генрих небрежно ответил: «Я знаю, чего стоят эти заявления, я их наслушался в свое время, когда был с покойным адмиралом и гугенотами. Скоро мы услышим о Месье и о людях, которые его используют. Сначала он будет их господином, но постепенно они сделают из него слугу. Мне это хорошо известно».

Екатерина пустилась вслед за сыном, она догнала его и осыпала щедрыми обещаниями. Однако немецкие наемники уже начали переходить границу. Генрих Гиз, как когда-то его отец, был во всеоружии ради спасения родины, и разгромил наемников у Дормана. В ноябре в Шампиньи было заключено перемирие. Протестантский культ отныне разрешался во всех городах, занятых гугенотами, и кроме того, в двух городах каждой из провинций. Месье без единого выстрела получил в собственность ангулемские укрепленные города Ниор, Сомюр и Ла Шарите, Конде — Мезьер, ворота в Германию. Для монархии это была позорная капитуляция: страна раскололась, три официально признанные партии поделили территорию. Перепуганный Генрих III отказался отдать брату крепости: Месье тут же объявил, что пойдет на Париж с коалиционными войсками.

Бегство короля Наваррского

Именно этот момент выбрал Генрих Наваррский, чтобы вырваться из клетки. Мнения по поводу бегства разделились. Агриппа д'Обинье, шталмейстер Генриха, объяснял это внезапное решение угрызениями совести, которые он пробудил у своего государя. Раймон Риттер, изучив текст секретной депеши, посланной после бегства в марте 1576 г. графом де Грамоном королю, пришел к выводу, что бегство было спровоцировано самой королевой-матерью. Все возможно, и эта последняя версия находит свое подтверждение в свидетельствах современников. К примеру, в окружении принца Конде подозревали, что освободив главу семьи, Екатерина хотела помешать действиям Конде. Анализ документов, собранных Риттером, позволяет выдвинуть более нюансированную гипотезу. Екатерина знала, что Генрих рано или поздно убежит — она не могла засадить его в Бастилию. Видя, как меркнет звезда ее дочери Маргариты, она искала тех, кто мог бы завоевать доверие короля Наваррского, чтобы позже стать двойными агентами на случай, если тот все же убежит. Отсюда и контакты с Грамоном в то время, когда она была в Пуату, и эскадрон гасконцев, отданный под командование зятя, среди которых был Филибер де Гиш, сын графа де Грамона.

Король Наваррский в течение предыдущих месяцев имел много возможностей для побега. «Посредством расточаемых улыбок и лукавого ума, — пишет Вилленгомблен, — он обрел полную свободу, так что волен был ходить, куда ему заблагорассудится». Вероятно, его нерешительность была связана с той ролью, которую ему предстояло сыграть, так как первые места были уже заняты принцем Конде и Месье, и он рисковал оказаться на второстепенных ролях. Именно этим периодом колебаний и нерешительности следует датировать эпический рассказ Агриппы д'Обинье. Однажды вечером он сидел с камердинером Жаном д'Арманьяком у ложа своего господина, тот вздыхал, мучимый сомнениями. Агриппа обратился к нему тоном библейского пророка: «Государь, значит, вы все еще не изверились в Господе? Вы вздохами изливаете ему свою печаль из-за отсутствия друзей. У вас всего лишь слезы на глазах, а у врагов оружие в руках… Не устали ли вы прятаться за самого себя?..» И Генрих якобы взял себя в руки после этой апелляции к его совести.

Однако важнее было усыпить недоверие не Екатерины, а Гизов. Герой Дормана, прозванный Меченым после ранения в лицо, был доставлен в тяжелом состоянии в Шато-Тьери, куда Генрих спешно прибыл с изъявлениями самой искренней любви. 25 января 1576 г., после прибытия гасконского эскадрона, король Наваррский приступил к исполнению столь хитроумного плана, что он вполне мог возникнуть в изобретательном уме его жены. 1 февраля разнесся слух, что он не ночевал в Париже. Лувр пришел в волнение, но на следующий день мнимый беглец появился в часовне, где молились их Величества, с заверениями в своей преданности. Через два дня Беарнец отправился во дворец к Генриху Гизу, которого он застал в постели. Он бросился к нему с объятиями, объявив радостную новость: Екатерина наконец согласилась пожаловать ему должность наместника королевства. Герцог встал, оделся, и оба они направилась на площадь Сен-Жермен, обмениваясь любезностями и заключая друг друга в объятия на глазах у многочисленной толпы, после чего Генрих пригласил Гиза с ним поохотиться. Но на сей раз комедия была разыграна слишком топорно. Меченый, проявив осторожность, отказался.

Король Наваррский уехал без него в Галатский лес, где на следующий день должна была состояться охота на оленя. Генриха сопровождали его камердинер д'Арманьяк и два гасконца из свиты. Остальные должны были присоединиться к ним завтра. Таким образом, Агриппа, присутствовавший на вечерней аудиенции Генриха III, заметил, как один из заговорщиков, Фервак, шептал что-то на ухо королю. Если король и был предупрежден, то не отреагировал или отреагировал слишком поздно. Агриппа той же ночью ускакал галопом вместе с Роклором. Он присоединился к Генриху рано утром в Санлисе. Возможно, как рассказывал д'Обинье, король Наваррский еще не принял окончательного решения. Подобно Месье, этот двадцатидвухлетний принц принимал решения только под нажимом своего окружения, у него еще не было своей политической воли.

«Государь, — крикнул ему, даже не спешившись, его шталмейстер, — король все знает от Фервака. Дорога в Париж ведет к позору и смерти, а все другие — к жизни и славе… Пришла пора вырваться из когтей ваших тюремщиков и присоединиться к своим друзьям и верным слугам». Генрих снова перешел Рубикон, как он это сделал в 1568 г., отправившись в Ла Рошель. В Санлисе он написал Генриху III письмо, в котором сообщал, что, устав от унижений, он уезжает, но сохраняет при этом ему верность. В Лувре очень плохо приняли его гонцов, и все-таки нельзя не удивиться, что король так быстро успокоился. Члены Королевского совета требовали казни посланников Беарнца, но Генрих III «даровал им жизнь». Более того, он даже передал им ответное письмо своему зятю и разрешил уехать группе дворян, которые должны были присоединиться к беглецам. Среди них был юный паж Максимилиан де Бетюн, будущий герцог Сюлли.

Из Галатского леса молодые люди поскакали на юг. 5 февраля маленький отряд начал переправляться через Сену в одном лье от Пуасси. В ожидании лодки, которая отправилась за остальными, Генрих и Агриппа разминали ноги, чтобы согреться в предрассветном холодном тумане, держа лошадей за уздечки. И тут Агриппа попросил своего господина прочесть с ним в знак благодарности Всевышнему 20-й псалом. И они дружно прочли его в ночной тиши:

«Господи! Силой Твоею веселится царь и о спасении своем безмерно радуется».

Раблезианский эпизод в одной деревне заставил их разразиться гомерическим хохотом. Король Наваррский зашел в первую попавшуюся, с виду необитаемую хижину, чтобы «справить нужду в ларь». Жившая в хатенке старая крестьянка привыкла собственными силами управляться с мародерами, схватила серп и уже изготовилась обрушить его на голову непрошеного гостя, но подбежавший Агриппа ловко отвел удар. «Если бы вы погибли такой почетной смертью, — напишет он позже, — я начертал бы на вашей могиле такую эпитафию:

Увы! Пролейте слезы, други, —

Здесь похоронен государь,

Зарезанный серпом старухи,

Когда он мирно какал в ларь».

Недовольство и злоба не заглушили родственных чувств Генриха III. Если верить послам, в Лувре знали маршрут беглецов, но ничего не сделали, чтобы их остановить. С общей подорожной, любезно выданной королем Франции, все офицеры и слуги Генриха Наваррского беспрепятственно покинули дворец, с мебелью и лошадьми. Генрих III даже добавил к этому шесть самых красивых лошадей из королевских конюшен и подарок в 12 000 ливров. Король, очевидно, хотел нейтрализовать Беарнца в тот момент, когда наемники Конде и курфюрста Иоганна Казимира 8 февраля переправились через Луару. Двадцатитысячная армия начала вторжение в Бургундию.

Глава десятая Второй мятеж: Гиень 1576–1578

Какое место займет молодой король Наваррский в милитаризированной партии протестантов, воспламененной воинственным и непреклонным духом его кузена Конде? Что он значит для партии «недовольных», неоспоримым лидером которой является Месье, возвысившийся благодаря своему положению наследника трона? Конде бежал первым, Месье вторым, а Генрих только третьим, скомпрометированный к тому же в глазах общественности своими отречениями, нарушением последней воли матери, а также своим легкомыслием и распутством.

Какое место занять?

Так как первые роли были уже распределены, Генрих в тот момент, когда распалось единство королевства, мог заявить права только на одну область. «Губернаторства», пожалованные в основном знатным аристократам для представления королевской власти в провинциях, на самом деле выродились в территориальные княжества. Губернаторы и наместники короля, будь то католики или протестанты, управляли своими провинциями, как будто получили их по наследственному праву, и это положение сохранится до конца религиозных войн. Вот в этой региональной орбите Генрих и выберет себе место. Тем более, что она была единственной, соответствующей его положению в 1576 г., — единственной, которая могла обеспечить ему власть хоть где-то. Ни одна формулировка не отражает лучше его положение, чем та, которую он выбрал для медали, выбитой на монетном дворе в По: «По милости Божией я тот, кто есть». На реверсе беарнская геральдическая корова кормит своего теленка (Генриха): «Пусть свежее молоко не иссякнет для меня». Под символическим обличием он подтверждает, что его первым предназначением является власть над своими подданными и вассалами Юго-Запада.

Наряду с регионализмом почти феодального характера, есть еще и религия, за которую хотят сражаться французы. Генрих опять столкнулся с альтернативой: месса — проповедь. После Варфоломеевской ночи он ревностно соблюдал католические обряды. Молодые люди, сопровождавшие его в бегстве, принадлежали к обеим религиям, но гугенот д'Обинье ни на минуту не прекращал своих наставлений. К тому же его бегство частично потеряло бы смысл, если б он остался верен религии убийц. И он отлично понимал это, но не спешил с обращением в протестантство.

Миновав Алансон, он «без всяких церемоний» присутствовал на проповеди, чтобы оказать честь своему врачу Райнару при крещении сына. Через несколько дней итальянские послы, которые, как всегда, все знали, сообщили, что Генрих вернулся к кальвинизму: «Король Наваррский находится в Анжу, а если точнее, то в Ла Флеш, приблизительно с двумястами всадниками. Он посещает проповеди и заверяет всех, что после Варфоломеевской ночи ходил на мессу по принуждению». На самом же деле Генрих в то время еще колебался. Фервак, побывавший при дворе после своей миссии к Месье, вернулся оттуда с заманчивым обещанием: если король Наваррский останется католиком, король вернет ему должность наместника в Гиени, возместит до сих пор фактически невыплаченное приданое его жены и даже отдаст ему крепости Блэ, Шато-Тромпетт и Байонну.

Шли недели, а Генрих все еще не мог решиться. Хотя официальный историограф Пьер Матье и напишет позже, что Генрих, будучи в Сомюре, назвал «насилием и принуждением смену религии» и заявил, что хочет жить и умереть в вере своей матери, именно в это время при маленьком дворе короля Наваррского больше, чем когда-либо, царил религиозный вакуум. Передав содержание послания, которое привез Фервак, Агриппа д'Обинье разочарованно заметил: «Двор в Сомюре и Туаре уже три месяца живет без религии. На причастии (в Пасхальное воскресенье) присутствовало только два дворянина». Сам Агриппа и господин де Ла Рок. Чтобы добиться официального возвращения Генриха в протестантство, необходимо было присутствие той, которая воплощала суровость и убежденность их матери, — его сестры Екатерины Бурбонской. Фервак поехал за ней ко французскому двору, и принцесса тотчас пустилась в путь в сопровождении Максимилиана де Рони и своей гувернантки. Сестра и брат встретились в Партене, и 13 июня в Ниоре Генрих отрекся от католичества и присутствовал вместе с Екатериной на проповеди.

Это была настоящая победа протестантского дела. Однако вновь обращенный не был ни ревнителем веры, ни страстотерпцем, ни человеком, жаждущим мученичества. В отличие от матери и сестры, он принимал христианское учение любой церкви и выказывал такую веру в провидение, что ее можно назвать фатализмом. Его прагматическое умозаключение состояло в следующем: если я не могу найти свое спасение в религии, Всемогущий Бог сумеет меня просветить и укажет правильный путь. Пройдя через отречения, к которым его вынудили соображения, абсолютно чуждые истинной вере, Беарнец пытался следовать нравственным критериям, лишенным как фанатизма, так и скепсиса. В конце 1576 г. он заявил жителям Гиени: «Религия живет в сердце человеческом и утверждается жизнью, а не мечом».

Именно такая трактовка определяла его поведение как политика. Речь идет о его отношениях с наместником Лангедока Дамвилем, который проводил в своей провинции политику неповиновения королевскому законодательству. Узнав, что он созвал собрание депутатов Юга — дворянство, третье сословие, магистраты и духовенство, — Генрих отнесся к этому одобрительно. 16 июня из Ниора он написал ему письмо с выражением полной солидарности и желания действовать с ним заодно «для общего блага этого королевства и нашей родины». Беспрецедентное решение, которого Жанна д'Альбре, вероятно, никогда бы не приняла. Сама лексика, которой будет пользоваться Генрих, начиная с этой даты, свидетельствует о том, что он, несмотря на молодость, подошел к конфликту с совершенно новым видением. В его устах «наша родина» — это не интернациональный союз кальвинистов, который берет за образец его кузен Конде, а «объединившиеся протестанты и католики Лангедока». Сам выбор формулировки является для него выражением позиции. Генрих не заимствовал ее у своего окружения, он ее выбрал, потому что она соответствовала его пониманию и его умеренным взглядам, преисполненным уважения к жизни и человеческим убеждениям.

Подобная позиция могла только возмутить Генриха Конде, который мнил себя «главой и полководцем протестантских церквей Франции». Компенсируя тот факт, что он не был старшим из Бурбонов, он считал себя наследником ушедших поколений и достойным учеником Колиньи. Только силой оружия он хотел привести к победе протестантскую партию. Опыт доказал и докажет еще не раз, что военных ресурсов у французских гугенотов было явно недостаточно для длительного сопротивления королевским войскам. Поэтому Конде возлагал надежды на иностранных наемников, набранных им в Германии, во главе которых он поставил своего друга-курфюрста Иоганна Казимира Баварского. Это массовое привлечение чужеземных солдат, которых люто ненавидели французские крестьяне, свидетельствует о позиции, диаметрально противоположной позиции его кузена. Конде хотел обеспечить победу протестантской религии как наивысшего блага, она была для него важнее, чем нация и мир. Генрих же, наоборот, следуя природной склонности, ставил своей целью установление мира в стране, а затем восстановление во всем величии французского королевства, религия же занимала у него лишь третье место.

Немецкое вторжение произошло как раз в тот момент, когда король Наваррский бежал из Лувра. Рейтары и ландскнехты через Бургундию прошли по провинциям до плодородной долины Лимани, которую подвергли опустошению. Конде рассчитывал, что они смогут соединиться там с лангедокскими войсками Дамвиля или с войсками губернатора Дофинуа Ледигьера. Но ни тот, ни другой не были расположены лишать свои провинции военного контингента, необходимого для поддержания порядка. Конде вынужден был двинуться со своими наемниками на Север, на Париж, ввергнув в ужас королевский двор. По дороге в Бри-Конт-Робер он принял эмиссара Генриха Сегюра и послал его обсудить условия мира, который предложила как одному, так и другому королева-мать. Об этой встрече в преувеличенно грубом тоне рассказал радикально настроенный офицер Конде Мишель де Ла Югри. Сегюр от имени короля Наваррского, «принца, заинтересованного в величии короны Франции», выразил протест против непомерного увеличения земель, чего хотели добиться для Месье участники коалиции. Он выразил также протест против плана отдать управление Тремя Епископствами (Мец, Туль и Верден) иностранному принцу, Иоганну Казимиру Баварскому. Его государь скорее предпочтет отказаться от преследования убийц Варфоломеевской ночи, чем согласится на эти территориальные уступки, которые ослабят королевство. Конде не внял увещеваниям. В конце концов, Месье — наследник трона, а число его личных земель все равно сократится после его восшествия на престол. Что касается Трех Епископств, то они теоретически были достоянием Империи. Последнее заявление вызывало ярость Конде. Не позор ли, что король Наваррский отказывается преследовать виновников резни, тогда как эти убийства «были совершены на его свадьбе»? Не он ли должен первым отомстить за жертвы, «приведенные им самим на бойню в своей свите»? Может быть, у короля Наваррского короткая память или Сегюр тайно договорился с королевой-матерью? «Пусть он предоставит гугенотам заниматься своими делами и не мешает им… Хвала Господу, мы до сих пор прекрасно без него обходились».

Не все эти аргументы были облыжными, но тем не менее Генрих с презрением отвергнут партией, посчитавшей его недостойным. И все-таки мирные переговоры начались, несмотря на личные амбиции. Изданный в Болье-ле-Рош эдикт содержал секретные статьи, подписанные королевой-матерью. Ее младший сын извлек из него такую выгоду, что этот договор получил название «Мир Месье» (6 мая 1576 г.). К его доменам были присоединены богатые провинции Турень, Берри и Анжу. Месье, герцог Алансонский, стал теперь герцогом Анжуйским и получил в свое владение крепость Шарите-сюр-Луар. Конде остался наместником Пикардии с городами Перонна и Дуллан. Иоганн Казимир получил герцогство Этамп и другие владения с огромной суммой впридачу, чтобы за счет короля выплатить жалованье войскам, которые он против него поднял и которые разграбили его королевство. Генрих Наваррский снова попытался предъявить традиционные семейные требования, то есть военную помощь для возвращения испанской Наварры или денежную компенсацию: выплату ассигнований в размере 40 000 ливров для возмещения убытков, нанесенных его предшественникам.

Кроме того, он потребовал восстановления прав на герцогство Бретань, которые имел его прапрадед Ален д'Альбре, и выплату задолженностей по приданому его жены. Другие требования касались его наместничества в Гиени, где он хотел располагать высшей властью с правом самому назначать своих губернаторов, и освобождения городов, занятых королевскими войсками. Ни одно из этих требований не было удовлетворено. Екатерина Медичи ограничилась тем, что пожаловала ему должность наместника Гиени, Пуату и Ангумуа, и пообещала выплатить задолженность по его содержанию и различные долги — в общей сложности 600000 ливров.

Но основные статьи эдикта касались того, что впервые в статье 4 назвали «так называемой протестантской религией». Это был самый веротерпимый из всех известных дотоле эдиктов, так как в нем официально признавалось сосуществование двух религий. Протестантское богослужение разрешалось по всему королевству, кроме Парижа и его предместий на расстоянии двух лье и королевских резиденций. Протестанты без дискриминации интегрировались в общественную жизнь, им были даны гарантии: судебные палаты наполовину из католиков, наполовину из протестантов и восемь крепостей. И, наконец, полная амнистия за участие в последних смутах. Король признал, что резня в Варфоломеевскую ночь произошла к его великому сожалению, а вдовы и сироты жертв освобождаются от налогов.

Бегство Генриха сначала поставило его в щекотливое положение, но благожелательное поведение Генриха III и нормализация ситуации позволили королю Наваррскому снова установить хорошие отношения с двором. Для него это было очень важно, так как теперь будущее виделось несколько иначе, чем два или три года назад. Тогда с большой долей вероятности можно было надеяться, что один из Валуа произведет на свет наследника мужского пола. Теперь же шансы на это были невелики. Карл IX умер, не оставив законного сына, а жена Генриха III, Луиза де Водемон, все еще оставалась бесплодной, несмотря на лечение и поклонение святыням. Сам Генрих III крепким здоровьем не обладал. Что касается его младшего и последнего брата, герцога Анжуйского, то он был болезненным и имел некоторое врожденные дефекты. Все взоры неизбежно обращались к самому близкому родственнику по мужской линии — Генриху Наваррскому. Екатерина и Генрих III нашли в этом серьезные причины, чтобы обращаться с ним предупредительно, тем более что Беарнец — стимул лояльного поведения для многих.

Переписка между двумя королями началась с выражений благодарности Генриха Наваррского за возвращение на родину его слуг и кавалерии. Их корреспонденция отражала взаимное желание устранить разногласия. Надежда унаследовать трон изменила взгляд Беарнца на королевство. Франция Валуа могла однажды стать его королевством. Поэтому он не скрывал, что лично заинтересован в ее целостности. В сентябре 1577 г. в воззвании к своему дяде, герцогу Монпансье, он даже предложил удалиться в добровольное изгнание на десять лет и продать всю свою собственность, «если его отсутствие послужит для прекращения раздоров и смут». Нежелание использовать иностранных наемников, отказ от территориальных уступок, страх перед большими земельными владениями для принцев свидетельствовали о его великодержавных настроениях.

Мельник из Брабасты и угольщик из Капшико

Вернувшись на Юго-Запад после долгих лет отсутствия, Генрих воочию оценил экономические трудности и снижение безопасности территорий, которым он управлял как король, как суверенный виконт и как наместник короля. При отсутствии власти, признанной всем населением, грабежи и разбои приобрели угрожающие размеры. Вооруженные банды во главе с солдатами удачи безжалостно обирали крестьян, захватывали замки и громили их содержимое, неожиданным приступом брали города. Даже если поля не поджигались разбойниками, крестьяне все равно оставляли их под паром, так как боялись нового грабежа. Полиция и правосудие были бессильны установить порядок в разоренной стране. Как бастионы, стояли только укрепленные города, но и они подвергались постоянному риску, например, во время ярмарок, так как туда могли проникнуть разбойники под видом купцов.

Установление порядка началось с ликвидации вооруженных банд. Генрих прошел школу у человека, который умел навести строгую дисциплину, — Колиньи в бытность свою генерал-лейтенантом пехотных войск составил военный устав, который король утвердил в Блуазском ордонансе 1551 года. Генрих Наваррский воспользовался им, чтобы успокоить гражданское население обеих религий, пообещав одинаковую защиту: «Мы все — французы и граждане одного отечества». Ажанские ордонансы, подписанные 1 апреля 1577 г., содержали меры, предназначенные для установления порядка и спокойствия. Жители городов и деревень Гиени призывались «не ссориться, не оскорблять друг друга, не препятствовать отправлению культа, не замышлять зла друг против друга». Прочие статьи касались защиты сельского хозяйства и всей экономической деятельности: запрещалось «вредить бедным земледельцам, брать их в плен, реквизировать их скот, вымогать их собственность, препятствовать торговле купцов». И наконец, в ордонансах предусматривалось наказание для тех, от кого исходило зло: «Тот, кто наберет отряд без поручения командира, будет сурово наказан. Солдат, который не станет под знамена командира, будет считаться бродягой. Если принявший присягу солдат оставит свою часть, он будет казнен. Солдат, покинувший казарму без письменного разрешения командира, будет наказан». Наказания были суровыми: смертная казнь для бунтовщика и насильника, отсечение кисти тем, кто применил оружие в городе. Каралось также и святотатство. К тюремному заключению приговаривались те, кто грабил деревни или кто насильственно покупал по низкой цене товары, особенно это касалось лошадей и съестных припасов.

Энергичные меры принесли должные результаты. Эти результаты измеряются также благоприятным мнением, которое сложилось о Генрихе у населения. Многочисленные крестьянские анекдоты, которые датируются первыми годами после его возвращения, отражают возросшее доверие народа к нему. Поездки Беарнца по стране сближали его с сельскими жителями, им нравилась его общительность, его глубокое знание насущных проблем. Целую «сагу» из устных свидетельств собрали на юге Пьер Вессьер в 1928 г. и Раймон Риттер в 1944 г. Историчность этих анекдотов измеряется не точностью воспроизведенных слов, а насыщенностью эпизодов и их соответствием тому, что прозаически сообщают нам анналы двора Беарнца: «Его Величество обедал, ужинал и ночевал в сельской местности». На основании этой сухой записи воображение может рисовать разнообразные картины. Вот он в Байонне, пирует в окружении горожан, танцующих вокруг столов, вот он в своих охотничьих угодьях, которые идут вдоль дорог на Нерак. В старых рондо рассказывается о «домах Генриха», которые «королек» посещал во время своих поездок по песчаным равнинам Гаскони и Альбре. Это его излюбленные края со знакомыми названиями: Саматан, Фигес, замок д'Альбре в Касельжалу и самые знаменитые — Капшико и Брабаста.

Капшико — это дом угольщика, куда заблудившийся на охоте Генрих, растеряв свою свиту, заявился среди ночи. Сохраняя инкогнито, он потребовал ужин. Угольщик Этьен Сен-Венсан приготовил ему жаркое из дикого кабана, убитого в королевских угодьях и заставил гостя поклясться, что он ничего не скажет «Длинноносому», то есть самому Генриху, так как тот сдерет с него шкуру. Генрих с аппетитом съел свою порцию и наутро отправился в путь, посадив сзади себя угольщика, в замок «королька» Удюранс. Он сказал своему пассажиру, что тот сразу узнает короля, так как тот один останется в шляпе, когда другие снимут головные уборы. По хохоту, который встретил уморительное появление короля, хитрый угольщик сразу все понял. «Ну, угольщик, кто же здесь король?» И тот с крестьянским лукавством ответил: «Либо ты, либо я, ведь только мы не сняли шляпы». Позже угольщик и его жена часто наведывались в Париж, и король приказал построить на месте их хижины усадьбу Капшико, которая существует и по сей день. Что же касается Брабасты, то это высокая мельница на Желизе, где он любил останавливаться во время охоты, почему и получил прозвище «мельник из Брабасты».

Счета Беарнца позволяют нам представить кавалькады охотников, которые зачастую наносили тут же возмещаемый ущерб посевам или скоту: в 1578 году есть запись о выплате «за корову, которую задрали собаки» в Тарта, пока Генрих ужинал у крестьянина, в других счетах числится возмещение убытков бедному крестьянину, угощавшему короля, и компенсация за посевы, вытоптанные его лошадьми.

Апологеты напрасно умалчивают об одном анекдоте, достоверность которого трудно отрицать. Его рассказал Агриппа д'Обинье, и в старину он был широко известен. В Ажане в честь короля был дан бал. Генрих и его дворяне любили пошутить и еще сохранили развязные манеры французского двора. «Несколько молодых людей из его свиты, — пишет историк Перефикс, — задули свечи и стали творить непотребства». Трудно сказать, участвовал ли в этом Генрих, хотя позже называли имена его жертв. Особого значения это не имеет, но важно то, что эта вечеринка стала предметом пересудов кальвинистской буржуазии и что Генрих вынужден был попросить Дюплесси-Морнея распространить официальное опровержение этой истории, порочившей его репутацию.

Первый гугенотский штаб

Условия мирного договора в Болье-ле-Рош обязывали короля Франции созвать Генеральные штаты королевства. Депутаты, собравшиеся 6 декабря в Блуа, в подавляющем большинстве были католиками, решительно настроенными против уступок, дарованных протестантам, и против мягкой политики короля. После продолжительных дебатов они большинством голосов высказались за возвращение к единой религии. Это решение получило поддержку Генриха III. Гугеноты немедленно отреагировали на это, захватив База и Ла Реоль. Высокое собрание посчитало также целесообразным послать уполномоченных к вождям партий, чтобы разведать их настроения. Конде ответил, что созыв депутатов был незаконным, тексты наказов третьего сословия фальсифицированы, а голоса куплены двором. Более осторожный Дамвиль дал уклончивый ответ. Генрих, напротив, хотел выказать добрую волю и послал своих депутатов на заседание Генеральных штатов. У него на службе уже некоторое время был дворянин из Берри, ревностный протестант и способный политик, Филипп де Морней, сеньор дю Плесси (Дюплесси-Морней), один из самых просвещенных людей конца XVI века. Он посетил Германию, Швейцарию, Италию, родину великих европейских гуманистов, и с некоторыми из них завязал близкую дружбу. После возвращения во Францию он сначала поступил на службу к Месье, но потом разочаровался в нем и приехал в Ажан к королю Наваррскому. Первым его поручением были переговоры с маршалом Монморанси о примирении с королем Наваррским, вторым — текст манифеста, предназначенного депутатам: «Без мира Штаты бессильны! Их единодушие является единственным средством залечить кровоточащие раны королевства, и всем следует воздержаться от их расчесывания, иначе они загноятся».

Генеральные штаты послали к королю Наваррскому своих эмиссаров: архиепископа Вьеннского, Пьера Вилдара, Андре де Бурбон-Рюбампре и казначея Франции Менаже. Когда в конце января 1577 г. Генрих узнал об их прибытии, он вел военные операции против католических городов своей провинции. Беарнец оставил свои войска на Ла Ну и вернулся в Ажан на встречу с посланниками. Он вручил им письменное обращение к депутатам, в котором ограничился призывом выполнять эдикт о мире и предостерег от радикальных настроений. К этому безобидному тексту он добавил более смелые наказы. Когда пасторы из его окружения ознакомились с текстом, они велели убрать из него некоторые фразы, но Генрих распорядился их восстановить. В них шла речь о серьезном вопросе — «восстановлении единой религии». Лично он «привык молиться Богу, и если его религия истинная, то Господь укрепит его в ней, если ложная, то просветит его разум и укажет правильный путь. И, изгнав из его души все заблуждения, даст ему силы и средства изгнать их из всего королевства, а если возможно, вообще отовсюду».

Однако, что бы ни говорили об усмирении Гиени, война вспыхнула с новой силой. Сорок дворян из его свиты попытались взять небольшой городок Сен-Макер, но население оказало стойкое сопротивление, и один из участников штурма был убит сброшенной какой-то женщиной со стены бочкой. В 1876 г. гугеноты взяли Ажан, Л'Иль-Журден, Лектур и другие города в ответ на наступление католических войск по всей Франции, которое началось с одобрения Генриха III. Месье на этот раз был на стороне брата. Вместе с Гизом, Омалем и маршалом Ла Шатром он завладел Ла Шарите-сюр-Луаром и Иссуаром, тогда как герцог Майенн одержал победу над принцем Конде у Ла Рошели и Бруана.

Военные действия были непродолжительными, перевес католиков не вызывал сомнений. Генрих сражался с такой вялостью, что заслужил упреки своего кузена Конде, но зато Екатерина выбрала его главным партнером в переговорах. Предложения Екатерины передал ее эмиссар Вилльруа. Сообщая о них ларошельцам, Генрих обратился к ним повелительным, не лишенным язвительности тоном. Он сожалеет, писал Генрих 18 мая 1577 г., что был вынужден по причине, которую не считает нужным объяснять, «значительно ущемить свободы, данные вам последним эдиктом». Он сделал это по совету благоразумных людей, которые считают, «что благополучие и безопасность церквей уменьшаются во время войны и увеличиваются в мирное время. Господь даст мне силы не щадить никаких средств для защиты и поддержки его святых церквей». Он один знает существо всех проблем, поэтому население должно ему доверять. Этот категорический тон свидетельствует о том, что Генрих взял на себя всю полноту власти, и ему нравилось влиять на умы и обстоятельства, даже если он и украшал свои заявления остротами.

Совещания закончились 17 сентября 1577 г. в Бержераке. За ними в конце месяца последовал Пуатьерский эдикт, который признавал, что введение в королевстве единой религии если и желательно, то неосуществимо на практике, разве что с применением силы и нанесением ущерба «бедному народу». Протестантское богослужение разрешалось в домах дворян, в городах и поселках, где оно проводилось до опубликования эдикта, а также в одном городе каждого судебного округа, за исключением Парижа и королевских резиденций. Эдикт утвердил реабилитацию жертв 24 августа, судебные палаты из католиков и протестантов и предоставление протестантам восьми укрепленных городов на шесть лет.

Король Наваррский, несмотря на недовольство окружения, обязался исполнять эдикт. «Для нас чрезвычайно опасно, — писал он жителям Бержерака, — если гугенотов обвинят в нарушении мира». И Дамвилю в следующем году: «Мир нельзя установить за один день, но я надеюсь, что со временем порядочные люди достигнут цели, несмотря на происки нарушителей спокойствия».

Однако не весь Юго-Запад безоговорочно принял Генриха. И особенно его бойкотировал Беарн. Обетованная земля кальвинизма косо смотрела на лавирующую и умеренную политику сына Жанны д'Альбре, а тем более на его распутное поведение. Церковный совет и Беарнские штаты относились к нему с той же сдержанностью. Выбор в качестве постоянной резиденции Ажана, потом Лектура, затем Нерака показателен: Генрих больше наместник Гиени, чем суверенный виконт Беарна, так как все его мысли обращены к Франции. К счастью, рядом с ним был близкий человек, который мог вместо него управлять его пиренейской страной, — его сестра Екатерина. В начале 1577 г. он назначил ее регентшей Беарна.

Вокруг Генриха собралась группа беглецов из Санлиса. Пусть некоторые и покинули его, зато к нему перешло большое количество дворян — многие из окружения Месье. Как писал Генрих Дамвилю в августе 1576 г. из Ажана (они принадлежали к разным религиям): «Вы не можете себе представить, как хорошо ладят между собой католики и протестанты». Молодые гугеноты хранили ему верность во имя общего дела. Более редкая верность католиков высоко ценилась королем Наваррским, так как свидетельствовала о личной привязанности, которая ему льстила. Связывая свою судьбу с еретиком, они рисковали навлечь на себя немилость короля Франции.

При маленьком наваррском дворе молодые люди исповедовали каждый свою религию, не задирая друг друга. Однако королевская милость неизбежно вызывала соперничество. Лаварден и Ла Ну устроили потасовку в присутствии короля. К счастью, подобные эпизоды были редкостью. Сражения утоляли их жажду подвигов и славы, и Генрих великолепно умел поддерживать их пыл одобрительными словами, общими воспоминаниями, ласковыми прозвищами, редкими обращениями на «ты». В письме к Франсуа де Монтескью: «Чертов висельник, скоро я приеду отведать своего вина». К Мано де Бацу: «Прицепи крылья своему коню. Почему? Узнаешь от меня в Нераке; спеши, беги, лети — это приказ твоего государя, просьба твоего друга».

Глава одиннадцатая Партия в шахматы 1578–1579

Преданность друзей была Генриху крайне необходима, так как он постоянно сталкивался с враждебностью католиков Гиени. Монлюк, а потом Виллар, назначенные королем Франции наместники, использовали эту религиозную неприязнь, опираясь на Бордо, столицу провинции, где находились парламент с широкими судебными полномочиями и архиепископство. Власти Бордо вели независимую от короля политику и поддерживали муниципальные свободы. Это был бастион фанатичных папистов. В октябре 1576 г. городские власти сообщили Генриху, что не позволят ему войти в Бордо. Через три месяца, узнав, что его теща и жена, возможно, приедут к нему в Коньяк, Генрих выехал в Кадилляк, расположенный в 35 км от Бордо. Бордосцы спешно направили к нему делегацию, чтобы напомнить о своем предупреждении. Если бордосцы не пускали его в город, то другие и вовсе пытались убить. В конце декабря Генрих появился у стен небольшого городка Эоз. Муниципальные магистраты в мантиях вышли ему навстречу с ключами от города. Ничего не подозревая, он прошел под механической решеткой ворот, но вдруг раздался крик: «Опускайте решетку, король вошел». Сказано — сделано, решетка упала, отрезав короля от его эскорта. С ним осталось четверо — Бац, Рони, Бетюн и Дюплесси-Морней. Чернь стала вопить: «К оружию, бей, бей», самые дерзкие приблизились, направив на короля аркебузы: «Стреляйте вон в тот красный камзол, это король Наваррский». Но Генрих побывал и не в таких переделках и мужества ему было не занимать. Он выхватил пистолеты и держал бунтовщиков на расстоянии, выстрелив пять или шесть раз, а тем временем Бац, пришпорив коня, помчался к другим воротам и впустил остальной отряд. Генрих обвинил Виллара в подстрекательстве к неповиновению и пожаловался на него Генриху III. Король Франции внял жалобе и заменил Виллара ловким дипломатом, маршалом Бироном. Но это ничего не изменило, так как маршал получил инструкции проводить в Гиени католическую политику, и конфликт вскоре вспыхнет с новой силой.

Игра королевы

Екатерина Медичи с неудовольствием следила за самостоятельной политикой своего зятя. Все средства были хороши, чтобы снова прибрать его к рукам, — отсюда предложение выдать замуж его сестру за Месье или дать ему в личное владение Гиень, или предложение о том, что с ним будут вести переговоры, как с главой протестантской партии. Но лучшее средство, конечно же, использовать его брачные узы — которые, по правде говоря, его не слишком тяготили.

После бегства мужа Маргарита осталась при дворе в сильном негодовании из-за того, как она писала, что ее не посвятили в тайну и оставили одну, подвергнув преследованиям ее брата Генриха, который был убежден в ее пособничестве и даже некоторое время держал под строгим наблюдением. Генрих не спешил писать жене по дороге на юг. Только прибыв в Гиень, он по настоянию друзей дал ей о себе знать, «сообщив, — пишет Марго, — что очень ценит мою дружбу и поддержку и что мое присутствие рядом с ним будет желательным, как только события приобретут мирный характер». Это «учтивое письмо» положило начало переписке, в ходе которой Маргарите удалось внушить мужу, что ее осведомленность и советы дорогого стоят. Результат не заставил себя ждать: после заключения мира муж пригласил ее приехать к нему. Но Екатерина считала, что нужно некоторое время продержать Генриха в напряжении, и не пустила дочь. Король согласился с решением матери. «Он выдал свою сестру католику, а не гугеноту, и его кузен не увидит своей жены, пока не отречется от ереси».

На самом деле король затаил злобу скорее против Маргариты, которая одновременно оказывала услуги двум соперникам короля, Генриху Наваррскому и Месье. Вернувшись к мужу, Марго не замедлила бы их помирить. Понимая, что снова начнется война между двумя Генрихами, принцесса попросила разрешения покинуть двор и, подобно амазонке, ввязалась в фламандскую эпопею своего брата, герцога Анжуйского.

В ноябре 1576 г. восстали южные католические провинции Нидерландов, остававшиеся до сих пор верными Филиппу II. Отвечая на призыв Вильгельма Оранского, они присоединились к требованиям протестантских провинций Севера. Месье, брат короля Франции, сразу предложил свою кандидатуру, если мятежники решат выбрать себе монарха. Превратившись в предвыборного агитатора, его сестра Маргарита отправилась в Эно вместе со своей кузиной, принцессой Ла Рош-сюр-Йон. Но сокровища красоты и ума были растрачены зря. Испанский противник, дон Хуан Австрийский, не позволил себя провести даже женщине, которая его когда-то пленила. Между тем в январе 1578 г. восставшие были разбиты, но Месье продолжал упорствовать вопреки очевидным фактам. Он совершил торжественный въезд в Монете, о котором он давно мечтал, но будущее принесло ему горькое разочарование. Его предполагаемые подданные предпочли договориться с испанцами, а не играть роль лягушек из басни, требующих себе короля. Маргарита вернулась ни с чем. Это произошло как раз после заключения Пуатьерского мира. Теперь ей ничто не мешало лететь в объятия далекого мужа. На этот раз Генрих III разрешил ей уехать со вздохом облегчения. Недавно вернувшийся Месье снова принялся за свои козни, натравливая своих фаворитов против фаворитов короля. В один прекрасный день Маргарита помогла ему бежать через окно Лувра. Пора было уезжать и ей. Неожиданно нашлась попутчица: королева-мать решила сопровождать дочь в Гиень.

2 августа 1578 г. обе королевы пустились в путь. Не следует верить словам Пьера л'Этуаля, что Марго, согласно слухам, «уезжала к мужу с большой неохотой». Это не так. Только рядом со своим супругом она могла себя чувствовать настоящей королевой. Екатерина Медичи выехала с большим эскортом. Она взяла с собой свой знаменитый «летучий эскадрон» фрейлин, а также четырех католических Бурбонов: кардинала, вдовствующую принцессу Конде, герцога и герцогиню Монпансье. С ней были и ее политические советники.

Кортеж королев покинул Шенонсо и направился в Коньяк, где местные дамы «были очарованы красотой королевы Наваррской». 18 сентября они торжественно въехали в Бордо. Сидя на белом иноходце, «в оранжевом платье, усыпанном драгоценностями», Марго со своим обычным красноречием отвечала на приветственные речи вышедших навстречу архиепископа, первого президента парламента, мэра и представителей городских властей. Отсутствовал только один человек — ее собственный муж. Он отказался войти в город, который недавно закрыл перед ним ворота. «Я люблю бывать там, где меня любят, а в этом городе меня оскорбили», — писал он Тюренну. Для встречи с зятем Екатерина выбрала маленький замок Кастера, стоящий между Кадилляком и Ла Реолью. Генрих прибыл туда 2 октября в сопровождении знатных дворян Гиени. Обе королевы ждали его в парадном зале. Он вошел с Тюренном и несколькими дворянами, «очень любезно поздоровался, обменялся несколькими общими словами», потом сел в карету королев, и все они отправились в Ла Реоль, где им были приготовлены апартаменты. В письмах к Генриху III королева-мать преувеличивает радость от встречи супругов. Она была довольно прохладной.

Ей не понадобилось много времени, чтобы понять причину сдержанного поведения зятя. Генрих возненавидел маршала Бирона, который проводил самостоятельную политику, советуясь со своим наместником еще меньше, чем его предшественники, Монлюк и Виллар. Как только Екатерина произнесла его имя, Генрих подскочил как ужаленный. Арман де Гонто, барон де Бирон, годился ему в отцы, он был старше Беарнца на тридцать лет. Представитель могущественной и знатной семьи Перигора, он был связан родством со всем Юго-Западом. В свое время он был пажем Маргариты Ангулемской, стяжал в Италии славу великого полководца. За большие услуги, оказанные королевству, он в 1577 г. получил жезл маршала Франции. Это был искушенный в спорах оратор, образованный, начитанный и очень любознательный человек. Но за этими выдающимися качествами скрывалась непомерная гордыня, не позволявшая ему идти ни на какие уступки. Эта черта характера, унаследованная его сыном, в будущем окажется для него роковой. Любое возражение, малейшее посягательство на его честь вызывали у него приступ безудержного гнева, пугавшего окружающих. Он жил среди подобострастных приверженцев, усердно старавшихся укрепить его власть. Король Наваррский, на его взгляд, был ничтожным препятствием, которое можно легко обойти.

Королева-мать наивно пыталась помирить противников и устроила 8 октября в Сен-Базейе их встречу. Как только маршал появился, Генрих моментально вспылил, Бирон — еще пуще. Их развели по углам, чтобы остудить страсти, но они расстались, не оставив никаких надежд на примирение. С этого дня раздраженный Генрих покинул кортеж своей тещи. Он вновь обрел свободу, занимался своими делами, предавался развлечениям, во время охоты часто пересекая маршрут следования обеих королев. Кортеж направлялся к католическому городу Ажану, который принадлежал Маргарите, поэтому она въехала в него первой под балдахином из белого дамаста. Екатерина собрала в епископстве дворянство Гиени и попыталась залечить рану, нанесенную самолюбию зятя, сказав, что король Франции испытывает к нему полнейшее доверие. Отсутствие заинтересованного лица несколько снизило значение ее слов. За неимением лучшего она направилась в Тулузу, чтобы прощупать намерения Дамвиля.

Главным предметом спора по поводу претворения в жизнь эдикта о мире оставалась проблема укрепленных городов: заставить освободить те из них, которые незаконно удерживались или католиками, или гугенотами. Но такое можно было обсуждать только в присутствии депутатов-гугенотов, хотелось ей этого или нет. Выбор места и даты этого предвещающего трудности собрания породил бесконечные переговоры между тещей и зятем, которые Беарнец умышленно затягивал. Наконец встреча была назначена в Оше, столице Арманьяка. Королева-мать прибыла туда 20 ноября, Маргарита — 21-го, Генрих — 22-го. Этот католический город год назад отказался его впустить, и он, естественно, этого не забыл. Екатерина была в курсе дела, поэтому вышедшим к ней навстречу с ключами от города эшевенам она сухо процедила: «Приберегите их для моего зятя».

Партия Беарнца

В конце концов каждый внес свой вклад в дело сохранения мира, но неожиданное событие снова поставило все под вопрос. Тюренн, приехавший со своим королем, рассказал нам об этом эпизоде. Королевы-матери не было в Оше, когда они туда прибыли; она уехала с Бироном на охоту. Маргарита осталась и встретила супруга. Послали за скрипками и начали танцевать. Все шло великолепно, но вдруг Генрих увидел, как в бальный зал стремительно вошел его камердинер Жан д'Арманьяк, весь в пыли после бешеной скачки из Нерака. Новость был скверной: крепость Ла Реоль, которую гугеноты захватили в конце 1576 г., сдалась католикам. Генрих тотчас же покинул бал, уведя с собой Рони, Тюренна и еще нескольких дворян. Это событие имело большое значение, так как в скором будущем предстояло обсуждение судьбы крепостей, и возникало подозрение, не подстроили ли это королева-мать или Бирон. Друзья Генриха как раз советовали ему принять ответные меры против королевы-матери, когда объявили о ее прибытии. Беарнец ледяным тоном сообщил ей эту новость: «Мадам, мы надеялись, что ваш приезд умиротворит непорядки, а вы их разжигаете. Но я — слуга короля и надеюсь, что он отыщет хороших людей, чтобы воспрепятствовать плохим». Удивление королевы-матери казалось искренним. Она повернулась к Бирону и попросила его вернуть крепость гугенотам. Но Генрих этим не удовольствовался и приказал позвать своих дворян: «Передайте моим слугам, что через час я выеду верхом за ворота города в кирасе под охотничьим камзолом, и пусть те, кто меня любит, следует за мной». И вот он уже несется галопом по дороге, ведущей вдоль берега Жера на Север. Преодолев без остановки 24 км, он остановился у крепостных стен Флерана, столицы графства Гор, принадлежавшего его жене. Ничего не подозревавшие жители его впустили. Генрих потребовал ключи от города и приказал горожанам-гугенотам — их было не больше шестидесяти — вооружиться и занять сторожевые посты. Католики все поняли, укрылись в башнях крепостной стены и начали стрельбу. Разгневанный Генрих приказал их поджечь. Бой прекратился, и он победителем вернулся в Ош. Маргарита на него не обиделась, даже наоборот, и Екатерина в конце месяца напишет Генриху III: «Он поступил, как хороший муж». Что касается двух спорных городов, то в январе их обменяют друг на друга. Никогда политика так не напоминала шахматную партию — пешка за пешку, слон за слона.

Собрание депутатов от Гиени и Лангедока по предложению Тюренна должно было пройти в Нераке. Обе королевы торжественно въехали в город. Маргарита — на белом иноходце, между мужем и Екатериной Бурбонской. После пышной встречи королева-мать и Марго отправились в аббатство Парави на празднование Рождества, так как гугеноты разрушили все церкви Нерака. Они вернулись 4 февраля 1579 г. к открытию собрания.

Гугенотские депутаты были людьми упрямыми. Прошли недели, а представители французского короля все еще не могли добиться удовлетворения своих требований ни по крепостям, ни по религии в судебных округах, ни по смешанным судебным палатам, ни по амнистии за последние насильственные действия. 13 февраля собрание зашло в тупик. Вечером депутаты явились к королеве-матери и надменно объявили о своем отъезде. Екатерина пришла в ярость и пригрозила повесить их как мятежников. Генрих на следующий день созвал депутатов: если они не умерят своих требований, он лишит их своего покровительства и оставит один на один с лангедокцами-католиками. Депутаты вручили ему список 59 городов, которые они хотели бы сохранить, и молча удалились. Екатерина приказала немедленно возобновить переговоры, которые закончились 18 февраля.

Формирование смешанной палаты и амнистия были утверждены без всяких трудностей, предметом спора стали укрепленные города. Помимо 8 городов, которые были отданы гугенотам по Бержеракскому мирному договору, они получили еще 14, хотя и на шесть месяцев. Это была настоящая победа. Неракский договор, по существу, должен был бы носить название «Мир короля Наваррского». В глазах депутатов от Гиени и Лангедока теперь он стал их истинным покровителем и защитником. Более того, он расширил сферу своего влияния: протестанты Дофине поручили ему представлять свои интересы в переговорах с королевой-матерью. Так он постепенно становился главной объединяющей фигурой всего Юга.

Глава двенадцатая Тщетные усилия любви 1576–1582

После подписания мирного договора королева-мать покинула Нерак. Генрих впервые остался наедине с женой. Маргарита блистала перед ним своим изяществом и красотой, расточала сокровища своего ума. Она была его верной помощницей во всех его делах. Если Генрих и не был в нее сильно влюблен, он тем не менее испытывал к ней нежность, уважение, благодарность и доверие.

Ад в По

Генрих понимал, что появление перед своим народом практически холостого короля рядом с царственной супругой увеличивает его авторитет, поэтому он показал Маргариту во всех своих владениях. После Фуа он привез ее в Беарн. 25 мая они прибыли в Коарраз, где Генрих, возможно, рассказывал ей о своем деревенском детстве. На следующий день они торжественно въехали в свою столицу По. Навстречу им вышли члены городской магистратуры, и они двинулись вдоль домов, фасады которых были обтянуты зеленой тафтой. Супруги поселились в старом замке Гастона Фебюса и Генриха д'Альбре, почти лишенном внутреннего убранства, так как Генрих приказал перевести в неракский замок самые красивые гобелены и мебель по случаю прибытия двух королев.

Однако для принцессы Валуа было все едино, что По, что Нерак, и пиренейский пейзаж не тронул ее сердца. К тому же она знала, что жители Беарна вообще, а По в частности ее не любят — она была для них шпионкой своей матери и папской интриганкой, прибывшей погубить дело Жанны д'Альбре. Маргариту с ее покойной свекровью объединяло то, что она не шла ни на какие уступки в вопросах веры. Она искренно верила в превосходство католичества, в котором была воспитана. К тому же она получила хорошее теологическое образование, читала святого Августина и Бернара Клервосского, была красноречива и умела защищать в спорах свою религию. Она, безусловно, не отказалась от мысли убедить своего мужа отречься от протестантства. Екатерина в этом полностью на нее полагалась. Во время путешествия королевы рассчитывали свой маршрут так, чтобы на большие религиозные праздники оказаться в католических городах, где не были разрушены церкви. Троицын день пришелся на 7 июня 1579 г. Маргарита уже две недели жила в По. Тогда-то и случилось то, что неизбежно должно было произойти.

Генрих, желая угодить жене, распорядился построить для нее в замке По небольшую часовенку, вмещавшую от силы человек семь-восемь. Поскольку католическое богослужение в городе было строго запрещено, он приказал поднимать подъемный мост замка во время мессы, чтобы на нее не проникли местные католики. Однако в означенный день несколько смельчаков рано утром пробрались в часовню и присутствовали на мессе королевы. Об этом сразу же доложили секретарю короля Наваррского Жану дю Пэну, занимавшемуся религиозными вопросами. После окончания мессы он в присутствии королевы арестовал нарушителей и заключил их в тюрьму. Возмущенная Маргарита пожаловалась мужу. Струхнувший Генрих предоставил говорить дю Пэну, и тот холодно пояснил, что эти люди нарушили ордонансы Жанны д'Альбре. Генрих боялся получить нагоняй от Беарнских штатов, которые должны были собраться в скором времени, и ничего не сделал для освобождения пленников. Маргарита немедленно сообщила об этом инциденте матери. Та предложила Генриху III выразить свое неодобрение Беарнцу, не вмешивая в дело сестру. Письмо Генриха III, кстати сказать, очень сдержанное, вызвало в По бурю негодования. По наущению дю Пэна король поручил канцлеру Пибраку сделать выговор Маргарите и отложил сессию Беарнских штатов, чтобы не обсуждать этого происшествия публично. Убежденная в своей правоте, Маргарита упрекала мужа в слабости и нарушении данного слова. Она дулась на него также за то, что он открыто ухаживал за ее фрейлиной, мадемуазель де Ребур.

В такой напряженной атмосфере оставаться далее в По было невозможно. 13 июля король и королева выехали в Монтобан, где король должен был председательствовать на собрании гугенотских вождей. Объединенный штаб вынес решение взяться за оружие, если Генрих III попытается заставить гугенотов выполнять Неракское соглашение. Вся терпеливая политика Екатерины Медичи разлетелась вдребезги, и мир, к которому, как казалось, так стремился ее зять, в ближайшем будущем не предвиделся. Совещание закончилось 27 июня, и двор короля Наваррского вернулся в Нерак — дамы на корабле по Гаронне, мужчины верхом.

Рай в Нераке

Началась прекрасная неракская весна, самое счастливое время в их супружеской жизни, полной бурь и невзгод. Особенно для Маргариты. «Все, что я могу сказать о королеве, — писала своей подруге одна из ее фрейлин, — так это то, что она никогда не была так красива и весела». Нерак был восхитительным местом. Красота внутреннего убранства замка, великолепие пейзажа, избранное общество сделали его на время гасконскими Афинами. У подножья замка Генрих д'Альбре разбил сад вдоль Биазы с аллеями из лавров и кипарисов, украшенный кадками с апельсиновыми деревьями и беседками. В середине цветника взвивались серебряные струи знаменитого фонтана «Пупет». Еще сегодня среди цветочных клумб можно полюбоваться купальней, очаровательным восьмиугольником, рядом с которой находился «черепашник», бассейн для разведения черепах. Напротив, на левом берегу, Марго устроила бульвар под названием «Ла Гаренн», где еще и сейчас растут два вяза, согласно преданию, посаженные, дабы увековечить вновь обретенное согласие супругов.

Настоящий приют блаженства, где, как пишет Маргарита, «наш двор был таким прекрасным и вёселым, что мы совсем не завидовали французскому двору. Я и принцесса Наваррская (Екатерина Бурбонская) имели большую свиту из придворных дам и фрейлин, а мой муж, король, — из блестящих сеньоров и дворян, ничем не уступающие в учтивости и элегантности самым изысканным кавалерам французского двора. Их не в чем было упрекнуть, кроме того, что они гугеноты. Но при дворе об этом никто не упоминал: король, мой муж, ходил с сестрой на проповедь, а я со своей свитой — на мессу. После службы мы встречались, и шли гулять в парк… Остальное время проходило во всевозможных развлечениях, бал был обычно после обеда или вечером».

Красавица Маргарита всегда была царицей балов и увеселений. Генрих осыпал ее дорогими подарками. Он преподнес жене ожерелье из 1200 жемчужин, кольца с бриллиантами, веера, надушенные перчатки, благовония, ароматические свечи, роскошные ткани. В замке собирались образованнейшие люди Беарна, первым среди которых был Мишель Монтень. Маргарита познакомилась с ним при французском дворе, но только зимой 1579–1580 гг. он стал ее постоянным гостем и сотрапезником. Генрих уже давно оценил его выдающиеся таланты и 30 ноября 1577 г. сделал его своим придворным. Монтень не верил «нововведениям» в области религии, которые считал вредными для общественного порядка. Был он по природе миролюбив и одобрял действия Беарнца. Он восхищался умом молодого короля и обсуждал с ним всевозможные темы: человеческие страсти, пределы разума, отношение к вере. Постепенно они перешли к проблеме существования Бога и изучению аргументов «атеистов», к естественной теологии, которая восходила скорее к Платону и Лукрецию, чем к Фоме Аквинату. Каталонский врач и теолог XVI века Раймонд Сабундский написал на эти животрепещущие темы трактат, который Монтень перевел в 1569 г.

Он обсуждал его с королевой и, возможно, после этих бесед написал свою знаменитую «Апологию Раймонда Сабундского», самую длинную главу в его «Опытах», над которыми он работал этой зимой.

В первый период неракской весны Генрих дал себя приручить: Геракл с прялкой у ног Омфалы. В угоду жене он превратился в молодого щеголя, носил шелковые камзолы, бархатные штаны, сорочки из голландского полотна, шелковые чулки, расшитые золотом и серебром плащи, совсем как надушенные придворные франты Генриха III. Он носил бархатные шляпы с плюмажем, закупал золотой порошок, чтобы сделать свои зубы блестящими, а улыбку неотразимой. В его счетах числятся «губка для мытья головы короля», зонтик от солнца из зеленой тафты, дорогие домашние туфли… Но все эти наряды и аксессуары были предназначены не только для жены. После мадмуазель де Ребур, которую он без сожалений оставил в По, в Монтобане он ухаживал за дочерью адвоката, а в Нераке начал новый роман с четырнадцатилетней фрейлиной своей жены Франсуазой де Монморанси-Фоссе, которую все звали прекрасной Фоссезой. Маргарита не осталась в долгу. Она влюбилась в красавца Тюренна, но роман их длился недолго.

Протестанты с неодобрением смотрели на пышность и фривольные нравы наваррского двора. Агриппа д'Обинье писал: «Удовольствия привлекли туда пороки, как зной привлекает змей. Королева Наваррская сняла ржавчину с умов и покрыла ею оружие». Намек ясен: Маргарита с помощью своих волшебных чар усыпила воинов.

Война влюбленных

С тех пор на молодую королеву несправедливо возлагали ответственность за новый конфликт, который назвали «войной влюбленных». Но это говорит о полном непонимании политической обстановки на Юго-Западе. Согласно некоторым историкам, Маргарита довела до сведения мужа через Фосезу, что Генрих III проведал об их супружеских проделках и публично насмехался над своим слишком снисходительным зятем. Но Генрих и без того прекрасно знал о похождениях своей жены и давно уже смотрел на них сквозь пальцы, тем более что и сам он был далеко не безгрешен. Хуже другое: миротворческие усилия Екатерины Медичи оказались напрасными. Никто ни в том ни в другом лагере и не думал возвращать завоеванные города. Что касается Генриха, то он никогда бы не согласился на требования Бирона. К тому же захват городов продолжался. В ноябре король Наваррский выехал в Мазер на очередное совещание протестантских вождей, которое обсуждало меры против нарушения католиками договоренностей.

Военные действия возобновились осенью 1579 г. по инициативе Конде. Яблоком раздора давно уже была Пикардия. Бурбоны, у которых там были владения, рассматривали ее как семейную собственность. Но пикардийцы были ревностными католиками, и именно для того, чтобы помещать принцу Конде войти в Перонну, была создана первая «Католическая Лига». Генрих III, желая возместить убытки своему зятю, отдал ему Сен-Жан-д'Анжели, но Пикардия, наместником которой был Беарнец, продолжала привлекать его взоры, как и взоры всех воинствующих гугенотов. Оттуда можно было поддерживать военные операции против испанцев, а также при необходимости остановить вражеское вторжение. Поэтому Конде тайно покинул Сентонж и 29 ноября взял крепость Ла Фер. Чтобы вернуть город, Генрих III послал войска под командованием маршала Матиньона.

Военные операции велись также и на юге Франции. В конце декабря 1571 г. гугенотский капитан Мерль захватил Манд. Генрих Наваррский сообщил королю Франции, что он к этому непричастен, но весной необходимость в осторожности отпала. 3 марта, в тот же день, когда католики захватили Сорез, в Нерак прибыл Филипп Строцци, генерал-лейтенант королевской пехоты, с поручением напомнить Беарнцу, что гугеноты должны вернуть укрепленные города, поскольку уже прошел назначенный срок в шесть месяцев. Это стало сигналом боевой тревоги. Все дворяне отбыли в означенные города, чтобы принять там командование гарнизонами. Нужно было действовать незамедлительно, так как маршал Бирон готовил наступление.

Генрих ответил Строцци уклончиво: что касается его лично, он бы с радостью удовлетворил требования короля, но его окружение не позволит ему это сделать. Такой ответ ввел в заблуждение историков, возложивших ответственность за войну на Маргариту. Генрих, по всей видимости, хотел этой войны, невзирая на свой показной пацифизм и несмотря на просьбу Конде не вмешиваться. Что до остального, то к решительным действиям его побуждала не защита протестантского дела, а личная причина, которую он не скрывает в письме к своему дяде, герцогу Монпансье. Его удручала самостоятельная власть Бирона в Гиени и особенно в его наследственных владениях Перигоре и Лимузене, что наносило ущерб его авторитету наместника. С другой стороны, ему как вождю протестантов Юго-Запада не хотелось допускать разговоров о том, что он зависит от французского двора и что рано или поздно ему придется отдать эти крепости. 10 апреля в письме к жене он сообщает, что вступит в войну, чтобы защитить свою честь. Речь действительно шла о его добром имени. В манифесте «К дворянству» от 15 апреля он объясняет свои намерения и выражает сожаление, что снова вынужден взяться за оружие. Это необходимо для противодействия католикам, которые нарушили условия эдикта.

Взятие Каора

Взятие католического города Каора, главной крепости из приданого Маргариты, было первым из воинских подвигов Генриха. «При штурме Каора, — пишет Маргарита, — король, мой муж, проявил благоразумие и мужество и вел себя как осмотрительный и отважный полководец». Операция удалась благодаря его отчаянной храбрости. Генрих собрал свою первую армию, состоявшую из 200 дворян и 1800 аркебузиров. Он использовал эти незначительные силы для захвата большого города, принадлежавшего ему по праву. В определенном смысле он оставался в рамках законности.

Подойдя с юга, он решил атаковать мост, в неприступности которого жители были абсолютно уверены. Для этого он воспользовался помощью военных инженеров, специалистов-подрывников, которые в будущем внесут значительный вклад в его успехи. Еще его дед Генрих д'Альбре понимал стратегическую важность инженерных работ и в свое время поручил строительство Наварранкса итальянскому военному инженеру Фабрицио Сицилиано. Двое из специалистов, Жандарм и Жан Робер, по заданию Беарнца изучили фортификационную защищенность каорского моста. 28 мая, когда его войска тайком пробирались к городу по каменистой ложбине под прикрытием ореховых деревьев, он послал этих двух инженеров на передовую линию, придав им шесть гвардейцев. На второй линии находились Салиньяк и Шарль де Сен-Мартен с 50 аркебузирами, на третьей линии — Роклор с 40 дворянами, за ними — сам Генрих, Террид, Гудрон и основная часть войска. Подрывники заложили у потаенной двери в крепостной стене небольшие петарды, взрыв которых был заглушён кстати разразившейся грозой. Солдаты проползли в пробоину и расширили ее топорами, затем аркебузиры захватили центральные равелины, тогда как подрывники побежали вперед и взорвали городские ворота, две большие створки которых с грохотом обвалились. На этот раз гарнизон услышал шум и бросился на нападавших. Исход сражения сначала был неясен, так как защитники превосходили численностью наваррцев, но подоспевший отряд из 500 дворян и 300 аркебузиров окончательно захватил мост. Сражение продолжилось внутри стен города. Каорцы построили первую баррикаду, которая вскоре была взята, потом заперлись в соборе, где продержались всю ночь и весь следующий день.

Утром 28 мая дело могло принять дурной оборот для гугенотов, так как стало известно о приближавшемся с севера католическом войске. Положение опять спас Шупп, он вышел из города через боковые ворота, атаковал с тыла прибывшее подкрепление и наголову разбил его. 1 июня собор был взят приступом, потом одна за другой пали четырнадцать баррикад, воздвигнутых жителями на главной улице. Генрих не щадя жизни сражался все эти пять дней в первых рядах. Вечером после победы он написал мадам де Бац: «Даже не сняв окровавленной и пыльной одежды, я спешу сообщить вам хорошие новости, и о вашем муже тоже, он жив и здоров. Капитан Навай расскажет вам, как мы проучили этих каорских мерзавцев. Ваш муж не отходил от меня дальше, чем на расстояние своей алебарды».

Взятие Каора наделало много шуму. Маргарита, питавшая слабость к смельчакам, радостно встретила героя, который «оказал ей честь своей любовью». Генрих III, убежденный, что его сестра была в сговоре со своими каорскими вассалами, вызвал Пибрака и, задав ему хорошую взбучку, объявил, что посылает прокурора наложить арест на владения королевы Наваррской.

Каорская вылазка, едва не закончившаяся поражением, истощила и без того скудный военный потенциал короля Наваррского. У Генриха не было никаких шансов дать отпор Бирону и крупным королевским войсковым соединениям, которые тут же начали наступательное продвижение. Столкновение с маршалом Бироном в районе Марманды закончилось поражением, и армия Генриха спешно отошла к Нераку. В замке, где Беарнец отдыхал три дня, он развлекался с дамами и опять начал ухаживать за Фосезой. Как всегда обо всем осведомленный Бирон незаметно сжал кольцо вокруг Нерака, приготовившись отвечать на пальбу наваррских аркебузиров, которые, впрочем, были небоеспособными, так как фитили их аркебуз отсырели от непрерывного дождя. Бирон подошел еще ближе, «послав в город двух или трех своих дворян с просьбой скрестить копья в честь дам», а 12 сентября расчехлил пушки. Несколько ядер разорвались у замка в качестве предупреждения, засим немедленно последовала депеша молодой королеве с просьбой принять нижайшие извинения маршала.

Несмотря на успех в Каоре, положение Генриха было в высшей степени унизительным. Бирон не скрывал своего пренебрежения к своему неопытному противнику. Но Беарнец не в пример маршалу хотя бы щадил гражданское население: «Я узнал о грабежах и бесчинствах солдат. Распорядитесь, чтобы этого больше не было… Кто обижает мой народ, обижает меня». Генрих III тоже стремился скомпрометировать своего зятя. В мае он сообщил Беарнцу о романе его жены с Тюренном, что позорило, по его словам, всю королевскую семью.

Королева-мать снова предприняла попытку прекратить семейные раздоры. Еще в апреле она отправилась к Месье в Берри, чтобы заручиться его словом не поддерживать Беарнца. Тот согласился, но при условии, что ему дадут должность наместника королевства и помогут добиться руки Елизаветы Английской. Оба условия, которые она приняла без возражений, на самом деле имели целью осуществить старую мечту: военные действия в Нидерландах. В августе он приказал занять крепость Камбре, чтобы не пустить туда герцога Пармского, потом в сентябре принял в Плесси-ле-Тур депутатов нидерландских Генеральных Штатов, которые прибыли выразить ему свою благодарность и пообещали верховную власть над своей страной, если он придет к ним на помощь с французскими войсками.

В связи с этими обстоятельствами война в Гиени в значительной степени утратила свое значение. Призрак испанских репрессий преследовал королеву-мать. Нужно было любой ценой отвлечь Месье от Нидерландов. Лучшим отвлекающим маневром была дипломатическая миссия, и мать послала его на Юго-Запад в сопровождении своих лучших дипломатов Белльевра и Вильруа для переговоров с Генрихом Наваррским. Они получили задание не уезжать до тех пор, пока мир будет не только подписан, но и неукоснительно выполняться. Договор был подписан 26 ноября 1580 г. в замке Фле в Перигоре. Понимая, что «с горячими головами, как с той, так и с другой стороны, каши не сваришь», королевские дипломаты уступили по основному пункту: отставка Бирона, которого сменил маршал Матиньон, хороший солдат, хороший католик, но более сговорчивый, чем его предшественник. Спорные крепости были оставлены гугенотам на шесть лет, но их новые завоевания следовало вернуть назад, в первую очередь Каор, что и было сделано «со всем спокойствием и смирением», как писал Беарнец Генриху III.

Мир короля Наваррского

Мирный договор, подписанный во Фле, удовлетворил личные притязания Генриха, но далеко не удовлетворил протестантскую партию, считавшую, что победитель Каора плохо защищал их интересы. Выбитый из Ла Фера Матиньоном, Конде бежал в Англию, потом в Германию. Генрих, в полном неведении о местонахождении своего кузена, смог связаться с ним, только узнав, что тот остановился в Ниме. Были все основания опасаться, что принц прибыл в Лангедок с целью поднять весь Юг и призвать на помощь иностранцев, чтобы исправить явные промахи короля Наваррского. Бурбон рядом с Дамвилем во главе гугенотских войск в Лангедоке — это опять война и хаос в провинции, которую совсем недавно удалось избавить от фанатичных страстей. Это также была бы серьезная потеря влияния для Беарнца. Поэтому Генрих Наваррский после Бошама и Констана послал к своему кузену третьего эмиссара, самого Тюренна, пользующегося авторитетом в Верхнем Лангедоке. При переговорах Конде разразился непристойными словам в адрес Генриха, дав волю своей злобе ко всей старшей ветви Бурбонов, которая, по его мнению, враждебно относилась к семье Конде и была недостойна стоять во главе протестантского дела.

Соперничество между кузенами? Не только это. В Женеве и Германии тоже сурово осудили последнее соглашение. Протестанты раскололись в первой раз за всю историю их существования, и этот раскол мешал церквам распространять «истинную веру». Поэтому было решено созвать ассамблею в Монтобане. Король Наваррский проявил свое умение вести переговоры. Выразив свое повиновение женевским замечаниям, он добился блестящего и неожиданного результата: одобрения своих действий ассамблеей представителей протестантских церквей Франции, ассамблеей, наделенной неоспоримой властью. Иоганн Казимир и Месье прислали на нее своих представителей, прислал их даже король Франции. Заключительный документ от 24 мая 1581 года (хранящийся в Национальном архиве) представляет собой обязательство участников. Кальвинистские вожди Франции названы по порядку, который говорит о многом: первым идет заявление короля Наваррского. Он настаивает «на необходимости союза и согласия для сохранения протестантских церквей этого королевства», покровителем и защитником которых он себя считает. Генрих первым дает клятву оставаться солидарным со всеми вождями протестантской партии, но при условии «безусловного повиновения королю Франции, данного нам Богом, и подчинения его эдиктам». Он клянется приложить все усилия для защиты религии Ла Рошели. Потом идут подписи: Генрих Наваррский, Генрих Конде, Тюренн, Шомон-Китри, Бирон… депутаты церквей Бретани, Иль-де-Франса, Нормандии, Пикардии, Ла Рошели, Дофине… Итак, мир, подписанный во Фле, был одобрен. Неожиданные обстоятельства и политическая ловкость сделали из Генриха как бы вице-короля протестантской Франции. В этом обличий он предстает, когда поручает первые дипломатические миссии своим послам, в первую очередь Дюплесси-Морнею, которого он послал в Лондон вести переговоры с королевой Елизаветой, а также заложить драгоценности наваррской короны для финансирования военных расходов. Власть имеет свои неизбежные последствия: опасность для жизни. Именно с 1580 г. начинаются первые покушения, одно в феврале по дороге из Мазера в Нерак, потом в июле, затем неудавшийся план некоего испанца, нанятого одним «принцем», имя которого осталось неизвестным. Возможно, это Конде, Гиз или Филипп II. Став более сильным, Генрих сделался для некоторых серьезной помехой.

Тем временем любовная связь Генриха с Фосезой окончательно нарушила супружеское согласие или то, что от него осталось. Фосеза забеременела и решила, что ей необходимо лечение на водах в горах, Генрих со свитой отправился вместе с ней. Одиночество угнетало Маргариту, она умирала от скуки, «проливая столько слез, сколько они выпили капель лечебной воды там, где находились». После возвращения курортников беременность Фосезы уже нельзя было скрыть, и Маргарита предложила ей удалиться для родов в маленький домик в окрестностях Нерака. Но теперь малышка загордилась и не намерена была выслушивать советы Маргариты. Она носила в своем чреве первого ребенка Генриха, тогда как королева оставалась бесплодной. Однако вскоре Марго взяла реванш. «Схватки начались рано утром, когда она находилась в спальне фрейлин. Она послала за моим врачом и попросила предупредить короля, моего мужа. Мы, как обычно, спали в одной опочивальне, но в разных постелях. Когда врач сообщил ему эту новость, он заволновался, не зная, что делать». С одной стороны, он страшился огласки, а с другой, хотел, чтобы Фоссеза получила должную помощь, так как очень ее любил. Наконец он решился во всем мне признаться и попросил меня пойти к ней… Он раздвинул мой полог и сказал: «Душа моя, я скрыл от вас одну вещь, но теперь должен повиниться… Помогите Фоссезе, ей очень худо». И вот Маргарита — снова в роли сестры милосердия. Небо ее вознаградило: «Всевышний дал Фоссезе только дочь, к тому же мертвую», — не без злорадства написала она.

Но доброе дело быстро забылось. Холодность и неблагодарность мужа вскоре сделали ее пребывание в Нераке невыносимым. Об этом знали при французском дворе, и Екатерина Медичи пригласила ее приехать, а Генрих III дал ей 15000 экю на дорожные расходы. Не желая упускать удачно подвернувшийся случай для переговоров, Екатерина в начале 1532 года заявила, что отправится в Пуатье за дочерью, если Генрих приедет туда вместе с женой. Он согласился, и наваррская королевская чета покинула Нерак со всей своей свитой. Генрих и Маргарита встретили Екатерину Медичи в замке Ла Мот-Сент-Эре. Сразу же после трапезы началась бурная дискуссия. Генрих резким тоном протестовал против ущемления своей власти в Гиени. Екатерина ответила ему, что как глава протестантской партии он не может пользоваться полным доверием короля, и обратилась к гугенотам из его свиты: «Господа, вы губите короля Наваррского, моего сына и самих себя». Она все еще надеялась видеть зятя при французском дворе.

После нескольких туманных взаимных обещаний 31 марта Екатерина пустилась в обратный путь, на этот раз вместе с дочерью. Проехав с королевами несколько лье, Генрих вернулся назад: он ни одной минуты не хотел оставаться в католическом Пуату и 26 апреля был уже в Нераке. Наконец он остался один после этой супружеской интермедии, которая, по его мнению, слишком затянулась. Маргарита написала ему письмо из Фонтенбло, в котором пыталась сыграть на его самолюбии: при французском дворе нет личности первого плана, выделяются только лотарингские принцы: Майенн, «который так сильно растолстел, что кажется безобразным», и Гиз, который утратил былое очарование, он похудел и постарел. Они в том же расположении духа, что и раньше, только несколько озадачены. Их окружение поредело. Они часто играют в мяч и устраивают другие развлечения, чтобы привлечь дворян, «но те, кто побывал там более двух раз, могут не сомневаться в выговоре короля. Если бы вы находились здесь, ваше влияние было бы неоспоримым». Первый принц крови в отсутствии Месье был бы первым лицом при дворе после короля и мог бы больше содействовать делу своей партии, чем оставаясь в Гиени. Возможно, Екатерина, боявшаяся Гизов, подсказала дочери эти убедительные доводы, но Генрих не поддался на уговоры. Он обрел свою страну и настоящую «владычицу своего сердца», с которой не собирался расставаться.

Глава тринадцатая Коризанда 1582–1584

Без жены и тещи Генрих нашел Гасконь более послушной его воле. Бесспорно, его личная, самостоятельная судьба прослеживается лучше, когда он свободен от связей с домом Валуа. Сразу же после отъезда Маргариты, освободившись от ее политических претензий, он преобразовал свой маленький штаб в своего рода правительство. Кроме того, он освободился от всех любовных связей. Ребур и Фоссеза уехали со своей госпожой.

Итак, когда король Наваррский прибыл в По, он был свободным человеком, но при этом уставшим, измученным лихорадками, одолевавшими его в Пуату и на обратном пути в Ла Рошель. Он решил немного отдохнуть и, как это делали его бабка и мать, пройти единственное эффективное лечение, которое он знал, — термальные воды Пиренеев. По этой причине, а вскоре и по другой, сентиментальной, По на некоторое время заменил Нерак. В Неракском замке его встретила сестра Екатерина, которую он назначил своим наместником в Беарне. Мадам Екатерина вернулась в виконтство в феврале месяце, все еще незамужем, хотя в это время рассматривались самые противоречивые брачные планы. Чтобы не скучать в одиночестве, она возобновила дружбу с молодой женщиной знатного происхождения, тоже одинокой, так как она потеряла мужа.

Героиня

Диана д'Андуен, мать двоих детей, овдовела в двадцать пять лет в августе 1530 г., когда ее муж Филибер де Грамон, граф де Гиш, пал при осаде Ла Фера. За два года до этого она сменила свое имя «Диана» на «Коризанду», одну из героинь «Амадиса Галльского». Природный ум и сильный характер сочетались у нее с мечтательностью. Она жила в героическом мире рыцарских романов. Несмотря на различие религий, она быстро обнаружила общность интересов с принцессой Наваррской. Обе они любили литературу и музыку, приятную беседу и танцы. Коризанда жила на широкую ногу в своем замке Ажетмо, который стоял в центре ее владений, граничащих на севере с Беарном. Екатерина часто приглашала ее в замок По. Как раз во время одного из таких визитов в замке По появился король Наваррский. С первого взгляда его поразила ее величавая осанка и ум, а поскольку он уже восстановил здоровье на свежем горном воздухе, то не смог устоять перед необычным очарованием графини. Из женщин, которых он знал или узнает, из тех, кто вошел в его донжуанский список, иные были лишь мимолетным увлечением, другие же — постоянными возлюбленными. Но среди этих последних только одна она добилась его любви благодаря своим достоинствам и вовсе не для того, чтобы воспользоваться благоприятным случаем и извлечь выгоду, а с более высокими целями: ей хотелось завоевать уважение героя. Коризанда считала, что если объединить две их воли, Генрих будет способен достичь очень многого — то есть сначала в это неспокойное время упорно противостоять превратностям судьбы, а позже завоевать французскую корону. Показательным свидетельством ее влияния на Беарнца, обычно не поддававшегося диктату, было ласковое прозвище, которое она ему дала: «малыш». Выражение покровительственной нежности как нельзя более говорит о том исключительном влиянии, которое приобрела над ним Коризанда с их первой встречи.

Ему было двадцать восемь лет. К сожалению, не сохранилось ни одного его портрета того времени. Но по некоторым гравюрам можно судить, что он начал отращивать бородку и тонкие усы. Это было модно при дворе Генриха III. Еще не слишком удлинившееся лицо, открытый лоб, вьющиеся волосы под бархатной, расшитой жемчугами шляпой с пером. Коризанда была младше его на год. Портрет, сохранившийся в семье Граммонов, изображает ее такой, какой она была в 1581 г., высокой, стройной, белолицей, в парадном платье из темного бархата, целомудренно скрывающем руки и грудь. Ничего общего с придворными французскими дамами с их откровенными декольте! Ничего общего с белокурыми изнеженными нимфами или загорелыми плутоватыми крестьянками, которых знал до сих пор Генрих. Недоброжелатели обвиняли ее в использовании волшебного зелья для обольщения короля. Было известно, что Беарн — это излюбленное прибежище нечистой силы и чародеев, наводящих порчу.

Насколько нам известно, графиня де Граммон держалась в стороне от неракского двора, где она могла бы блистать благодаря своему уму и красоте. Создается впечатление, что она выжидала, когда вице-король Юго-Запада, герой последней военной кампании, будет готов для серьезного чувства. Восторженная читательница «Амадиса», она мечтала быть предметом преклонения истинного рыцаря, готового вынести все испытания, беззаветно преданного слуги своей дамы. Она хотела повторить подвиги героинь своих любимых книг: навлекать опасности, чтобы потом вместе с героем их преодолеть, неустанно превозносить достоинства своего паладина.

Генрих оставался в По только двадцать дней. Нет никаких признаков, которые позволили бы предположить, что мадам де Граммон подвергалась каким-либо домогательствам Генриха или уступила таковым. Они просто увиделись и сразу же оценили друг друга. Король уехал в Сен-Жан-д'Анжели на протестантскую ассамблею, потом вернулся в По, так как Нерак потерял для него свою привлекательность. Он находился там с августа по октябрь и принял в замке господина де Белльгарда, которого послал герцог Савойский просить руки принцессы Наваррской — план, не имеющий последствий, как и все предыдущие.

Потом Генрих увез сестру в Нерак, затем в январе 1578 г. вернулся в Беарн. На этот раз он даже не заехал в По, а направился сразу же в замок Коризанды Ажетмо. Нет никаких сомнений, что Генрих был принят там с подобающей пышностью. До сих пор остаются сомнения, уступила ли Коризанда его притязаниям в этот первый визит, но все более частые наезды короля в начале лета позволяют думать, что Коризанда все же пошла навстречу его желаниям.

Эта любовь не осталась незамеченной. Его окружение стало опасаться дурного влияния этой знатной католической дамы. Делегация во главе с одним из сыновей Колиньи прибыла сделать ему внушение. Генрих сразу же увильнул от упреков: мадам де Граммон всего лишь подруга принцессы Екатерины, он любит с ней беседовать и не более того. К тому же Коризанда стремилась сохранить свою безупречную репутацию. Она жила в своем замке, и когда приезжала в По, то была только гостьей. Впоследствии она никогда не станет следовать за королем в военные лагеря и гарнизоны, как это позже будет делать Габриель д'Эстре. Генрих переезжал с места на место, мчась во весь опор в ночи, чтобы урвать несколько счастливых мгновений. Вскоре эти поездки стали небезопасными, так как ничего не стоило устроить засаду на дорогах, ведущих к Ажетмо, и некоторые из них едва не увенчались успехом. Но опасность придавала еще больше остроты их коротким свиданиям, разлуки компенсировались письмами, которые тут же доставляли гонцы, какими бы ни были расстояния. Благодаря этим письмам мы знаем об отношениях влюбленных, а позже об угасании их страсти, загубленной разлуками и неверностью.

Двор короля Наваррского

Появление графини на сцене совпало с началом политической карьеры Филиппа Дюплесси-Морнея, такого же ревностного протестанта, как она была ревностной католичкой. Возможно, они были врагами; несомненно — соперниками; но их действия преследовали одну и ту же цель: помочь Генриху выполнить его миссию и отыскать средства для ее выполнения. До ассамблеи в Монтобане король Наваррский проявил себя только храбрым воином и полководцем, репутации которого наносили ущерб религиозное непостоянство и безнравственное поведение, что раздражало его союзников — англичан, немцев и швейцарцев. Следовательно, нужно было создать Беарнцу новый образ, образ, способный внушить доверие, и за эту задачу взялся Морней.

Генрих с первого взгляда оценил его достоинства как выдающегося теолога, ловкого дипломата, гениального полемиста. С декабря 1582 года король поручал ему составление дипломатических депеш. В них легко узнается его цицероновский стиль, оживленный пафосом, точным выбором тона, выверенностью слов. Но его следовало как-то внедрить в высший эшелон власти. Самую высокую должность среди слуг короля Наваррского занимал тогда Сегюр-Пардальян, сюринтендант его двора, занимающийся иностранными делами и финансами. Когда он уехал с посольством, Генрих разделил его обязанности между Морнеем и Клерваном. Тюренн, как самый знатный по происхождению, был первым дворянином и главой Королевского совета.

Беарнец жил теперь более роскошно, чем раньше. Содержание двора обходилось ему в 84000 ливров. Его доходы составляли 300000 ежегодной ренты. К этому следует добавить пенсию, выплачиваемую Генрихом III, но она поступала нерегулярно, как и долги по приданому Маргариты. В статье доходов за 1581 г. указана сумма в 48000 ливров, выплаченная как жалованье наместника Гиени.

Наваррский двор блистал великолепием и насчитывал несколько сот человек. В его состав входили капеллан и четыре священника, три камергера, смотритель гардероба, большое количество чиновников, офицеров.

В королевском совете заседали выдающиеся люди, они же посещали собрания гугенотских военачальников: виконт де Роган, граф де Ла Рошфуко, весь цвет протестантского дворянства. Там же бывали такие верные соратники Генриха, как Сегюр-Пардальян или Поль де Фуа. Форже де Френ управлял финансами, Дю Пен занимался религиозными вопросами, Клервон и Шассенкур будут его постоянными представителями при короле Франции. И, наконец, гарант власти короля — канцлер, который ставил государственную печать Наварры на письма и указы Генриха. Этот пост долго занимал де Гратен.

Такая команда, сформированная из людей молодых и среднего возраста, лично преданных королю Наваррскому, опытных и трудолюбивых, была залогом успеха. В отличие от правительства короля Франции, напичканного знатными вельможами, как правило, склонными к фанаберии, правительство короля Наваррского было деятельным и легко управляемым. Морней распространил свои организаторские способности также и на деятельность самого короля. Он мечтал упорядочить его жизнь, но составить расписание для занятий человеку, который не в силах был усидеть на месте и тем более работать за письменным столом, было невыполнимой затеей. Генрих любил движение, шумные споры на открытом воздухе во время прогулок, скачки верхом в любую погоду, всяческие физические нагрузки, облегчавшие ему работу ума. Иногда он спал по три или четыре часа в сутки. Морней отнюдь не недооценивал положительные стороны этого живого темперамента: «Это материал, из которого лепятся великие государи, остается только придать ему форму».

Генрих был восприимчив к назиданиям, его козыри теперь стали старше: король и Месье бездетны, король Испании стар — поэтому он принял «Распорядок жизни», составленный Морнеем 9 января 1583 г.: «Мы хотим, чтобы король Наваррский упорядочил свою жизнь, без распорядка никогда не обходился ни один государь. День становится длиннее, если его разумно расписать, и в нем найдется время и для серьезных занятий, и для упражнений, и для развлечений. Мы рекомендуем Его Величеству быть одетым самое позднее к 8 часам, послать за священником для молитвы, потом войти в кабинет и позвать тех, кому он доверил вести свои дела, чтобы здраво обсудить наиболее важные из них, подписать депеши и прочесть те, которые этого заслуживают.

Оставшуюся часть дня король проведет в развлечениях или в упражнениях, а во время обеда будет беседовать на разные полезные темы с членами Совета, дабы узнать, какие решения должны быть приняты или что было сделано в соответствии с уже принятыми решениями, подписать последние депеши. Если Его Величество обедал в 10 или 11 часов, он может ужинать в 6 или 7 часов и удалиться к себе в 10 часов. Все время после ужина у него свободное, и в 9 часов к нему в опочивальню придет священник для молитвы… Весь двор должен следовать его расписанию, так как каждый подданный даже в частной жизни должен ему подчиняться. Если он хочет показать своим и чужим, что порок ему претит, нужно, чтобы он не разрешал ему поселиться в своем доме, удаляя от себя людей бесчестных и приближая добродетельных и честных, пресекая любые дурные поступки и всеми средствами поощряя людей, послушных Богу». Кажется, что слышишь слова Жанны д'Альбре.

В первую очередь следовало урегулировать отношения короля Наваррского с протестантскими церквами Франции. В них была его главная сила. Став «защитником» церквей после бегства из Парижа исключительно благодаря принадлежности к старшей ветви Бурбонов, Генрих, председательствуя на ассамблеях в Монтобане в 1579, 1580 и 1581 гг., мог убедиться в миролюбивых настроениях делегатов, в большинстве своем выходцев из городской буржуазии, стремящейся восстановить разоренное хозяйство страны и не требующих сохранения укрепленных городов как залога безопасности. Ассамблея 1581 года выказала еще большую приверженность населения к такой политике, тем более что 34 депутата были избраны не провинциальными ассамблеями, а синодами, то есть региональной опорой кальвинистского вероисповедания.

Ассамблея в Сен-Жан-д'Анжели, созванная по приказу короля Наваррского и с одобрения короля Франции (это последнее условие было обязательным), состояла из 18 депутатов, избранных как провинциальными ассамблеями, так и синодами. На ней присутствовали также Конде, Роган, Сегюр, Салиньяк и Пласса, члены Совета короля Наваррского.

Второй задачей было завоевание европейского дипломатического торжища. В противовес послам Генриха III гугеноты были представлены бестолковым и скандальным принцем Конде, чьи высказывания в адрес кузена, как правило, были не слишком лестными. Морней начал изменять образ короля Наваррского при английском дворе, который он хорошо знал, проведя там полтора года в 1577–1578 гг., а потом в 1580 г. Моральное влияние Елизаветы Английской на протестантский мир было огромным. Она здесь считалась наивысшим авторитетом. Для французских гугенотов Англия, единственный оплот против испанского крестового похода, всегда была надежной опорой. Но в 1580 году королева Елизавета выразила Морнею свое крайнее неудовольствие последними известиями из Франции и, в частности, бессмысленной «войной влюбленных», начатой без определенных целей. Однако ему удалось получить финансовую помощь, когда в Лондон в свою очередь прибыл Конде, тоже в надежде получить стерлинги, и к своему неудовольствию встретивший там Морнея. Разгневанная Елизавета взяла назад все обещания. Конде потребовал, чтобы Морней покинул Англию одновременно с ним, боясь, что тот сможет переубедить королеву.

Вернувшись в Гасконь, Морней, наученный горьким опытом, попытался одержать верх над Конде. В мае 1583 г. он направил английскому послу лорду Уолсингему настоящий рекламный проспект достоинств своего государя: «В короле Наваррском каждый замечает крепость тела, живость ума и личную храбрость. Это материал, из которого лепятся величайшие монархи… Кроме того, вот уже несколько лет, как он усвоил привычку полностью полагаться на советы самых благоразумных и добропорядочных людей Франции, и это дает надежду всем, что Господь сподобил его совершить в нашем веке великие деяния с Его помощью и к вящей Его славе… В этом причина того, что все добрые французы начинают устремлять к нему взоры». Далее следуют доказательства его политических, государственных и финансовых способностей. Генрих — полноправный суверен, а не виконт Беарнский. Своей верховной властью он обязан положению защитника протестантских церквей Франции, моральной поддержкой — пасторам. Генрих поручил Морнею, чтобы тот поручил синоду, собравшемуся в июле в Витри, выбрать нескольких «ученых и скромных» священников для сопровождения своих послов в протестантские страны. На самом деле в Европу направился один-единственный посол, но в большое турне по европейским странам. Это был его верный соратник Сегюр-Пардальян, с поручением агитировать за объединение всех протестантских сил. Эта «Христианская республика» как антитеза Священной Римской Империи должна была находиться под покровительством королевы Англии и короля Наваррского. Так планировалось укоренить Реформацию во всех ее проявлениях — лютеранстве, кальвинизме и англиканстве — во всей Европе.

Сегюр вначале посетил Шотландию, где был принят сыном Марии Стюарт Яковом VI, воспитанным в протестантской вере; он был основным претендентом на руку принцессы Наваррской — во всяком случае, по замыслу Генриха. Затем он поехал в Лондон, а оттуда в Нидерланды — к Вильгельму Оранскому. Потом объехал германо-скандинавский регион, где исповедовали аугсбургскую религию. Сначала он посетил шведского короля Иоанна III и призвал его уладить споры между шведскими протестантами, а также отвергнуть предложения «римского антихриста» — так Генрих называл Григория XIII после Варфоломеевской ночи. Далее он отправился к одному из столпов лютеранства — курфюрсту Саксонскому Августу Благочестивому. Письмо, направленное ему Генрихом, было проникнуто глубоким почтением. Другие послания были адресованы наследному принцу Швеции Фридриху II Датскому и даже императору Рудольфу II Габсбургу. Последний был типичным кабинетным ученым и не представлял особой опасности. Переписка со Швейцарией была более оживленной по трем причинам. В то время Женева считалась кальвинистским Римом, столицей догматического протестантизма. Кроме того, благодаря богатству беженцев она стала крупнейшим банковским центром. Наконец, швейцарские кантоны были самым большим в Европе резервуаром солдат, готовых драться за того, кто заплатит. Их использовал как Христианнейший король, так и гугеноты.

Марго у позорного столба

Усиливая свою самостоятельную политику, Беарнец начал отмежевываться от французского двора. Он использовал против Генриха III любой, самый незначительный повод. Первый из них можно объяснить только желанием при первой же возможности стукнуть кулаком по столу. Маргарита Валуа вернулась в Фонтенбло с Фоссезой. Ее роман с королем, потом роды — получили огласку. Екатерина Медичи, как правило, закрывала глаза на любовные похождения своих дам, когда они оставались тайной, но не прощала публичного скандала. Она потребовала удаления Фоссезы, которая была отослана к своей матери. Известие об этом дошло до Гаскони в мае 1532 г. Хотя страсть Генриха давно угасла, он тем не менее решил устроить скандал. Беарнец послал ко двору своего шталмейстера Антуана де Фронтенака, и тот выполнил поручение в таком дерзком тоне, что Екатерина, Генрих III и Маргарита были ошеломлены. Раз в Париже так обращаются с дорогим ему существом, король Наваррский не ступит туда ногой. Даже в гривуазной атмосфере французского двора эта речь в защиту старой связи, грубо адресованная мужем законной жене, была воспринята как недопустимая дерзость. «Приказывая мне держать при себе девицу, — ответила ему жена, — от которой у вас был ребенок, вы наносите мне двойное оскорбление. Вы пишете мне, чтобы я сказала, что раз вы ее любите, стало быть, ее люблю и я. Это было бы еще приемлемо, если бы речь шла об одной из ваших служанок, но не о вашей любовнице». Екатерина, до сих пор никогда не бранившая зятя за беспутство, взялась за перо: «Сын мой, я никогда не была так поражена, как услышав обвинения Фронтенака, которые он произнес в присутствии многих лиц в адрес вашей жены, сказав, что делает это по вашему приказу. Правда, он мне признался, что не знает, какая причина побудила вас к этому, принимая во внимание, что вы при отъезде моей дочери попрощались с Фоссезой как с той, которую вы не надеетесь больше увидеть… Вы не первый молодой муж и не самый благонравный в подобных вещах, но я считаю вас первым, кто после такого незначительного случая приказал произнести такие слова своей жене… Так не подобает обращаться с порядочными женщинами, да еще такого происхождения, оскорблять их в угоду шлюхе и обращать к ним такие речи, каких я, признаться, от вас не ожидала».

Второй, более серьезный, скандал с двором произошел в 1583 г. Генрих III был недоволен возвращением своей сестры. В то время он попал под влияние двух своих фаворитов, герцогов Жуайеза и д'Эпернона, которым он ни в чем не отказывал. Второму он с удовольствием отдал бы наместничество в Гиени и руку принцессы Наваррской. Маргарита регулярно информировала мужа о событиях при дворе, чтобы заманить его в Париж. Она язвительно высмеивала обоих герцогов, выскочек незнатного происхождения, которых она презирала, а также нравы своего брата. Поведение Маргариты тоже не было безупречно — она снова встретила своего бывшего любовника, красавца Шамваллона, «свое солнце», своего «паладина и раба», и стала преследовать его своими домогательствами, даже когда он решил жениться.

Кризис разразился летом 1533 г. Генрих III переживал тогда приступ мистицизма, увеличив число паломничеств и процессий, которые он чередовал с лечением от бесплодия на водах. Одержимый идеей укрепления римской католической церкви и проблемами, связанными с его престолонаследием, он осудил действия своего брата в Нидерландах. 3 июля он узнал, что Месье набирает новые войска и, возможно, при сообщничестве Маргариты замышляет его гибель. Реакция этого слабовольного и импульсивного человека была неистовой. Его гнев пал на Маргариту. В прошлом месяце он уже попросил сестру удалить за распутство двух ее придворных дам, мадам де Бетюн и мадам де Дюра, и вернуться к мужу, но она этого не сделала. 4 августа он написал Генриху, что требует отъезда этих двух дам «как опасной нечисти». Через три дня он повторил свой приказ сестре покинуть Париж и послал двух стражников обыскать жилище Шамваллона.

Не говоря уж о знаменитом эпизоде в Лувре, когда Генрих III во время бала прилюдно оскорбил сестру, последний приказ короля поверг всех в изумление. Маргарита, как побитая собачонка, отправилась по дороге на Гасконь, а дамы удалились по другой дороге. Генрих III, в тот же день уехавший на воды в Бурбон-Ланей, встретил по дороге кортеж сестры и снова унизил ее, сделав вид, что не узнает. Эта встреча, по-видимому, воскресила его ярость, так как через некоторое время он послал стражников остановить кортеж королевы Наваррской. Маргариту попросили снять маску, которую она носила во время путешествия, как все знатные женщины, обыскали ее багаж и арестовали слуг. Другие стражники задержали двух дам, которых король лично допросил, интересуясь поведением сестры.

На письмо от 4 августа Беарнец ответил с холодной вежливостью: он давно знает о «скандальном поведении мадам де Дюра и мадам де Бетюн», но так как его жена «имеет честь быть вашей сестрой, я был бы слишком низкого мнения о вашей природной доброте, если бы заботился о ней издалека больше, чем Ваше Величество вблизи». Маргарита, писал он, несомненно, согласится расстаться с ними и сумеет окружить себя «достойными женщинами и мужчинами». Однако, когда страсти улеглись, оскорбление, нанесенное королеве Наваррской, предстало в истинном свете и мужу, и Генриху III, и еще больше ее матери, узнавшей о скандале задним числом. Муж решил потребовать объяснений и 17 августа послал к Генриху III Морнея. Морней попросил короля сообщить ему, «совершила ли королева поступок, стоящий подобного оскорбления», и чьим свидетельствам он поверил, так его государь хочет узнать правду и соответственно встретить жену или как виновную, или как жертву. Смущенный Генрих III извинился за огласку и посоветовал подождать, пока не выскажется его мать, женщина благоразумная, мудрая и безупречной репутации. «В Париже Клермон предостерег Белльевра, верного советчика Екатерины, сказав ему, что король Наваррский не примет жену без убедительных объяснений, которые оправдали бы его перед всеми».

Маргарита со своим поредевшим кортежем продолжала продвигаться к югу. 23 сентября в Жарнаке она получила приказ мужа не останавливаться, но брат приказал продолжать путь. Генрих ждал, что его шурин, согласно обещанию, пришлет кого-нибудь для объяснений. Не получив их, он направил гонца, известного своей грубостью, Агриппу д'Обинье. Екатерина со своей стороны послала к зятю Белльевра, чтобы сообщить свою версию инцидента: две придворные дамы наказаны по заслугам, сама же Маргарита не получила никакого оскорбления, поэтому у Генриха нет причин требовать удовлетворения.

Вероятно, умышленно накалив атмосферу, Генрих Наваррский уже не мог отступить. В конце ноября, когда Белльевр был еще в пути, он начал готовить наступление, на этот раз в восточном Альбре. Он велел привезти в свой замок Тарта бочки с порохом и перешел к атаке, взяв штурмом в ночь с 20 на 21 ноября Мон-де-Марсан, захваченный католиками три года назад. Это была расплата за оскорбления, нанесенные королеве Наваррской.

Взяв город, он по своему обыкновению воздержался идти дальше. Стремясь успокоить бордосцев, он даже написал новому мэру Монтеню, что вошел в Мон-де-Марсан только чтобы наказать «чрезмерную дерзость своих подданных». Но ответная реакция Матиньона не заставила себя ждать. Он приказал католическим гарнизонам войти в Базас, Дакс, Сен-Север, Кондом и Ажан. Генрих оказался в блокаде и послал в Париж третьего эмиссара, барона д'Иоле. Одновременно он вспомнил о возможной союзнице, своей жене, которой он послал в Кутрэ несколько любезных писем. Маргарита, тронутая столь нечастым проявлением нежности, сообщила матери, что она написала бы Генриху III, если б не боялась вызвать его неудовольствие, но потом она все же преодолела страх: «Забудьте обиды и представьте, что мне пришлось пережить, чтобы вам повиноваться… Кроме того, что я ваша сестра и верная служанка, я уповаю на вашу доброту как христианского короля и надеюсь, что Бог не лишит вас сострадания, которое вы должны проявлять ко всем, тем более ко мне, и о котором я прошу вас от всего сердца, преклонив колени…»

Ее муж уже готовил сценарий встречи. «Для меня и для вас важно, чтобы при нашем свидании все видели, что оно произошло по взаимному согласию и без всякой видимости обратного. Вас должно удовлетворить, что мое отношение к вам при вашем приезде не имеет ничего общего с тем, которое было при вашем отъезде». Маргарита побеждена, в декабре она пишет Белльевру: «Нужно, чтобы король, мой брат, дал королю, моему мужу, весомые основания уступить».

Белльевр вернулся. Он застал Генриха в Мон-де-Марсане и встретил там также ту, о которой тайком говорили, — графиню де Граммон. Она каждое утро ходила на мессу в странном сопровождении: служанка, негритенок, баск в зеленом одеянии, английский паж, лакей с обезьяной и спаниелем на руках, что давало пищу для колких замечаний. Коризанда любила все необычное и экзотическое. Генрих подарил ей попугая. Сам он тоже любил диких животных, которые содержались в вольерах его замков. Однако фантазии Коризанды вызывали пересуды, и Белльевр считал, что она оказывает дурное влияние на своего возлюбленного: «Графиня, как только может, подталкивает его к злу». Дипломат увяз в трудных переговорах. Генрих III его предостерегает: Беарнец определенно потребует укрепленные города. «Он может завладеть Базасом, может быть, и Кондомом, а потом ему уже не нужна будет моя сестра». По его версии, все это состряпала королева-мать, и крепости все же не отдадут. Но Генрих Наваррский не ослабил хватку, он послал к Генриху III Клервана, а к Месье — Лавардена. В конце концов король уступил. Он дал приказ снять гарнизоны в Ажане и Кондоме, в Базасе оставить только 50 солдат, а Беарнцу — уступить Мон-Марсан. Теперь Маргарита могла возвращаться.

Из Куртра она в конце декабря прибыла в Ажан. Генрих, продолжавший сновать между По и Ажетмо, не спешил ее увидеть, якобы потому, что не хотел помешать ей причаститься на страстной неделе в Ажане. Только в середине апреля королева Наваррская выехала из города по направлению к Шон-Сент-Марну. 13 апреля 1584 г. там к ней присоединился Генрих. Он поцеловал жену и проследовал с ней в дом, с балкона которого она приветствовала толпу. Потом они отправились в Нерак, дружески беседуя, она в карете, а он верхом. Ла Югри, который видел их на галерее Неракского замка, будто бы заметил на в глазах королевы слезы. Правда ли это? Скорее следует доверять депешам, которые сразу же были отправлены из Нерака: письмо мужа к шурину, лаконичное, как протокол: «Ваше Величество, следуя приказу, который вы соизволили мне дать, и моему желанию вам повиноваться, я прибыл сюда с женой, о чем и спешу вам сообщить». Маргарита выразила матери свое удовлетворение: «Мадам, Иоллет вам расскажет о тех почестях, которые оказал мне король, мой муж и друг, и о том счастье, которое было бы полным, если бы я знала, что вы, Мадам, и мой брат находитесь в добром здравии. Но не зная этого, я очень волнуюсь, так как дня не проходит без слухов, вызывающих у меня дурные предчувствия».

Оправданные предчувствия: Месье был при смерти. Туберкулез унес того, кто мог бы быть Франциском III. Он умер 14 июня 1584 г. в возрасте тридцати четырех лет. Это был наследник короны. Титул перешел к его дальнему кузену Генриху Наваррскому. Отныне судьба его изменилась. Он перестал быть человеком Юго-Запада, с «нашим Генрихом» было покончено.

Часть вторая

Путь к трону

Король Наварры, король Франции. Дорога, ведущая от одному к другому, внезапно открылась на повороте в 1584 году. Этот призыв к наследству Капетингов был главным событием в жизни Генриха Бурбонского, герцога Вандомского. В нем претворились тайные надежды поколений предков, кузенов царствующей ветви. Мог ли сын Жанны д'Альбре мечтать о более прекрасной судьбе?

Вождь гугенотов, защитник протестантской церкви Франции, Генрих Наваррский был вправе спросить себя, стоит ли французская корона риска погубить свою душу. Он и спрашивал, хотя заранее знал ответ. Теперь он вынужден был признать, что с самого рождения, хотел он этого или нет, он предназначен стать королем Франции. Это было больше, чем право, это была политическая необходимость, моральный и династический долг не только перед самим собой, но и перед всеми Капетингами, бывшими, настоящими и будущими. Происхождение для людей его ранга было фактором первостепенным, своего рода роком, которому никто и не помышлял противиться. На втором месте после династического долга был для него мир в королевстве, а следовательно, благосостояние «его народов». И только на третьем, хотели этого пасторы или нет, евангелическая вера.

Десять лет, отведенные на достижение цели: 1585–1595 гг. Десять лет, чтобы искать пути, находить союзников, сражаться и выжидать, никогда не обрывая нитей, связывающих кузена Бурбона с царствующими Валуа.

Глава первая Престолонаследник 1584–1585

«Монсеньор, печальное известие о смерти Месье, вашего брата, которое я узнал из ваших писем, повергло меня в глубокую скорбь. Так как моя потеря невосполнима, тем более чувствую тяжесть вашей; однако стойкость, свойственная Вашему Величеству, поможет вам преодолеть этот удар судьбы, повинуясь Божьей воле, перед которой все мы смиренно склоняемся». В этом банальном письме с выражением соболезнования, составленном, вероятно, Морнеем, Генрих Наваррский ни словом не упоминает о выдающемся положении наследника французской короны, к которому его вознесла смерть младшего шурина. Формула вежливости «Я прошу Бога, Монсеньор, надолго сохранить вас в добром здравии» в этом контексте приобретает дополнительное значение. Генрих III всего на два года старше Генриха Наваррского, следовательно, надежда на царствование далека или даже призрачна, если учесть битвы, недуги и покушения. Оба женаты, оба не имеют потомства. Все убеждены, что у Генриха III его никогда и не будет. Что касается Генриха Наваррского, то у него уже есть внебрачные дети, и побочных отпрысков у него будет предостаточно, но пройдет еще семнадцать лет, пока небо пошлет ему законного наследника.

Салический закон

Согласно основным законам королевства, Генрих Бурбонский, герцог Вандомский, король Наваррский a priori становился наследником Генриха Валуа. С тех пор, как один летописец времен Столетней войны обосновал французский монархический обычай статьей из закона салических франков, исключающей женщин из права наследования любой земли, этот обычай стал называться «Салическим законом». По этому закону женщины не только не могли наследовать корону, но и передавать ее, признавалась только передача по мужской линии по праву первородства. Кроме того, корону не мог наследовать иностранный принц, только принц крови Людовика Святого мог стать королем Франции. Но это право престолонаследия существовало исключительно во Франции. Во всей Европе признавались права женщины царствовать и передавать корону. Примером тому служит история Англии, Испании и Наварры. Жанна д'Альбре царствовала вполне легитимно, как Мария Тюдор или Елизавета, и передала корону своему сыну.

Салический закон обеспечивал французской монархии непреходящий характер и независимость. Но было еще необходимо, чтобы в нужный момент имелись в наличии кузены для принятия эстафеты. Родственные связи между Генрихом III и будущим Генрихом IV были такими дальними, что они не признавались гражданским правом для обычного наследования: оба принца были кузенами в 22-й степени родства. Они восходили к их общему предку Людовику Святому (XIII век), от старшего сына которого, Филиппа III, происходил Генрих III, а от младшего, Робера Клермона, — Генрих IV. Между этими двумя еще зелеными ветвями генеалогического древа находилось огромное количество ветвей, засохших по причине отсутствия мужского потомства. Еще никогда не приходилось преодолевать такое большое расстояние, по словам историка Мезере. Екатерина Медичи утверждала, что родственных связей в такой степени уже не существовало и «что Бурбоны были родственниками Генриху III не больше, чем Адам и Ева, и поэтому естественнее передать корону его племянникам, чем столь дальним людям». Она мечтала увидеть на троне своего внука, Генриха Лотарингского, сына ее дочери Клод, родившегося в 1563 г. или даже саму Клод, как сообщает Брантом: «Она хотела отмены Салического закона, чтобы царствовала ее дочь, супруга герцога Лотарингского».

Несмотря на нежелание королевы-матери, применение Салического закона не представляло бы никаких трудностей, если бы не было столь щекотливого религиозного вопроса. Монархический обычай не предусматривал принадлежности наследника к римской католической церкви, но только потому, что в этом не было никакой нужды. Начиная с Хлодвига, король Франции был гарантом веры своих подданных, и клятва, которую он произносил при коронации, вменяла ему в обязанность поддерживать ортодоксию. Он был также главой французской церкви, начиная с Болонского конкордата и в свою очередь подчинялся папе и соборам. Таким образом, если наследник короны имел на нее право по рождению, он не мог быть еретиком или по меньшей мере им оставаться. Разве мог христианнейший король принадлежать к женевской церкви? Какой скандал!

Отныне существовало только два выхода. Первый — отказаться от Салического закона с двумя вариантами: либо сохранить обычай, лишающий женщину короны, но разрешить ей передавать ее (это было решение в пользу герцога Лотарингского), либо позволить женщине царствовать (это было бы решение, в пользу герцогини Лотарингской или скорее в пользу инфанты, дочери Елизаветы Валуа, старшей сестры герцогини Лотарингской). Впрочем, последний вариант противоречил древней антифеминистской пословице, взятой из Евангелия теоретиками монархии: «Негоже лилиям прясть».

Второй выход — сохранить Салический закон, но исключить из наследования еретиков, будто их вовсе не существует. Тогда французским престолонаследником, становился младший брат Антуана Бурбонского, шестидесятидвухлетний кардинал Шарль (Карл), тот, кто был крестным отцом Генриха Наваррского. После него по порядку наследования шел не принц Конде, исключенный как еретик, а его братья, воспитанные в католичестве, принц Конти, будущий кардинал Вандомский, и граф Суассон, наконец, более дальние Бурбоны, герцог Монпансье и его сын.

Существовала также и третья возможность — считать, что династия Капетингов угасла и искать другую королевскую династию. Разумеется, подумывали о поборниках католицизма Гизах, чьи шансы были подкреплены ложными аргументом, вымышленным специалистами по генеалогии: через Лотарингский дом, младшей ветвью которого они являлись, Гизы якобы восходили к Каролингам, противозаконно лишенным трона Гуго Капетом. И вот Генрих Гиз — наследник трона своего предка Карла Великого, призванный восстановить христианский династический порядок! Если скипетр выскользнет из слабеющих рук Генриха III, Гиз должен завладеть им, подобно тому, как когда-то Пипин Короткий выхватил его из рук Хильперика III, заключенного для этого в монастырь. В те времена была мода на древнюю историю французского королевства, и казалось, что повторяется та же ситуация. Екатерина Гиз, герцогиня Монпансье, повесит на пояс ножницы, чтобы выстричь тонзуру у недостойного царствовать Валуа.

Но только течением времени эти три варианта будут представлены на выбор французов, а в 1584 г. Генрих III и его мать имели разные взгляды на преемственность. Екатерина хотела отменить Салический закон, а король — сохранить. Цель его порой непонятных усилий состояла в том, чтобы заставить своего кузена и зятя отречься от ереси. Более дальновидный в этом случае, чем мать, Генрих III понимал, что только эта процедура позволяет соблюсти установленный порядок и пресечь любое оспаривание законности в настоящем и будущем. Монархия и без того уже подвергается нападкам, так стоит ли подрывать ее самое прочное основание — веками существующий принцип передачи короны?

Экономический кризис

Действительно, с некоторых пор раздавались голоса, пробивающие брешь в монархическом принципе и оспаривающие абсолютизм. Теоретики этих идей, так называемые «монархоборцы», критиковали королевскую власть и находили отклик в обществе. Королевство было хронически нездоровым. Короли-дети заведомо становились игрушками в руках своего окружения. Варфоломеевская ночь, непоследовательность королевской политики, слабость власти породили стойкое неодобрение подданных. Екатерина Медичи сосредоточила на себе ненависть антифеминистов. Ненависть обрушилась также и на Генриха III. Все его поступки и вкусы вызывали раздражение: его пристрастие к Макиавелли и склонность к вероломной политике, его слабость и нерешительность, его показная набожность, легкомыслие его двора, чрезмерное благоволение к фаворитам.

Критика королевской власти была связана также с экономическим и социальным кризисом. Общественное мнение было бы не таким ожесточенным, если бы народ меньше страдал. Но во второй половине XVI века на Францию одновременно обрушились все несчастья. Кризис породил Лигу и восстановил против Генриха Наваррского население, доведенные отчаянием до фанатизма.

Все пришло в упадок с началом «смут». Большие маневры протестантских войск в 1582 г., которые проводил Конде между Mo и Орлеаном, были восприняты католическим мирным населением деревень и небольших городов как опустошительный набег. По мере распространения террора стал повсеместным один и тот же сценарий: богатые спасались бегством, бедные оставались на месте и подвергались бесчинствам войск. Собственность грабилась, урожаи сжигались. «Не осталось ни одного фруктового дерева, ни одного дома с крышей», — писал очевидец осады Корбейя. И ненависть к гугенотам распространялась пропорционально ненависти к ландскнехтам, иностранным варварам, которые пришли грабить и убивать во имя протестантской религии.

Это первое опустошение ввергло крестьянство в такую нищету, что ему уже было не под силу вынести другие невзгоды: череду непогод и неурожаев. Наступил «малый ледниковый период» с резким изменением сезонной температуры — дождливое лето и суровые зимы. За исключительно холодной зимой 1564–1565 гг. последовало дождливое лето. Яровой хлеб сгнил, озимый вымерз в декабре вместе с виноградниками и ореховыми деревьями, Сена несколько недель была скована льдом. Соответственно сильно подскочили цены на хлеб. Между тем возобновились военные действия, вызвавшие в 1567–1568 гг. новые опустошения. Самые неимущие крестьяне вскоре образовали кочующие толпы, хлынувшие в Париж, чтобы попытаться выжить за счет благотворительности или работы на больших стройках. Население столицы, насчитывающее, вероятно, 200000 жителей, резко возросло. И вот на таком фоне нищеты и перенаселения разразилась Варфоломеевская ночь, высвободившая необузданные страсти.

Драматическая череда событий на этом не закончилась. Урожай 1573 г. из-за очень холодной весны снова был плохим, лето 1574 г. было необыкновенно засушливым, в 1575 г. опять вымерзли фруктовые деревья. Затем пришел черед эпидемий: дизентерия в августе 1578 г. в Париже и соседних городах, в 1580 г. чума. Она внезапно началась в Париже, и те, кто бежал от нее в деревни, вскоре разнесли ее дальше.

Самозащита католиков

Народ, ввергнутый в тяготы войны и голода, враждебный режиму, который не мог его защитить, ненавидящий Реформацию, в которой он видел причину своих бед, обратился к вождям, способным организовать самозащиту. Возродилась структура личной клиентелы, воскресившая старую феодальную систему, когда государство не гарантировало личной безопасности. Лига — это, с одной стороны, население, призывающее принцев спасти его от пропасти и мечтающее о правах и свободах, о прежнем регионализме, который казался золотым веком. С другой стороны, это бесчисленное множество аристократов, видевших в призывах населения повод пробить брешь в централизующей королевской власти, отвоевать утраченные позиции, восстановить привилегии дворянства и участвовать в управлении государством, изгнав иностранцев и судейских.

«Святое семейство» Гизов занимало вершину этой пирамиды. Новое поколение, озаренное славой старшего (Франсуа Гиз, кардинал Лотарингский) везде занимало ключевые позиции. Старший из братьев, герцог Генрих Гиз, Меченый, имел под своей властью Шампань и рубежи Лотарингии. Людовик, кардинал Гиз, был архиепископом Реймским, а Карл, герцог Майеннский — наместником Бургундии. Они контролировали восточные провинции. Их кузены, герцог Омальский, наместник Пикардии, и герцоги д'Эльбеф и Меркер, управляющие Бретанью, прочно держали под своей властью Север и Запад. Их поддерживали Франсуа д'Антраг в Орлеане и Франсуа д'О в Нормандии.

Парижские католики готовы были вручить свою судьбу ниспосланному провидением герою — герцогу Гизу. Духовенство к нему благоволило, приходы стали прогизовскими ячейками, где проповедники раздували католические страсти и клеймили вялость умеренных, которых тогда начали называть «политиками».

Больше, чем когда-либо в своей истории, Франция была разделена на два лагеря. Южная ее часть, более или менее свободная от войны, готовилась к военному противостоянию… Гиень, Лангедок, Прованс, Дофине стали эмбрионом протестантского государства. Северная Франция, наоборот, решила выступить против беспомощной политики Генриха III. Обе Франции могли бы продолжать сосуществование, несмотря на их разногласия, если бы смерть Месье не внесла дополнительное смятение. Король Наваррский мог бы себе царствовать над своими гугенотами и умеренными католиками Юга, не будучи помехой для католиков Севера, но с тех пор, как по праву рождения он мог бы царствовать над всей страной, католическое население сочло себя обязанным восстать, а позже наотрез отказаться от повиновения еретику.

Смерть Месье вернула Генриха III к реальности. До сих пор он охотно предоставлял принимать решения своей матери. Екатерина избороздила дороги королевства, чтобы уладить конфликты и примирить непримиримых. Но всем стало ясно, что ее усилия не принесли никаких результатов. Пришло время ее сыну действовать самостоятельно. Однако у него уже не было воинственного пыла, в свое время стяжавшего ему славу победителя Жарнака и Монконтура. Если придется начать наступление на гугенотов, то кто будет им командовать? Неужто Гиз? С другой стороны, как утихомирить лигистов, которых он до сих пор старался держать в повиновении?

Он счел, что единственный путь к спасению, — и в этом он расходился со своей матерью, — это привлечь на свою сторону Наваррца и внушить ему, что у них обоих общий интерес — сохранить единство королевства.

Старания обратить престолонаследника в католичество

Впрочем, в начале 1543 г. Генрих Наваррский сам сделал первый шаг. Он послал в Париж Морнея, чтобы быть в курсе всех действий двора и одновременно предупредить Генриха III об интригах Филиппа II и герцога Савойского с лотарингскими принцами — слух об их кознях докатился до Гаскони. Обеспокоенный этим вмешательством, Гиз попытался убить эмиссара. Король же произнес перед Морнеем решающие слова, явно предназначенные для передачи своему зятю. Мы находим их в депеше от 14 апреля: «Его Величество, сидя после обеда у камина, в присутствии господина де Мена и большого количества дворян сказал следующие слова: „Сегодня я признаю короля Наваррского своим единственным наследником. Это принц высокого происхождения и с хорошими задатками. Я его всегда любил и знаю, что он меня тоже любит. Он немного вспыльчив и резок, но по природе добр. Я уверен, что ему придутся по вкусу мои намерениям и мы поладим“. За несколько дней до этого король с теми же словами обратился к купеческому старшине Парижа и сказал ему: „Я считаю довольно странным, что обсуждают, кто должен быть моим наследником, как будто это предмет дискуссий или сомнений“».

Итак, предложение было официальным: смените веру, и вам пообещают корону после моей смерти. Уже много лет с помощью хитрости и уловок пытались заставить Беарнца отречься от своей религии. В феврале 1583 года его юный кузен Карл Бурбонский заклинал его вернуться ко двору и перейти в католичество. Генрих резко ответил этому желторотому юнцу: «Я получил ваше письмо и верю, что его заставили написать ваша любовь ко мне и забота о величии нашего дома… но касательно вашего утверждения, что я должен поменять религию, чтобы угодить дворянству и народу, я считаю, кузен, что порядочные люди из дворян и народа, чьим мнением я дорожу, будут больше любить меня стойким в вере, чем не имеющим ее вообще. А они поверят, что у меня ее нет, если я по суетным соображениям (так как других нет в вашем письме) буду переходить из одной религии в другую. Скажите, кузен, тем, кто надоумил вас это письмо написать, что религию, если они знают, что это такое, не меняют, как сорочку, так как она живет в сердце, и, хвала Господу, она так глубоко запечатлена в моем, что не в моих силах ее оттуда вырвать». Однако этот гордый ответ не погасил надежд противной стороны. В последние недели жизни Месье этот вопрос волновал дипломатический корпус. В мае папский нунций дал понять, что Генрих III не принял окончательного решения и организует богословские диспуты, чтобы выработать свою позицию. Тосканский посол утверждал, что королева-мать подослала к королю крупного теолога из монастыря Кастелло в Александрии, которого он охотно выслушивал. Парижане раздумывали, Генрих III тоже. В 1532 г. он пожелал встретиться с зятем, но натолкнулся на его категорический отказ прибыть в Париж. Генрих III не отказался от своего плана и решил послать к нему своего фаворита, герцога д'Эпернона, чтобы тот разведал намерения Беарнца. Этот молодой гасконский дворянин когда-то участвовал в проказах Генриха Наваррского в Санлисе во времена своей безденежной юности. Герцог выехал из Парижа 15 мая под безобидным предлогом лечения на водах и посещения своей матери.

Его беседы с Беарнцем не прошли незамеченными, но их приватный характер лишил нас официального протокола и даже их хронология до сих пор остается гипотетической. Но все-таки мы можем восстановить сценарий переговоров, используя депешу нунция и рассказ секретаря герцога, Гильома Жерара.

Переговоры с герцогом д'Эперноном

В течение двух месяцев Генрих и герцог д'Эпернон встречались несколько раз. Основной темой их бесед была, как можно догадаться, религия претендента: если требования короля Франции будут удовлетворены, то он готов объединить свои вооруженные силы с армией зятя. Каков был ответ? Как мы уже сказали, нет никаких сведений о дискуссии. Однако Морней вкратце изложил обстоятельства в фиктивном письме, якобы отправленном из Нерака 15 июля 1584 г. некому лицу, живущему при дворе. Этот прием использовал Паскаль в своих знаменитых анонимных «Письмах к провинциалу». Содержание письма из Нерака стало известно в Париже в конце мая, если мы правильно понимаем депешу нунция, сообщающую, что все иллюзии по поводу обращения Беарнца исчезли после только что полученной информации. Письмо будет издано во Франкфурте под названием «Копия письма к некому лицу… где излагается то, что произошло в кабинете короля Наваррского и в его присутствии, когда герцог д'Эпернон был у него в 1584 году».

Текст написан с большим мастерством, представляет собой беседу и имеет целью истолковать ответ короля Наваррского не как безоговорочное «нет», но как «нет, потому что». Не зная, какое принять решение, Генрих молча ходит по кабинету, куда он удалился после обеда. Три советчика высказывают ему свое мнение. Католик Роклор полон энтузиазма, он советует своему королю дать положительный ответ, так как Франция готова «преклониться перед ним», если он станет католиком: корона стоит больше, чем «пара псалмов». Протестантский священник Марме возмущается: неужели забыта Варфоломеевская ночь? Неужели Генрих отречется от религии своей матери и откажется от защиты протестантства? Канцлер Феррье озабочен не столько религией, сколько политической судьбой короля Наваррского. Снова отречься — значит подвергнуть себя «опасности прослыть непостоянным и легкомысленным». Этот поступок оттолкнет от него гугенотов и не привлечет к нему всех католиков, как считает Роклор, а разве что одних «политиков». Но они и так ему преданы, а другие никогда не поверят в его искренность. «Раз Господь поставил вас так близко к этой прекрасной короне, я советую вам стремиться к тому, что вызывает любовь и повиновение подданных. Католики или гугеноты, все мы люди из плоти и крови, подверженные одним и тем же радостям и огорчениям, и все мы в равной степени любим добродетель и ненавидим порок. Вы хотите, чтобы вас любили католики и гугеноты? Сделайте то, что приятно и тем и другим». Король хранит молчание, но, разумеется, одобряет решение, которое уравнивает религиозных противников во имя веротерпимой и добродетельной монархии.

Мы не знаем, было ли это обсуждение предано гласности с согласия главного заинтересованного лица, но можно не сомневаться, что оно было недоброжелательно принято общественностью. Аргументы Феррье показались опасным святотатством. По словам Мезере, Генрих рассердился на Морнея. Ардуен де Перефикс позже напишет: «Гугеноты были столь тщеславны, что опубликовали беседы короля с герцогом д'Эперноном, дабы показать, что он тверд в своей вере, а возможно также, чтобы крепче его к ней привязать», давая понять, что Генрих находился под влиянием своего окружения.

В следующем году мнение Генриха нашло более официальное выражение в письме к Генриху III от 10 июля 1585 г.: «Протест короля Наваррского против клеветы в его адрес со стороны лигистов». Генрих считает необходимым вернуться к вопросу своей веры, чтобы ответить на беспокойство, вызванное «Письмом из Нерака». В этом послании он излагает свое кредо. «Он уповает только на христианскую религию… непреложным правилом которой считает слово Божье, содержащееся в Ветхом и Новом Завете». Он верит в католическую церковь. В его устах слово «католическая» явно приобретает свой первоначальный смысл «всеобщая», но оно звучит также как термин религиозной доктрины, получившей распространение во второй половине XVI века.

Беседы с д'Эперноном, по-видимому, касались и других вопросов: относительно намерений короля Наваррского, если он откажется отречься, о ситуации на Юге, где приближался срок возвращения укрепленных городов. У Генриха III было там много врагов, и прежде всего Дамвиль, ставший герцогом Монморанси после смерти своего старшего брата, Генрих III боялся также фанатизма Конде, как и того, что католическая Лига расширит свое влияние на Юге. Он скорее предпочитал видеть крепости в руках своего зятя, чем в руках лигистов.

Но был и другой общий враг — Филипп II. Он неустанно продолжал свою борьбу с врагами католицизма. Организовав крестовый поход против Лютера, Кальвина и турок, упрямый ревнитель веры неосмотрительно ослабил военный потенциал Испании. Мадрид готовил также морскую операцию, целью которой было вторжение в Англию. В гаванях атлантического побережья Великая Армада заканчивала свое оснащение и готовилась выйти в море. Блокада Франции продолжалась. Испания подрывала страну также и изнутри. С 1581 года герцог Гиз регулярно упоминается в депешах под псевдонимом: «Предупредите Геракла, чтобы он был осторожен в религиозных делах, не следует доверять ни Генриху III, ни Генриху Наваррскому». Лотарингский принц получил от испанского короля 10000 экю в 1582 г., 30000 — в 1583 г., 12000 — в 1584 и 400000 — в 1585 г., когда началась война Лиги.

Рождение Лиги

Первая Лига возникла в 1576 г. как защитная реакция католиков на уступки гугенотам, допущенные в те времена. Генрих III одобрил это движение, которое на следующий год получило название «Союз принцев, сеньоров, дворянства, духовенства и третьего сословия». Но в 1584 г. ситуация резко изменилась, общественное мнение больше не стеснялось высказываться против короля и наследника-еретика. Вторая Лига была более грозным противником, чем первая.

Она зародилась в Париже. Как и другие города, Париж участвовал в движении 1576 г., нашедшем своих приверженцев в основном среди крупной буржуазии. В конце 1584 г. в столице возник «Великий страх», вселяя смятение в души населения. Когда д'Эпернон уехал в Гасконь, прошел слух, что он повез Генриху Наваррскому 200000 экю для оснащения армии. Опасались Варфоломеевской ночи для католиков. Священники выступили единым фронтом против беарнского дьявола с резкими речами, возбуждающими толпу. Историки зачастую изображали Лигу слишком карикатурно, акцентируя черты, которыми ее наделяли ее современники — Л'Этуаль, де Ту, Питу, Леруа и др., вышедшие из судейского сословия и склонные высмеивать всякие проявления демагогии и популизма. Впрочем, свидетельства этих людей позволяют нам лучше понять устремления отчаявшихся парижан.

Для них католическая религия была наивысшей ценностью и единственной законной опорой монархии лилий. Организаторы второй Лиги были добродетельными и серьезными людьми с основательным классическим и религиозным образованием и принадлежали к зажиточной буржуазии. В первую очередь ее инициатор, Шарль Отман, сеньор де Рошблон, сборщик налогов на службе у епископа Парижского. Испуганный поднимающейся бурей и бессилием перед ней короля, он поделился своими страхами с двумя священниками, Жаном Прево и Жаном Буше. Они будут занимать ведущее положение вплоть до агонии Лиги. Первый был викарием епископа и деканом богословского факультета, большим эрудитом, человеком мягким и благочестивым. Второй был величайшим проповедником того времени, доктором теологии, ректором Университета, блестящим полемистом. Ему не было и тридцати лет, когда он стал духовным отцом движения. С ними Лига приобрела свой истинный характер: теология и слово. Университет и церковь. Это был мир левого берега Сены, где под сенью приходских колоколен жили монахи, студенты и высшее судейское дворянство. Сверх того, Буше принадлежал к одной из самых знаменитых парижских семей, он был родственником де Ту, Бюде и Бриссонов. К этим трем заговорщикам присоединился четвертый, Матье де Лонгуа. Вчетвером они основали настоящее тайное общество, политическую организацию, предназначенную сформировать общественное мнение, и состоящую только из «порядочных людей» — адвокатов, прокуроров и теологов, тщательно отобранных отцами-основателями. Небольшой совет из 9-10 человек тайно собирался в доме то у одного, то у другого. Ла Рошблон сохранил руководящее положение и распоряжался финансами, но вскоре выделились еще два активиста, Марто де Ла Шапель и Жан Леклерк. Заговорщиков связывала клятва. Позже движение распространилось на все слои населения. В начале 1585 г. у него была своя казна, свои отряды вооруженных ремесленников и рабочих. Связной агент Амелин создавал параллельные движения в соседних городах — Шартре, Орлеане, Блуа, Туре и поддерживал контакты между местными комитетами и центральным.

Основное ядро движения составляли буржуа, чиновники и все, кто хотел занять видное положение; это были люди, одинаково гордящиеся своими знаниями, традициями, городскими свободами, которые они защищали от власти. Дворяне и принцы туда не имели доступа, так как дворяне пользовались среди них дурной репутацией. Тем не менее эти люди, так стремившиеся к коллегиальному руководству и не желающие видеть нового Этьена Марселя, восприняли популярность герцога Гиза как силу, которую нельзя игнорировать. К тому же, бывшие в курсе всего лотарингцы вскоре дали о себе знать. С Меченым был установлен контакт с целью организации совместного сопротивления. Был назначен связной — Франсуа де Рошролль, сеньор де Менвиль. Тогда и обозначились первые изменения. Гиз способствовал вхождению в штаб движения плеяды высокопоставленных лиц, членов, независимых судов, которые существенно изменили его состав. Сам он взял на себя руководство военными действиями и переговорами с Испанией и Савойей.

Гизы не нуждались в парижанах, чтобы вести собственную политику. В духе местных лиг 1576 года они объединили своих кузенов и представителей католического дворянства в «Лигу и союз общих сил и средств». Оба движения слились 31 декабря 1584 года в замке Жуенвилль. Гиз и Майенн договорились с Менвилем, который представлял также кардинала Бурбонского, и с двумя испанцами, послом де Таксисом и шпионом Филиппа II Хуаном Морео. Соглашение, подписанное 15 января 1585 г., было свидетельством о рождении «Святой оборонительной и наступательной Лиги». Одобренное Филиппом II, оно документально подтвердило господство Испании в сфере французской политики и признало наследником трона кардинала Бурбонского. Если он унаследует Генриху III, хотя он и был старше последнего на тридцать лет, то должен будет ратифицировать Шато-Камбрезийский договор и вменить в обязанность соблюдение единой религии. Французы отдадут Камбре испанцам, помогут им завоевать Нидерланды, признают главенство испанского штандарта на всех морях и расторгнут союз с турками. Субсидия в 600000 экю, регулярно выплачиваемая Филиппом II во время военных действий, будет снова выплачиваться при восшествии на трон Карла X (кардинала Бурбонского). Оставалось только устранить Генриха III.

Король искал способы для противостояния этому движению. Он принял английского посла, который хотел склонить его к вторжению в Нидерланды, ожидалось прибытие депутатов Генеральных Штатов тех же Нидерландов, намеревавшихся предложить ему секулярную власть над страной. Несмотря на яростные протесты испанского посла, Генрих III сначала объявил о своем решении благосклонно принять их, но в последний момент, 19 марта, дрогнул и отказался от их предложения. Горизонт внезапно заволокло тучами. 4000 наемников и 6000 швейцарцев готовились войти во Францию по призыву перешедшей в наступление Лиги. Герцог Омальский занял Дуллан, Гиз — Туль и Верден, пересек Шампань и обосновался в Шалоне. В руках лигистов оказались Мезьер, Дижон, Орлеан, Лион. Попытка на Юге потерпела неудачу: герцог Неверский в апреле захватил Марсель, но город освободился своими силами с криками «Да здравствует король!». Редкий возглас по тем временам.

Осуждение гугенотского претендента

Почувствовав свою силу, Гизы, державшие до этого в тайне Жуенвилльское соглашение, 31 марта открыто объявили о своем решении. Это произошло в Перонне, колыбели первой Лиги, и манифест подписал кардинал Бурбонский: «Мы, Карл Бурбонский, первый принц крови…» Претендент обрушился с обвинениями в адрес протестантского союза, заключенного Сегюром за границей, в адрес наступательной коалиции, которая погубит католиков Франции, в адрес гугенотов, до сих пор не вернувших крепости, в адрес фаворитов Генриха III, которые грабили казну и лишили принцев их роли советчиков, принадлежавшей им по праву рождения. Он пообещал восстановить единую религию, вернуть дворянству «его честь и свободы», освободить народ от новых податей, употреблять средства от них только на нужды короля и королевства и, наконец, собирать Генеральные штаты каждые три года. Это была настоящая предвыборная программа, удовлетворявшая все требования как дворянства, так и простонародья. Кардинал заканчивал угрозой своему племяннику и сопернику: «Подданные не обязаны признавать и поддерживать правление принца-вероотступника, отрекшегося от католической веры».

Все стихии решительно ополчились против Генриха III. Его мать отправилась в Эперней вести переговоры с Гизами и кардиналом Бурбонским. 20 июля 1585 г. было заключено соглашение, а 7 июля — Немурский мирный договор. Это был оборонительный союз против Беарнца. Король стал во главе Лиги, чтобы не пасть ее жертвой. 18 июля эдикт был зарегистрирован при молчаливом неодобрении Парламента. Король Наваррский был лишен права наследования, протестантская религия была запрещена, ее приверженцы приговорены к ссылке, а их имущество переходило к их католическим наследникам. К Беарнцу была послана делегация с требованием отречься от протестантства.

Гражданского осуждения было недостаточно, следовало добиться осуждения папы. Научившись на склоне лет воздерживаться от опрометчивых поступков, Григорий XIII отказался удовлетворить пожелания лигистов. После его смерти на папский престол был избран гневливый старец, Сикст V. Посланный Лигой иезуит Матье без труда убедил его «обнажить меч мести». 9 сентября 1585 г. папская булла торжественно обличила короля Наваррского и принца Конде как врагов Бога и религии. Генрих лишался своих суверенных владений, своего «так называемого Наваррского королевства». У него отнимались все права, звания и домены. Экспроприация распространялась на его потомков, а все его слуги освобождались от вассальной клятвы. Булла была немедленно переведена и напечатана в Париже. Проповедники рукоплескали, но Парижский Парламент посчитал, что папа зашел слишком далеко, и выразил свой протест. Как сказал Пьер де л'Этуаль, Сикст V «превратил свой пастырский посох в пылающий факел».

Стремление выжить

Уже год Генрих Наваррский прилагал все усилия наладить контакты со своим шурином. Дважды он посылал Морнея в Париж. В начале 1584 г. ловкий дипломат вырвал у Генриха III разрешение собрать протестантскую ассамблею в Монтобане, убедив его, что она восстановит порядок в Лангедоке. Собравшиеся 15 августа депутаты, наоборот, составили жалобы на королевскую администрацию и решили, что нужно «пасть в ноги королю» и попросить его оставить за гугенотами крепости еще на три года. Осенью Морней опять отправился в Париж со списком требований. Удивительная вещь, но он опять выиграл дело, и 10 декабря 1584 г. король, к великому изумлению кардинала Бурбонского, продлил срок прав на крепости на один-два года.

Когда начались активные действия Лиги, переписка двух королей по-прежнему «оставалась сердечной». В марте Генрих III послал Беарнцу предупреждение, продиктованное дружескими чувствами: «Несмотря на все усилия, я не смог помешать злым намерениям герцога Гиза. Он вооружился. Будьте начеку». В начале апреля король еще сопротивлялся, он послал маршала д'Омона изгнать лигистов из Орлеана, назначил герцога Монпансье наместником в Пуату, поручил Жуайезу охранять Нормандию от герцогов Омальского и Эльбефа. Из Гаскони один за одним выезжали курьеры, чтобы убедить советников короля и предостеречь их от интриг Испании. Другие отправились за помощью в Лондон, Эдинбург и Швейцарию.

29 мая Генрих собрал протестантских вождей в Гитри. Тюренн, которого раньше обвиняли в чрезмерно воинственных настроениях, теперь советовал погодить, но другие возражали: «Если вы вооружитесь, король будет нас уважать; уважая нас, он нас позовет, а объединившись с ним, мы свернем шею врагу». 10 июня из Бержерака король Наваррский предпринимает новую попытку, он пишет «Декларацию», где отрицает обвинения Лиги в том, что он еретик, вероотступник, гонитель церкви и нарушитель спокойствия государства. Он просит Генриха III прочесть эту защитительную речь от начала до конца и снова желает своему шурину «от всего сердца долгой, счастливой жизни», заявляя, что никогда не основывал свои действия в надежде на его смерть, «что было бы преступлением против природы и нравственности». В то же время Морней распространил свое «Предупреждение Франции», где разоблачал сговор Гизов с Испанией и их нелепые претензии на происхождение от Карла Великого… или даже от Меровингов.

10 июня Беарнец просит Генриха III напечатать свою «Декларацию». Он не знал, что ее текст уже опубликован «с согласия и по распоряжению короля». Но было уже поздно. Через три дня Генрих узнал правду, то есть о том, что Немурский мирный договор подписан. Король пожертвовал им, Франция разделилась надвое, он был лишен прав и осужден. Новость поразила его, как удар грома. Позже он скажет: «Дурные предчувствия бедствий моей страны были такими тягостными, что у меня наполовину поседели усы».

К тому же Лига была не только у его дверей, но и в его постели, Маргарита, в отчаянии от потери доверия мужа и сжигаемая ненавистью к Генриху III, обратила свои взоры к Гизам. Лига могла предоставить свергнутой королеве некую политическую роль. Встреча супругов в Нераке не имела будущего. Генрих возобновил свои бешеные скачки между По и Ажетмо, чтобы увидеться с Коризандой, в перерывах между ними он иногда заходил поприветствовать жену. После воссоединения супруги спали вместе только одну ночь, как замечает Пьер де л'Этуаль. Марго в письмах к матери жалуется, что муж держит ее в нужде, что у нее «нет средств даже на скудную пищу» Слухи о попытке отравления Генриха слугой его жены, а потом самой Маргариты Коризандой бродили по дворцу и делали наваррскую чету предметом пересудов и насмешек.

Маргарита созрела для самостоятельных действий, получив к тому же 50 000 экю, которые попросил для нее у Филиппа II Генрих Гиз. По случаю Пасхи ей разрешили вернуться в Ажан. Сразу же после прибытия она вызвала своих фаворитов, Жана и Маргариту де Дюра. Она мечтала о роли французской Беллоны и начала вооружать жителей Ажана. Были восстановлены фортификационные сооружения города, приступили к строительству цитадели. Маргарита, набрав тридцать полков, атаковала Тоннаяс и Вилльнеф-д'Ажан. Разъяренный Генрих III приказал маршалу Матиньону двинуться на город, но до его прибытия жители Ажана восстали против Маргариты и изгнали ее. Она бежала 25 сентября со своим новым любовником, Франсуа-Робером де Линьераком. Бегство, начатое на коне за спиной у Линьерака, закончилось в замке Юссон. Политическая карьера Маргариты не состоялась. Безумная ажанская эпопея послужила прелюдией к разводу короля Наваррского.

Глава вторая Война в Пуату 1585–1587

Разочарование было полным и жестоким. Обнадежив своего зятя, что они могут объединить свои усилия против подрывной деятельности католиков, Генрих III в конечном итоге бросил его на произвол судьбы. Несчастья пробудили в Беарнце дремлющие силы короля-рыцаря. Поскольку лишение наследственных прав было для него личным оскорблением, почему бы не вызвать обидчика на поединок и не уладить ссору один на один с оружием в руках? Гизу был послан вызов, чтобы положить конец распре «с оружием, обычным для рыцаря». Герцог Гиз отклонил этот вызов, извлеченный из глубины веков, ответив, что это отнюдь не личная ссора. Впрочем, Генрих знал, что делает, и его рыцарственный жест, возможно, был всего лишь пропагандистским ходом.

Его переполняла горечь. Но его душевный кризис укрепил позиции самой непримиримой части гугенотов, они разрушили его умеренные планы и дезавуировали его заявления о преданности французскому королю. Они заставят Генриха призвать иностранные войска, что внушало ему отвращение. Снова стечение обстоятельств сделало из него мятежника.

Возобновление войны по-гугенотски

Коризанда не переставала подстрекать его перейти в наступление: «Не позволяйте выхватить у вас из рук хлеб (славу перейти в наступление первым), ибо нельзя допустить, чтобы младший (Конде) лишил преимуществ старшего. Я бесконечно страдаю, видя вас в нерешительности, не знающего, кто вам друг, а кто враг. Когда узнаете, сообщите мне об этом, а также о том, что вы решили». И через несколько дней: «Я очень рада узнать, что вы начали остерегаться. Разумеется, у вас больше преданных людей, чем вы думаете. Не забывайте того, что может послужить вашей безопасности и вашему величию, и если вы будете вынуждены подвергать себя опасности, покажите слугам и врагам свое уверенное и мужественное лицо. Это поможет тем, кто вас любит, стать еще более преданным, а тех, кто хочет вам повредить, заставит хорошенько, подумать, прежде чем напасть на человека, которого не в силах испугать даже сама смерть. Вы для меня дороже всех на свете. Проявите же себя еще более достойным дружбы той, которая никого не ценит и не уважает больше, чем вас». Когда Коризанда писала эти строки, она прекрасно знала, что подталкивает его к участи, которая неизбежно их разлучит. В 1585 г. состоялись их последние многодневные встречи. Как Химена, она хочет видеть его еще более доблестным, помогает ему деньгами. Однажды она приказала выпрячь из своей кареты лошадей для того, чтоб они тащили пушку, предназначенную для защиты Мон-де-Марсана.

Морней тоже старается всячески выказать ему свою преданность: «Этот принц не рожден, чтобы предаваться отчаянию, — писал он Монтеню еще в 1533 г. — и он всегда будет снимать свой плащ под ветром Юга, а не Севера, вы знаете истории Плутарха». Еще никогда ему не были так необходимы вызубренные в детстве истории о героях античности. Пусть король «выберет достойную его цель, — пишет Морней, — которой и посвятит свою жизнь. Ибо моряку, не имеющему цели, не поможет никакой попутный ветер, а тому, кто ее имеет, любой ветер помогает и сокращает путь, даже самый трудный и опасный». Распоряжаться собой и своей жизнью, принять решение, не отступать от него, навязать его своим друзьям, рисковать собой на передовой линии сражения, чтобы вырвать победу. «Или победить, или умереть».

Генрих ответил на буллу Сикста V манифестом, вывешенным на всех перекрестках, в котором он обращался к королю Франции с обжалованием приговора и требовал вселенского церковного собора. Были направлены депеши принцам крови и иностранным государям. В них он призывал признать в начинающейся войне борьбу законного престолонаследника против возмутителей общественного порядка. Первая поездка Сегюра по Европе, продолжавшаяся более полутора лет, не принесла удовлетворительных результатов. Немецкие принцы, опасаясь дать предлог императору отменить Аугсбургский договор, даже не посмели принять взнос в 500000 экю, которые Генрих собрал, продав некоторые из своих владений, для жалованья наемникам. Сегюр отправился в Англию, чтобы попросить у Елизаветы аванс в 200000 экю для этих же целей. Затем он опять вернулся на континент, чтобы убедить немецких принцев, потом швейцарские кантоны и скандинавских государей. «Наберите как можно больше рейтаров, пригласите лучших и самых опытных полковников и капитанов; начинайте набирать вторую армию с помощью короля Дании и христианских принцев, которые заинтересованы в успехе нашей войны, важной для всего христианского мира. Сделайте так, чтобы герцог Казимир принял на себя командование иностранной армией».

Укомплектование этой армии было делом долгим. А пока король Наваррский оставался со своим малочисленным контингентом верных сторонников, которые собирались для отдельной операции и расходились после ее окончания, тогда как ему противостояли войска Лиги, насчитывающие от 30000 до 40000 солдат, и королевские войска численностью в 30000 голов. Нерегулярно выплачиваемое жалованье и операции местного значения — таковы были особенности «войны по-гугенотски», делавшие невозможным продолжительное наступление.

В создавшихся условия поддержка Лангедока была жизненно необходимой, поэтому следовало срочно уладить возникшие накануне разногласия с Монморанси, что и было сделано в начале августа на военном совете. Король Наваррский, Конде и Монморанси опубликовали совместное «Заявление и протест по поводу мира, заключенного с Лотарингцами вождями и главными зачинщиками Лиги, созданной во вред французскому королевскому дому». Заглавие сохраняет видимость верности короне, враг — это Лотарингский дом, жертва — французский королевский дом, то есть как Генрих III, так и Бурбоны.

На самом же деле защитные рефлексы гугенотской партии уже дали о себе знать. В Дофине Ледигьер созвал депутатов из провинций и укрепил свои позиции благодаря местному дворянству, которое поставило ему 600 кавалеристов и 2500 пехотинцев. 23 июня был взят приступом город Шорж, в июле — крепость Ди, в августе — Монтелимар, в ноябре — Амбрен. Сам Генрих проявлял меньшую активность, он довольствовался тем, что потеснил три полка, вооруженные его женой, и вел переговоры с Маршалом Матиньоном с целью сохранить спокойствие на Юго-Западе.

Было нетрудно догадаться, что фронт будет не в Гиени, а севернее, на границе с провинциями лигистов. После непродолжительного похода герцога Монпансье, посланного Генрихом III для поддержания порядка, герцог Меркер и его бретонские лигисты заняли Пуату. Протестантский штаб послал д'Обинье и Могомери на помощь тем, кто оказывал сопротивление в Сентонже: Конде, Ла Рошфуко и виконту де Рогану. Конде потеснил Меркера у Вонтене и вынудил его отступить за Луару, затем начал осаду Бруажа. Если бы гугенотам удалось восстановить сентонжский коридор, они смогли бы перенести военные действия на католические провинции Луары и соединиться с большой немецкой армией, когда она подойдет.

Имея в виду эту перспективу, Конде уговорил сеньора де Рошмора взять неожиданной атакой Анжерский замок. Операция началась в конце сентября, но так неудачно, что ее организатор вскоре был блокирован с шестнадцатью солдатами в замке жителями города, которые решительно не хотели отдать Анжер гугенотам. Наместник Анжу Генрих де Жуайез получил приказ освободить замок. Хотя дело было явно проиграно, Конде продолжал упорствовать. Он решил выйти на помощь Анжеру, но когда он подошел к городу, все уже было кончено, Рошмор был убит, а его войска капитулировали. После нескольких небольших столкновений он отступил на Север к Бофор-ан-Валле, где Клермон д'Амбуаз набрал 600 солдат, но вынужден был вернуться назад, опасаясь быть окруженным королевскими войсками, продвигающимися к Пуату. Отступление закончилось бегством. Принц распустил свои войска и с большим трудом добрался до побережья Нормандии.

Известие о неудачном предприятии Конде, повлекшем снятие осады Бруажа, быстро дошло до ставки Беарнца, где открыто насмехались над Конде, и его репутации был нанесен серьезный урон.

Между тем Генрих III решил возложить бремя войны на тех, кто ему ее навязал, 11 августа он потребовал от органов государственного управления взять на себя финансовые расходы. Советчики должны были стать плательщиками. Он оценил расходы на войну в 400000 экю в месяц. 200000 он брал на себя, а остальные 200000 должен платить город Париж на месячное содержание трех армий. Духовенство, «поскольку это: священная война», должно продать часть своей собственности, а члены Парламента должны пожертвовать своим жалованьем ради правого дела. Когда все возмутились, король гневно ответил: «Нужно было слушать меня и сохранять мир, а не принимать решение о войне, сидя в лавке или торча на клиросе. Я очень боюсь, что уничтожая проповедь, мы подвергаем опасности мессу. Что касается остального, то речь идет о деле, а не о словах». Проводя политику «чем хуже, тем лучше», он ужесточил гонения на гугенотов, издав 7 октября эдикт, который предписывал переменить веру в двухнедельный срок. 30 ноября Генрих Наваррский ответил приказом конфисковать собственность лигистов.

Монтобанский манифест

Внешне это все еще была война проповеди и мессы, но на самом деле решалась судьба монархического государства. Лига теперь подвергалась сильному натиску просвещенной буржуазии и приходского духовенства, «Революция приходских священников» грозила смести одним ударом не только царствующего короля, но и передающийся по наследству трон. Гугеноты же, наоборот, были склонны отказаться от своих республиканских настроений, чтобы сплотиться вокруг своего наваррского «защитника». Они хотели обеспечить победу традиционным монархическим путем с помощью «объединенных католиков», не одобряющих Лигу. Для этого гугенотам было достаточно сослаться на слова человека с непререкаемым авторитетом — на самого Кальвина: «Всякая власть от Бога. Нужно повиноваться государям, даже неверным и язычникам, ибо они помазанники Божьи».

Если никто не сказал ни слова в защиту Генриха III, то Морней с присущим ему красноречием взялся защищать своего короля. Как единственный наследник короны, только Генрих Бурбонский способен спасти государство. Королевство уже является его собственностью, он готов приложить все свои силы, чтобы сохранить или восстановить традиционные монархические ценности. И что бы там ни говорили о ереси, Генрих — христианский принц, остальное — всего лишь разногласия, которые касаются теологов. «Предвыборная кампания» началась четырьмя манифестами, выпущенными в один и тот же день в Монтобане.

В них Генрих упрекал духовенство в поддержке Лиги и в подстрекательстве мятежников и честолюбцев, губящих бедный невинный народ. Дворянству он напоминал, что оно по рождению причастно к делам государства и должно хранить силы для отпора чужеземцам, которые рвутся им управлять. Третьему сословию он обещал мир и спокойствие. Агитаторы, разосланные по городам и весям, обещали устранить злоупотребления, уменьшить налоги, вернуть золотой век Людовика XII, отца народа. «Молитесь Богу, господа, чтобы он своим судом отличил тех, кто хочет счастья или несчастья этого государства, бедствия или общественного процветания…»

Наконец, к городу Парижу обратился Морней, потому что «он — зеркало королевства», и настаивал на необходимости национального единения против итальянцев королевы-матери, разоряющих страну, против кровожадных Лотарингцев с их непомерными претензиями, против ненавистных испанцев и их интриг. А вокруг кого должно происходить это единение настоящих французов? Вокруг Генриха Наваррского, французского, христианского принца.

Имея такую поддержку, Генрих заговорил властным, покровительственным тоном, подобающим его новой роли. В апреле он пишет наместнику провинции Ниверне, который ему не подчинялся: «Меня уведомили, что вы обходитесь с такой умеренностью и мягкостью с подданными моего сеньора, короля как одной, так и другой религии, что я решил написать вам это письмо, чтобы засвидетельствовать свое удовлетворение». Старейшины гугенотской партии одобряли такое поведение. Ле Ну пишет Морнею из Женевы: «Наш король становится все более добродетельным и богобоязненным… Будьте для него Сенекой и Бурром в одном лице, чтобы мы увидели в нем Тита. Но боюсь, что прежде ему следует в некоторых делах сыграть Цезаря».

Возвращение в Сентонж

И действительно, пришло время изобразить цезаря и надеть пуленепробиваемую кирасу, шлем, наручи и латные рукавицы, за которые он заплатил своему оружейнику 106 ливров. Маршал Матиньон продемонстрировал в Гиени достойную похвалы выжидательную политику: он не соединился с Майенном после неудачи Конде, не воспрепятствовал Тюренну взять в ноябре 1585 г. Туль. Однако для приличия следовало угодить лигистам, возмущавшимся этими проволочками, и он перешел Гаронну и приблизился к Нераку. Генрих находился там с 350 кавалеристами и 2000 аркебузиров, он позволил маршалу беспрепятственно расставить войско в полях и виноградниках по обеим сторонам дороги, потом приказал части всадников и аркебузиров осторожно пробраться в оборонительный ров у стен города, тогда как сам он во главе 40 солдат выскочил на передовую линию для отвлекающего маневра. Но Матиньон не вчера родился, он разделил войско, чтобы окружить неприятеля, дал королю Наваррскому погеройствовать под выстрелами аркебуз, потом удалился. Генрих догнал его, когда тот осаждал Касте-ан-Дорт, и вынудил в беспорядке отступить.

Закончив эту молниеносную операцию, Генрих оставил войска и помчался в Беарн. Рони и д'Обинье преисполнились праведным негодованием. Он проделал это только для того, чтобы увидеть Коризанду, а ведь Майенн-то уже приближается! Но Генрих знал, что делает: «Господин де Майенн не настолько неучтив, чтобы помешать мне прогуляться по Гиени». Майенн никогда не торопился. Кроме того, Беарнец не очень рассчитывал на свою маленькую армию, готовую разойтись после первого же сражения. Наконец, его присутствие было необходимо в Беарне, где Лига завоевывала позиции. Нужно было также укрепить обороноспособность крепости. Екатерина Бурбонская и Коризанда для большей безопасности укрылись в крепости Наварранкс. Генрих укрепил По и Совтерр, произвел смотр своей артиллерии и запасов пороха и, оседлав коня, помчался на Север.

При выезде из Беарна враги расставили ему ловушку, которая едва не стала для него роковой. Католики призвали к мятежу, когда он 12 марта во весь опор скакал через город. 14 марта он был в Нераке*) и оценил масштабы надвигающейся опасности. Матиньон не спешил его атаковать, но подоспевший Майенн не собирался его щадить. Обе королевские армии соединились в Бордо и заняли берега Гаронны. «Они обложили меня, как зверя, и думают завлечь в свои сети. Но я хочу проскользнуть меж ними, даже если придется сделать это ползком». Подобные наспех набросанные записки он рассылал друзьям, чтобы призвать их на помощь.

Объявив, что едет в Лектур, на Юго-Запад, он прорвался на Северо-Восток с сотней кавалеристов и сотней аркебузиров и свернул на Дамазан. Потом оставил свой отряд, взяв с собой только 20 дворян и 20 своих личных гвардейцев, и прошмыгнул по проселочным дорогам, где он неоднократно охотился. Три часа сна в Комоне, потом ночная переправа через Гаронну и стремительная скачка через вражеские кордоны до Марманда. Утром 17 марта он был в Сен-Фуа, где к нему присоединилась его свита. Он был спасен.

Правда, среди его врагов не было согласия. Осторожный Матиньон отказался участвовать в общей кампании с Майенном, который только и грезил, что о победах. Его не получавшее жалованье и ненавидимое населением войско было неспособно к крупномасштабным операциям. Волоча из города в город несколько пушек, он взял Касте, Сент-Базей и Кастильон, жалкие «хибарки», где он поживился «парой голодных крыс и летучих мышей». Между тем Генрих продолжал бегство на Север. 2 апреля он прибыл в Бержерак, оттуда поскакал в Сентонж, так как пришло время перенести войну во Францию его врагов, «в их утробу», выйти из Гиени, где он оставил Тюренна, восстановить силы в Ла Рошели и двинуться к Луаре. Конде после бегства вернулся в Сентонж с небольшим английским флотом, но его кузен не собирался доверять ему руководство операциями. Принц доказал, что не был хорошим стратегом.

Генрих III, чтобы ответить на нарекания лигистов, согласился начать новое наступление. Были сформированы три армии, две из них поручены его миньонам, «герцогам». Жуайез в июне вышел в направлении Лангедока, а д'Эпернон — Прованса. Третья, самая большая, королевская армия под командованием маршала Бирона имела задачу занять Сентонж.

Прибыв 2 июня в Ла Рошель, Генрих обнаружил, что гугеноты разошлись во мнениях по поводу дальнейших действий. Неприятель угрожал крепости Маран в северной части города. Изолированный остров среди онисских болот, она была одновременно и защитой и угрозой для ларошельцев. Они хотели разрушить цитадель, чтобы она не стала опорным пунктом для врага, но местная знать, боявшаяся ответных разрушений королевскими войсками ее замков, воспротивилась этому плану. Столкнулись две концепции ведения войны: с одной стороны, защита города, в которой была заинтересована республиканская община, с другой — война замков, соблюдавшая интересы дворянства. Но времени для размышлений не было, так как приближался Бирон. Генрих отправился в крепость Маран и усилил ее средства защиты. Поскольку ларошельцы не торопились с подкреплением, он ввел туда войска, завез продовольствие и поднял боевой дух жителей. Похоже, король Наваррский в первый раз заинтересовался тактикой защиты крепости, чертежами ее оборонительных сооружений, бастионов и рвов. Рони проявил там свои инженерные знания. Из Ла Рошели привезли на повозке большую кулеврину, фамильярно прозванную «Пугало для Майенна», она хорошо сослужила свою службу. Когда 10 июля маршал появился перед крепостью, он сразу же натолкнулся на яростное сопротивление ее защитников. Целый месяц его голодная, больная и искусанная комарами армия истощала силы в безуспешной осаде. В довершение всего Генрих перехватил обоз с 5000–6000 ливрами жалованья для солдат. После этого Бирон вынужден был подписать перемирие.

Во время осады Марана Генрих не забывал Коризанду. Это не значит, что он был ей верен, но стоит ли требовать от него невозможного? В Ла Рошели он ухаживал за дочерью адвоката, Эстер Эмбер, которая вскоре забеременела, но Коризанда оставалась его единственной надежной подругой: «Я ни на минуту не забываю о своем малыше». Она была также полезным информатором. Благодаря ее сообщениям о положении в Беарне Генрих мог руководить деятельностью своей сестры Екатерины.

В Париже общественность все больше приходила в негодование. Военные действия не приносили никаких результатов, короля обвиняли в сговоре с гугенотами. Гиз провел в столице три месяца, чтобы уяснить настроение жителей, и 26 апреля он вырвал у короля приказ продать собственность гугенотов для финансирования войск, но этого оказалось недостаточно, и король прибегнул к продаже новых должностей, специально созданных по этому случаю. Регистрация «налоговых эдиктов» вызвала неудовольствие Парламента, после чего измученный Генрих III покинул столицу под тем предлогом, что в Лионе ему будет удобнее следить за военными операциями герцогов.

Первый результат был не блестящим. Жуайез встретил в Жеводане неожиданное сопротивление. В отместку он захватил несколько крепостей, которые его солдаты разграбили и подожгли, тогда как гугеноты, в свою очередь, взяли Сен-Пон и Лодев. Что касается Майенна, то он не смог скрыть своего разочарования. В своих мемуарах «Путешествие по Гиени», дающих несколько приукрашенную версию событий, он пытается объяснить свою неудачу эгоистическим поведением Матиньона и беспечностью Генриха III.

Понимая, что ему не устоять против королевских войск, Генрих решил обратиться к загранице. Он знал, как французы ненавидят немецких рейтаров, вооруженных пистолетами, и еще больше оснащенных холодным оружием ландскехтов, опустошавших страну и отбиравших все подчистую: урожай, скот, сельскохозяйственные орудия. Но он также знал, что без их помощи он не выстоит. «Торопитесь, торопитесь, торопитесь, — нетерпеливо пишет он Сегюру, вербовавшего наемников в Саксонии, — преодолейте все трудности, промедление нас погубит».

На восточной границе герцог Гиз готовился преградить путь наемникам, он укрепил свои позиции, отобрав у своего союзника, герцога Бульонского, города Рояруа и Рокур. Герцог Омальский взял Доллан, Ле Кротуа и попытался захватить Булонь, чей порт мог послужить базой для Армады. Собравшиеся в аббатстве Уркам лигистские принцы сплотили свои ряды вокруг кардинала Гиза и решили, если понадобится, не повиноваться Генриху III.

Новая игра королевы-матери

Возникшие обстоятельства внушили Екатерине Медичи страх перед лигистами и желание договориться с зятем. Из Шенонсо, куда она отправилась, чтобы быть к нему ближе, королева-мать сделала ему кое-какие авансы. Он же хорошо знал, что королевская казна пуста, что Генрих III не сможет вести войну в одиночку, что вся страна страдает от голода из-за неурожайного лета. «Почти по всей Франции, — писал Л'Этуаль, — умирающие с голоду люди ходят группами по полям, собирают недозревшие колосья и тут же жуют их, чтобы хоть как-то утолить голод». Толпы нищих наводнили улицы Парижа. Учитывая все это, хоть Генрих и согласился 10 августа на переговоры, он не спешил их начинать, не найдя, кроме того, в предложениях Екатерины «никаких признаков доброй воли».

Решив преодолеть все препятствия. Екатерина пустилась в путь, несмотря на нездоровье и небезопасные дороги, и проникла в самое сердце протестантской страны, слезно увещевая зятя: «Я прошу вас не терзать меня проволочками и доказать, что вы испытываете желание меня видеть, как неоднократно говорили нашим посланцам». Она назначила встречу в Сен-Межсане и прождала его там две недели. «Он издевается надо мной». Генрих с превеликим удовольствием заставлял ее томиться, он мстил за свою мать. Наконец он согласился встретиться с ней в замке Сен-Брис. Он прибыл туда первым вместе с Конде и Ла Тремуйлем. Приехавшая вскоре старая дама заигрывает с ним, обнимает, щекочет своими толстыми пальцами. Может, она пытается нащупать, носит ли он под камзолом кольчугу? Генрих расстегивает камзол и показывает ей свою незащищенную грудь: «Мадам, это не в моих правилах».

Последующий за этим мольеровский диалог был не менее пикантным: «Ну что, сын мой, давайте договоримся». — «За мной дело не станет, это как раз то, чего я желаю». — «Сначала скажите, каковы же ваши желания?» — «Мои желания, мадам, это желания Ваших Величеств». — «Оставим эти церемонии, скажите напрямую, чего вы просите». — «Мадам, я ничего не прошу и прибыл сюда только для того, чтобы получить ваши распоряжения». — «Нет, все же признайтесь без околичностей». — «Мадам, мне не в чем признаваться». Тогда Екатерина прибегает к колкостям, пытаясь его разозлить, потом снова обхаживает, журит, повествует о своих тяготах и огорчениях. «Мадам, эти тяготы вам нравятся и питают вас. Без них вы бы долго не прожили». — «В конце концов, наступил момент истины. Вы думали заполучить рейтаров, а у вас их нет», — сказала она ему. «Мадам, я здесь не для того, чтобы узнать об этом от вас». В заключение они договорились только о коротком перемирии, срок которого истекал через несколько дней, 6 января 1587 г.

Во всем этом нет ничего удивительного, так как, судя по переписке Екатерины и Генриха III, ни он, ни она не собирались идти на уступки. У старой сводни оставался единственный козырь, ее внучка, Кристина Лотарингская. Во время своего пребывания в Оверни Маргарита дала волю своему необузданному темпераменту. Недавно узнали, что в Юссоне она соблазнила своего тюремщика, приставленного к ней братом. Ее безнравственное поведение стало общеизвестным. Учитывая это, можно было расторгнуть брак короля Наваррского и женить его на Кристине. Генрих III воспротивился плану матери, он чтил брачные узы больше, чем сестра: «Я хочу, — писал он, — чтобы ее поместили в таком месте, где муж мог бы ее видеть, когда захочет, чтобы попытаться завести детей». Главное заинтересованное лицо, по-видимому, и не подозревало ни об одном из этих прожектов, и с 18 декабря страсти начали накаляться. Екатерина глумилась над ним. «Сир, — сказал ему герцог Омальский, — вы только думаете, что вы вождь гугенотов. Ваша власть зависит от старейшин Ла Рошели, и без их распоряжения вам не получить ни одного денье». Д'Обинье передал нам его ответ: «Мы не занимаемся денежными делами, ибо среди нас нет итальянцев (сам герцог был из итальянского дома Гонзагов). Я делаю в Ла Рошели все, что хочу, а хочу я только то, что должен».

Гугенотам не терпелось взяться за оружие, они даже попытались захватить королеву-мать в надежде получить за нее большой выкуп. Из Ла Рошели, несмотря на сильный шторм, Генрих отплыл в Тальмон и взял город за четыре дня, потом занял несколько других городов. «Я две недели не спал в постели», после того как рисковал жизнью на передовой и собственноручно рыл траншеи. Он отослал Тюренна в Гасконь и со дня на день ждал немцев. Пришло время направиться к Луаре, но прежде он снова обратился ко всей стране (14 июля 1578 г.) с заявлением. Напомнив о том, что он смог одержать верх над четырьмя или пятью посланными против него армиями, он объявил о своем намерении освободить Францию от тирании Гизов и восстановить власть короля. Но прежде всего нужно было в этом убедить самого короля. Однако Генрих III был еще не готов порвать ради него с Лигой.

Глава третья Кутра 1587–1588

Когда королева-мать 26 марта 1587 года вернулась в Париж, обстановка там была очень тревожной. Ее сына час от часу все больше ненавидели и позорили, а священники продолжали неистовствовать. Провал переговоров в Сен-Брисе показал бессилие короля победить гугенотов как оружием, так и дипломатией. Он — бездарный человек или изменник. Склонились к первой гипотезе. Несмотря на свою католическую веру, которая была его единственным козырем, Генрих III был самым заурядным тираном, учитывая его сумасбродство и расточительность, слабости и эротические аномалии. Штаб Лиги, состоявший в большинстве из юристов второго эшелона, мечтавших добиться политической власти, с легкостью настроил против короля нищую и голодную парижскую чернь. В ее глазах он был своевольным властителем, сборщиком ненавистных налогов и поборником ереси.

Политическая обстановка

Мнения в Счетной Палате и Парламенте разделились. Многие советники склонялись в пользу Лиги, которая казалась им единственно способной реформировать государство в соответствии с династическими или, скорее, олигархическими нормами, к каковым эти судейские давно уже стремились, но уличные беспорядки, кровожадность черни и неистовство проповедников возмущали самых знатных и зажиточных членов Парламента, склонных поддерживать власть и заведенный порядок. Пьер де Л'Этуаль и Жан-Огюст де Ту принадлежали к этой группе, верной монархии, несмотря на слабость короля, и именно их глазами мы видим это движение или, скорее, «эту революцию». У короля еще были союзники среди городских властей, хотя они не одобряли фискальной политики, разоряющей средний класс.

В королевском окружении тоже не было единства. Жуайез, в то время самый любимый из его миньонов, из личных амбиций склонялся в пользу Лиги. Вилльруа, один из главных министров, как и королева-мать, выступал за координацию усилий короля и Лиги. Другие, как, например, маркиз д'О, хотели держать короля в стороне от схватки, чтобы не нарушить ход придворных развлечений. Д'Эпернон не нападал на Бурбонов и советовал помириться с королем Наваррским. Если верить мемуарам маршала де Таванна, гугеноты даже пытались договориться с Гизами через Ла Ну, чтобы совместно выступить против Генриха III, но безуспешно. Генрих Гиз контролировал часть территорий собственными силами. Агенты Лиги создавали в городах Севера местные комитеты. Гиз осадил Седан и Жамез, крепости, принадлежавшие герцогу Бульонскому, где укрепились пикардийские, лотарингские и шампанские гугеноты. Он не шел ни на какие сделки ни с королевой-матерью, ни с Генрихом III. Впрочем, было некогда спорить, так как приближались вражеские армии. Немцы сосредоточились на границе, а король Наваррский приближался к Луаре. С какой же стати защитник католической партии согласится ослабить свое положение только ради того, чтоб угодить королю? Он считал своей задачей остановить нашествие рейтаров и с этой целью сосредоточил свои войска в Шомонан-Бассиньи. Генрих III руководствовался другой логикой, логикой Макиавелли: использовать своих противников друг против друга. Гиз, как он думал, не выйдет невредимым из столкновения с немцами и швейцарцами. Лигист Жуайез отправится прощупать Беарнца. Что касается его самого, то он оставит за собой основную армию, ту, что стояла на Луаре. Как знать, быть может, судьба уготовит ему роль третейского судьи и в любом случае он останется недалеко от столицы, брожение которой его не на шутку тревожило.

Жуайез в Пуату

Жуайез знал, что благосклонность короля идет на убыль, и теперь тот предпочитает ему д'Эпернона. Он решил добиться признательности Генриха III другими средствами. Почему бы ему не стать во главе Лиги? Правда, для этого требовалась воинская слава, но ее могла принести ему начинающаяся война. Он набрал четыре полка аркебузиров, всего 6000 человек, и 24 эскадрона кавалеристов, всего 2000. Сконцентрировав свое войско в Сомюре, в конце июня 1578 г. он двинулся в Пуату. Узнав об этом, его противник заранее насмехался над подвигами, которых можно было ожидать от этого надушенного франта, мишени всех скабрезных шуток, бичующих противоестественные наклонности короля и его друзей. Однако Генрих знал, что на поле битвы он не сможет без поддержки извне противостоять королевской армии.

Тогда он освободил перед Жуайезом пространство, оставив города, не имеющие стратегического значения, а самые важные обеспечив продовольствием, порохом и другими припасами, после чего заперся в Ла Рошели, «спрятавшись там, как в скорлупе». Жуайез стремился к эффектным действиям. Он вел войну с умышленной жестокостью, подвергал полному уничтожению целые гарнизоны, например, в Ла-Мотт-Сент-Элуа, где побежденные были буквально разрезаны на куски победителями, чтобы те «испытали остроту своих шпаг». Провинция Пуату была завоевана за месяц, но армия быстро устала. Ее ослабили болезни и дезертирство. Кроме того, Жуайеза беспокоили известия из Парижа, звезда герцога д'Эпернона неуклонно восходила. Оставив войско на Жана де Бомануара де Лавардена с поручением вести его в Турень, 15 августа он спешно отбыл в Париж.

24 августа Генрих вышел из своего ларошельского убежища. Несмотря на осторожные советы своего окружения, он бросился в погоню за королевской армией и догнав, изматывал ее партизанскими налетами своего мобильного войска в составе 200 кавалеристов и 300 аркебузиров. Лаварден, чтобы дать отдых солдатам, заперся в Ла-Э-Декарте, откуда Генрих не смог его выкурить за неимением артиллерии, но все же вернул за две недели Пуату и приблизился к Луаре.

В это время Генрих III покинул столицу под недремлющим оком своей матери и отбыл в Этамп, где д'Эпернон должен был принять командование 24-тысячной южной армией. Жуайез получил разрешение набрать вторую армию, чтобы продолжить прерванное наступление в Пуату, и уехал в Тур ожидать подкрепления, которое вел к нему Меркер. Король Наваррский использовал эту короткую передышку, чтобы найти новых сильных союзников в лице своих кузенов, католических Бурбонов. С некоторых пор он старался привлечь их в свой лагерь, чтобы создать династический фронт против Гизов, алкавших «гибели Бурбонов». Ему это удалось. Оба принца покинули двор и прибыли в замок Боннетабль, находившийся недалеко от западного фронта. Старший, Франсуа Бурбон, принц де Конти, был заика, да и глуповат, но зато он был старшим в своей ветви. Когда Иоганн Казимир потребовал принца крови для командования армией, которую он набрал в Германии, Генрих назначил Конти. Второй, Карл Бурбон, граф де Суассон, был сыном от второго брака покойного принца Конде. «Это благородный принц, — писал Морней Уолсингему, — что бы вам о нем ни говорили, и наша железная дисциплина пойдет ему на пользу». Суассон собрал вокруг себя дворян из Мена, Анжу и Нормандии и пошел на соединение с королем Наваррским.

С 200 кавалеристами и конными аркебузирами Тюренн был послан ему навстречу. Он атаковал арьергард Меркера и разграбил их снаряжение, потом продвинулся до Люда и Ла Флеша, чтобы взять там новых волонтеров, 300 дворян и 1000 аркебузиров. Узнав об этом, Жуайез решил преградить ему путь с войсками Меркера и остатками своей первой армии, но пока они объединялись, Тюренн и Суассон успели дойти до Монсоро. Когда Жуайез наконец добрался до Сомюра, он узнал, что враг переправился через Луару, и заметил вдали арьергард гугенотов, идущий по дороге на Луден.

Битва при Кутра

Собрав все свои войска, Жуайез начал преследовать гугенотов кратчайшим путем, чтобы преградить им дорогу еще до Дордони. По пути к нему присоединились королевские полки, подошедшие из Бруажа и Ниора. Объединившиеся армии направились в район Гитра и Кутра, чтобы напасть на гугенотов на трудной переправе. 17 октября Жуайез был в Шале, на следующий день — в Ла Рош-Шале. Король Наваррский находился совсем рядом, за притоком реки Иль. Генрих понимал, что сражение неизбежно. Он созвал дворян из Пуату, Сентонжа и Ангулема и попросил сопроводить его только до переправы через Иль.

Узнав, что Беарнец собирается переправиться на следующий день к Кутра, Жуайез приказал своей кавалерии на заре приблизиться к городу. Там он осведомился о короле Наваррском и его войсках, но никто о нем ничего не слышан. Опасаясь, что подошел раньше времени и упустил противника, который, возможно, сейчас переправляется через Дордонь, он вернулся в Ла Рош-Шале и отдал необдуманный приказ войскам рассредоточиться по городам. В это время, находясь в таком же неведении, как и противник, Генрих Наваррский начал переправу на уровне Кутра. Жуайеза немедленно предупредили, но из-за этой задержки была упущена возможность остановить гугенотов за Дордонью, и Беарнец первым подошел к Кутра. Можно понять досаду Жуайеза и его решение немедленно атаковать, даже находясь в невыгодном положении, чтобы не дать врагу продвинуться дальше.

Генрих также находился на сомнительно благоприятных позициях — он был прижат к слиянию Иль и Дордони, отрезавшей ему путь к отступлению, и он уже накануне переправил свою артиллерию на другой берег. Тем не менее он решил принять сражение и приказал переправить назад пушки.

Кутра — это его первое настоящее сражение. До сих пор он осмеливался только на небольшие столкновения и брал города внезапным штурмом. Прибытие Жуайеза заставило его проявить свой талант на более высоком уровне. Известно, что были высказаны разные суждения о полководческих способностях Беарнца. Историк Мишле писал: «Мы считаем несправедливыми слова Наполеона, который называл его „мой храбрый кавалерийский капитан“. Мы считаем также слишком суровыми слова принца Пармского: „Я думал, что это король, но это всего лишь кавалерист“». Историк из чувства патриотизма высказывает более благоприятное суждение: «Во Франции все импульсивно!» Сказано не в бровь, а в глаз. По сравнению с принцем Пармским, величайшим полководцем своего времени, король Наваррский, конечно, всего лишь посредственный тактик. Никакого стратегического решения, никакого глубоко продуманного плана, никакого гениального озарения, чтобы внезапно потеснить противника, окружить его, наголову разбить или упорно преследовать. Генрих не мыслит стратегически, он моментально реагирует на сложившуюся ситуацию, и именно в этом заключается его талант. Когда он считает, что нужно сражаться, тогда обостряются все его чувства, безупречная наблюдательность и проницательность. Оценить на глаз местность, молниеносно использовать благоприятные обстоятельства и застать врасплох — вот что он делает в совершенстве. Юношеский пыл и личная храбрость, когда он силой примера вел за собой свои эскадроны, позволяли потом с успехом использовать ситуацию. Воистину он был настоящим воином.

Ночь прошла в размещении армии на небольшой равнине диаметром в 600–700 шагов, которая простиралась на восток от города Кутра. Армия стояла спиной к деревне. Слева от нее был ручей и песчаный пригорок, где разместилась артиллерия, справа — охотничьи угодья, примыкающие к замку маршала де Сент-Андре и пересеченные небольшой ложбиной, где затаились аркебузиры. Были использованы малейшие неровности местности. Армия развернулась сомкнутым строем. В центре, на холме, полукругом стояла пехота, на левом фланге — три кавалерийских эскадрона под командованием Беарнца, Конде и Ла Тремуйя, на правом фланге — эскадроны Тюренна. Между эскадронами рассредоточились аркебузиры.

Жуайез появился в 7 часов утра. Противостоящие силы были примерно одинаковы: 4000–5000 пехотинцев с обеих сторон, 1200–1500 кавалеристов у гугенотов, 1500–1800 у католиков. Гугеноты были опытными воинами, однородной массой серых кирас под колетами из буйволиной кожи. Вокруг Жуайеза, наоборот, находился цвет золотой придворной молодежи, блестящие и храбрые дворяне, изнывающие от нетерпения обрушиться на еретиков, но без военного опыта, одетые, словно на увеселительную прогулку, в бархатные плащи и шелковые шарфы, в шляпах с султанами из разноцветных перьев, вооруженные клинками с насечкой. Их армия разместилась у подножья склона; неумело дислоцированная артиллерия вскоре продемонстрировала свою неэффективность и была перемещена в ходе сражения. Сосредоточенная на двух флангах пехота не имела прикрытия. Что касается тяжелой кавалерии, которую Жуайез вооружил копьями, то она должна была перемежать ряды пехотинцев. Сражение развертывалось быстро. Поистине библейский пролог воздействовал на души воинов. Генрих предусмотрел этот сценарий, который напоминал о великих мгновениях избранного народа. Он обратился к своим кузенам Конде и Суассону, в первый раз идущим с ним в бой: «Помните, что в вас течет кровь Бурбонов! И с нами Бог! Я покажу вам, что я старший в роду!» Конде ответил: «А мы проявим себя доблестными младшими!» С небольшой речью он обратился к солдатам и попросил для них благословения Всевышнего. Потом пасторы прочли молитву. После чего армия по просьбе Агриппы д'Обинье запела 117-й псалом: «Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовеки милость Его». Казалось, вернулось время крестовых походов. Католики не поняли этого благочестивого порыва. «Черт возьми! Эти трусы дрожат от страха, они исповедуются!» «Господа, — ответил старый сеньор де Во, — когда у гугенотов такие лица, это не к добру».

Вскоре загремели орудия гугенотов, внося смятение в ряды королевской кавалерии, которую Лаварден увлек за собой в атаку. Ему удалось прорваться через эскадрон Ла Тремуйя и пройти сквозь пехотинцев. В это же время Монтиньон потеснил эскадрон Тюренна. Жуайез решил, что победа уже обеспечена и вступил в бой со своими ротами, но достигнув подножья холма, натолкнулся на вражескую кавалерию и подставил свой фланг под обстрел аркебузиров, размещенных на дороге. Тогда пришли в движение эскадроны трех Бурбонов, вызвав беспорядочное бегство первых королевских рот. Жуайез попытался их остановить, бросившись наперерез бегущим. Стесненные своими большими копьями и выбитые из седел кавалеристы вступили в рукопашный бой, в котором участвовали Тюренн, Конде, а вскоре и сам Генрих, водрузивший на шлем султан из белых перьев: «Расступитесь, не мешайте мне, я хочу, чтобы меня увидели в деле». Схватив какого-то солдата, он крикнул ему: «Сдавайся, филистимлянин!»

Для Жуайеза все было потеряно, он кинулся в самую гущу сражения и погиб. Гугеноты одержали победу за два часа, беспорядочно отступающая королевская армия оставила на поле брани около 2000 погибших. Гугеноты, по словам Морнея, потеряли двух дворян, но «не очень знатных» и примерно 30 солдат. Для французского дворянства это был второй Азенкур, — в битве у Кутра полегло более 300 его сынов.

Вернувшись в Кутра, Генрих застал заполненный пленными замок. Войдя в зал, он увидел на столе тело Жуайеза, к которому молча один за другим подходили его соратники. В комнате наверху, куда Беарнец велел принести обед, его окружила толпа, и пастор Шандье не упустил случая произнести патетическую речь: «Счастлив принц, у ног которого лежат его униженные враги, который видит вокруг своего стола плененных, а в своей комнате — знамена врагов, и который в счастье сохраняет такое же спокойствие, как и в невзгодах».

В католическом лагере узнали о сражении при Кутра по слухам. Сначала решили, что речь идет о небольшом столкновении, но вскоре известие о гибели Жуайеза повергло всех в оцепенение. Удивительным было также и то, что победоносная гугенотская армия не давала о себе знать после события, и распространился слух, что Генрих тоже убит. На самом деле победа удивила в первую очередь самого победителя, и он не знал, что с ней делать. Многочисленные мемуары, написанные его окружением, отражают эту растерянность. По рассказу Морнея, собравшийся сразу же Совет высказал мнение, что после такого усилия необходима небольшая передышка, которую нужно использовать для реорганизации армии в Гаскони с помощью Конде и Монморанси. Причина решения о временном прекращении военных действий понятна. Во-первых, кавалерия потеряла много лошадей, требовалось пополнить конский состав, а также заменить поврежденное обмундирование и оружие. Во-вторых, дворяне Пуату, собравшиеся для битвы, сразу же после нее разъехались по своим замкам. Но была и более глубокая причина: обострились разногласия между Генрихом и Конде. Конде хотел немедленно отправиться к Луаре, чтобы взять Сегюр. Он покинул со своими войсками лагерь, на некоторое время остановился в Ангумуа, напрасно ожидая Монморанси, потом отправился на предполагаемую встречу с рейтарами. Между тем здоровье принца ухудшилось. Частично его войско разбрелось, и он вынужден был остановиться в Сенте, где слег в постель. Встреча с рейтарами не состоялась.

Тем временем его кузен 22 октября вечером отправился в путь с 500 всадниками, но не на Север, а в Беарн. 9 ноября он был в Наварранксе, где встретил свою сестру и Коризанду. Он прибыл с трофеями Кутра и положил к ногам своей возлюбленной 22 знамени и столько же вымпелов, открыв новую главу из «Амадиса». Однако их любовь уже утратила былой пыл. В тридцать четыре года Генрих преждевременно поседел, щеки его впали. Коризанда расплылась и лишилась былого очарования. Эстер Эмбер из Ла Рошели вот уже два года получала средства из бюджета Беарнца как его официальная любовница. Генрих провел в Наварренксе только одну ночь и уехал на свою любимую псовую охоту. Коризанда ждала его в своем замке Ажетмо, куда он заехал 3 декабря. Это было их последнее свидание. Король Наваррский отправился в Мон-де-Марсан, пообещав скоро вернуться. Но он уже никогда не вернется.

Глава Бурбонского дома приехал в Наварранкс не один, он привез с собой своего кузена Шарля де Суассона, тоже овеянного славой Кутра. Созревшая в безбрачии Екатерина повидала дюжину претендентов на ее руку всех возрастов, национальностей и религий, их предлагал ей брат, несмотря на последнюю волю Жанны д'Альбре выдать ее замуж только за протестантского принца. Но все они были ей в равной степени антипатичны. Появление этого высокого, стройного, элегантного и утонченного молодого человека глубоко ее взволновало. Естественно, начался роман, с молчаливого согласия Генриха и Коризанды. Будущее Екатерины казалось безоблачным и счастливым.

Смерть принца Конде

Пришло известие о скоропостижной кончине принца Конде. После крушения своих планов больной принц остановился в Сенте, вероятно, полностью не оправившись от раны копьем в живот, полученной в битве при Кутра. После двухмесячного отдыха он вместе с женой, приехавшей ухаживать за ним, вернулся в Сен-Жан-д'Анжели. Принц посчитал себя здоровым и снова начал ездить верхом. 3 марта во время игры в кольца у него открылась сильная рвота, и через два дня он умер. Ему было тридцать пять лет. Морней сообщил своему государю роковое известие в очень осторожных выражениях: «Наши сухожилия и руки порой причиняют нам боль, — сказа он ему, намекая на вражду двух кузенов, — однако это наши сухожилия и руки». Генрих перефразирует это образное выражение в своем письме протестантским церквам, заметив, что с принцем они потеряли свое второе око, он же потерял боевого товарища. Потеря была особенно тяжелой для самых истовых из гугенотов. Тело вскрыли, так как внезапная смерть показалась загадочной, и подозревали отравление. Выехавший вскоре в Сентонж Генрих по дороге узнал странную новость. После смерти принца поймали пажа принцессы Конде, Шарлотты де Ла Тремуй, который собирался пересечь итальянскую границу с деньгами и драгоценностями своей госпожи. На допросе он обвинил принцессу в отравлении мужа и ухитрился сбежать. Невзирая на беременность, Шарлотта была арестована. Ее дворецкий под пытками признался, что яд был прислан из Парижа, и он думает, что его прислал д'Эпернон. Может быть, Генрих III поручил своему фавориту отправить на тот свет принца Конде с помощью его жены? Однако это было всего лишь предположение, и сомнения существуют до сих пор. Умер ли Генрих Конде от раны или перитонита, или от яда? Многие врачи обсуждали и обсуждают эти версии.

Смерть Конде потрясла весь протестантский мир. Что касается католиков, то они, разумеется, использовали растерянность и распри своих врагов. Лаварден, объединив королевские войска, осадил Маран. Генрих поспешил туда, но слишком поздно, чтобы спасти город. Тогда он удалился в Ла Рошель. Новости из Парижа были таковы, что казалось предпочтительнее занять выжидательную позицию. Агонизирующая монархия в любой момент могла рухнуть, оставив его один на один с Лигой. Год с лета 1588 по лето 1589 будет для него, и он это прекрасно понимал, решающим испытанием, «пробным камнем».

Глава четвертая Пробный камень Май 1588 — август 1589

Предсказатели объявили 1588 год катастрофическим. В конце весны враждебные стихии обрушились на короля Франции. Генрих Наваррский с тревогой следил за этой неравной борьбой, понимая, что его собственная судьба связана с жизнью этого жалкого человека, в течение месяцев он лавировал, чтобы сблизиться с ним для объединения усилий. Вопреки ожиданиям, ему это удалось, но проклятие 1588 года распространилось и на 1589 год. 2 августа он останется один на один с надвигающейся грозой.

Генриха III раздражала опека Гизов. Его неловкие усилия освободиться от нее еще больше затягивали наброшенную на него сеть. Его мать с ужасом наблюдала за этой агонией. Она сделала ставку на Гизов из ненависти к своему зятю-еретику, но также и с целью укрепить семейственные узы со всем Лотарингским домом через другого своего зятя, герцога Карла, поэтому она старалась подвести базу к наследованию короны его сыном, а ее внуком, маркизом де Пон-а-Муссоном. Однако ее не переставало волновать неповиновение Гизов. В начале 1588 г. Гизы провели в Нанси тайные совещания с руководителями движения. Чтобы удовлетворить желания Филиппа II, который готовился дать приказ к отплытию Армады, они подали сигнал к общему наступлению против сил Реформации. Генриха III вынудили принять ряд мер, которые ему претили: признание Лиги, предоставление лигистам командных постов и укреплений, опала д'Эпернона, утверждение решений Трентского собора, продажа собственности протестантов, казнь пленных. На экю испанского короля принцы начали вооружать своих сторонников в Париже и его окрестностях.

Парижские баррикады

С одобрения герцога Гиза парижская Лига создала структуру, более пригодную для ее повсеместного распространения. Тайный Совет был расширен до двенадцати членов, а город разделен на пять округов (левый берег, Сите и три округа на правом берегу), за каждым из которых надзирал полковник при поддержке капитанов, обеспечивавших кадрами вооруженные силы. Список людей, готовых к восстанию, насчитывал 20000-25000 человек.

4 апреля было решено схватить и убить д'Эпернона, потом идти на Лувр. Информатор Пулен поставил в известность короля, он же разоблачил и второй заговор, организованный сестрой Гиза, герцогиней де Монпансье. Генрих III приказал укрепить Лувр и расставить в предместьях швейцарские полки. Он дал небольшую армию д'Эпернону, чтобы тот контролировал Нормандию, а если будет нужно, спешно вернулся в Париж. Приняв эти меры предосторожности, король отбыл молиться в Венсенн. В Суассон к Меченому отправился Белльевр, чтобы от имени короля отговорить его показываться в столице. Королева-мать, все еще не оставлявшая надежды на примирение, вручила Белльевру послание противоположного содержания. Генрих Гиз послушался Екатерину. 9 мая он был в Париже.

Увидев входящего в Лувр Генриха Гиза, король впал в бешенство. Встреча грозила закончиться кровью, но благодаря увещеваниям королевы-матери, Гиз вышел из дворца целым и невредимым. Сопровождаемый толпой, он с триумфом прошествовал в свой особняк на улице Маре. Следующие два дня герцог неоднократно беседовал с Екатериной Медичи. Генрих III использовал это время, чтобы ввести в Париж швейцарские войска и французских гвардейцев. Досадная неосторожность — одного их вида, как это часто бывало в истории парижских революций — оказалось достаточно, чтобы вызвать восстание. По призыву парижского комитета Лиги вооружились даже те, кто к ней не принадлежал. 12 мая были сооружены баррикады, разобщившие королевские войска. Следовало дать приказ к отступлению, но король мог это сделать только с помощью своего соперника. Условия герцога Гиза, которые он выдвинул королеве-материи, были категорическими: политическая власть для него и его друзей, война до победного конца против Беарнца и гугенотов. На следующий день, когда лигисты готовились осадить Лувр, а Екатерина продолжала вести переговоры, Генрих III бежал. Оседлав коней, он и несколько его верных друзей галопом домчались до Сен-Клу, потом отправились в Рамбуйе, затем в Шартр. Озадаченные парижане оценили последствия восстания. Раз Генрих III бежал, значит, это они его выгнали. Революционная столица пошла против своего короля.

Генрих Наваррский узнал эту сногсшибательную новость в Сен-Жан-д'Анжели. Согласно рассказу Пьера де Л'Этуаля, Генрих какое-то время безмолвствовал, потом встал и жизнерадостным тоном воскликнул: «Беарнец покамест не у них в руках!». Событие подчеркивало неслыханную слабость короля и его трагическое одиночество. Рано или поздно ему придется прибегнуть к гугенотской партии. Поэтому Генрих с помощью Морнея начал настоящую заманивающую операцию. Господин Буассо повез Генриху III докладную записку о сложившейся ситуации. Короля следовало убедить, что у него больше нет необходимой власти, чтобы заставить замолчать партии, и если он хочет сохранить государство, то должен оставить подкупленную Испанией Лигу и опереться на короля Наваррского. Только он предан ему по зову крови.

Но король Франции еще не созрел для таких решений. Он не хотел посеять сомнения в крепости своей веры. Из Шартра он еще раз призвал принцев и всех подданных идти на еретиков и объявил о созыве Генеральных штатов, чтобы обсудить внутренние реформы для защиты католической церкви.

Беарнец не падал духом. В июне он послал эмиссара на этот раз к герцогу Неверскому, человеку умеренных взглядов. Он предложил ему самому организовать «антилигу», которая будет полезнее для государства, чем существующая, и сможет повлиять на короля. Король же Наваррский, чтобы не мешать, «не станет вмешиваться». В августе третья попытка, уже с графом Суассоном. Но у графа не было оснований быть довольным своим кузеном, так как король Наваррский резко изменил к нему отношение. Может быть, анонимное письмо открыло ему глаза на тайные связи Суассона с испанским двором? Он невзлюбил этого «холодного, скрытного, осмотрительного человека, ценившего роскошь и зависящего от всякого рода условностей», короче, полную свою противоположность. В августе граф де Суассон попросил у Беарнца разрешения вернуться к Генриху III под тем предлогом, что он-де убедит его противостоять Лиге. На самом же деле он вынашивал тайную надежду заменить д'Эпернона в сердце короля, «чтобы всем управлять самому».

Когда Суассон уезжал из Сентонжа, Морней вручил ему «Сообщение королю», которое Генрих III до этого отказался читать в надежде, что граф сможет во время разговора вкратце изложить его суть. Он приложил к нему другую записку, где советовал Суассону лично обратиться к папе с призывом «спасти единство французского государства», дабы уравновесить мощь Испании, опасной для европейских монархий из-за своих непомерных притязаний. Папу, которого Морней в других обстоятельствах не побоялся назвать Антихристом, теперь пришлось смиренно умолять, чтобы он установил мир между воюющими сторонами и предал упрямцев анафеме. Что касается короля Наваррского, писал Морней, то неправильно думать, будто он отказывается обучаться догматам католической веры. Интересно, показал ли Морней этот меморандум пасторам из своего окружения?

Генрих III снова не поддался этим увещеваниям. Он черпал свое вдохновение в католической религии и в принадлежности к римской церкви. Имел ли он право признать своим наследником человека, который принадлежал к протестантству и многократно отказывался от него отречься? И если само небо против, как выбрать преемника, не попав под башмак Гизов?

Гизы же не выпустили из своих когтей королевскую дичь. 15 июня — новый ультиматум: королю предлагалось набрать новые войска; одно в Пуату, на этот раз под командованием самого Гиза, — против Наваррца; второе в Дофине, под командованием Майенна, — против Ледигьера. 5 июля в Руане Генрих III дал свое согласие. 21 июля он подписал официальное признание «Святой католической Лиги», главой которой объявил себя. 22 августа постановление было одобрено Сорбонной, выступившей в роли национальной совести. Любое другое объединение запрещалось, любая клятва верности еретику аннулировалась. Только Святая Лига способна помочь королю защитить Францию. Успех католической реакции не вызывал никаких сомнений: испанская Великая Армада вышла в море. Как только Англия будет поставлена на колени, гугенотам придется либо отречься, либо исчезнуть. 17 августа король официально признал первым принцем крови старого друга своей матери, кардинала Бурбонского, однако не назвал его престолонаследником. 1 августа Гиз получил наивысшую награду после Меча коннетабля, который останется вакантным, — должность главнокомандующего королевскими войсками.

Облаченный новыми полномочиями, он вскоре уедет на западный фронт. Первая королевская армия во главе с герцогом Неверским медленно продвигалась к Пуату. В Ла Рошели гугенотский штаб утвердил план завоевания Верхней Бретани и порта Сен-Назер. Если его укрепить, как Ла Рошель, то можно будет контролировать устье Луары и наложить руку на морскую и речную торговлю, что принесет огромные деньги. Король Наваррский утвердил план и поручил его исполнение Морнею, предложив ему «сменить перо на шпагу». «Я могу сделать из писца капитана», — заявил он, желая показать свою абсолютную власть над своими слугами. Наступление сначала было направлено на юг Нанта, где подошедший герцог Меркер безуспешно пытался завладеть Монтегю. Разбив одного из его командиров у Монньера, гугеноты осадили крепость Бовуар-Сюр-Мер. Опытный инженер Морней распорядился подвезти морем артиллерию из Ла Рошели и использовал метод собственного изобретения — предварительно изготовленные сборные деревянные куртины, которые соединили крюками. Это приспособление должно было послужить прикрытием при штурме крепостных стен. Король активно участвовал в осаде и был бы подстрелен, как утка на болоте, если бы его оруженосец не схватил его в охапку и не отбросил за линию огня. К несчастью, встречный ветер задержал подвоз пушек, и когда 20 октября крепость была взята после трех недель дождя, ветра и грозы, нужно было поспешно возвращаться, чтобы достойно встретить вражеское войско герцога Неверского.

Генеральные штаты в Блуа

Генеральные Штаты собрались в замке Блуа. Когда 1 сентября туда прибыл Генрих III, известия об испанском флоте, вопреки всем ожиданиям, были неутешительными. Непобедимая Армада при входе в Ла Манш подверглась атаке английских моряков, которые нанесли ей большие повреждения. В то время как Александр Фарнезе и испанские войска ждали ее в Дюнкерке, покосившиеся галеоны после тяжелых потерь изменили курс и с трудом достигли Испании. Поражение вскоре превратилось в катастрофу. Англия была спасена, мечты Филиппа II рухнули. Генрих III приободрился. Не предупредив мать, он 18 сентября разогнал все правительство, которое счел слишком послушным Екатерине и Гизам. Король хотел управлять самостоятельно с помощью новых и преданных людей.

Вот в такой атмосфере, полной неожиданностей и треволнений, открылось заседание Генеральных Штатов. Речь короля удивила аудиторию своей решительностью. После похвального слова своей матери он напомнил тем, кто забыл, что он — король, и о приоритете своего монаршего долга печься об общественном благе.

Король Наваррский не знал, какую позицию занять по отношению к Генеральным Штатам. Хотя Морней был убежден в их неправомочности, так как они были созваны без консультаций с принцами крови, он посчитал необходимым напомнить выборщикам, что его король пообещал «подчиниться решению вселенского или национального собора».

В Блуа католическое большинство признало эдикт о единой религии основным законом королевства. Были удовлетворены также интересы налогоплательщиков: снижена сумма налогов и создана судебная палата, чтобы заставить плохих советчиков короля вернуть награбленное. 5 ноября взялись за Беарнца, который был лишен своих прав и объявлен неправоспособным наследовать корону. Распространенный им манифест о свободе совести и требование созыва собора не понравились представителям духовенства. В коридорах замка историк де Ту встретил Монтеня, который повсюду следовал за Генрихом III начиная со дня баррикад. Бывший мэр Бордо сделал мрачные предсказания по поводу исхода конфликта между Беарнцем и Гизом, который непременно кончится смертью одного из них. «Что касается религии, — добавил он, — то это всего лишь предлог: религия не интересует ни того, ни другого. Только страх быть отвергнутым протестантами мешает королю Наваррскому вернуться к религии своих предков, а герцог не прочь стать лютеранином, если только это не повредит его интересам».

Собрание представителей протестантских церквей

Не один Генрих III имел трудности с выборным органом. Его зять тоже не был склонен соглашаться на парламентскую монархию. Однако Генрих Наваррский пообещал созвать депутатов от церквей в Ла Рошели, поэтому послал своего эмиссара Де Рео в Гасконь, Лангедок и Дофине, чтобы ускорить выборы. Собрание продолжалось с 14 ноября по 17 декабря. Депутатам было что сказать своему «защитнику», и Генрих Наваррский счел целесообразным опередить их, чтобы порох его хулителей подмок. Он «уверен, что труды его некоторыми не признаются, что его действия этими же людьми осуждаются, а его намерения неправильно истолковываются». Однако он стремится к единству движения и заверяет о своей преданности делу Реформации. Но депутаты не намерены были его щадить. Один за другим они обвиняли его в желании созвать собор для улаживания религиозных распрей, в самочинных переговорах с королем, в перераспределении церковных доходов в пользу сторонников Лиги, в продаже острова Олерона Сен-Люку, бывшему фавориту Генриха III.

Самые непримиримые, особенно пастор Жан Кардези, бичевали Беарнца за его частную жизнь, за его распутство, вспоминая об обесчещенных им девушках Ла Рошели. К тому времени у Генриха родилось два внебрачных сына, один от «дамы Мартины», а другой — от Эстер Эмбер. Получивший при крещении библейское имя Гедеон, последний воспитывался как признанный бастард с положенным ему штатом слуг. Его мать в прошлом году получила на содержание 2200 экю, но несчастный Гедеон умер в ноябре 1588 г. «Я очень опечален, — писал Генрих Коризанде, — смертью моего малыша, который умер вчера. А что было бы со мной, если б умер мой законный сын? Он уже начал говорить». При изучении счетов его двора обнаружились и другие расходы, вызвавшие нарекания ларошельцев: шелковые ленты, кружевные сорочки, кольца с опалами в форме лилий, пряжка на шляпу из бриллиантов и рубинов, другая — из аметистов и жемчуга, жемчуг для его сестры, заказы на картины, содержание собак, птиц и обезьян, которые безобразничали в городских лавках и кусали лакеев… и, наконец, прискорбные карточные долги. Но, по крайней мере, эти счета скрупулезно велись неподкупным и аккуратным человеком, Морнеем, который не положил в свой карман ни одного су, кроме своего скромного жалованья в 1200 экю в год. В течение четырнадцати лет он совершал чудеса, чтобы финансировать войну.

Однако главной целью собрания было уточнить в соответствии с уставом отношения церквей между собой и с их защитником. Генриха призвали также поклясться, что он положит свою жизнь для защиты партии и восстановления справедливых законов, а также, что он будет следовать решениям Совета протестантской церкви. После этого он был утвержден командующим армиями и за ним оставили право назначать судейских и финансовых чиновников, кандидатуры которых будут предлагать провинциальные протестантские советы.

В совете будет 10 советников, «неподкупных и верных», назначенных региональными собраниями, и 5 — общим собранием; кроме них, туда войдут принцы крови, пэры Франции и еще несколько авторитетных персон — Ла Ну, Тюренн, Монморанси, Ла Тремуй, Шатильон, Ледигьер. Члены Совета должны следовать за королем Наваррским в его передвижениях и заседать в его покоях по понедельникам, четвергам и субботам. Он будет вместе с ними принимать решения по делам государственного значения, по вопросам финансов, правосудия, дипломатии, войны, налогов. Общие собрания, как и национальные синоды, будут собираться каждые два года, а провинциальные собрания и синоды — каждый год. Таким образом, депутаты навязали Беарнцу настоящий конституционный режим и такие процедуры решений, что его собственные инициативы были сведены до минимума. Сверх того, общее собрание оставалось высшей инстанцией.

Генрих терпеливо вынес унижения и посягательства на его личную власть. Секретный агент сообщил ему обо всем, что против него затевается, поэтому он был готов к защите, и во время сессии оставался спокойным, ни разу не вспылив. Но как только заседание закрылось, Генрих дал волю своему раздражению. Его вывели из себя судейские педанты и святоши. «Клянусь, еще одно такое собрание, и я сойду с ума. Слава Богу, все закончилось», — писал он Коризанде 22 декабря.

Расправа с Гизами

Освободившись от разглагольствований, Генрих вскочил в седло и поскакал в Сен-Жан-д'Анжели к своим войскам. Герцог Неверский его не ждал — в ноябре он взял Молеон и Монтегю, осадил Ла Гарнаш. Пришла пора скрестить шпаги… но вдруг всех ошеломило невероятное известие из Блуа. Выведенный из терпения, Генрих III 22 декабря приказал убить герцога Гиза, а 23 декабря — его брата, кардинала. Он поручил убийство своим верным телохранителям, так называемому отряду «Сорок пять». «Наконец я — король!» — воскликнул он. Папский нунций и испанский посол в растерянности не знали, что сказать. Ошарашенные депутаты Генеральных Штатов, сбавив гонор, послушно продолжали заседания до 16 января. Вся лигистская парижская депутация была арестована: три члена незаконно избранной «новой коммуны», старшина купцов и два эшевена. Генрих III грозился их повесить. Смог бежать только один Лотарингец, герцог Майенн. Король держал под надзором сына Меченого, маленького принца Жуэнвилля, ставшего теперь новым герцогом Гизом, а также кардинала Бурбонского.

Король Наваррский узнал о расправе из письма герцога д'Эпернона. Для подтверждения своих слов герцог в качестве вещественного доказательства приложил к письму перстень Меченого. Можно представить радость Генриха, который немедля перешел в наступление. Гугенотская армия напала на близлежащие города и взяла их почти без единого выстрела.

Уничтожение Гизов породило у Генриха кощунственные желания: «Дождусь ли я того часа, когда услышу, что удавили покойную королеву Наваррскую (его жену Маргариту)? Узнав об этом, а также о смерти ее матери, я спою песнь Симеона», — писал он Коризанде. Если он благополучно овдовеет, то кого он выберет? Саму Коризанду, на которой он, разумеется, обещал жениться? Или католическую принцессу? Небо не услышало его первого заклинания, но вскоре выполнило второе: Екатерина Медичи умерла 5 января. За десять дней до этого он написал: «Я узнал, что королева-мать умирает. Скажу как добрый христианин: да свершится воля Господа». Но желание смерти ближнему не осталось без возмездия — он тоже чуть было не умер. По дороге в Ла Гарнаш он заболел пневмонией. 9 января ему пришлось остановиться в ближайшей деревне. Мастер на все руки, Морней сделал Генриху кровопускание до прибытия личного врача. «Его состояние было крайне опасным… Но Господь в конце концов смилостивился над нами и вернул его нам здоровым». Жители Ла Рошели всю ночь провели в молитвах. Что до Генриха, то он думал, что пришел его последний час: «Я уже видел разверзнутые небеса, но, видимо, не был достоин туда подняться. Еще немного, и я бы отправился на пищу червям». Его увезли на носилках, но он быстро восстановил силы и сел в седло. Между тем герцог Неверский взял Ла Гарнаш, но кампания в Пуату для него была закончена, так как Генрих III послал его на подмогу маршалу д'Омону, который сражался с лигистами Орлеана.

Сближение двух королей

В обычное время для Генриха Наваррского это был бы благоприятный момент для того, чтобы захватить несколько городов в Сентонже, но время для таких игр миновало. «Негоже, — говорил Морней, — дряхлеть в своих болотах», когда судьба Франции решается на севере Луары. Нужно было брать дерзостью, невзирая на малочисленность войск. Генрих взял Луден, Туар, Мирбо, Вивонн, Л'Иль-Бушар, не имея возможности оставить там сильные гарнизоны. Шателльро открыл ему ворота по приказу владелицы города Дианы Ангулемской, внебрачной дочери Генриха II. После трагедии в Блуа отношение принцев к Беарнцу сильно изменилось. Диана даже предложила ему посредничать в переговорах с Генрихом III. Теперь Морней знал, что события будут развиваться быстрее, чем он предполагал. 11 февраля он попросил свое доверенное лицо, де Морля, прощупать короля относительно плана соглашения, как «этого хотят другие». «Другие» — это, вероятно, д'Эпернон и Матиньон. Сделать это следовало осторожно, так как нужно было опасаться реакции гугенотских экстремистов из главного штаба.

Генрих III думал о том же демарше. Он поручил Матиньону сделать первые шаги. «Я жду вашего сообщения, — писал он ему из Блуа 26 февраля, — о деле, которое я вам поручил. Находясь на месте, вы лучше, чем кто-либо, можете знать о всех препятствиях и возражениях». Поскольку Матиньон не мог покинуть Бордо, где бушевали лигисты, король обратился к своей сводной сестре Диане Ангулемской. В конце февраля принцесса тайно встретилась с Беарнцем в Л'Иль-Бушаре. Генрих III начал энергичнее проявлять свою волю. Принцы-лигисты Майенн и Омаль, которые противились сближению, были объявлены виновными в оскорблении величества.

4 марта король Наваррский обратился к нации. Им не движет жажда власти или личные амбиции, он всего лишь намерен восстановить общественное благо и посвятить себя этой цели. «Какой позор, что на ассамблее в Блуа никто не осмелился произнести это священное слово „мир“!» И напрасно думают, что сын Жанны д'Альбре с нетерпением ждет смерти Генриха III, чтобы унаследовать его корону. Пройдет немало времени, пока «он умрет от старости». Лигистам же он советует забыть «личное ради общественного», пожертвовать своими страстями «на благо Франции, нашей матери». Кроме того, король Наваррский пообещал уважать верования и католический культ, он уже взял под свою защиту собственность католиков в городах, которые захватил.

Не прошло и недели, как Генрих III возобновил свои попытки к сближению. С его предложениями к Беарнцу был послан старший брат Морнея де Бюи, выехавший из Тура под предлогом урегулирования личных дел. «Государь, хвалите Господа, мой брат приехал не ко мне, он приехал говорить с вами по поручению короля». Генрих Наваррский в это время был в Сен-Море, там он принял другого эмиссара, которого задержала в дороге болезнь; он прибыл тоже из Тура и с теми же предложениями, это был Рони. В бешенстве, что его опередили братья Морнеи, он надолго сохранит неприязнь к ним и даже вознамерится оставить службу у короля Наваррского и перейти на службу к Генриху III — по крайней мере, так он напишет в своих мемуарах, — но всем известна обидчивость любого незаурядного человека и его старания a posteriori выставить в выгодном свете свои действия. Однако кому бы ни принадлежала пальма первенства в этих переговорах, именно Морней был послан к Генриху III для обсуждения основных положений договора. Он прибыл в Тур 14 марта. Генрих III принял его только на следующий день и под покровом тайны, так как боялся реакции католиков. Лигисты повсюду восстали против него, особенно в больших городах, которые недавно перешли к врагу. В Тулузе были зверски убиты два члена местного парламента. В Париже публично создавался культ Гизов, как будто они были святыми мучениками и покровителями столицы. Повсеместно разбивали изображения и гербы «тирана», «отступника» и «предателя». Священник Жан Буше требовал его низложения. Сорбонна объявила его низложенным и освободила подданных от присяги на верность. После убийства в Блуа Майенн стал главой дома Гизов. Когда он 12 февраля вошел в город, парижане восторженно его приветствовали, ему присвоили высокий и доселе небывалый титул «наместника королевского государства и короны Франции». Таким образом, ему было поручено руководить всей страной. Но поскольку никто не хотел автократии, его заставили дать соответствующую клятву. Её принимал Барнабе Бриссон, новый глава Парламента, который наконец мог считать себя совещательной палатой, управляющей нацией.

Несмотря на мятеж, Генрих III все еще терзался угрызениями совести. Чтобы не чувствовать себя одиноким, он вызвал герцога д'Эпернона, недавно подвергшегося в Ангулеме странным злоключениям, в которых он винил короля. Если Генрих III его и призвал, то «скорее по необходимости, чем из любви», так как плохо переносил его надменность. А герцог как раз благоволил к Беарнцу. Но Генрих III в случае необходимости хотел изыскать возможность договориться с Майенном, поэтому Морнею рекомендовали приехать тайно и переодетым. В первый же день гугенот предложил короткое перемирие и, чтобы угодить католикам, согласился на временное запрещение протестантского культа в недавно занятых городах. Спор возник из-за срока перемирия. Генрих III хотел продлить его по меньшей мере на год, даже если придется восстановить протестантский культ через шесть месяцев, но Беарнец боялся возможной перемены настроения своего шурина и отказался связывать себя более, чем на пять месяцев.

«Нас хотят одурачить и заставить потерять время, тогда как мы можем с пользой его употребить. Я знаю, что за нашей спиной ведутся переговоры с Лигой, и мне кажется, что за неимением других нуждаются в нас». Король Наваррский очень хорошо понимал игру короля Франции, поэтому потребовал в залог один или несколько укрепленных городов, и прежде всего Сомюр, вожделенный ключ к Луаре. Генрих III отказался под тем предлогом, что город ему понадобится для наступления против лигистов. Он предложил взамен Божанси, Монришар и Мен-сюр-Луар. Но для него идти в Бретань, поручил ответить Генрих, это чистое безумие: скажут, что он бежит от Майенна, и города Луары по-прежнему будут переходить на сторону неприятеля.

Его нетерпение возрастало по мере приближения к цели. Нужно было любой ценой настоять на своих требованиях и отказаться от городов, которые трудно защитить. Он даже хотел вступить в тайный сговор с Сомюром, чтобы овладеть этим городом. Морней, испуганный этими планами, которые все бы испортили, ускорил переговоры и добился своего. Договор был подписан ночью 3 апреля 1589 г. представителем короля, Гаспаром де Шомбером. Говорят, что Генрих III, скрепляя его подписью, не смог удержаться от слез и дал приказ держать его втайне две недели. По природе склонный к двурушничеству, он хотел использовать отсрочку для переговоров с Майенном. Потом можно будет легко найти предлог для нарушения перемирия, заявив, что оно было нарушено Беарнцем. А пока договор был подписан на год. Король Наваррский получил Сомюр. Он должен был перейти Луару и двинуться против герцога Майенна, и только против него. Города, которые будут взяты у врага, отойдут королю.

Передача Сомюра была назначена на 10 апреля. Чтобы провести ее тактично, без эксцессов, нужен был подходящий человек. Им оказался Филипп Дюплесси-Морней, и это было справедливое вознаграждение за столь удачно проведенные переговоры. Генрих III послал в Сомюр одного из государственных секретарей, который вручил новому губернатору ключи от города и принял у него присягу. На следующий день прибыл король Наваррский, и Морней приветствовал его от имени протестантской армии, а его брат де Бюи — от имени католической. Наследник трона наконец перешел Луару! Трудно преувеличить значение этого события. Претендент был признан королем Генрихом III, он командовал армией, в которой объединились две соперничающие религии. И последнее, но не менее важное: ни одна река больше не преграждала ему дорогу на Париж.

Во главе войска Лиги Майенн направился в Вандомуа, где не отказал себе в удовольствии опустошить домен Бурбонов, потом подошел к Луаре и недалеко от Амбуаза 27–28 апреля обратил в бегство королевскую армию. Это говорило о том, что он отказывается от всякого компромисса с убийцей своих братьев.

Кроме последних угрызений совести, ничто больше не могло уже разубедить Генриха III разыграть карту Беарнца. 26 апреля соглашение о перемирии было официально объявлено, и через три дня его зарегистрировал Турский Парламент. 24 апреля перед переходом через Луару король Наваррский снова обратился ко «всем добрым французам, верным королю, любящим свою родину, ревнителям справедливых законов». С предварительного одобрения Генриха III он объявил им, что восстановит власть короля и просит для этого их помощи.

26 апреля взял слово Генрих III, чтобы оправдать свое поведение; это было обращение, озаглавленное «Заявление короля о перемирии, пожалованном Его Величеством королю Наваррскому и содержащее перечень причин, побудивших к этому заявлению». Королю нужно было безотлагательно объяснить, что, выступая против лигистов, он хочет покарать мятежников, которые угрожают его короне и договариваются с чужеземным врагом «под облыжным предлогом преданности католической религии». Под занавес Генрих III сделал еще один шаг. Первоначально было предусмотрено, что оба короля поведут свои войска раздельно, однако король предложил своему шурину объединиться.

Посольство Плесси-Ле-Тур

Узнав об этом неожиданном предложении, Беарнец, продвигающийся в сторону Вандомуа, повернул назад. Двадцать два часа он без остановок скакал по дороге на Турень и остановился в Майе, чтобы разбить там лагерь и посоветоваться со своими приближенными. Большинство было против его отъезда к королю. В глазах его друзей Генрих III был вероломным врагом, а его приглашение не более чем хитрость, еще одна западня. Однако некоторые из них понимали, что такой случай упускать нельзя, и он стоит риска. В их числе были Франсуа де Шатильон, вероятно, Морней и, разумеется, Рони, который, как он писал, всегда умел склонять Генриха IV к решительным действиям. Они без труда убедили его, что убийство Гизов и изоляция короля являются новым благоприятным фактором. К тому же, можно принять меры предосторожности. Генрих согласился. Ему не терпелось встретиться с тем, кого он отныне называл в письмах «своим повелителем». Только личное примирение могло открыто соединить их судьбы.

Утром 30 апреля 1539 года он отправился в путь со всей своей армией. Через час он был в четверти лье от Тура, на северном берегу. Маршал д'Омон выехал ему навстречу и предоставил для переправы через Луару корабли, приготовленные по этому случаю. Генрих выслал вперед большой отряд дворян, потом переправился сам со своей гвардией. На всех были белые перевязи. Встреча была назначена в парке Плесси-ле-Тур, у выхода из города. Современники взволнованно рассказывают нам об этом чрезвычайном событии, настолько оно казалось им невероятным. Генрих III, раздраженный задержкой, ходил взад-вперед по аллее парка. Наконец ему сообщили, что его зять прибыл, и он послал ему навстречу Карла Валуа, внебрачного сына Карла IX, и несколько рыцарей ордена Святого Духа. «Дорогу, дорогу королю Наваррскому». Генрих Наваррский прошел через замок и спустился по ступенькам, ведущим в парк, оставив основную часть своего эскорта снаружи. Толпа придворных медленно расступилась. Оба короля были взволнованы. Они не виделись тринадцать лет и почти непрерывно воевали. Но в этот миг оба осознали свою принадлежность к высшему и героическому миру самодержцев, которых для этого предназначения избрал Творец. Невзирая на раздоры, их общность очевидна, она главенствует над всеми интересами и претензиями. Их человеческие силы предназначены для свершения божественной миссии, а происхождение связало их братскими узами. Жизнь и смерть ничего не значат. Два Генриха наконец объединились, чтобы победить или умереть в борьбе с феодальными и народными силами, разрушавшими цитадель монархии.

Огромная толпа устремилась в парк, деревья превратились в гроздья зрителей, придворные и простолюдины города Тура утирали слезы. Несколько минут короли стояли в четырех шагах друг от друга, «протянув руки, но не в состоянии приблизиться из-за скопления народа». Этого времени было достаточно, чтобы рассмотреть и узнать друг друга. Генриху Наваррскому тридцать пять лет, он очень постарел с 1576 года. К сожалению, утрачен портрет, написанный в Ла Рошели Франсуа Бюнелем за несколько недель до Кутра, но мы можем судить по гравюрам, изготовленным в Англии, Италии и Нидерландах. Продолговатое лицо кажется треугольным из-за острой бородки; длинный, загнувшийся к губе нос; вьющиеся, зачесанные назад волосы с прядью, ниспадающей за ухом на гофрированный воротник. Усы совсем седые, борода с проседью, волосы все еще русые с рыжеватым отливом, кожа смуглая и морщинистая. Лицо воина, на котором сверкают, как огни в ночи, глаза, взгляд насмешливый, живой, острый, всевидящий и всезнающий. Он похудел, одет с подчеркнутой небрежностью в истертый доспехами на плечах и на боках камзол и в бархатные короткие штаны цвета опавших листьев. Поверх камзола перевязь из белой тафты, знак отличия партии, и пурпурный плащ римского императора. В руке серая шляпа с белым пером.

Генриху III тридцать семь лет. Щеки и подбородок обвисли, лоб и виски полысели, небольшая круглая бородка, над верхней губой мушка и тонкие усы. Взгляд живой и высокомерный, в ушах жемчужные серьги грушевидной формы. На пышные, зачесанные назад волосы он, вероятно, надел свою обычную черную шляпу с узкими загнутыми полями, украшенную в центре бриллиантовым крестом и маленьким султаном. На нем элегантный придворный костюм из темного шелка, плащ до колен и цепь ордена Святого Духа.

Наконец им удалось приблизиться друг к другу. Беарнец стал на колени и собрался поцеловать ноги короля, но тот его поднял и заключил в объятия. К великой радости толпы, они облобызались. Генрих III собирался повести его на прогулку в парк, но из-за большого скопления народа пришлось от этого отказаться. Они вернулись в замок, где беседовали два часа, потом Беарнец проводил Генриха III до предместья Тура. Сам же из осторожности переправился на другой берег Луары и поселился в северном предместье Сен-Семфорьен. Он ликовал. Сразу же после возвращения он взялся за перо, чтобы разделить свою радость с Морнеем: «Лед сломан. Я прошел по воде, препоручая себя Богу, который по своей доброте не только меня сохранил, но и вызвал на лице короля радость, а у народа — бурные рукоплесканья и даже крики: Да здравствуют короли!»

На следующий день, в шесть часов утра 1 мая, король Наваррский был в покоях своего шурина. Через два дня Беарнец отправился со своими войсками в Шинон, лишив таким образом короля своей поддержки. Генрих III, пребывавший в состоянии эйфории, не подумал, что он стал из-за этого легкой добычей для врагов. Герцог Майенн дерзко продвинул свою кавалерию до Божанси. 8 мая король отважился перейти на северный берег с небольшим отрядом и натолкнулся на лигистов, которые за ним тут же погнались. Он галопом вернулся к воротам Тура, но командующий авангардом Майенна д'Омаль проник за ним в предместье вплоть до моста через Луару. Его остановили, но королевских войск было явно недостаточно, чтобы его удержать, и пришлось призвать гугенотских командиров — Шатильона, Ла Тремуй и Ла Рошфуко, чтобы укрепить оборону моста. Едва только они появились, лигисты попытались переманить их криками: «Храбрые гугеноты, вы люди чести, мы ненавидим не вас, а этого вероломного человека, этого труса, который вас не единожды предал и предаст еще не раз». Генрих Наваррский, уведомленный гонцом короля, повернул назад и увидел своих гугенотов на передовой линии вместе с самим королем, сражавшимися с необыкновенной храбростью. После ожесточенных боев Майенн отступил, но его войска всю ночь зверствовали в предместьях. «Не пощадили ни святого, ни мирского. Разграбив дома, солдаты обрушились на церкви, где укрылись женщины и дети… Они грабили алтари, насиловали девушек и женщин на глазах у мужей и отцов. По ходу этой чудовищной вакханалии лигисты бахвалились говоря, что им все дозволено, ибо они сражаются за правое дело и с благословения папы, а стало быть, им заранее отпущены все грехи». (Де Ту).

Два Генриха сражаются за общее дело

Событие в Сен-Семфорьене имело далеко идущие последствия. Оно подтвердило предостережения Беарнца о ложной религии лигистов и укрепило союз двух королей, которые снова встретились, но на этот раз на поле боя. Воспрянувший духом Генрих III позволил себе эффектные жесты, на которые его вдохновило непривычное для него братство по оружию: он к великому негодованию своих фаворитов — надел белую перевязь! Маршал д'Омон, наоборот одобрил своего короля: «Только женоподобные мужчины (т. е. педерасты) терпеть не могут гугенотов».

В эти майские дни было опубликовано «Обоснование союза короля Генриха III с королем Наваррским», составленное Морнеем. Лигисты, «эти свирепые хищники, если они победят, обойдутся со всей Францией так, как обошлись с предместьем Сен-Семфорьен». Нужно удивляться не тому, что «королю в этом бедственном положении помог король Наваррский, а тому, что он не призвал его раньше. Как странник из притчи, ограбленный по дороге в Иерихон, Генрих III, раненный лигистами, не получил утешения ни от священника, ни от левита, а от доброго самарянина, то есть от Генриха Наваррского». И тут же Морней вносит поправку в свое сравнение: его государь — не самарянин, не безбожник, не еретик, а христианнейший король.

Опасаясь возвращения Майенна, Морней распорядился ввезти в Тур запасы пороха. Король Наваррский отправился в Блуа, где на него нахлынули воспоминания: «Душа моя, я пишу вам из Блуа, где пять месяцев тому назад меня клеймили как еретика и считали недостойным наследовать корону, сейчас же я стал ее основной опорой. Чудны дела Господа в отношении тех, кто всегда в Него верил» (18 мая). Хотя Коризанда в это время еще получала содержание от Беарнца, ее уже не трогали ни его величие, ни его планы, ни его уверения в любви. В тот миг, когда он достиг удела, о котором она для него мечтала, их духовный союз был всего лишь далеким воспоминанием. Из Блуа Генрих уехал в Божанси. 25 мая он взял Шатоден и вернулся в Тур утешить короля, который перенес один за одним два мучительных удара по самолюбию. Считая, что получит поддержку Пуатье, он 17 мая появился у города, который тут же закрыл перед ним ворота. Но особенно неприятным было известие, что папа отлучил его от церкви. Сикст V не простил ему убийства кардинала римской церкви. Генрих Наваррский хотел поддержать этого потрясенного человека: «Мой государь, клянусь Богом, что я не любил бы своего брата больше, чем вас». Нужно было также убедить его не растрачивать даром усилия, а именно не идти в Бретань, где был недавно разбит граф де Суассон. Король должен оставаться единственным главнокомандующим, и есть только одна цель, достойная его, — столица. «Чтобы вернуть себе королевство, вам нужно всего лишь пройти по мостам Парижа».

Генрих III послушался его совета. Две объединенные армии двинулись на Север, и путь их был увенчан победами. Они взяли Жаржо, Питивье, потом Этамп, где король приказал повесить как мятежников губернатора, офицеров и членов городского совета. Два Генриха вошли в город 15 июля и оттуда направились в Арпажон. Беарнец не сдерживал своего ликования: «Мы скоро увидим колокольни Собора Парижской Богоматери», — писал он Коризанде. Он помчался на коне в Гренелль, чтобы издалека увидеть город и убедиться, что цель близка. Потом он присоединился к армии, которая свернула на Запад, пройдя через Понтуаз, Л'Иль-Адан, Бомон и Пуасси, где была назначена встреча всех вооруженных сил. Два короля произвели смотр 30000 солдат, в состав которых входили 5000–6000 воинов из старой гугенотской гвардии, 10000 швейцарцев, 1500 рейтаров и 2000 ландскнехтов, набранных в Германии и отданных под командование двух командиров, одного гугенота и одного католика, Ла Ну и герцога Лонгвилля. Там собралось все дворянство Пикардии, известное своей доблестью, а также дворянство Нормандии. И, наконец, королевские войска, которые привел герцог д'Эпернон. Это была самая большая армия с начала смуты.

На военном совете, несмотря на возражения королевских полководцев, Генрих настоял на своем решении немедленно осадить Париж. По словам Морнея, он сделал это, употребив крепкие слова: «На что это похоже, мы пришли поиметь эту прекрасную столицу и не решаемся положить руку на ее титьки». 30 июня были захвачены мост и городок Сен-Клу, и Генрих III обосновался в замке епископа Парижского, Пьера Гонди. Беарнец во главе авангарда продолжал обходной маневр с юга, захватив Медон и все деревни до Вожирара. Подстрекаемые проповедниками, парижане ожесточенно защищались, они знали, что им нечего ждать пощады от Генриха III, которого они унизили и изгнали. С наступлением темноты они увидели с крепостных стен огни бивуаков, и поняли, что штурм города не за горами.

Гугеноты гордо гарцевали под свист пуль. Генрих отдавал последние приказы, когда из Сен-Клу во весь опор примчался гонец, дворянин по фамилии Вантажу. Он прошептал Беарнцу несколько слов. Рони сразу же был посвящен в тайну: «Друг мой, король ранен кинжалом в живот. Следуйте за мной». Оба спешно отбыли с 25 дворянами. Это случилось 1 августа 1589 года. Генриху III утром доложили, что доминиканский монах Жак Клеман привез ему письмо из Парижа от первого президента Парламента Арле, которого парижане взяли под стражу, и хотя король еще не закончил одеваться, он приказал монаха впустить. Гонец приблизился и нанес ему удар кинжалом в нижнюю часть живота. Раненый позвал на помощь, тогда как монашек остался стоять скрестив руки. Его тут же убили и труп выбросили через окно во двор замка.

Вокруг ложа раненого короля собрались д'Эпернон, Белльгард и другие фавориты. После первой помощи врача, подавшего некоторую надежду на выздоровление, появился король Наваррский. «Брат мой, видите, как со мной обошлись наши общие враги. Остерегайтесь, чтобы они не сделали того же с вами», — сказал ему Генрих III. Беарнец прошептал ему несколько ободряющих слов. Король ответил, что теперь ему надлежит принять корону, которую он сохранил для него с риском для жизни. «Справедливость требует, чтобы вы получили после меня это королевство, с которым у вас будет много трудностей, если вы не перемените религию, я вас призываю к этому ради спасения вашей души, я вам желаю только добра». Потом он повысил голос и попросил присутствующих подойти поближе: «Я прошу вас как своих друзей и приказываю как ваш король признать после моей смерти моего брата и принести ему в моем присутствии присягу».

Когда присутствующие присягнули, Генрих III отпустил Беарнца, попросив его проверить все армейские части, так как известие о покушении может побудить парижан к вылазке. Генрих вернулся в свой лагерь в Медоне, чтобы ускорить подготовку к штурму. Поздно вечером его врач Ортоман, которого он оставил с королем, известил его, что состояние раненого неожиданно ухудшилось. Действительно, около 11 часов вечера у короля начались страшные боли и конвульсии. Карл Валуа, который держал ему ноги, почувствовал, как холод постепенно охватывает мышцы. В полночь Генрих III был соборован, потом потерял зрение, слух и речь. В два часа утра смерть прервала его последнее крестное знамение. Династия Валуа закончилась.

Глава пятая Добрый король для добрых французов 2 августа 1589 года

У смертного одра Генриха III Французского Генрих III Наваррский стал Генрихом IV, королем Франции и Наварры на основании Салического закона. Было от чего закружиться голове: возможность, питавшая его мечты последних лет, стала реальностью, самой жестокой из реальностей, из-за вмешательства ничтожного доминиканского монашка, орудия непримиримой ненависти.

Современников удивила странная скованность движений нового короля Франции. Они не привыкли видеть Генриха в сомнамбулическом состоянии. Ему нужно было время, чтобы оправиться от такого шока. И не потому, что он начал царствовать слишком молодым, как это скажет о себе Людовик XVI и как говорили о Франциске I. Ему было тридцать пять лет. Он был умудрен жизненным опытом, знал людей, их слабости и достоинства, правильно предвидел события, воля и дух его окрепли в испытаниях, природный ум стал проницательнее и глубже. Но, увы, обстоятельства не могли быть хуже. Завоевание королевства рядом с законным, католическим королем только началось. Внезапный поворот судьбы мог нарушить все планы и обратить их в прах. Несомненно, теперь следовало отказаться от штурма Парижа, назначенного на следующий день, от штурма, который должен был увенчаться успехом. Что касается его, Генриха Беарнского, то он снова мог быть сослан в свои горы, возвращен к своей провинциальной судьбе большинством, которое его ненавидит, как ненавидело Генриха III, доказав, что оно ни перед чем не остановится. Жестокость произошедшего грозила еще больше воспламенить умы. Генрих III умер не от болезни, не от боевой раны, он был вероломно умерщвлен, в некотором роде приговорен к смерти и казнен «ревностными католиками». А где гарантии, что такая участь не постигнет его спорного наследника? Разве не были во цвете лет убиты отец и сын Конде? Несмотря на браваду, Генриха давно уже неотступно преследовала мысль о папистских убийцах, о кишащих вокруг него отравителях и наемных бандитах. Жак Клеман не был ни сумасшедшим, ни одиночкой, он был исполнителем низменных замыслов ожесточенного населения, считавшего своих врагов деспотами и тем самым сделавшего их мишенью для беспощадных фанатиков. Никогда столько не говорили о тираноубийстве. Слова и доктрины, напоминавшие об античности и Италии времен кондотьеров, никогда еще не были в такой моде. С 1534 года католики почитали как мученика Балтазара Жерара, убийцу Вильгельма Оранского. Генрих III тоже счел возможный без суда уничтожить Гизов, которые были его персональными тиранами, но общественное мнение не признало за ним на это права. И оно наказало его: Сен-Клу — это реванш за Блуа. Что касается Генриха IV, то католическая реакция двадцать один год будет мешать ему добиться желанной цели. Еще не зная этого, он двадцать один год будет защищаться от убийц, двадцать один год завоевывать Францию, восстанавливать ее единство, сохранять мир и восстанавливать разоренное хозяйство, прежде чем погибнуть в 1610 году от последней анафемы Лиги,

В Париже событие в Сен-Клу вызвало ликование. Валуа умер, осада будет снята! Люди вынесли на улицы столы, пели, танцевали, благодарили небо. Лига не преминула этим воспользоваться. Проповедники получили указания оправдать поступок Жака Клемана как повторение подвига Юдифи, доказать незаконность прав узурпатора на корону, призвать к энергичным мерам против тех, кто осмелится стать на его сторону. 90 парижских типографий напечатали пасквили, повторяющие оскорбления и наветы прошлых лет. Генрих — не француз, а чужеземец, он — Беарнец, «рыжая беарнская лисица», распутник, трус, презренный ублюдок, рожденный Жанной д'Альбре, королевой-двоемужницей.

Гимн монархии

И тем не менее это было восшествие на престол, и Генрих по праву считал его таковым. Король умер, да здравствует король! Но чтобы стать королем, не нужны церемонии. Ни выборы, о которых когда-то мечтали монархоборцы, ни даже помазание не делают короля Франции, а только наследственное право, закрепленное в Салическом законе. Не все ли равно, что родство Генриха III и Генриха IV столь отдаленное, что согласно гражданскому праву Беарнец не может считаться бесспорным наследником? Корона не повинуется гражданскому праву. Королевство — не обычное наследственное владение, оно следует исключительному праву наследования, единственному праву, которое обеспечивает его непреходящий характер. Божья воля выражается не выбором народа, а через ветви генеалогического древа. От семьи Людовика Святого осталась единственная ветвь, ветвь Бурбонов, а Генрих — старший из Бурбонов, глава семьи. Его нет нужды назначать, он просто наследует. Да здравствует Генрих IV!

Именно этот гимн монархии нужно было заставить запеть французов, а не добиваться каких бы то ни было выборов. Традиционная монархия — это заданная величина французского сознания, речь идет только о том, чтобы вернуть ей блеск, утраченный за несколько лет, но не менять ее сущность. Бурбоны приняли ту же корону, которую передавали друг другу различные ветви Валуа, восходящие, как и они, к Капетингам. Ничего не изменилось. Нужно только напомнить об этих вековых истинах. Уже два года назад Генрих об этом позаботился. Он заказал несколько сочинений Пьеру Беллуа, блестящему двадцатидвухлетнему ученому, декану Тулузского университета: «Салический закон», «Житие Бурбонов», а также «О власти короля и об оскорблении величества со стороны лигистов». Это последнее вызвало ярость Лиги. В нем прочли, что персона короля — это не рядовая персона, она является священной, неприкосновенной и августейшей. Неопровержимое доказательство тому — исцеление золотухи, достигнутое наложением рук короля Франции, неоспоримое свидетельство божественной благодати, полученной через помазание на царство. Лигисты в свое время пытались подвергнуть сомнению такую способность у Генриха III. Генрих IV не сомневался, что также владеет этим чудесным даром.

Пропаганда осуществлялась также с помощью всякого рода изображений. Они появились во время религиозной войны, как будто противники вдруг признали за гравюрой свойство убеждать, а не только радовать глаз. Впрочем, было совершенно естественно, что религиозная война использовала все возможности живописи, которая издавна являлась атрибутом церкви. Сначала мишенью политической гравюры стал Генрих III, над которым она жестоко издевалась. Беарнец и его окружение быстро поняли мощь ее воздействия на умы и использовали ее для обработки общественного мнения в пользу нового короля Франции. Первая цель — как можно шире распространить его портрет. Любят то, что видят. Вторая цель — доказать, что передача короны является законной. На одной из гравюр изображены четыре эпизода трагедии в Сен-Клу с портретами двух Генрихов наверху. Надпись не оставляет никаких сомнений у читателя в легитимности Беарнца. Другие гравюры изображают генеалогическое древо Капетингов: внизу возлежит Людовик Святой, а от него поднимаются вверх две ветви, на одной Генрих III, а на другой Генрих IV. И еще: Генрих IV в рыцарских доспехах попирает ногой безобразную гидру — Лигу с головой Жака Клемана. Надпись гласит: «Генрих IV — истинный супруг французской нации». Приуроченные к случаю гравюры и литература призывали французов сплотить ряды вокруг настоящего короля, ибо только он может и обязан спасти государство и обеспечить мир.

Франция XVI века была «классовым» обществом, на которое не оказывали никакого влияния прогрессивные идеи некоторых демократов. Общественные сословия представляли собой различные системы со своими структурами, идеалами и интересами. Генрих обращался к каждому из них, чтобы всколыхнуть все общество в целом. «Что будет делать дворянство, если изменится наш способ правления? Что станет с городами, когда они, поддавшись обманчивой видимости свободы, ниспровергнут древний строй этого прекрасного государства? Что будут делать их коренные жители, которые служат монархии, занимая все должности или в финансах, или в правосудии, или в полиции, или в армии? Все это будет утрачено, если погибнет государство. Кто даст им свободно заниматься торговлей? Кто будет им гарантировать безопасность земельных владений? Кто будет командовать армиями?.. И ты, народ, когда твое дворянство и твои города будут разобщены, обретешь ли покой? Народ, житница королевства, плодородное поле этого государства, чей труд кормит монархов, чей пот утоляет их жажду, ремесла содержат, промыслы приносят удовлетворение, — к кому ты прибегнешь, когда твое дворянство будет тебя притеснять, когда твои города задавят тебя налогами? К королю, который не будет повелевать ни теми ни другими? К судейским чиновникам? А где они будут? К наместникам, — а какая у них будет власть? К мэру города, — а какое он будет иметь право приказывать дворянству? Повсюду смятение, беспорядок, страдания и невзгоды. Вот каковы плоды войны».

Невозможно лучше описать общественный строй того времени. Каждый имеет свое место. Дворянство защищает государство и дает советы государям, городская крупная буржуазия управляет, отправляет правосудие и торгует, народ занимается ремеслами и обрабатывает поля. Король же, как мотор, приводит в действие общественный механизм, но одновременно он — вершитель судеб, защитник слабых от произвола сильных. Целое нарушается, если он не в состоянии выполнить свою миссию, как это показали последние годы.

Что касается духовенства, которое ненавидело Генриха и в конечном счете было главным зачинщиком войны, то Генрих решил пока о нем не упоминать, потому что в будущем без него не обойтись в трудном деле примирения с Римом. Беарнец дал понять, что он отказывается переменить религию «с ножом у горла», но готов принять другую веру, если ему докажут ее превосходство.

В своей политической речи новый король, естественно, не забыл о дворянстве. Дворянство — это тесто, из которого он замешен. Самый знатный дворянин королевства после короля, когда он был первым принцем крови, воспитанный в аристократических традициях и в духе возвышенных рыцарских идеалов, Генрих IV стал теперь главой этого дворянства. Он склонен видеть в нем избранную расу, предназначенную для особой миссии — служить государству с оружием в руках. Действуя шпагой, он доказал, что не боится никакой опасности, никаких тягот, никаких жертв, чтобы обеспечить эту «ратную службу», которая оправдывала привилегии древней касты воинов. Их девиз — это честь и доблесть. Но если дворянство нарушает этот неписаный закон, оно достойно презрения. Третье сословие не казалось Генриху IV политической силой, а только материалом, из которого сделано государство, и основой его благосостояния. На самом деле третье сословие объединяло две социальные группы. Крупная буржуазия, некоторые представители которой толпились у дверей, ведущих к дворянству, была традиционным партнером монархии в административной и судебной системе. Она являлась самой прочной основой общественного строя. Именно она охраняла монархические традиции, первой восприняла гуманистическую культуру, заступила на смену церкви, чтобы преумножить славу французской литературы. И, наконец, именно она владела крупным капиталом. А деньги своим оборотом обеспечивают жизнь нации. Это последнее обстоятельство не обойдено молчанием в призывах короля. Он напрямик обращается к собственникам и предупреждает, что изменение строя лишит их собственности, а это нанесет ущерб не только частным лицам, но и всему государству.

Что касается трудового народа, то Генрих IV хорошо его знал. Он охотно общался с отдельными простолюдинами, выказывая личный интерес и трогательную заботу. Однако нет ни малейшего повода считать, что его поведение продиктовано только политическим расчетом. По своему воспитанию и характеру Генрих действительно «близок к народу». Он искренно интересуется проблемами какого-нибудь встреченного бедняка, но, безусловно, одновременно сознает, что это служит его славе доброго короля. Но человек из народа должен оставаться тружеником, он интересен только в этом качестве, потому что выполняет социальную задачу, возложенную на него Творцом. Если он не будет ее выполнять, то кто это сделает за него?

Когда самый усердный труженик вторгается в сферу административной и политической власти, а еще пуще — берется за оружие, он становится презренным человеком, ничтожеством и негодяем. Политическая власть должна осуществляться небольшой группой общества, рожденной в замкнутой среде определенного сословия и обученной для этой цели. «Чернь» способна высказывать только необдуманные и беспочвенные требования.

Что до вооруженного восстания, то в политических речах Генриха оно рассматривается с некоторой снисходительностью, если в нем участвуют представители дворянства, и снисходительность его возрастает соответственно с рангом участника. Провинциальный дворянин, поднимающий мятеж, — разбойник, но его талант командира все же вызывает восхищение. За такими знатными сеньорами, как Гиз, Монморанси, Майенн, судя по всему, признается определенное право на мятеж, неразрывно связанное с их ролью феодалов. Король обращается с ними как с равными. На этом уровне между противниками возникает нечто вроде солидарности. «Принцы должны помогать друг другу в наказании своих подданных, восстающих против своих государей», — писала католичка Екатерина Медичи своему врагу англиканке Елизавете Английской. Наоборот, восставший народ — это враг, которому нет прощения. В сражениях дворян берут в плен, чтобы получить за них выкуп и потому, что они — братья, кузены, друзья детства победителей. Мелких сошек разгоняют или истребляют. Вооруженная косами ватага крестьян, взбунтовавшихся против повышения податей, подлежит беспощадному уничтожению.

Трудный выбор аристократов

Сен-Клу, утро 2 августа 1589 года. Когда новый король Франции уезжал из Медона, его приветствовали овации гугенотских войск. Когда он прибыл в Сен-Клу, его встретила коленопреклоненная швейцарская гвардия. Его сопровождало восемь верных соратников, которым он из предосторожности велел поддеть под камзолы кирасы, и отряд из тридцати дворян. Ситуация была крайне напряженной. Слуги и фавориты покойного короля все еще находились у его одра. Агриппа описал эту сцену с обычным для него вдохновением. Тогда как два монаха-францисканца молились на коленях у подножья королевского ложа, Франсуа д'О и его брат, Жан де Ману, Шатовье, Клермон, д'Антраг и Дампьерр предавались отчаянию, «надвигая шляпы или бросая их наземь, сжимая кулаки, воздевая руки, давая обеты и обещания, которые заканчивались словами: „лучше умереть тысячью смертей“». Генрих не заблуждался. Эти господа отказывались выполнить клятву, которую они дали ночью умирающему. Их религиозные убеждения восставали против нее. Она противоречила также их интересам. Бывшие фавориты лишались всего при новом короле из другого лагеря и уже имеющего собственных слуг. Возможно, ими руководил также более благородный мотив: ответственность перед историей за признание еретика, избрание его как бы от имени нации, как если бы речь шла о древнем обычае избрания монарха пэрами.

Возникло три тенденции. Одни, а именно «политики», соглашались признать Генриха IV без всяких условий, другие — при условии немедленного отречения, и, наконец, третьи предпочли отказаться, удалиться в свои дворцы и замки и выжидать. Король с полуслова понял недомолвки. Он поселился в соседнем с Лувром доме, надел фиолетовый королевский траур и созвал своих советчиков. Накануне, в Медоне, он уже выслушал их мнения. Почти все высказались за то, чтобы возвратиться за Луару, сделать временной столицей Тур, набрать на Юго-Западе войска, затем вернуться на Север и воевать с Майенном и лигистами. Один Китри высказал противоположное мнение. Уйти из парижского региона — значит признать себя побежденным, а кроме того, бросить на произвол судьбы дворянство Пикардии, Иль-де-Франса и Шампани, которое последовало за Генрихом III и теперь наверняка переметнется на сторону Лиги. Генрих согласился с последним мнением.

2 августа днем дискуссия возобновилась по другому поводу. Догадываясь об уговорах, которым подвергнется их король, Ла Форс и д'Обинье заклинали его остаться верным протестантской вере как ради своей репутации, так и ради того, чтобы не оборвать связи с теми, кто давно и верно ему служит с опасностью для жизни. «Не сомневайтесь, что все они вас покинут, если вы отречетесь от протестантства», — говорили они и перечисляли страны, где королями были протестанты: Англия, Шотландия, Дания… и, наконец, Наварра! Три высших королевских офицера без колебаний и условий признали нового короля: д'Омон, д'Юмьер и Живри; последний воскликнул: «Вы — король храбрецов, и вас покинут только трусы». Подобный поступок мог послужить примером, и Генрих послал их сообщить об этом событии в лагеря пикардийских, нормандских и других дворян.

Санси был срочно послан в лагерь швейцарцев, которые собирались вернуться в свои горы, считая, что освобождены от контракта смертью Генриха III. Санси удалось уговорить их остаться, припугнув зверствами французских крестьян на обратном пути. Сорок швейцарских офицеров отбыли с ним, чтобы поцеловать руку новому королю и уверить его в их верности. Получив такую поддержку, Генрих IV мог увереннее вести себя на встрече, назначенной на вторую половину дня. В замке Гонди бурное заседание закончилось составлением резолюции. Герцогу Лонгвиллю предложили отнести ее тому, кого они продолжали называть «Наваррцем» но он отказался, и к Генриху IV отправился Франсуа д'О. Его речь пришлась не по вкусу ни королю, ни его друзьям. Д'О высокомерным тоном объявил условия для его признания королем Франции: «принять религию королевства вместе с королевством» или по крайней мере пообещать обучиться ее догматам, иначе ему придется довольствоваться убожеством звания короля Наварры, предпочтя его «блестящему положению короля Франции». По словам д'Обинье, д'О попросил гарантий для себя и своих друзей: «Мы желаем, чтобы вы не отдали наши жизни и честь в руки тех, кто нас оскорбил», то есть гугенотов.

Ультиматум был дерзким. Генрих IV, подавив раздражение, терпеливо напомнил о последней воле Генриха III и о своем неотъемлемом праве на корону. Что касается религии, то он готов ознакомиться с доктринами католической веры. Эти двусмысленные слова вселили надежду в сердца католической делегации. Но продолжение было более конкретным: корона не может быть предметом сделки. Под конец он им напомнил о клятве, данной накануне, и призвал отомстить за Генриха III, «который вас так любил, и слезы по которому еще не высохли». Это было не то, чего ожидали, но самые ревностные католики еще не сказали своего последнего слова. Их совещания продолжались вечером 2 августа и на следующий день. В конце дебатов католики пришли к соглашению признать Генриха IV королем при определенных условиях. Поскольку он отверг ультиматум об отречении от веры, он должен обязаться выполнять договор, статьи которого обсуждались вечером 3 августа, а 4 августа король его подписал. Как бы то ни было, он получил корону, и дворянство обусловило свою службу определенным количеством обещаний. Правда, текст договора был назван «Декларацией», что сохраняло видимость собственного волеизъявления короля. Генрих IV пообещал поддерживать католическую религию, не вносить никаких изменений в ее догматы и жаловать церковные льготы только католикам. Что касается своей религии, то он обязался подчиниться решениям вселенского собора или, за отсутствием такового, национального собора, который должен быть созван через шесть месяцев. Все вакантные государственные должности будут пожалованы католикам. Протестантское богослужение разрешалось в закрытых помещениях и публично в городах, которые были или будут отданы гугенотам. Генеральные Штаты соберутся через шесть месяцев. Принцам, герцогам и пэрам, королевским чиновникам, вельможам, дворянам и всем подданным гарантируются их прежние должности, привилегии и права. Особая забота была обещана слугам покойного короля. На этих условиях Генрих признавался королем.

Декларация обязывала исполнять воинскую обязанность все дворянство, а кроме того, горожан и крестьян из провинций и земель подписавшихся. Она была подписана одним принцем крови, Конти, к которому потом присоединились отсутствовавшие Монпансье и Суассон. Подписались два маршала, Бирон и Омон, герцоги Лонгвилль, Люксембург, Монбазон и большое количество дворян из окружения Генриха III и из армии. Это был значительный успех, но не хватало подписей еще нескольких знатных аристократов. Герцог Неверский после долгих колебаний отказался от наместничества в Шампани и удалился в свои замки. С нетерпением ожидалось решение герцога д'Эпернона, но спесивый гасконец не пожелал разделить общую судьбу и предпочел попытать счастья в другом месте, чтобы набить цену своему согласию. Герцог удалился в свою провинцию: Ангумуа, где вел себя как независимый вице-король, формируя войска и повышая налоги по своему усмотрению.

Большая королевская армия растаяла, как снег на солнце. За три дня осталось только 22000 солдат, из них 1200 швейцарцев и 2000 немцев. Генрих понимал, что если он и дальше останется в лагере Сен-Клу, все войска полностью разбегутся, и дал сигнал к выступлению. 6 августа армия двинулась из Сен-Клу в Пуасси.

Глава шестая Арк и Иври Август 1589–1590

Несмотря на анафемы и оскорбления в адрес Генриха III, Лига не осмелилась распорядиться короной при его жизни. Когда тирана убили, трон стал вакантным, но католическая партия разделилась в выборе кандидата. Один человек мог бы получить все голоса, им был Меченый, Генрих Гиз. Какой козырь у них был против короля Наваррского! Глава дома Гизов, младшей ветви герцогов Лотарингских, кумир парижан, спаситель Франции! Он смог бы объединить все католические силы, выдворить своего соперника в его родной Беарн, наконец, получить инвеституру голосованием Генеральных Штатов, которые учли бы его происхождение от Каролингов. Бурбоны никогда бы не взошли на трон, и король Генрих IV был бы Генрихом IV Гизом, основателем новой династии. Но мечтать никому не возбраняется. Ситуация августа 1589 года была совершенно иной. Меченый погиб полгода тому назад. Его смерть была самой большой услугой, которую оказал своему зятю Генрих III.

Противостояние

В рядах Лиги гибель Меченого оставила огромную пустоту. Большинство хотело стать под знамена нового короля, несмотря на демократические настроения парижских комитетов. Но какого? Два человека могли претендовать на единодушное избрание как главы своих семей, но они сидели в тюрьме у Беарнца. У Бурбонов — кардинал, у Гизов — юный герцог Карл. Старик и ребенок. Следовательно, о них нечего и думать.

Герцог Савойский, сын одной из принцесс Валуа, предложил свою кандидатуру, но захват им французской территории, маркизата Салюс, задел национальные чувства. Филипп II несколько месяцев тому назад велел своим правоведам изучить права своей дочери, инфанты Изабеллы. Будучи старшей из внучек Генриха II, не имеет ли она преимущества над всеми наследниками покойного короля? Ответ был утвердительным при условии, что будет доказана неправомерность Салического закона. Испанские юристы, как бы они ни хотели угодить своему королю, не осмелились на это решиться. Если признать его неправомочным, придется оспорить законность всех королей после Филиппа V Длинного. Но тогда инфанта не имеет никаких прав! Согласится ли папа подвергнуть сомнению три века истории Франции?

Но был человек, обладающий реальной властью после расправы в Блуа, Карл Лотарингский, герцог Майенн, младший брат покойного Генриха Гиза. Правда, легитимность его положения вызывала сомнения. Парижские лигисты недавно назначили его наместником. Но было не совсем понятно, замещал ли он старого кардинала Бурбонского или своего племянника Карла Гиза.

Воззвание от 5 августа пытается прояснить положение: «Эдикт и призыв монсеньора герцога Майенна и совета Святой Лиги к объединению всех истинных французских христиан для защиты католической апостольской римской церкви и королевского государства». Показательно, что слово «государство» выбрано, чтобы заполнить конституционный вакуум. Право наследования перешло к кардиналу Бурбонскому, старому, больному и томящемуся в неволе прелату, безобиднейшему человеку. Каким бы теоретическим ни было его признание, оно не нарушало Салического закона. Ни тебе династической революции, ни выборов. А пока Майенн мог проводить свою политику «в ожидании освобождения и присутствия короля, нашего повелителя». Вся семья Гиза мобилизовала свои силы. Его сестра, герцогиня де Монпансье, разъезжала в карете по улицам Парижа, крича в окошко дверцы: «Хорошие новости, друзья, тиран мертв, во Франции больше нет Генриха Валуа». Его мать, мадам де Немур, презрев религиозные обычаи, взошла на ступени главного алтаря церкви монастыря кордельеров, чтобы выступить перед толпой. Майенн со своей стороны умолял Филиппа II о помощи и оповестил все города о своем новом звании. Всем наместникам провинций предлагалось повиноваться верховному наместнику и идти на еретиков.

Памфлетисты и проповедники ожесточеннее, чем когда-либо, нападали на Наваррца. Все средства были хороши, чтобы «сорвать с него маску», — подложные письма, лживые слухи. Народ верил всем этим сочиненным ужасам, но в рядах Лиги было мало преданного дворянства. Очень немногие дворяне примкнули к Лиге 2 августа, кроме Витри, они не принадлежали к высшей знати, большинство же перешло на сторону Генриха IV. Генрих IV стимулировал верность присоединившихся. Именно присутствие людей «благородного происхождения» могло укрепить его положение, и списки примкнувших были лучшей из агитаций. Поэтому он проявлял к ним заботу, льстя одним, по-дружески обходясь с другими, сглаживая возникающие конфликты. Мало кто умел так, как Генрих, использовать все ветры, чтобы надуть паруса.

Письма из Сен-Клу от 2 августа полетели во все концы королевства: «Богу было угодно призвать нас… к наследованию короны». Элементарная осторожность побуждала его держать под замком своего дядю и соперника, кардинала Карла X, заключенного под стражу после драмы в Блуа. На Морнея была возложена нелегкая задача тюремщика. Несмотря на плохое здоровье, он с ней удачно справился. 3 сентября он принял узника от де Шавиньи, который содержал его в Шиноне за крупное вознаграждение в 22000 экю. Потом приказал отконвоировать его в Фонтене-Ле-Конт, где кардинал оставался под строгим надзором.

В адрес дружественных государств были отправлены депеши с просьбой признать нового короля. Особенно важно было заручиться поддержкой Италии, так как поведение папы имело решающее значение. Герцог Люксембург-Пине выехал в традиционно умеренные итальянские государства, герцогство Тосканское и Венецианскую республику. Свободолюбивая Светлейшая республика согласилась признать Генриха IV и дала агреман бывшему послу Генриха, который стал теперь послом нового короля. Это был важный дипломатический успех.

Прибыв в Пасси вечером 6 августа, Генрих собрал своих советчиков. Были основания предполагать, что герцог Майенн выступит с войсками из Парижа; а король был не в состоянии оказать ему сопротивление. Поэтому приняли решение идти на Север до Бомон-сюр-Уаз и там распустить войска. Король не мог содержать их на свои мизерные доходы. Рассредоточенные по северным провинциям, дворяне, наоборот, могли обеспечить верность этих провинций. К тому же каждый из них мечтал вернуться в свой замок и заняться урожаем. Герцог де Лонгвилль вместе с Ла Ну и частью французских и пикардийских полков отбыл в свою провинцию Пикардия. Маршал д'Омон, которого король назначил наместником Шампани и Бургундии, отправился в свои провинции. Юному Карлу Валуа король поручил отдать последние почести его дяде Генриху III. Не имея возможности отвезти останки покойного короля в некрополь Сен-Дени, который был в руках Лиги, он сопроводил их в Компьень, где и похоронил в часовне аббатства Сен-Корней.

Король оставил при себе небольшую армию: 1000 кавалеристов, два швейцарских полка, 3000 французских пехотинцев, всего 10500 человек, но также и драгоценную артиллерию, «4 пушки, 2 кулеврины и ядра».

Провинции по-разному восприняли известие о событиях 2 августа. Парламент Лангедока признал Карла X и осудил действия Генриха Наваррского. Парламент Руана поступил так же, а в Дижоне и Гренобле начали чеканить монету от имени короля-кардинала. Экс-ан-Прованс признал герцога Савойского. Наместник Оверни Рандан захватил Иссуар, где была большая гугенотская община. В Бордо Матиньон оказывал давление на парламент Гиени, чтобы тот высказался за Генриха IV, но добился только неопределенного решения, которое сохраняло на будущее свободу действий. Произошел великий раскол. Шестая часть Франции присягнула Генриху IV. Кроме гугенотского Юго-Запада, его признали несколько городов парижского района и бассейна Луары. Дворянство Бургундии, где наместником Лиги был Майенн, в большинстве своем благосклонно относилось к Генриху IV. Дворянство Оверни, согласно сообщению председателя судебной палаты Монтобана, разделилось следующим образом: на 1200 глав семей 300 были лигистами, 100 роялистами, а 800 «не приняли решения, ожидая в своих замках развития событий».

Битва при Арке

Прибыв в Клермон-ан-Бовези, король снова собрал совет, куда входили его кузены Бурбоны — Конти и Монморанси, Карл Валуа, которого король взял под свою опеку по просьбе Генриха III, маршал Бирон, Дамвиль, полковник швейцарцев Рье, Шатильон, Ла Форс. Некоторые из них советовали ему вернуться на Луару, в Тур и Гиень. Но на этот раз запротестовал Бирон: «Кто будет считать вас королем Франции, когда увидит, что ваши указы подписаны в Лиможе?» Возобладало мнение идти в сторону Нормандии. На это имелись веские причины. Гавани Ла Манша способны принять подкрепление из Англии, провинция расположена недалеко от Парижа и северной границы, она богата и обеспечит содержание войск как деньгами, так и продовольствием. Наконец, оттуда пришли известия о новых сторонниках. Губернатор Дьеппа Эймар де Шаг, командор Мальтийского ордена, 6 августа высказался за Генриха IV. Вступление во владение этим нормандским портом было исключительно важным. 20 августа армия выступила в поход и вскоре остановилась в Дарнетале с целью взять Руан, лигистский Руан, сопротивление которого когда-то стоило жизни отцу Генриха, Антуану Бурбонскому.

Из лагеря король 22 августа поскакал в Дьепп по приглашению губернатора. Его приняли там без всяких условий. В эйфории от такого приема он заявил жителям: «Друзья мои, я прошу только ваши сердца, хорошего хлеба, доброго вина и гостеприимные лица». Ресурсы Нижней Нормандии могли обеспечить содержание армии в течение месяца. Кан, где укрылись члены Парламента Нормандии, не принадлежащие к Лиге, распахнул перед королем ворота. Но Руан оказал сопротивление. Нужны были более крупные силы, чтобы взять город, для защиты которого Омаль и Бриссак призвали на помощь Майенна.

Герцог покинул Париж 27 августа, чтобы встретить в Эно Александра Фарнезе, наместника Нидерландов и генералиссимуса испанских войск. Потом он вернулся возглавить свою парижскую армию, усиленную тремя эскадронами рейтаров, ополчением города Камбре и лотарингцами маркиза де Пон-а-Муссона. Стратегической целью Майенна тоже был дьеппский порт, где следовало помешать высадке английского подкрепления, обещанного королевой Елизаветой. Генрих IV бросил все силы для удержания предмостного укрепления. Единоборство началось.

Соотношение сил было не в пользу Беарнца, он это знал и отказался от сражения в сомкнутых боевых порядках на ровной местности. К этому времени он хорошо изучил ландшафт Дьеппа и его преимущества. В полутора лье от порта он обнаружил холм Арк, увенчанный замком. Именно туда следовало заманить противника. Поднаторевший в фортификационных технологиях, он превратил местность в настоящий бастион, в ловушку, куда угодит Майенн. Предупрежденный о приближении врага, он решил сначала, что тот атакует Дьепп, спускаясь по долине реки Бетюны, поэтому он укрепил фортификации города и предместья Поле со стороны берега реки. Он укрепил также замок Арк и разместил там артиллерию, которая держала под прицелом зажатую крутыми склонами долину. Были вырыты траншеи к крепостным стенам Дьеппа. Генрих проводил там все свое время, наблюдая за земляными работами. «В траншеях Арка» он написал Коризанде письмо, первое письмо короля Франции.

В последний момент Майенн свернул на Север. Его путь к Дьеппу лежал вдоль маленького притока Бетюны Ольн, в которую он впадал у подножья лесистого отрога напротив холма Арк. Генрих IV послал Карла Валуа в разведку, чтобы разузнать местонахождение врага и захватить «языков». Карл Валуа выполнил задание, и король, сохраняя инкогнито, допросил одного из пленных. Тот поведал ему, что в лагере Майенна собираются привезти в Париж связанного Беарнца. Ты знаешь Беарнца? Конечно, нет, и дальше разыгрывается обычный сценарий узнавания. Согласно полученным сведениям, следовало укрепить северо-восточный фланг отрога, прилегающего к слиянию притока и реки, чтобы враг оказался в тупике, в центре четырехугольника, углы которого тоже были укреплены: дьеппский замок, предместье Поле, замок Арк и русло Ольна.

Там и произошла битва при Арке — или скорее, битвы, продолжавшиеся двенадцать дней, с 15 по 27 сентября. Ее ход был восстановлен Пьером Вассьером по свидетельствам современников и после изучения местности. Силы были неравными: 33000 или 38000 со стороны Майенна и 7000–8000 со стороны короля. Майенн был осторожным стратегом, к тому же человеком медлительным и дорожащим удобствами. Он был отягощен большой массой тела (ожирение), которое не могло выдержать ни доспехов, ни тяжелой работы. По сравнению с Беарнцем, о котором говорили, что он проводит меньше времени в постели, чем Майенн за столом, он был, конечно, форменным калекой. Беарнец, наделенный тонким слухом и быстрой реакцией, наоборот, мог мгновенно изменить боевой порядок, чтобы улучшить свое положение и использовать ошибки врага.

В первый день Майенн разделил свою армию на две части. На себя он взял главную задачу — взять предместье Поле и порт, тогда как его молодой сводный брат, герцог Немурский, должен был атаковать лагерь короля. Оборона предместья Шатильоном была столь энергичной, что 16 сентября Майенну пришлось изменить свои планы. Он решил объединить свое войско в долине Ольна, где его ждал Генрих. Основное сражение началось 21 сентября, пехота на пехоту, у подножья лепрозория Сент-Этьен, возвышавшегося на склоне холма; и кавалерия на кавалерию, в долине, прилегающей к болоту, которое станет роковым для лигистов. Генрих IV сражался во главе своей кавалерии и, как уже было не раз, едва не остался на поле боя. Отряд ландскнехтов Майенна устремился к роялистам, крича, что хочет сдаться, потом, оказавшись в траншее, повернул против них оружие. Швейцарцы Галатти успешно сопротивлялись натиску лигистской кавалерии. Внезапно рассеялся туман, который окутал долину и мешал начать артиллерийский обстрел из пушек, сконцентрированных на холме. На дороге показался Шатильон и его 500 аркебузиров, форсированным маршем идущие из Дьеппа. Они с разгона врезались в ряды вражеской кавалерии, и та в беспорядке обратилась в бегство. В полдень королевские войска обеспечили себе победу. Но это было всего лишь одно сражение. Враг понес тяжелые потери, но не потерял надежды взять Дьепп, куда сразу же после окончания битвы вернулся король. Майенн снова разделил свои войска. Он штурмовал порт, но был отброшен, потом — замок Арк, где Генрих, к счастью, оставил сильный гарнизон. Но как бы король ни метался с одного участка сражения на другой, как бы ни рисковал своей жизнью в траншеях, он не мог слишком долго скрывать малочисленность своего войска. С тревогой ожидал он подкрепления из Англии, Пикардии и Шампани. Англичане подошли первыми. Лорд Страффорд привез королю Франции 200000 ливров на военные расходы, порох, ядра, продовольствие и отряд из 50 дворян, которые высадились 23 сентября. Но это было только началом, через несколько дней прибыли 1200 шотландцев сеньора Оуэна, закованные в доспехи, как рыцари на старинных гобеленах, идущие в бой под звуки волынок и гобоев. Затем прибыл Ла Нокль. Он прыгнул в шлюпку, чтобы сообщить о прибытии 4000 англичан, посланных королевой Елизаветой. Несмотря на шторм, король отплыл на флагман, чтобы приветствовать британцев. Пили за успех, и каждый бокал сопровождался пальбой из бортовых пушек.

Французское подкрепление прибыло с опозданием, и не исключено, что неслучайным. Споры о первенстве разделили и задержали вельмож, которых король послал собрать новые отряды дворян. Генрих решил сгладить все разногласия. Когда он узнал об их приближении, то выехал навстречу, чтобы оказать им честь. Встреча состоялась 1 октября. Генрих, увидев, что они спешились, спрыгнул с коня и встретил их «с распростертыми объятиям». Кроме Лонгвилля и маршала д'Омона, там был граф Суассон, который отсутствовал в Сен-Клу 2 августа и теперь мог присягнуть своему кузену. Весь вечер король нарочито долго и подробно рассказывал о своих подвигах и о битвах, в которых прибывшие не участвовали. Это был им урок.

Штурм парижских предместий

После прихода подкреплений королевские войска насчитывали 18000 человек. Положение) Беарнца день ото дня улучшалось. Первое столкновение с Майенном закончилось в его пользу — теперь Дьепп сможет и впредь принимать английскую помощь. В этих условиях планы, выработанные в конце лета, могли быть реализованы, но при этом основной целью оставался Париж. Хотя убийство Генриха III и заставило отложить осаду на более поздний срок, все равно она оставалась решающей операцией, так как именно она позволит покончить с распрями и закрепить власть короля над Францией. В конце августа Генрих IV еще собрался отправиться на Луару после окончания нормандского наступления. В октябре, с приходом осени, уже нельзя было терять драгоценного времени, тем более, что потерпела неудачу еще одна попытка заключить мир. Майенн отбыл в Пикардию домогаться помощи у испанцев. И поскольку он задержался в Амьене, следовало попытаться его опередить. Губернатору Санлиса Монморанси-Торе был отдан приказ взорвать все мосты, чтобы задержать продвижение Майенна, тогда как королевская армия ускоренным маршем вышла из Дьеппа. Продвигаясь без привалов, она 20 октября была в Манте, 29-го — в Сен-Клу и Медоне.

Весть о сражениях при Арке распространилась по всей стране, но освещалась по-разному. Королевские сообщения трубили о полной победе. Сведения, распространяемые Майенном, сообщали о «поражении и бегстве короля Наваррского», о предполагаемой смерти Шатильона и Конти. Согласно этим сообщениям, в Париж скоро доставят связанным «этого Беарнца», «этого ублюдка Жанны д'Альбре», и зеваки уже арендовали окна улицы Сент-Антуан, чтобы видеть, как его повезут в Бастилию. В Бордо прошел слух о его смерти, и испанский посол сообщил об этом в Рим.

Когда 31 октября парижане увидели приближающуюся армию короля, их постигло жестокое разочарование. Они думали, что избавились от страхов, а выяснилось, что снова нужно готовиться к защите столицы. Несмотря на мнение авторитетных людей, парижане решили оборонять город, включая предместья. А предместья левого берега были защищены неглубоким рвом под названием «Траншея». Это решение сыграло на руку Генриху IV, так как траншею трудно было удержать под огнем артиллерии, и как только защитники отступят, осаждающие смогут воспользоваться замешательством и проникнуть за крепостную стену Филиппа Августа, единственное сильное укрепление левого берега.

Развитие событий не совсем совпало с планами Генриха IV. Разделив пехоту на три корпуса, он подошел к городу с Юга. Бирон должен был атаковать предместья Сен-Марсель и Сен-Виктор, д'Омон — предместья Сен-Жак и Сен-Мишель, Шатильон и Ла Ну — предместье Сен-Жермен. Каждый пехотный корпус сопровождало две пушки и две кулеврины, отряд пеших дворян и кавалерийский эскадрон под командованием короля, Суассона и Лонгвилля. Бой начался в предрассветном тумане, 1 ноября. Несмотря на неожиданную атаку, городское ополчение стойко оборонялось и, не отступив ни на пядь, было наголову разбито королевскими войсками. Предместья взяли с боя одно за другим, но большой кровью — только на перекрестке улицы Турнон насчитали сотни убитых горожан.

Как и следовало ожидать, парижане попытались вернуться в город, а роялисты, в свою очередь, решили воспользоваться суматохой, но потерпели неудачу. Ворота Сен-Жермена, хотя и поврежденные петардой, были вовремя закрыты. Ла Ну, прыгнувший на коне в Сену, чтобы обогнуть Нельскую башню, чуть не утонул. В предместье Сен-Жак ситуация была более благоприятной — в шесть часов утра Генриха встретили там возгласами «Да здравствует король!» Падая с ног от усталости, он рухнул на охапку свежего сена в особняке Пти-Бурбон, тогда как его войска начали грабить город. Он не смог бы этому помешать, даже если бы захотел, так как давно уже не платил им жалованья. Самое большее, что он смог сделать, когда проснулся, это запретить грабить горожан 1 ноября, в День Всех Святых, а в церквах распорядился отслужить мессу в честь праздника. Потом прозвучал сигнал к штурму, поскольку поступило сообщение о близости врага.

Майенн выступил в поход, выслав вперед кавалерию под командованием герцога Немурского. Несмотря на приказ Монморанси-Торе, мост через Уазу был не полностью разрушен, и за несколько часов саперы его восстановили. В три часа пополудни герцог Немурский был уже в Париже. Второй штурм также не удался. Королю удалось захватить только предместья. Майенн с армией вошел в город, и Генрих вынужден был временно прекратить военные действия. Зная Майенна, он понимал, что герцог не отважится на сражение в сомкнутых боевых порядках, и ждал его в Пре-о-Клерк все утро 3 ноября. Потом дал приказ о снятии осады. По дороге на Юг он взял Лина и Этамп.

После военных действий, продолжавшихся свыше двух месяцев, не было никакой возможности сохранить весь личный состав столь многочисленной армии. Дворяне были отпущены, Лонгвиль и Ла Ну вернулись в Пикардию, Живри — в Иль-де-Франс, Омон — в Шампань. Король оставил только наемные войска и отошел в сторону Луары на зимние квартиры. Его путь лежал через мятежную столицу его наследственных владений Вандом. 20 ноября он взял его штурмом, приказав обезглавить губернатора и повесить францисканского монаха, призывавшего к сопротивлению. Потом направился в свой добрый город Тур.

Турская пауза

Вот уже год Франция была «Турским королевством», как она была при Карле VII во время Столетней войны «Буржским королевством». В город эвакуировались члены парижских палат, которым претили незаконные действия Лиги, среди них 200 членов парижского Парламента во главе с его первым президентом д'Арле. Турский парламент признал нового короля и зарегистрировал декларацию Сен-Клу. Когда Генрих появился на заседании, он был встречен бурными овациями, то же произошло в Счетной и других палатах. Население также выказало ему свое расположение, и даже турское духовенство сочинило в его честь песню из 34 куплетов. Вот первый из них:

Воспоем же Генриха, короля своего.

Все духовенство славит его.

Он жаждет мира для всей страны.

Да будет успешна его страда,

Чтоб лилии более никогда

Не были кровью обагрены.

Верный своей клятве, Генрих распорядился начать посмертный судебный процесс над Жаком Клеманом, чтобы отомстить за смерть своего предшественника. Среди 400 пленных парижан, которых он таскал за собой после неудавшейся осады, находился приор доминиканцев. Отец Бургуен, вероятно, подстрекал монаха к цареубийству, во всяком случае он произнес с амвона похвальное слово в его честь после покушения в Сен-Клу. Доминиканец был приговорен к смертной казни, четвертован, тело его было сожжено, а прах развеян по ветру. Возмездие должно быть устрашающим, ибо Генриха повсюду окружали враги. Даже в роялистском Туре, два месяца без малого тому назад был раскрыт заговор. Бывший губернатор города дю Вержье замыслил поднять народ, схватить роялистских вождей и открыть ворота лигистским войскам маршала Ла Шатра.

Трудно переоценить опасность заговора. Он поставил бы под угрозу существование правительства, которое находилось в Туре со 2 августа. Король продолжал вести кочевую жизнь и не мог подвергать своих советников превратностям войны. Наряду с Парламентом и Счетной палатой, в Туре заседал Королевский совет, представляющий административную власть во время смут. Он заседал под председательством двух прелатов, кардинала Вандома и кардинала Ленонкура. Первому, кузену Генриха IV, была доверена государственная печать королевства. Для текущих дел и исполнения своих поручений Генрих IV сохранил штат государственных секретарей своего предшественника. Финансами продолжал заправлять маркиз д'О. Тур был также центром роялистской агитации: печатных изданий и гравюр, распространяемых по всей Франции.

Новости из Франции были разными. Лига прочно укрепилась в некоторых регионах, остальные поддались роялистской пропаганде. Конечно, определяющей была позиция наместников. Наместники Берри, Бурбонне, Ла Марша и Лимузена стали на сторону Генриха IV. Парламент Ренна перешел в лагерь роялистов, вопреки экстремистской позиции губернатора Меркера, а может быть, именно из-за нее, так как его в городе недолюбливали. Парламент Бордо все еще колебался. Парламент Гренобля оставался лигистским, но тем не менее отверг притязания на корону герцога Савойского. В других местах ситуация была неясной, например, в Провансе. В Лангедоке Монморанси поддерживал Генриха IV, но тулузский парламент упорно его не признавал. В Санлисе был раскрыт заговор ремесленников против роялистов. Итог первых месяцев царствования был неутешительным.

В этих неблагоприятных условиях не могло быть и речи о созыве Генеральных Штатов. Для достижения победы оставалось только завоевывать популярность крупными военными действиями, активизировать обработку общественного мнения и искать дополнительную помощь как у дворянства, так и у иностранных друзей. Уладив несколько неотложных дел, король снова отправился на войну. Турская пауза длилась одну неделю.

Поскольку бассейн Сены оставался ненадежным, если не полностью враждебным, Генрих выбрал для своей стратегической базы долину Луары. 2 декабря он взял Ле Ман, 10 октября распахнул свои ворота Лаваль. Лавальское духовенство, как и турское, устроило королю овацию. Это доказывало, что присоединение духовенства нарастало при содействии двух кардиналов из Королевского совета. Король был вознагражден за свои усилия вести политику терпимости и всепрощения. Он приказал также уважать католическую религию, охранять жизнь и собственность служителей церкви и вернул епископские престолы умеренным прелатам, которые были изгнаны лигистами. Эту политику он вел почти в одиночестве и вопреки неодобрению гугенотов из своего окружения. Их упреки его тяготили, и он в ноябре признался в этом Морнею, одному из немногих, кто был в этом вопросе с Генрихом солидарен. А недовольство уже давало о себе знать.

В Сен-Жан-д'Анжели протестантское собрание прислушалось к голосам сепаратистов. Под предлогом «неуверенности в крепости моей веры» (это слова Генриха) оно решило выбрать нового покровителя Протестантской церкви. Для Генриха было бы крайне опасно, если б гугеноты ушли с его службы, оставив его наедине с новым окружением. Все гугеноты Франции пристально следили за его действиями. Их можно понять: ведь никогда его положение не было столь двусмысленным. Хоть он и присутствовал на причащениях и проповедях, все знали, что он пообещал созвать собор и выслушать наставления католических богословов. А это уже попахивало отречением от протестантства. Только война могла на время заставить гугенотов забыть об этой неопределенности во имя борьбы с общим врагом, но даже самые истовые французские кальвинисты понимали, что эта война не принесет им никакой выгоды. Впрочем, к кому им было примкнуть в 1590 г.? Создание третьей силы было нереальным, так как нельзя было рассчитывать на то, что все старые боевые товарищи отступятся от короля.

В Лавале к королю присоединился последний из его кузенов Бурбонов, принц Домб, сын герцога Монпансье; он привел с собой часть бретонского дворянства. С этим новым пополнением король догнал Бирона, которого он выслал вперед в Алансон. Целью Генриха было возобновление военной кампании в Нормандии, прерванной прошлой осенью. Направляясь в Руан, он по пути взял Аржантон, Дом, Рон, Фалез, Байе, Лизье, Понт-Одемар, Пон-л'Эвек, Онфлер. Почти вся Нормандия оказалась в его власти, и он на каждом этапе посылал победные сводки. «Господь продолжает осыпать меня своими милостями, — писал он Коризанде, — как Он это делал и до сих пор. Я взял город Лизье, стреляя из пушек только ради забавы. И скажу вам, что Господь настолько милостив ко мне, что в моей армии, которая растет с каждым днем, почти нет болезней и сам я никогда не был так здоров и никогда не любил вас так, как сейчас».

Битва у Иври

Пока Генрих давал передышку своему войску на Луаре, Майенн делал то же самое на Сене. На 15 января был назначен сбор всего лигистского дворянства, и в феврале взятые королем города снова перешли в руки противника: Венсенн, Понтуаз и Пуасси. После осады Мелана Майенн двинулся навстречу королевским войскам, сражение произойдет у Иври. Это был второй акт.

Озабоченный лигистским продвижением, которого он одновременно опасался и хотел, Генрих IV прервал нормандскую кампанию, как только узнал, что Майенн осадил Мелан, то есть готовился перейти на правый берег Сены. Король поручил Монпансье с частью армии продвигаться дальше, а сам повернул назад. Он вернулся на Сену и вернул захваченное лигистами. Чтобы помешать контрнаступлению, он решил оставаться на месте. Подступы к Нормандии были заблокированы войсками, рассредоточенными в долине рек Эр и Вегр. Сам король осадил стратегически важный город Дре. Этот момент Майенн счел подходящим для наступления и форсированным маршем направился к городу.

Узнав об этом, Генрих IV немедленно снял осаду и отошел к Понанкуру со всей армией. Он понимал, что столкновение произойдет в скором времени, и ему нужно самому выбрать место битвы, пока противник не оттеснит его на невыгодную позицию. 12 марта Майенн вошел в долину Эра, думая, что преследует беглеца. Так как он увидел перед собой лишенную защитников местность, то решил, что сможет расчистить подступы к Парижу и вернуться в Южную Нормандию. В Нонанкуре же готовились к сражению.

13 марта король дислоцировал армию между деревнями Фуркренвилль, где была его штаб-квартира и Бастиньи. Деревня Иври, по названию которой будет названа победа, находилась напротив, на берегу Эра. Появился Майенн, все еще считая, что преследует отступающего противника, и натолкнулся на вражескую армию.

Сражение началось на следующий день, 14 марта. Королевская армия, как всегда, выстроилась в сомкнутом боевом порядке, каждый кавалерийский эскадрон был подкреплен пехотными полками. Король провел часть ночи, проверяя сторожевые посты, уточняя особенности местности, выполняя, по словам д'Обинье, «функции унтер-офицера». Потом он два часа поспал на соломенном тюфяке. Чувство личной ответственности возрастало у него с каждым сражением. «Вы поставили на карту свое королевство», — скажет ему на следующий день Морней. Конечно, он был игроком, но все более и более внимательно подсчитывающим свои козыри.

Когда рассвело, он существенно изменил боевой порядок, сообразуясь с погодными условиями. Армия немного переместилась, чтобы стать спиной к солнцу и ветру, гнавшему пушечный дым. После молитвы Беарнец обратился к своим солдатам: «Друзья мои, Бог за нас, там наш враг, здесь ваш король, высматривайте мой белый султан, вы его обнаружите там, где дело идет к победе и славе!»

Майенн начал сражение, бросив вперед легкую кавалерию, которую тут же потеснил маршал д'Омон. Но вслед за этим немецкие рейтары по недоразумению смешались с пехотой герцога Монпансье, что вызвало смятение в королевском войске. Как и в предыдущих сражениях, первая схватка складывалась не в пользу короля. Казалось, поражение неминуемо. Получивший четыре раны Рони выбрался из свалки и укрылся под грушевым деревом, уже ни на что не надеясь. Но король взял себя в руки и бросился в гущу сражения, увлекая за собой свою кавалерию. Королевский султан сыграл тогда свою историческую роль. Его белые перья послужили сигналом к новой атаке. Король стрелой промчался сквозь ряды вражеской армии и остановился далеко позади, там, где сейчас стоит памятная стела. Эффект внезапности сыграл свою решающую роль. Вражеская кавалерия обратилась в бегство, и Майенн трижды безуспешно пытался остановить бегущих. Одни утонули, переплывая через Эр, а те, кто добрался до противоположного берега, в панике продолжали бежать. Вся пехота Майенна оставалась на поле боя, но солдаты, лишившиеся командиров, не были способны к сопротивлению. Победа была еще более впечатляющей, чем при Арке. Враг потерял 6000 убитыми — огромная цифра по тем временам, — тысячи попали в плен, было захвачено сорок знамен и вся артиллерия. Успех был полным. Еще один раз, и теперь уже в открытом поле, королевская армия победила врага, несмотря на его численное превосходство. Тогда как в лагере противника царило уныние, Генрих IV торжествовал победу. Во все дружественные страны полетели депеши, но в суматохе забыли о королеве Англии, которая, естественно, обиделась. Было распространено официальное коммюнике: «Господь по своей милости дал мне то, чего я больше всего желал: победу над врагами». Помощь Всевышнего была лучшим оправданием действий Генриха. «Его Величество был во главе своего эскадрона, в первых рядах которого находились принцы, графы, кавалеры ордена Святого Духа и дворяне первых семей Франции». Родилась новая песня:

Генрих — первейший король среди всех.

С ним побратался навеки успех…

Авторство одного благодарственного гимна Господу приписывалось самому Генриху:

О Господи, на радость всей земли

Посланца своего нам ниспошли.

Пусть снизойдет он в дивной колеснице

С небесных высей, из-за облаков,

Чтоб поразить Твоих, Господь, врагов

Мечом, что молнией горит в его деснице.

Многочисленные сочинители прославляли короля, потомка Людовика Святого, признанного своими подданными благодаря его подвигам во имя родины. Генрих стал олицетворением Франции. Есть ли лучшее доказательство правоты его дела, чем видеть его среди древней знати в сопровождении «двух тысяч дворян, с ног до головы закованных в латы, горящих желанием послужить своему королю и отечеству»? И неизвестный автор заканчивает: «Воюют не стенами, а мужами». Намек ясен. Париж надеется на свои стены, но долго ему не продержаться.

В ознаменование победы было выпущено большое количество медалей. На лицевой стороне король изображен как император, в лавровом венке, поверх доспехов наброшена львиная шкура. Такое же изображение было воспроизведено позже, но на оборотной стороне воинские символы уступают место буколикам Вергилия: пахарь идет за плугом, влекомым двумя быками. Латинская надпись гласит: «Мир разгоняет тучи на земле, подобно солнцу — на небе».

В тот же день, когда закончилась битва у Иври, роялисты в ста километрах оттуда одержали еще одну викторию. Затем последовала целая серия новых побед. В Либурне жители встретили роялистов возгласами «Да здравствует король!» Парламент Бордо наконец принял решение признать короля. Генрих приблизился к Парижу. Заставит ли призадуматься столицу его триумф?

Блокада столицы

Парижане не стали благоразумнее, чем за четыре месяца до этого. В столице продолжали циркулировать ложные слухи и даже появилось фальшивое письмо Генриха IV к королеве Елизавете Английской, новой Иезавели, где он пишет ей о мерах, которые намерен предпринять, чтобы обратить всех французов в протестантство. Город превратился в настоящую цитадель католицизма. Король неоднократно пытался решить дело миром, но, убедившись в тщетности своих усилий, начал осаду Парижа. Поскольку из-за малочисленности своих войск он не мог ни полностью оцепить весь город, окруженный толстыми стенами, ни взять его штурмом, ему оставалось только одно средство: голод. При каждом продовольственном кризисе последних лет городские власти ввозили продовольствие, но запасы были незначительными, поэтому следовало только подождать, пока они иссякнут, и помешать их пополнению.

Для «доброго короля», заботящегося о благе бедного люда, это было ужасное решение. Ведь он обрекал на бедствия самый большой город Запада, ради того, чтобы завладеть им. Неизвестно, кто подсказал ему этот план. С другой стороны, нельзя усомниться в искренности всех свидетельств его заботы о народе, содержащихся в его письмах и речах. Но факт есть факт. Объяснение, возможно, кроется в его скептицизме. Как и Монтень, он не мог принять религиозного фанатизма. Вера, призывающая к: мученичеству, была недоступна его пониманию, в его глазах эти «ревностные католики», готовые отдать свою жизнь за религию, были потерявшими разум изуверами, сбитыми с толку интриганами и возмутителями спокойствия.

Но какими бы ни были парижане, с его точки зрения, безумцами, они вынуждены будут подчиниться своим природным инстинктам. Как только заявит о себе пустой желудок, как только бездомные начнут умирать на улицах, а дети плакать, их фанатизм, как он полагал, растает, как лед во время оттепели. Действительность его жестоко обманет. Ужас перед лишениями, страх перед голодом, болезни и смерть не сломят дух парижан. Такой реакции он не предвидел, она не соответствовала ни его опыту, ни его умственному складу.

Экономическая блокада началась с взятия 1 апреля Корбея, через который по Сене доставляли продовольствие. Потом король занял Мелен, Бре и Монтеро, города на Марне и Уазе. Живри преградил дороги из Бургундии и Лиона. После этой первой операции король сжал кольцо вокруг столицы, овладев с 9 по 11 апреля мостами из Сен-Клу, Пуасси, Мелона, Сен-Мора и Шарантона, Чтобы преградить путь судам с продовольствием и дать проход армии, у Каррер-сюр-Сен был возведен понтонный мост. Под конец король начал дислоцировать свои части. Предыдущий опыт показал, что атаковать с левого берега было большой ошибкой, так как город сохранял связь с Севером, а именно с Севера и приходила помощь. На этот раз Беарнец занял правый берег. Он разместил штаб-квартиру у Монмартра и распределил войска по соседним населенным пунктам. Батарея тяжелых орудий сначала разместилась напротив ворот Монмартра, чтобы разрушить их прицельной стрельбой, два легких артиллерийских орудия установили на вершине холма, а два других — на Монфоконе, у подножья знаменитой виселицы, чтобы произвольно обстреливать город, держа в страхе население.

Майенн известил короля Испании о том, что готовится новая осада: «Что меня больше всего волнует, так это Париж, против которого враг бросит все свои силы». Но его отношение к Филиппу II было неоднозначным. Он оставался сторонником Карла X Бурбона и именно благодаря кардиналу был назначен наместником. Поэтому он попросил парламенты лигистских городов снова утвердить его в этой должности. Но члены Парижского Парламента пошли еще дальше и обсудили возможность назначения протектора королевства, считая, что наместник не обладает достаточной властью. Делегаты от шестнадцати кварталов Парижа, которых сокращенно называли «Шестнадцать», в декабре предложили кандидатуру короля Испании. Майенн ловко увернулся от удара, предложив назначить папу, которого он не так опасался. Одновременно наместник объявил о созыве в феврале Генеральных Штатов в Лиможе. Он созвал также в Сен-Дени военный совет, на котором присутствовали испанский посол, папский легат и лотарингские принцы. Майенн предложил им остаться в осажденном городе, тогда как сам он займется организацией армии, прибегнув к помощи иностранцев и объявив новый призыв среди французских лигистов. Этот последний источник вскоре иссяк. За пять с половиной месяцев он наберет всего лишь 5000–6000 человек.

Его брат, герцог Немурский, талантливый двадцатидвухлетний полководец, был назначен комендантом Парижа. Он быстро пополнил запасы продовольствия, но запасы пшеницы и вина позволяли продержаться не более месяца. Герцог пополнил также личный состав своих войск 1500 ландскнехтами, 1500 швейцарцами и аркебузирами и городским ополчением по 3000 человек от каждого квартала, что в общей сложности составляло 43000 горожан. В июле он приказал взять на учет всех годных к военной службе мужчин от семнадцати до шестидесяти лет. Городские власти распорядились, чтобы в двадцать четыре часа покинули город крестьяне, прибывшие с сельскохозяйственными продуктами, а также все бродяги; но приказ, отданный 2 июня, не был выполнен. 30000 иждивенцев остались на содержании города.

Королевская армия по сравнению с парижским гарнизоном была малочисленной: 13000 солдат. Но даже если бы она смогла успешно провести штурм, король не рискнул бы ввести свои войска в город из опасения, что они растворятся среди населения. Оставалось только экономическое и моральное давление, но это было оружие замедленного действия, что давало Майенну время организовать сопротивление. Однако у Генриха IV не было другого выхода, так как Париж оставался первостепенной целью, настоящим ключом от королевства.

Окружение началось 7 мая, в тот самый день, когда Сорбонна еще раз предала анафеме осаждавших и пообещала мученический венец всем, кто умрет на боевом посту. Монахи и священники организовали вооруженное ополчение из 1200 человек, чтобы стать во главе прихожан и повести их в новый поход против неверных. Казалось, само небо благословило их усилия. 12 мая парижане отразили атаку на предместья Сен-Мартен и Сен-Дени. Окрыленные успехом, осажденные торжественной процессией прошли по улицам города во главе с монахами из ордена капуцинов и фельянов. В соборе состоялась церемония принесения клятвы, каждый обязался отказать в повиновении еретику и отдать жизнь во имя защиты религии и города.

Через месяц наступил настоящий голод, и парижская буржуазия, состоявшая в большинстве из «политиков», стала роптать, осуждая радикалов. Генрих посчитал, что наступил подходящий момент обратиться «к жителям нашего города Парижа» (15 июня). Он пообещал им свою милость и любовь и обязался не преследовать за веру, если они его впустят в город. Призыв остался безответным, и тогда он в течение трех дней обстреливал город из пушек, а 19 июля захватил Сен-Дени.

Его армия значительно возросла за счет пополнения из провинций. У него уже было около 25000 солдат, из них 3500 дворян. В ночь на 27 июля под командованием короля начался штурм по всем направлениям. Были взяты все предместья правого берега, армия сооружала земляные валы, возводила баррикады, обстреливала из пушек ворота и стены, чтобы преградить доступ к ним защитникам, но все усилия разбились об ожесточенное сопротивление парижан. Уступать они явно не собирались.

Начался страшный август 1590 года. Продовольствие закончилось. В богатых домах еще оставались запасы, но люди скромного достатка голодали. Вместо пшеничного хлеба в пищу употребляли отрубной, но вскоре и он исчез. Хлеб начали печь из чего попало. По словам герцогини Монпансье, люди собирали на кладбищах кости, толкли их и пекли из них хлеб. «Те, кто его ел, умирали, — писал Пьер де Л'Этуаль — мне дали один такой кусочек, и я его долго хранил». Что касается мяса, то начали с лошадей, затем стали есть ослов, потом перешли к собакам, крысам и мышам. «Ландскнехты, люди бесчеловечные и дикие, стали охотиться за детьми и съели троих». Вскоре «бедному народу» пришлось есть шкуры животных, изделия из кожи, траву и свечи.

Не все безропотно переносили бедствия. По инициативе нового президента парламента Барнабе Бриссона образовалась пацифистская партия. 27 июля и 8 августа эта группа собрала во дворе Дворца Правосудия толпу, которая кричала: «Хлеба или мира!» Совет Шестнадцати не собирался уступать капитулянтам, и манифестацию разогнали силой, а тех, кто громче всех кричал, повесили.

И тем не менее даже среди лигистских властей были люди, пытавшиеся вести переговоры. Несмотря на клятву в Соборе Парижской Богоматери, ярый лигист, епископ Лиона д'Эпинак и известный политик епископ Парижский отправились к Генриху IV в аббатство Сент-Антуан-де-Шам. Их послал к «королю Наваррскому» совет, собравшийся во Дворце Правосудия, чтобы просить его «вступить на путь умиротворения всего королевства». Потом ту же просьбу они должны были передать герцогу Майенну. «Постойте, — воскликнул Генрих IV, — если я только король Наваррекий, то усмирить Францию и Париж не в моей власти. И хотя мне не по душе такое умаление моего сана, я не буду этот вопрос обсуждать. Знайте, что я превыше всего желаю видеть свое королевство спокойным. Я люблю столицу, как свою старшую дочь, и хочу ей добра, но пусть она признает королем меня, а не герцога Майенна или Филиппа II». Оба прелата довели до его сведения, что город будет защищаться до конца, но истинное их намерение заключалось в том, чтобы отсрочить решительный штурм и тем самым дать возможность подойти вспомогательным войскам. Король не дал себя провести, он прекрасно все понял, но не мог допустить, чтобы говорили, будто бы он отказался от переговоров и проявил бесчеловечность по отношению к своим подданным парижанам. 20 августа он разрешил покинуть город женщинам, детям, школярам, а потом и всем, кто этого хотел. Из аристократической солидарности он приказал также снабдить продовольствием принцев. Эти решения, продиктованные чувством сострадания, а может быть, и дальновидностью, не понравились королеве Англии. Она сочла это большой ошибкой, так как у врага сократилось число лишних ртов, и будет долго еще упрекать в этом своего союзника. Она никогда не проявила бы подобной слабости по отношению к бунтовщикам.

Испания избрала новую тактику. Поскольку Майенн потерпел ряд поражений и допустил много оплошностей, войсками, обещанными лигистам, должен впредь руководить испанский штаб, а точнее, герцог Пармский Александр Фарнезе, испанский наместник Нидерландов. Фарнезе был величайшим полководцем того времени. Он доказал свои военные и политические способности, укрепив власть испанцев в Нидерландах. Но несмотря на свои сорок четыре года, он был больным человеком, предчувствующим приближение смерти. Зная о большом значении, которое его государь придавал событиям во Франции, он решил добросовестно выполнить свой долг, но не рисковать своей репутацией в битвах с сомнительным исходом. Этот внук императора Карла Пятого был вдумчивым тактиком, долго готовящим каждую операцию, чтобы добиться гарантированного успеха, и никогда не отклонялся от своих планов. Для Генриха IV, склонного к внезапным озарениям и стремительным действиям, Александр Фарнезе был опасным противником.

До сих пор выполнить волю своего короля герцогу Пармскому мешали болезнь и мятежи в Нидерландах. Наконец 13-тысячная испанская армия тронулась в путь. 15 августа она соединилась с войсками Майенна. Вражеская армия приближалась к Парижу. 22 августа ее авангард был замечен неподалеку от Сен-Клу.

Снятие блокады

Королевский совет разошелся во мнениях по поводу дальнейших действий. Ла Ну предлагал не удаляться от Парижа, чтобы не лишаться преимуществ, достигнутых блокадой. На его взгляд, нужно было выждать, пока враг приблизится к пересеченной местности, к реке или лесу, и там застать его врасплох и разбить. Тюренн согласился с этим планом. Маршал Бирон, наоборот, советовал идти навстречу противнику и атаковать его там, где он находится, что было бы равносильно снятию осады. Позже маршала упрекали за то, что он умышленно дал скверный совет, чтобы отомстить королю, который все еще не отдал ему графство Перигор, обещанное 2 января 1589 г.

Мнение Бирона возобладало. Армия снялась с лагеря и пошла на Северо-Восток. В ночь с 29 на 30 августа король покинул свою штаб-квартиру в Шайо. Он собрал свою 25-тысячную армию в долине Бонди и 31 августа двинулся навстречу врагу. Он был убежден, что предстоит третья великая битва. Если он победит союзные войска, Париж упадет в его руки как спелый плод. В тот же вечер он описал свои переживания маркизе де Гершвилль, любви которой он в то время добивался: «Моя повелительница, я пишу вам эти строки накануне сражения. Исход его в деснице Господа, который уже распорядился, дабы случилось то, что должно случиться, и то, что он считает нужным для своей славы и блага моего народа. Если я проиграю, битву, вы меня никогда не увидите, я не из тех, кто бежит или отступает. Но заверяю вас, что если я буду умирать, моя предпоследняя мысль будет о вас, а последняя — о Боге, которому я вас препоручаю, как впрочем, и себя самого». Дотоле он еще не писал о возможности своей смерти.

Но сражения не будет. У знав, о приближении Генриха, Фарнезе и Майенн, которые шли вдоль по течению Марны, укрылись за небольшим болотом. Фарнезе знал о численном превосходстве королевских войск, так как наблюдал за ними с холма, и решил не ввязываться в бой. Ему поручили освободить Париж и обеспечить пополнение запасов продовольствия, остальное же — ненужный риск. Генрих IV тщетно несколько раз пытался навязать ему сражение. Он хотел выманить кабана из чащи, где тот затаился, но Фарнезе так и не вышел из своего убежища. Позже при первом же удобном случае он тайно ускользнул оттуда. 6 сентября его войско украдкой двинулось к Марне, переправилось через реку по наспех сооруженному мосту и напало на Ланьи. Операция была проведена так ловко, что Генрих IV не смог помочь городу. 7 сентября Ланьи капитулировал. А именно этот город контролировал речные перевозки по Марне.

Обманутые в своих надеждах на сражение, которого они с нетерпением ждали, дворяне один за другим попросили разрешения удалиться. Армия распалась за несколько дней. 11 сентября король вынужден был распустить оставшуюся часть личного состава. Когда он расставил в соседних с Парижем городах гарнизоны, у него осталось так мало солдат, что он не смог помешать Фарнезе захватить Сен-Мор, Корбей и Шарантон.

За две недели тщательно подготовленное для блокады войско прекратило свое существование. 30 августа в Париж прибыл первый обоз с продовольствием. Фарнезе сразу же после окончания своей миссии благополучно покинул Францию через Пикардию, несмотря на беспрестанные налеты роялистов и враждебность крестьян. Заканчивался 1590 год. Казалось, Арк и Иври ничего не дали. Король остался там же, где был 2 августа. О предел унижения! Парижане, которым удалось в одиночку защититься от своего короля ценой героически перенесенных ужасных страданий, одержали последнюю победу. 19 января 1591 года провалилась попытка нескольких переодетых мельниками дворян открыть ворота города, «Мучной день» преисполнил радостью и гордостью участников сопротивления, его сохранили в памяти как одну из героических дат лигистского календаря.

В то воскресенье — с нами Бог! — Умишком небогатый,

Не смог застигнуть нас врасплох Наш королек рогатый…

Глава седьмая Буря 1591–1592

1590 год не принес удачи ни Генриху IV, ни Лиге. Он даже преумножил всеобщее замешательство, страна жила в ожидании и страхе перед новыми испытаниями. Две смерти снова поставили под вопрос маневры Лиги по поводу выбора наследника короны. 9 мая умер так называемый Карл X, старый кардинал Бурбонский. Если его жизнь во мраке тюремной камеры не имела большого значения, то его смерть могла вызвать раздоры из-за престолонаследия и увеличить число претендентов. Как только стало известно о его болезни, Сорбонна снова подтвердила, что король Наваррский лишен права наследования и следует продолжать сопротивление. Кардинал Вандомский, сопровождавший останки своего дяди в Галльон, решил, что именно он имеет право наследовать покойному. 15 мая эта новость дошла до Парижа, совпав с началом блокады, а через несколько дней до Перроне, где находился герцог Майенн. Вопрос о короне был временно отложен, так как все Бурбоны, единственные потомки Людовика Святого, находились в лагере Беарнца — и протестанты, и католики.

Следующим умер другой старец, другой прелат — папа Сикст V. Гневливый наместник Святого Петра менял свое отношение к Генриху IV по мере того, как возрастали испанские притязания на господство. Он отказался отлучить от церкви присоединившихся к королю католических дворян, а также поднять налоги всего европейского духовенства, чтобы финансировать крестовый поход против Беарнца. Сикст V отказался также предоставить Лиге денежную помощь и согласился принять в качестве посла еретика, герцога Люксембургского. Что касается его легата в Париже, который превысил свои полномочия, то он пригрозил отрубить ему голову, если тот немедленно не покинет Париж и не присоединится к роялистским кардиналам в Туре. Он умер 27 августа 1590 года. Его внезапная смерть была слишком уж на руку Филиппу II, чтобы казаться естественной. Сразу же заговорили об отравлении. Известие о его кончине вызвало в Париже ликование, так там ненавидели «злого и хитрого» владыку. В Риме конклав дважды избирал верных приверженцев Мадрида, сначала Урбана VII, который вскоре умер, потом Григория XIV. Последний покорно утвердил буллы об отлучении Генриха IV от церкви. Новые папские буллы будут вывешены в Соборе Парижской Богоматери 3 июня 1591 года.

Трудный выбор

Новости из Италии были неблагоприятными, но и во Франции дело обстояло не лучше. Поскольку Карл X умер, Филипп II решил приложить все усилия, чтобы добиться избрания своей дочери королевой Франции. Испанские войска вторглись в Лангедок, несмотря на сопротивление, оказанное Монморанси. В Бретани герцог Меркер до сих пор не мог одолеть одного из Бурбонов, принца Домба, но прибытие испанских кораблей помогло лигистам взять верх. Высадилось 4000 солдат. Сначала они заняли предмостное укрепление, потом овладели Эннебоном. При осаде Ламбалля Генрих IV потерял одного из своих самых способных полководцев, героического Ла Ну. В Провансе герцог Савойский взял Фрежюс, потом Драгиньян, Экс и Марсель. Герцог был назначен генеральным наместником и наследственным графом Прованса. Он получил в ленное владение эту жемчужину французской короны от короля Испании, а не от короля Франции! Начался распад государства.

Уныние сломило моральный дух короля. «Господь дарует мне мир, — писал он Коризанде в начале блокады, — чтобы я смог немного отдохнуть. Я очень постарел. Нет числа злодеям, которых посылают меня убить, но Господь меня сохранит». Трудно сказать, было ли это равнодушие, фатализм или легкомыслие, но время от времени ему удавалось отвлечься от общего кризиса, спрятаться от бушевавшей бури и сосредоточить внимание на сегодняшнем дне и на своей борьбе. Этой ценой он выжил, а время меж тем работало на него. Но великих планов пока не было. Бороться с унынием ему помогала его личная храбрость. «Мне верно служат, — писал он далее своей возлюбленной, — и признаюсь вам, что враги мне скорее докучают, чем страшат меня». В письме к Рони, упрекавшего его в том, что он слишком рискует: «Друг мой, поскольку я сражаюсь за свою славу и корону, я ни в грош не ценю свою жизнь и все прочее». Каждое слово здесь — правда. Слава и корона — вот два земных блага, к которым он стремился. Первое роднит его с его дорогим дворянством, роднит и делает соперником, потому что он ревниво относится к успехам своих помощников. Он кривится, слушая об успехах своего кузена Суассона или Тюренна. Он иронизирует, когда Живри напыщенно сообщает ему о взятии Корбея и Ланьи: «Твои победы мешают мне спать, как давние победы Мильтиада и Фемистокла». Второе благо, корона, — это дело между Богом, отечеством и им самим. Никто в мире не разделит его судьбу. Никто не может диктовать ему свою волю. Подобно античному герою, он в одиночку несет бремя своего высокого предназначения. Что ему смерть, если он умрет увенчанный короной и прославленный на века. Однако полтора года войны «по-гугенотски» показали, что можно из нее извлечь. Не слишком много. Армия, которую приходится то собирать, то распускать, хроническое безденежье, непрочность союзов — с этим далеко не уедешь. А его противник — это уже не Майенн, лишенный войск, как и он сам, а Фарнезе с прославленной испанской пехотой, к тому же регулярно получающей жалованье. После многих проб и ошибок король вынужден будет постепенно менять тактику.

Первый вариант — предоставить Париж его мятежной судьбе, но он не сразу на это решится. Второй вариант — старательно избегать крупных столкновений с испанской армией, если она вернется во Францию, хоть и чрезвычайно велико будет искушение. Третий вариант — возобновить осадную войну, сделав упор на северную часть страны, чтобы пробить брешь в самых сильных лигистских регионах и создать заслон между Парижем и пикардийской границей. Жадная семья Габриель д'Эстре в некоторой степени повлияет на выбор этого варианта.

Нет короля Франции без канцлера. До сих пор эти обязанности временно исполнял кардинал Вандомский, но в декабре 1589 г. Генрих IV отобрал у него печати и 18 июля 1590 года назначил на его место канцлера прежнего короля, Филиппа де Шеверни. Конечно, он был пожилым человеком, угодливым, хитрым и малосимпатичным, и к тому же причинил много зла гугенотам, пока был у власти. Но времена изменились, и сегодня он мог принести большую пользу. Одно его имя покажет, что Франция не умерла. В том же месяце Королевский Совет пополнился еще одним влиятельным и уважаемым человеком, герцогом Неверским. Он был храбр, честен, неподкупен и умен.

Чтобы завоевать сердца, была предпринята новая пропагандистская кампания. В течение двух лет возрастало число патриотических сочинений, монархических трактатов и сатирических листков. Сюжетов для них было предостаточно с тех пор, как испанцы и савойцы захватили французские территории. Вершин красноречия достигли Антуан Арно и Мишель Юро. Произведение первого «Антииспанец» прозвучало как трубный звук. «Кровожадные тигры, — обращается он к подданным Филиппа II, — это вам не американские индейцы, неужели вы не боитесь, что вам придется встретиться лицом к лицу с тысячами настоящих французов, которые дадут вам сотни баталий, прежде чем стать испанцами? Пусть прежние короли Франции поднимутся из своих могил, чтобы прогнать этих полумавров, полуевреев, полусарацин. О Франциск I, о Генрих II, наши добрые короли, восстаньте из мертвых, разве вы не видите, что ваш смертельный враг занимает ваше королевство, ваш город Париж, ваш дворец, ваш Лувр?»

Союз с протестантскими государствами был необходим, чтобы увеличить ряды наемников. В Лондоне Тюренн терпеливо выслушал язвительные упреки Елизаветы по поводу организации блокады. Но потом королева смягчилась и собственноручно вышила белую перевязь для своего союзника, но этим и ограничилась, пока не узнала о высадке испанцев в Бретани и о взятии Эннбона, — это уже было непосредственной угрозой для Англии. Во Францию было послано 6000 англичан. В январе 1591 года Тюренн был в Голландии, потом в Германии. Принц Христиан Ангальтский пообещал привести через Арденны войска, набранные маркграфом Бранденбургским, ландграфом Гессенским, герцогами Саксонским и Вюртембергским и курфюрстом Пфальцским. Из Швейцарии прибыло еще 6000 солдат, и король купил в Швеции 6000 пушечных ядер. Таким образом, была сформирована армия численностью 30000 человек. В декларации от 8 марта 1591 года король распорядился, чтобы все дворяне от 20 до 60 лет явились в канцелярии судебных органов и сенешальств и заявили о своем желании служить в войсках короля. Однако наемники оставались основной ударной силой, а им нужно было платить.

Но платить-то было нечем. Король одалживал деньги то у жителей Ла Рошели, то у своего кузена кардинала Вандомского, то у членов Королевского Совета. Герцог Неверский продал свое столовое серебро, чтобы заплатить швейцарцам. Но основными кредиторами были, конечно, иностранные союзники: королева Англии, принцы и города Германии.

После неудачной блокады столицы в качестве театра военных действий был выбран северо-западный парижский район. Генрих IV вошел в него, преследуя отступающего Фарнезе, да там и остался. Члены Королевского Совета предложили возобновить наступление на Нормандию, чтобы взять Руан, все еще не признававший короля. Почти вся Нормандия перешла на его сторону, кроме ее столицы, и ходили слухи, что возникли глубокие разногласия между нормандским парламентом, наместником, городскими властями и жителями. Однако король направит свои усилия на Шартр. Историки, как правило, осуждали его за это и приписывали его решение влиянию Габриели д'Эстре, новой звезде, восходящей на его небосклоне. Вне всякого сомнения, на ней лежит вина за многие непоследовательные военные инициативы 1591–1592 гг., но отнюдь не за все.

Габриель

С тех пор как Великий Повеса уехал из По и Ажетмо, он не хранил верность Коризанде, и все об этом знали. Он, конечно, продолжал поверять просвещенной графине свои сокровенные мысли и заботы, но пыл своей страсти дарил случайным подругам на бивуаках и в военных лагерях. Какое-то время его официальной любовницей числилась Эстер Эмбер. Одни уступали после настойчивых домогательств, другие предлагали себя сами, и только одна наотрез отказала — Антуанетта де Пои, маркиза де Гершвиль, принадлежавшая к одной из самых знатных семей Сентонжа. Она блистала при дворе Генриха III, когда была супругой Анри де Силли, графа де Ла-Рош-Гийона. В 1586 г. после смерти мужа она удалилась в свои земли в Нормандии. Там зимой 1589 г. с ней и познакомился король. Маркиза принимала ухаживания, но не захотела фигурировать в его «донжуанском списке». Пришлось смириться. Вскоре Антуанетта вторично вышла замуж за Шарля дю Плесси Лианкура, который будет губернатором Парижа, а Антуанетта станет первой придворной дамой жены Генриха IV — королевы Марии Медичи.

Генрих быстро утешился в объятиях веселых монахинь. Размещение штаб-квартиры на Монмартре позволило королю и его товарищам вкусить любовь хорошеньких бенедиктинок из соседнего аббатства. Аббатисе Клод де Бовилльер было 18 лет. Она недолго сопротивлялась смелым атакам своего государя. Потом, 31 июля, штаб-квартира разместилась в Лоншане, недалеко от аббатства францисканок, чья распущенность была общеизвестна. Лоншан и Монмартр называли «складом армейских боеприпасов», как свидетельствует д'Обинье. Король одарил там своим вниманием двадцатидвухлетнюю Катрин де Верден. Этот эпизод породил каламбур Бирона: «В Париже все говорят, что вы сменили религию». — «Как это?» — «Религию Монмартра на религию Лоншана». Король расхохотался, так как на языке того времени слово «религия» значило также и «монастырь». Впрочем, похождения короля в монастырях дали пищу также и лигистским памфлетистам. В одном из памфлетов король сравнивается с бородатым козлом, идущим впереди стада «похотливых коз, главным образом монахинь, которых он таскает за собой по городам и весям».

После блокады король позволил себе несколько дней отдыха в Мант-ла-Жоли. Хоровод дам заигрывал с воинами. Мадам д'Юмьер дала понять, что готова пасть в объятия короля. Генрих, естественно, не упустил такой возможности, но без особого порыва. Звезда Габриели взойдет немного позже, в ноябре 1590 года. Король «провожал» в Пикардию испанские войска и остановился в замке Кэвр, расположенном между Компьенем и Суассоном. Первым, кто рассказал ему о ней, был его обер-шталмейстер Роже де Сен-Лари, сеньор де Белльгард. Он был одним из самых элегантных и блестящих мужчин его окружения, гасконец, племянник д'Эпернона, присоединившийся к королю с первыми придворными прежнего двора. Он был моложе Генриха на десять лет. В компьенском лагере он неосторожно похвастался своей победой, и король бесцеремонно увязался за ним в замок Кэвр, чтобы поглядеть на Габриель самому. О ней говорил ему еще один человек, это был Шеверни. Он давно уже был любовником мадам де Сурди, и ни для кого не было секретом его мирное сосуществование втроем — с ней и ее мужем. А мадам де Сурди была теткой Габриели. Она принадлежала к семье, в которой умели подчинять добродетель требованиям момента.

Габриель д'Эстре родилась в 1573 году. Ее отец Антуан д'Эстре, губернатор Ла Фера, не шибко знатный дворянин, был человеком бесхарактерным и ничтожным. Мать, Франсуаза Бабу де Ла Бурдезьер, принадлежала к старинному туренскому роду. В 1584 г., бросив семью, она сбежала в Овернь с молодым маркизом д'Алегром. Через четыре года после бегства матери Габриель поселилась в семейном замке Кэвр вместе со старшей сестрой Дианой. Их отец жил в Ла Фере, и девушек воспитывала их тетка Изабо Бабу, супруга Франсуа де Сурди и любовница канцлера. Габриель, белокожая голубоглазая блондинка, была ничем особенно не примечательна и не очень-то умна. Она не осталась равнодушной к красноречивым взглядам Белльгарда, который к тому же уверял, что хочет на ней жениться. Для нее это была бы блестящая партия. К несчастью обер-шталмейстера, король с первого взгляда влюбился в мадмуазель д'Эстре и поклялся ее завоевать. Однако сначала его поведение не выходило за рамки благопристойности. Габриель заметила, что король неравнодушен к ее чарам, но продолжала благосклонно принимать ухаживания своих поклонников, Белльгарда и герцога Лонгвилля. Вернувшись в Компьень, король узнал, что красавица продолжает предпочитать ему соперников, более молодых и более элегантных.

В припадке ревности он вызвал своего обер-шталмейстера и без обиняков заявил, что тот должен отказаться от возлюбленной из уважения к своему государю. Он уже считал Габриель своей собственностью. Белльгард был опытным царедворцем, привыкшим покоряться своим королям, будь то Генрих III или Генрих IV. Он и на этот раз сделал вид, что подчинился и пообещал поступить так, как требует король. Правда, от брачных планов пришлось отказаться. В остальном же он положился на случай. Габриель была тогда в Компьене. Король решил, что настал момент без всяких околичностей признаться ей в своей благосклонности. Девица рассчитывала выйти замуж за красивого и молодого обер-шталмейстера. Король, невзирая на свою корону, был стареющим мужчиной, обычно неряшливо одетым, неотесанным солдафоном. Она отважилась заявить ему, что никогда его не полюбит, и уехала в Кэвр.

Раздосадованный этим неожиданным сопротивлением, Генрих на следующий день с несколькими дворянами поехал за ней вслед. Поскольку дороги в Кэвр были опасными, он переоделся крестьянином и вошел в замок в рубище и деревянных башмаках, водрузив на голову мешок с соломой. Габриель в это время прогуливалась с сестрой по галерее. Она остолбенела, когда этот мужлан приблизился к ней, холодно сказав, что не в силах даже смотреть на него, так он уродлив, и быстро удалилась. Дело могло принять скверный оборот, но в семье Бабу было не принято отпускать короля с пустыми руками. Дамы уже несколько дней размышляли над ситуацией. Шеверни, вероятно, тоже. Если Генрих безумно влюблен, нужно уговорить Габриель покориться. Прочная связь может обеспечить богатство и успех всей семьи. Генрих практически был холостяком и, по его собственным словам, «королем без королевства, полководцем без денег и мужем без жены». Возможно, он уже созрел для длительной привязанности и откажется от мимолетных связей. После ухода Габриели дело в свои руки взяла ее старшая сестра Диана. Она пыталась смягчить «большое неудовольствие» короля и объяснила поведение Габриели ее стыдливостью и неопытностью. Результат не заставил себя ждать. Господин д'Эстре с двумя дочерьми был приглашен в компьенский лагерь.

Семейный клан вскоре был вознагражден за свои старания послужить интересам короля. Незадолго до этого лигисты захватили города, где губернаторами были Антуан д'Эстре и Франсуа де Сурди, один в Ла Фере, другой в Шартре. Разумеется, они хотели получить их назад. Но король еще не решил, как будут развиваться дальнейшие военные действия. В Совете преобладало мнение, что нужно вернуться в Нормандию и осадить Руан, что было логично. Но семья Габриели и канцлер Шеверни настояли на Шартре. Сурди был губернатором города, Шеверни имел в окрестностях Шартра большие владения.

Король согласился на этот план. 19 февраля 1591 г. он подошел к городу с армией, генеральным штабом и небольшим двором, в который, естественно, входили мадам де Сурди, Диана и Габриель. Король также отозвал Бирона из Нормандии и Шатильона из Берри, где они действовали довольно успешно. Прошли недели, а существенного результата не было. Каждый день в лагере пировали и танцевали, двор развлекался. Когда все ложились спать, король, взяв с собой сотню всадников, отправлялся в дозор. «Рони, — писал он своему другу в Мант, — я слышал, что вы устали и похудели от трудов. Если хотите отдохнуть и поправиться, приезжайте сюда». Шартрцы сопротивлялись дольше, чем предполагалось. Король терял терпение. Д'О и еще несколько членов Совета предлагали снять осаду и во всем винили Шеверни. Перед тем как уйти, они все же предприняли последнюю попытку штурма. Она удалась, и город сдался. Король вошел туда 19 апреля и назначил канцлера губернатором, а Сурди — комендантом. По словам д'Обинье, осада была предпринята «ради прекрасных глаз». По-видимому, Габриель к тому времени уже уступила королю. Взятие Шартра взволновало парижан. Не начало ли это нового наступления? Но события следующих недель опровергли их страхи. Разрывавшийся между членами Совета и семейством д'Эстре Беарнец не принимал окончательного решения: Нормандия или Пикардия. Он взял Оно, Дурдан и Удан, потом вернулся в Санлис, затем в Мант, ненадолго остановился в Дьеппе, чтобы встретить подкрепление из Англии, и снова вернулся в Пикардию. Это было не то, на что рассчитывала королева Елизавета, когда подписывала Гринвичский договор с французскими эмиссарами и послала во Францию своего фаворита графа Эссекса во главе 4000 солдат. Помощь, которую она пообещала, предназначалась для того, чтобы взять Руан и обеспечить совместное сопротивление испанским экспедиционным войскам.

Но у ее «дорогого брата» Генриха были другие планы. С тех пор как в войну вступили испанские войска, Пикардия стала плацдармом для вторжения. Герцог Майенн даже хотел проложить там себе коридор с прилегающими укрепленными городами и для начала взял Шато-Тьерри. С сентября два важных города находились в руках короля, Сен-Кентен, который присоединился добровольно, и Корби, который был взят штурмом. Бирон захватил также Шони. Итак, у короля были веские причины вернуться в этот район и начать осаду Нуайона, но меж тем поползли слухи, что этот план исходил от Габриели и был подсказан ее семейством, чтобы с выгодой заменить Ла Фер. Есть основания верить этим слухам — когда через три недели, 19 августа, Нуайон был взят, отец Габриели Антуан д'Эстре был назначен его губернатором, а ее брат Франсуа-Аннибаль — епископом. Все, в том числе и королева Англии, отлично знали что король подчиняется желаниям этой семейки. В октябре ее посол напишет ей: «Король выбрал этот город из-за пылкой любви к дочери губернатора».

После захвата Нуайона по крайней мере можно было надеяться, что Генрих двинется в Нормандию. Он же предпочел отправиться в Арденны, в гости к герцогу Неверскому, потом по дороге в Седан заехал со всеми принцами крови к Тюренну, который недавно женился на наследнице герцога Бульонского. Теперь он обязан был защищать интересы короля на северо-восточной границе и отражать атаки герцога Лотарингского. В то же время подошел принц Ангальтский с 15000-тысячной армией, набранной в Германии. 29 сентября недалеко от Вердена король произвел смотр этим войскам. Но вернувшись в Нуайон, он не спешил покидать город и расстаться с Габриелью. Наконец, в конце ноября он решился на отъезд.

Вторая нормандская кампания

Осада Руана затянется еще дольше, чем осада Шартра, подвергнув тяжелому испытанию терпение командиров и стойкость солдат. Нормандская столица, окрыленная успехом парижан, горела желанием тоже выстоять. Ее губернатором был сын Майенна, а комендантом гарнизона — способный военачальник Андре де Виллар. Он сумел использовать фанатизм руанцев, заранее подготовив город к длительной обороне и рассчитывая воспользоваться ошибками противника. А они будут. В ставке короля Бирон пользовался репутацией энергичного и решительного полководца, однако поговаривали, что он без особой надобности умышленно затягивает операции. Его упрекали также в том, что он избрал основной своей целью неприступный форт Сент-Катрин, тогда как непрерывная осада самого города могла бы привести к желаемому результату. Почему бы не использовать жесткую блокаду, тем более что королевские войска были довольно малочисленными: 2500 швейцарцев, 3000 ландскнехтов, 3000 французов и 400 англичан?

Осада больших городов не занимала короля. Он скучал, во всем, исключая штурмы и кавалерийские налеты, полагался на Бирона или других военачальников. Проходили недели, дело затягивалось. Генеральный штаб с нетерпением ждал известий из Пикардии. Стало известно, что Фарнезе готов снова вмешаться, но поставил определенные условия Майенну. Он хотел получить город Ла Фер и разместить там испанский гарнизон. Крепость должна была стать первым звеном в цепи укрепленных точек, расположенных в 10 лье друг от друга. Майенну не нравилась столь явная оккупация французской территории. Несколько недель он колебался, но в январе 1592 г. вынужден был подчиниться требованиям испанцев. В виде компенсации Филипп II пообещал ему 400000 экю в год на продолжение войны. Фарнезе с 23000-й армией и Майенн сообща выступили в поход на Нормандию. Для короля прошлогодняя ситуация у стен Парижа могла теперь повториться с Руаном. Новая дилемма — оставаться на месте и ждать или сниматься с лагеря и атаковать. Король рвался скрестить оружие с врагом. Ему не терпелось помериться силами с герцогом Пармским. Чтобы не снимать осаду, он оставил у Руана большую часть армии во главе с Бироном, а сам с 6000 кавалеристов направился на Север. После короткой стычки с врагом он вернулся в Невшатель-ан-Бре. Оттуда 5 февраля 1592 г. с 400 кавалеристов он совершил смелый рейд в Омаль. Рони пытался его удержать, сказав, что подобная неосторожность пристала рядовому командиру, но жизнь короля принадлежит его подданным. Генрих IV не внял его увещеваниям, чуть не попал в плен, с трудом отбился, повернул назад и получил пулю в поясницу.

В Париже известие о ранении короля преисполнило радостью сердца горожан. Священник Буше уверял, что ненавистный враг обязан своим спасением магической силе «знаков», которые он носит на своем теле. Значит, дьявол с ним заодно. Это всего лишь «комариный укус», уверял раненый Морнея, вернувшегося из Лондона. Сущие пустяки, главное — поскорее убраться, так как Фарнезе и Майенн уже были у Невшателя. Оседлав коня, Генрих вновь обрел юношеский пыл гасконского вояки, каким он был во времена Каора или Мон-де-Марсана. Со своим небольшим мобильным войском он скакал по стране, атакуя и тут же скрываясь. Вероятно, он предпочитал эту полную приключений жизнь скучному существованию осаждавших в траншеях Дарнеталя, так как новости из Руана были неутешительными.

Особое усилие требовалось от инженеров. Король приказал изготовить в дьеппском арсенале четыре пуленепробиваемые и огнеупорные повозки, обитые шерстью и полотном и вмещающие по 80 человек. 10 февраля они прибыли к Руану, но осажденных это не смутило. 26 февраля Виллар совершил общую вылазку, которая увенчалась успехом. Королевские войска понесли тяжелые потери, и Генрих не смог помешать Фарнезе и Майенну войти в город 20 апреля, после чего дал сигнал к отступлению. Дворянские отряды один за одним покинули войско, иностранные наемники были изнурены или больны.

Освободив от осады Руан, Фарнезе взял Кодбек, где был ранен, потом захватил Ивето. Генрих IV его преследовал, пытаясь зажать между морем и Сеной. Правда, он одержал много частичных успехов, но старый раненый лев не замедлял своего продвижения из-за столь незначительных уколов. Он продолжал свой путь, достиг Парижа с левого берега, потом двинулся во Фландрию.

Но судьба продолжала обрушивать на Генриха IV удар за ударом. Он с трудом взял Эперне и Провен, во время осады Эперне погиб Бирон. Принцы крови были разбиты в Краоне испанскими войсками, высадившимися в Блаве. Испанцы распространили свое господство на всю Бретань и Мэн, Лангедок и Гиень. Герцог Немурский завладел Вьенной в Дофине. Уже в конце 1591 г. положение было не очень хорошим, но в начале 1592 г. оно значительно ухудшилось. Несмотря на все свои подвиги, король уразумел, что военная удача от него отвернулась. В этих условиях следовало более серьезно, чем в прошлые месяцы, задуматься о переговорах.

Диалог мог установиться только между ним и Майенном. Но оба они были побежденными. Ситуация сложилась в пользу радикальных сил и короля Испании. Париж бурлил, как никогда раньше, с тех пор как в его стенах разместился гарнизон из 4000 испанцев и неаполитанцев. Там не смолкали крики, речи и угрозы, устраивались многолюдные процессии. В марте 1591 г. проповедники начали обличать «политиков». Священник Буше призывал уничтожить их всех; пришло время, говорил он, взяться за серп и нож. Прибытие в августе молодого герцога Гиза, сбежавшего из турского замка, где он находился в заключении, вызвало безмерный восторг. Давид, чудесным образом спасшийся, чтобы стать во главе избранного народа! Наконец-то явился настоящий Гиз, способный обуздать беарнскую лисицу, не то что этот бездарный Майенн! Общество созрело для нанесения удара по умеренным и предателям.

15 ноября за связь с врагом были арестованы, а потом без суда и следствия повешены первый президент Парламента Барнабе Бриссон и два советника. Из рук в руки начали передаваться списки лиц, подлежащих немедленному уничтожению. Акт насилия в Париже поверг в ужас всю страну. Казнь членов Парламента была покушением на правосудие, на высшие государственные инстанции, потрясением устоев общества. Парижане перешли все границы, они заперлись в своем бункере посреди всеобщего негодования. Майенн, вне себя от гнева, вошел в город и тотчас же принял необходимые меры, чтобы выразить свое крайнее возмущение кровавым актом насилия. 4 декабря в зале Кариатид Лувра было совершено несколько казней, но поплатились только пешки, так как главные виновники — священники — были неприкосновенными. Комендант Бастилии Бюсси-Леклерк спешно покинул город вместе с Кроме и Лонуа, самыми скомпрометированными членами совета Шестнадцати.

Третья партия

Майенн не один боролся с собственной партией. В лагере Генриха IV тоже возникла новая оппозиция. Нужно признать, что его религиозное кредо все еще оставалось неопределенным. Он не сдержал ни одного из своих обещаний, данных 4 августа: созыв собора и Генеральных Штатов, обучение догмам католицизма. Было также известно, что он собирался дать своим друзьям-гугенотам статус наибольшего благоприятствования. Могли ли католики ему после этого доверять? Епископ Эвре в качестве предупреждения запретил исповедовать и причащать католиков из окружения короля. Множились попытки заставить его отречься от протестантства. Великий герцог Тосканский пообещал Морнею 20000 экю, если он убедит своего государя.

До сих пор непримиримая политика вызывала к Генриху симпатии приверженцев галликанской традиции. По совету президента Парижского Парламента Арле король пригрозил папе расколом и назначением патриарха французской церкви. Папа Григорий XIV повторил отлучение от церкви, объявленное Сикстом V, так как парламент Тура приказал палачу всенародно сжечь папскую буллу, и послал в Париж нового нунция Леандриани. Он также собрал армию из швейцарцев и миланцев для похода на нечестивую Францию. Парламент Шалона немедленно выразил протест против его тирании. Даже не посоветовавшись с королем, он в постановлении от 10 июня 1591 г. осудил папские инициативы, объявил его буллы недействительными и противозаконными, запретил им повиноваться и издал постановление об аресте легата.

14 июля Генрих IV издал в Манте эдикт, в котором напомнил о своем уважении к католической религии, о ранее данном обязательстве подчиниться решению «собора или представительного собрания». Одновременно, желая быть беспристрастным, он снова ввел в действие самые веротерпимые эдикты прошлых лет — Пуатьерский 1577 г. и мирный договор во Фле 1580 г. Используя недовольство священнослужителей крайностями папы Григория XIV, король 4 июля призвал собраться всех представителей высшего духовенства, чтобы рассмотреть обоснованность папских булл. Несмотря на запрещение легата, большинство прелатов, кардиналы, епископы, аббаты и каноники ответили на приглашение. Высокое собрание вынесло вердикт, которого от него ожидали. В своем заявлении от 21 сентября оно выразило сожаление, что папа так плохо осведомлен о состоянии дел в королевстве. Буллы были ему «подсказаны врагами Франции». Долг настоящих католиков и французов — сообща молиться о том, чтобы Бог «просветил сердце нашего короля и вернул его в лоно католической церкви». Текст заявления был обнародован по всей Франции и прочитан во время проповедей священниками и викариями. Однако собрание прелатов не было тем долгожданным собором, который мог бы заставить короля изменить религию. Оно ограничилось простым пожеланием.

Скрывали ли бесконечные обещания Беарнца его глубокое равнодушие к религии? Предвещали ли они окончательное решение, которое откладывалось до более благоприятного момента, или таили в себе категорический отказ? В 1591–1592 гг. католики задавали себе тот же вопрос, что и мы сегодня. Нельзя не учитывать нерешительность, порой свойственную Беарнцу. Пока он может пребывать и дальше в этой двусмысленной ситуации, он ее не изменит, так же как ничего не предпримет, чтобы урегулировать свое семейное положение, тоже порядком двусмысленное. Каков был его расчет? Ни у кого не вызывать недовольства, сохранить рядом с собой и католиков, и протестантов и положиться на будущее? Или виною тут был его фатализм, умственная леность, страх перед трудным решением? Возможно, другое объяснение носит политический, макиавеллистский характер. Раз ему удалось привлечь к себе столько католиков только обещаниями, почему же не продержать их в напряжении до последних и окончательных событий — входа в Париж и коронации? Кто после этого осмелится поучать короля Франции и заставлять его сменить религию?

Но эта выжидательная политика натолкнулась на человеческий фактор. В апреле 1592 г. новый папа Клемент VIII в своем послании к легату снова объявил Генриха лишенным права наследования короны Франции. Лигисты уже давно так считали, теперь об этом начали задумываться разочарованные умеренные католики. Давая обещания и не выполняя их, Беарнец в конце концов начал раздражать католиков из своего окружения, старую гвардию Генриха III, а также принцев крови. Если Генрих Наваррский не перейдет в католичество, можно найти и других претендентов. По словам английского посла, даже бастард Карла IX, граф Овернский Карл Валуа тоже предъявил претензии на корону. Самыми опасными, конечно, были Бурбоны. Взоры устремились на второго кардинала Бурбонского (бывшего Вандомского), который еще не принял постриг и мог легко перейти в состояние мирянина. Он уже унаследовал от своего дяди руанское епископство, почему же ему не унаследовать его корону, став Карлом XI? Вокруг него сплотились недовольные и потерявшие надежду католики. Эти люди искали решения в политическом вакууме, пусть это будет даже происпанское решение.

Кроме кардинала Бурбонского, Генриху IV следовало также опасаться своего кузена, графа Суассона. Король был убежден, что вытравил любовь к нему из сердца своей сестры Екатерины. Для большей верности он пообещал ее руку Генриху Бурбонскому, ставшему герцогом Монпансье после смерти своего отца. Какова же была его ярость, когда он узнал, что Суассон не повиновался его приказу и находился с Екатериной в По, где влюбленные обручились. В сложившейся обстановке этот брак представлял большую опасность для короля. Суассон тоже был Бурбоном, но в отличие от Генриха католиком. Союз с Екатериной Бурбонской усилит его позиции в глазах общественного мнения. Более того, если король умрет не оставив потомства, — а его не предвиделось, так как он уже давно жил врозь с женой, — дети Суассона унаследуют от матери все владения Альбре, Беарн и наваррскую корону. Таким образом, Суассон получил бы «все наследство», как говорил Нострадамус, и Генрих IV его за это ненавидел.

Ответные действия не заставили себя ждать. С Суассоном и Екатериной, виновными в том, что подписали брачные обязательства без разрешения короля, как это было принято среди высшей аристократии, а тем более, когда это касалось членов его семьи, король обошелся, как с бунтарями. Первый председатель Совета Беарна 6 апреля получил ряд грозных приказов. Под страхом смерти ему запрещалось потворствовать намерениям графа Суассона, и прибывший в По отряд полиции разлучил жениха и невесту.

В мае 1592 г. маршал д'Омон и герцог Лонгвилль примкнули к третьей партии вслед за первыми диссидентами Лаварденом, графом де Людом и маркизом д'О. Гаранты обещания, которое они скрепили своими подписями 4 августа 1589 г., католические вельможи отказали королю в доверии.

Вынужденная мера

Итак, король и Майенн растеряли часть своих сторонников, когда в марте-апреле между ними начались переговоры. Инициатива исходила не от самого Майенна, а от здравомыслящих людей из его окружения, опасавшихся возрастающего влияния Испании на герцога, в частности, от его самого дальновидного политического советчика Жаннена. По поручению Жаннена Вилльруа возобновил контакты с Морнеем и представил на рассмотрение Майенна докладную записку. Он оставил в стороне вопрос о религии короля и ограничился требованиями, касающимися управления страной и регулярного созыва Генеральных Штатов. Майенн медлил с ответом и в завершение своих размышлений представил ряд требований, которые превзошли все опасения. Условием своего присоединения он поставил настоящее разрушение королевства: управление тринадцатью провинциями для себя, членов своей семьи и главных вождей Лиги. Девять остальных провинций должны перейти к католическим вельможам и принцам крови из окружения короля. Для себя он хотел еще должность наместника королевства и меч коннетабля, содержание в 300000 ливров, для своих друзей — уплату всех долгов, пенсии и маршальские жезлы. Что касается гугенотов, то они отныне должны быть лишены права занимать государственные должности.

16 июня 1592 г. удрученный Морней представил Совету этот дерзкий меморандум, вызвавший всеобщее негодование. Однако его следовало принять во внимание, чтобы начать переговоры. Впрочем, король знал, что положение его противника ухудшается и что за его безмерными требованиями кроется глубокая растерянность. Сейчас Майенн представлял только аристократическую Лигу, оторванную от своей базы. В Париже настроения изменились, многие отвернулись от экстремистов и примкнули к «политикам». Началась оттепель. По словам Пьера де Л'Этуаля, 10000 парижан переметнулись в другой лагерь. Весь Парламент, крупная буржуазия, большая часть населения скромного достатка были за переговоры и мир. В доме бывшего стойкого лигиста, купеческого старшины Клода д'Обре, начали собираться умеренные. Они внедрились в высшие структуры лигистской партии. Контакты с Генрихом IV становились все более частыми.

В этих условиях король мог дать Майенну кой-какие обещания. Нужно было сократить срок переговоров, чтобы враг не использовал их для подготовки нового наступления. Король даже пообещал Майенну и его потомкам Бургундию в суверенное владение. Но главное было не в этом: он снова пообещал в заранее назначенный срок выслушать наставления «с целью воссоединения с католической церковью». Католики-роялисты были направлены к папе, чтобы сообщить ему об этом решении. Эту декларацию назвали «вынужденной мерой» (14 апреля 1594 г.). Гугенот Морней, возможно, тешил себя надеждой, что и на этот раз хватит одного обещания. Но прав оказался шут короля Шико. В начале года он произнес пророческие слова: «Друг мой, я считаю, что все, что ты делаешь, тебе не поможет, коли не сделаешься католиком».

Глава восьмая Месса короля 1592–1593

Казалось, что небольшая фраза из декларации чудесным образом изменила ход событий. После тяжелой весны 1592 г. началась череда успехов по всему королевству. Ставший герцогом Бульонским, Тюренн разбил в Шампани герцога Лотарингского. В Лангедоке контрнаступление роялистов обратило в бегство армию маршала Жуайеза. В Провансе герцог д'Эпернон, перешедший на сторону Беарнца после блокады Парижа, разгромил у Антиба герцога Савойского.

Генрих воспрянул духом и теперь ставил перед собой разумные задачи. Раз нельзя взять силой крупные города, нужно изводить их осадами. Блокада Парижа два года тому назад была близка к успеху, и король понял, что там уже не все полны решимости стоять до конца. И если столица снова подвергнется лишениям, общественное мнение наверняка качнется в сторону переговоров. В мае король укрепил Квилльбер в устье Сены, контролирующий судоходство вверх по реке. Одновременно он подтянул свои войска к столице. Некоторые города, например, Сен-Дени, были сохранены, другие снова взяты. Устоял только один город, Дре. В конце кампании король займется им лично.

Чтобы подкрепить обещания, данные в декларации от 4 апреля, король 4 октября направил к папе кардинала Гонди и бывшего посла Генриха III в Ватикане Жана де Вивонна, маркиза де Пизани. Они должны были засвидетельствовать Клементу VIII почтение и сыновнюю преданность Генриха IV, как и подобает преемнику христианнейших королей, его предшественников.

Раскол парижского общества

Этот демарш соответствовал ожиданиям «политиков», особенно парижских, которые теперь открыто отмежевались от Майенна и Шестнадцати. К ним присоединился кое-кто из духовенства, в частности, священник церкви Сент-Эсташ Рене Бенуа, аббат монастыря Святой Женевьевы Жозеф Фулон и епископ Парижский Гонди. Их кредо — уговорить короля перейти в католичество.

Несмотря на казнь президента Бриссона, члены Парламента тоже были сторонниками переговоров. Буржуазия и муниципалитет придерживались такого же мнения. Начали стихийно собираться квартальные сходки, требовавшие созвать общее собрание в Ратуше. Прибытие Майенна с небольшим войском не изменило решения горожан, собравшихся 24 августа начать переговоры с королем, чтобы добиться от него свободной торговли между Парижем и соседними легистскими городами, а также разрешения крестьянам беспрепятственно обрабатывать землю на прилегающей территории.

Положение Майенна становилось все более щекотливым. С Филиппом II он был связан обещанием посадить на престол инфанту, что являлось условием для выплаты ему нескольких тысяч экю. Клемент VIII, со своей стороны, поручил своему легату добиться выбора короля, «преисполненного в душе веры в истинность католической религии», и не допустить признания отступника. Поэтому Майенн не мог позволить парижанам вести переговоры с врагом. Он прибегнул к привычным средствам: использовал для агитации проповедников и теологов Сорбонны, но парижане их больше не слушали. В Ратуше 31 октября, а также 4 и 6 ноября состоялись собрания. Майенн отправился на них, чтобы надавить на присутствующих: «Чего хочет этот народ? Что еще я должен для него сделать?» — «Монсеньор, он требует короля». — «Но когда он у них будет, разве этот король сделает больше, чем делаю я?»

Но третье собрание проголосовало за то, чтобы послать делегацию к королю. Генрих IV в свою очередь приказал парламенту Шалона вынести постановление, которое категорически осуждало выборы короля Франции собранием мятежников и запрещало французам участвовать в Генеральных Штатах.

Однако Филипп II не собирался уступать. Александр Фарнезе получил приказ подготовить третье наступление, чтобы воздействовать на депутатов предстоящих Генеральных Штатов как силой, так и подкупом. Добиться от них голосования, соответствующего желаниям Мадрида, — значит увенчать успехом тридцать лет психологического давления, стоившего тонн золота и тысяч погибших. Для большей гарантии успеха своих планов он потребовал созвать Генеральные Штаты в городе, контролируемом испанскими войсками, — или в Реймсе, или в Суассоне. Если совет Шестнадцати согласился с его решением, то Майенн не собирался жертвовать семейными притязаниями в угоду королю Испании и заявил, что Генеральные Штаты будут заседать в Париже. Мадрид приказал Фарнезе выступить в поход. 20 ноября испанский авангард снова перешел границу, и испанский генералиссимус уже готовился выехать ему вслед, как вдруг резко ухудшилось его здоровье. Через две недели он умер. После смерти Гиза это был второй подарок судьбы для Беарнца. С исчезновением с европейской сцены великого испанского полководца, который уже дважды его обыграл, король мог надеяться на успех своих военных операций. Испания не сможет найти достойную замену Фарнезе. В Париже совет Шестнадцати тяжело переживал этот неожиданный удар. Он попросил, чтобы во главе испанских войск стал сын Фарнезе или эрцгерцог Эрнест Габсбург, сын императора Рудольфа II. Эрнест действительно был назначен наместником Нидерландов, а герцогу Фериа поручили возглавить армию, но упущенное время уже не будет наверстано.

Приближалась дата открытия Генеральных Штатов. 20 декабря число депутатов, которые смогли добраться до Парижа, было столь незначительным, что заседание пришлось перенести на 17, а потом на 25 января 1593 г. Депутаты один за другим прибывали в столицу. Большинство из них были за победу Лиги, которую они считали единственным гарантом сохранения католической религии, но существовало много нюансов. Во-первых,