загрузка...
Перескочить к меню

Врата времени (fb2)

- Врата времени (пер. Е. Гаркави, ...) (и.с. Хронос-3) 3.73 Мб, 634с. (скачать fb2) - Рэй Дуглас Брэдбери - Роберт Энсон Хайнлайн - Говард Филлипс Лавкрафт - Филип Хосе Фармер - Джером Биксби

Настройки текста:



Врата времени

Вместо предисловия

В тот миг, когда перед горящим бомбардировщиком распахнулись Врата Времени – врата параллельного мира, двое чудом уцелевших американцев не представляли, что их ждет…

А ждала их другая Земля – планета, где нет Американского континента, жестокий мир, не знающий христианства и не ведающий жалости; мир, где во славу странных богов на скованных льдами просторах обрушиваются друг на друга бронированные орды империй и королевств. Перкуния, Блодландия, Итскапинтик, Икхвани – с изощренной жестокостью их правители пытаются похитить друг у друга американских летчиков – лейтенанта Ту Хокса и сержанта О’Брайена, заставить их работать на себя и, воспользовавшись их знаниями, развернуть войну в воздухе.

Но выжили не только американцы. Пилот сбившего их немецкого истребителя попадает в этот параллельный мир вместе с ними – его холодный ум и жажда власти во многом изменят их судьбу…

…А далее – повести и рассказы, другие миры, неожиданные и парадоксальные. Там земляне с летающих городов будущего в столкновении с убийцами-Прокторами восстанавливают справедливость на Большом Магеллановом Облаке, а другие земляне едва не гибнут, побежденные загадочной тварью с безымянной планетки; там пробуждается вызванная из небытия нежить, а новоявленное божество устанавливает Золотой Век; там открывается бесконечный путь в преисподнюю, а тени воителей прошлого разбивают армаду одержимых жаждой истребления звездолетов-роботов…

Филип Жозе Фармер Врата времени

1

Прошел ровно год, как война наконец закончилась, и мой издатель решил направить меня в норвежский городок Ставангер – записать нашумевшую историю Роджера Ту Хокса и заключить с ним контракт на условиях весьма и весьма выгодных для автора, особенно если вспомнить, что напечататься после войны было очень непросто. Честно говоря, я сам мечтал встретиться с Ту Хоксом и попросту напросился на это задание – ибо слухи о нем, противоречивые и невероятные, меньше всего походили на правду, хотя рассказчики клялись в абсолютной своей правдивости.

Любопытство как заноза сидело во мне, так что, не подвернись столь удачно предложение моего шефа, я бы, пожалуй, даже рискнул взять расчет и, не задумываясь о последствиях, помчался бы в Норвегию. Кстати, результат подобного безумия выглядел однозначно: сложности послевоенного времени практически не давали надежды на вакантное место очеркиста или репортера. Мир лежал в руинах, и умение каменщика или слесаря ценилось много выше искусства владеть пером.

Но люди, тем не менее, оставались людьми и продолжали читать и, как ни странно, покупать книги. Газеты подогревали интерес к таинственному Роджеру Ту Хоксу, почти каждый хоть что-то да слышал о нем, но лично знавших его либо невозможно было найти, либо они уже перекочевали в мир иной.

Единственным средством передвижения, на которое мне удалось раздобыть билет, оказалась древняя чадящая посудина, тащившаяся до Ставангера морем целую неделю. Оказались мы там поздним вечером, и мне стоило больших усилий выяснить на моем скверном норвежском, где находится гостиница, имеющая, по моим данным, в числе своих постояльцев Ту Хокса.

Ехать пришлось на другой конец города, и тройной тариф на такси отнюдь не улучшил настроения, но при виде отеля я несколько приободрился: он был ярко освещен и казался оазисом комфорта среди мрачных улочек, где тьму разрежали лишь мутные пятна фонарей, а по обочинам мелькали безликие дома с наглухо зашторенными окнами. А здесь, в просторном светлом холле, жизнь била ключом: люди смеялись, беззаботно болтали и несомненно были счастливы сознанием того, что тяготы минувшей войны остались позади окончательно и бесповоротно.

Портье сообщил мне, что Ту Хокс уже прошел в банкетный зал. Мэр Ставангера устраивал сегодня какой-то прием, и именно это послужило причиной удивившей меня радостной суеты в холле.

Узнать Ту Хокса среди гостей труда не составило: его лицо слишком часто мелькало на страницах газет, и гадать, кто стоит в углу, окруженный кольцом приглашенных, не приходилось. Не переставая извиняться, я протиснулся вперед и оказался рядом. Что сказать? Чуть выше среднего роста, приятное широкоскулое лицо с четко вырезанными крыльями орлиного носа. Темно-каштановые волосы. Смуглая кожа, но лишь немногим темнее, чем у любого хорошо загоревшего норвежца. Зато глаза! Они не вязались с его внешностью привлекательного европейца – пронзительные, льдисто-серые, словно небо полярной зимы. Держа бокал, он что-то говорил мягким, слегка приглушенным баритоном, изредка улыбаясь немного застенчивой мальчишеской улыбкой. Норвежский язык он, очевидно, знал еще хуже меня, грамматика хромала на обе ноги, а акцент был просто ужасен. Рядом с Ту Хоксом спокойно стаяла красивая, изящная блондинка; судя по фотографиям в прессе – его жена.

Воспользовавшись первой же короткой паузой, я представился. Поскольку мой издатель письменно оговорил эту встречу заранее, Ту Хокс должен был вспомнить о ней и, соответственно, обо мне. Действительно, он обернулся и, вежливо осведомившись, благополучно ли я путешествовал, добавил с той же обаятельной улыбкой:

– А я уж было решил, что ваш шеф почему-то передумал и вы не приедете…

Помолчав, он пояснил:

– Через два дня я покидаю Норвегию. А значит, смогу уделить вам от силы день-полтора. С рассказом придется спешить, и будем надеяться, что вы сумеете запомнить всё. Кстати, как у вас с памятью?

– Без проблем, – поклялся я. – Даже учитывая мою и вашу неизбежную бессонницу в эту ночь. Когда начнем?

– Сейчас же. Я только попрощаюсь с мэром.

Минут через пять мы уже были в его номере. Пока я извлекал из чемоданчика документы, бумагу и набор ручек, Ту Хокс водрузил на электроплитку устрашающих размеров кофейник.

– Не уверен, – проговорил он негромко, – правильно ли я поступаю, но мне нужны деньги, а эта книга – самый простой и, честный способ получить их. Может случиться и так, что я не смогу вернуться за гонораром… Все будет зависеть от того, что ждет меня в конце Пути…

Я удивленно приподнял брови, но промолчал. Ту Хокс быстро пересек комнату, снял со шкафа небольшой глобус и бережно поставил его на стол. Маленький земной шар был устаревшего образца, с довоенными границами уже исчезнувших государств.

– Подойдите ближе, – позвал Ту Хокс, – я покажу вам, где начался мой Путь.

Медленно повернув шар глобуса, он придержал его пальцем и коснулся кончиком карандаша точки чуть западнее Черного моря.

– Плоешти… – прошептал он. – Вот здесь. Я начну отсюда; хотя мог бы рассказать многое о том, что было до того, но это долгая история и займет она слишком много времени – а его-то у нас как раз и нет. Но я могу оставить вам свои дневники, где описал наиболее важное из моей биографии до того самого дня, когда мы получили задание бомбить нефтепромыслы у Плоешти.

– Плоешти… Это Румыния, да? – блеснул я эрудицией.

– Точно. Крупнейшие нефтепромыслы и нефтеперерабатывающие заводы немцев. Лишить немцев всего этого горючего, лишить возможности воевать – это было основной целью нашего девятого авиаполка, поднявшегося в небо с аэродрома в Южной Италии. Американцам удалось осуществить массированный налет на Плоешти, когда война шла уже четыре года, зато в воздух поднялись сразу сто семьдесят пять четырехмоторных бомбардировщиков. Вполне достаточно, чтобы сжечь дотла все нефтехранилища и сровнять с землей заводы. Если бы не один пустячок, о котором командование не сочло нужным сообщить. Никто не позаботился сказать нам, что и сам город, и нефтепромыслы защищены двойным кольцом зенитных батарей всех калибров. Правда, скажи они нам это – ничего бы не изменилось. Мы и так знали, что идем не на прогулку. Я был командиром В-24, «Гайаваты», – Ту Хокс усмехнулся, – так мы прозвали нашу машину. Вторым пилотом у меня летал Джим Эндрюс. Славный он был парень, этот Джимми, хоть и вырос в Алабаме, и его ничуть не смущало, что половина крови во мне – индейская. В общем, мы с ним крепко сдружились.

Ту Хокс улыбнулся и добавил:

– Да, я совсем забыл сказать вам, моя мать из ирокезов, а вот отец – самый что ни на есть чистокровный шотландец.

Кивнув, я осторожно спросил:

– А в рукописи… ну, в записках, вы не забыли упомянуть об этом?

– Нет, конечно не забыл. Итак…

2

Ведущий звена бомбардировщиков упрямо держал курс к югу от Тырговиште. Вместо того чтобы повернуть на север, к Плоешти, он продолжал идти в сторону Бухареста. Ошибка штурмана всполошила пилотов, и, нарушая строжайший приказ, в эфир полетели радиозапросы ведомых. Однако командир звена, не отзываясь, упорно не менял курс. Держась за ведущей машиной, лейтенант Ту Хокс заметил маслянисто-черное облако, клубившееся у самого горизонта, – это горели нефтехранилища. Первая волна бомбардировщиков накрыла цель. Ту Хокс снова и снова спрашивал себя, как же мог полковник не заметить расползшиеся на полнеба и постепенно уходившие назад сгустки дыма. Совершенно неожиданно ведущая машина сделала резкий разворот, наконец-то нацелившись на горящие прииски. Пытаясь сохранить строй, Ту Хокс и другие пилоты спешно повторили маневр. Четыре мотора «Гайаваты» надсадно взревели, увлекая самолет на предельной скорости все ближе и ближе к цели. Звено бомбардировщиков стремительно понеслось вниз, выходя на необходимую для атаки трехсотфутовую высоту. Под крылом замелькали, сменяя друг друга, разноцветные лоскуты полей, паутина каналов, спичечные коробки домов, серые ленты дорог. Впереди на клубящейся стене дыма тускло отсвечивали китообразные туши заградительных аэростатов.

Не так, всё не так! Ту Хокс прикусил губу, сдерживая готовые вырваться проклятия: звено вышло на цель с другой стороны, и теперь весь штабной инструктаж о расположении объектов не стоил и цента. При заходе с юга все снимки воздушной разведки годились разве что для клозета. Но он промолчал, не желая показывать сидевшему рядом Эндрюсу свою растерянность.

Не выйдя еще и к первой линии аэростатов, бомбардировщики оказались под плотным огнем немецких зенитных батарей. Каждый стог сена на лугу, каждый куст, каждый невзрачный сарай – все обернулось прекрасно замаскированными позициями зениток. Из-за безобидных кустиков, из неприметных окопчиков и траншей навстречу несущимся на бреющем полете самолетам остервенело залаяли автоматные очереди. Стоявшие на заброшенной железнодорожной ветке старые вагоны внезапно ощетинились длинными дымными пиками – это вступили в игру длинноствольные 88-миллиметровые зенитки, плюющиеся зажигательной шрапнелью.

Близкие разрывы сотрясали «Гайавату», осколки скрежетали и щелкали по обшивке, впивались в фюзеляж и плоскости. Машина содрогалась. Стиснув зубы, оба бортовых стрелка пытались не выпустить из прицела позиции зениток. Мир вокруг казался гигантской светящейся паутиной, сотканной из нитей трассирующих пуль дымными пауками разрывов.

Несколько машин уже горело, другие, спешно отбомбившись, рвались прочь из зоны обстрела, натужно набирая высоту на двух-трех неповрежденных моторах. Безумная какофония взрывов, воя моторов и грохота бортовых пушек терзала нервы невыносимой болью.

Лейтенант Ту Хокс, сжимая штурвал, пока еще удерживал машину в разваливающемся строю. Удивительное везение: ни одного прямого попадания, все четыре мотора целы, подача горючего в норме, бензобак не пробит… Вот тогда и раздался в наушниках панический вопль одного из стрелков:

– Командир, хвостовая часть фюзеляжа – вдребезги!

Ту Хокс сжал зубы и непроизвольно оглянулся – самолет, летевший справа, разваливался, словно рассеченный страшным ударом исполинского меча; машина слева вдруг провалилась вниз, задирая дымящийся нос. Прямое попадание… Уже у самой земли она исчезла в облаке черно-багрового пламени.

Перед завесой аэростатов строй окончательно рассыпался. Закладывая крутые виражи, пилоты уцелевших машин пытались не столкнуться с сетью стальных тросов. Сквозь поредевшую пелену дыма внизу обозначились бесконечные ряды нефтяных цистерн и очистных башен. Вспыхнули двигатели летящего в паре с «Гайаватой» бомбардировщика, он обрушился на какой-то барак и взорвался. Еще один американец, волоча за собой дымные шлейфы, безнадежно уходил к земле. Другой бомбардировщик, объятый пламенем, уже избавившись от бомб, пытался набрать высоту: экипаж, очевидно, рассчитывал спастись ка парашютах.

Серия бомб головного Б-24 впереди четко накрыла цель, нефтяные цистерны беззвучно лопнули, взметнувшись к небу шквалом пламени; ослепительным фейерверком брызнули обломки вышек. Ударная волна жестко ударила по «Гайавате», подбросила вверх и тут же потащила вниз. Намертво вцепившись в штурвалы, Ту Хокс и Эндрюс яростно боролись, пытаясь выровнять машину, и почти не заметили, как самолет полковника, будто сломанная игрушка, беспомощно закувыркался, разваливаясь в воздухе.

Но «Гайавата» еще держался. На просторном – от горизонта до горизонта – поле прямо по курсу тянулись ряды буровых вышек, переплетения трубопроводов и составы железнодорожных цистерн.

– Цель! Бомбы сбросить! – рявкнул Ту Хокс в микрофон и инстинктивно напрягся, ожидая рывка освобожденной от груза машины. Но не дождался. Ответом ему был плачущий крик второго стрелка О’Брайена:

– Всё, командир! Гиссар убит! Лежит тут, на полу, у бомбового люка…

Ту Хокс выругался. Выгодная цель с каждой секундой убегала назад. Оглядевшись, он поймал взглядом железнодорожную развилку чуть дальше по курсу и направил туда «Гайавату». Эндрюс поспешно надавил кнопку бомбосбрасывателя, и освободившаяся от груза машина устремилась вверх. Вернулся Эндрюс, размазывая ладонью грязь по потному лицу.

– Чарли тоже убит, – удивительно спокойно сообщил он. – Вся хвостовая часть как решето, еле держится.

– Когда же нас долбануло? – Щека Ту Хокса дернулась. – Я ничего не заметил…

– Я тоже, – отозвался Эндрюс. – Да и какая разница. Мы теперь в любом случае не дотянем…

Ту Хокс не ответил и развернул машину вправо, пытаясь выйти на прежний курс. Самолет трясло как в лихорадке. Внезапный оглушительный взрыв шквальным ветром пронесся по пилотской кабине. Там, где сидел Эндрюс плексиглас колпака вдруг разлетелся мутными осколками, и тело второго пилота безжизненно обвисло на ремнях, запрокинув окровавленное нечто с торчащими вместо лица осколками костей.

Ту Хокс резко взял на юго-запад, но уже на выходе из виража машину вновь ударило. Раздался пронзительный скрежет металла; треск разламывающегося фюзеляжа слился с ревом вспыхнувшего в левом баке горючего. Отлетел, рассыпаясь в воздухе, пропеллер.

Ну хоть на двух, хоть ка одном моторе, но только продержаться, только выше, выше, набрать высоту, а там – прыгать… – металась в мозгу Ту Хокса одна-единственная мысль, а сам он из последних сил пытался выровнять едва слушавшуюся рулей машину.

…И тут странное чувство внезапно нахлынуло на него, странное чувство раздвоения сознания. Длилось оно какое-то мгновение, но, уйдя, оставило непонятную уверенность, что за этот неуловимый миг в реальный мир вторглось нечто чуждое, чужеродное, неземное… И самым странным было знание, что с ним самим, с Роджером Ту Хоксом, ничего не случилось. Не шок, не краткая потеря сознания – нет, это было что-то внешнее, будто и он, и его бомбардировщик какой-то неведомой силой вырваны из реального мира, будто на мгновение порвались все связи причин и следствий, будто…

Но наваждение это тотчас схлынуло, ушло, когда «Гайавата» внезапно, будто протаранив изнутри стену преисподней, вырвался в тишину. Ни грохота разрывов, ни летящих прямо в лицо огненных трасс. Тишина. И только ветер, посвист ветра в разбитой кабине…

Откуда-то из небытия, словно в небе раскрылся и мгновенно захлопнулся невидимый люк, рядом с машиной Ту Хокса черной молнией вынырнул истребитель и ринулся навстречу горящему бомбардировщику. Ни осмыслить, откуда взялся противник, ни определить его тип Ту Хокс не успел. Столкновение казалось неизбежным, но немецкий истребитель, перевернувшись через крыло, ловко ушел вниз, прямо под брюхо «Гайаваты». Бортовые пушки немца выплеснули пламя, и левое крыло «Гайаваты», легко и почти неслышно отделившись от фюзеляжа, серым парусом ушло вниз.

Но Ту Хокс уже не видел этого: он прыгнул, сразу же дернув кольцо, – они были так низко, что соблюдать инструкции мог только ненормальный. Проваливаясь навстречу земле, он позволил себе удивиться. Сгинул с горизонта горящий Плоешти, исчезли нефтепромыслы. Вместо пригородов, над которыми они пролетали минутой раньше, под ними оказались немощеные дороги, рощицы и редкие хутора. На абсолютно чистом горизонте – ни облачка дыма.

Резкий рывок парашюта заставил его поднять голову. Слева, чуть выше, покачивался тоже только что раскрывшийся серебристый купол; присмотревшись, Ту Хокс узнал Пата О’Брайена, второго стрелка. Итак, из пятерых лишь им двоим выпало пережить «Гайавату»; то, что совсем недавно было бомбардировщиком, воющим клубком огня и дыма неслось к земле. Через мгновение за ближайшей рощей взметнулся дымный гриб, рассыпавшись снопом искр.

3

Ту Хокс настороженно всматривался в приближающуюся землю. Чем ниже он опускался, тем больше различал деталей, но обзор постепенно сужался.

Благодаря сильному ветру его сносило в сторону, за лес, к скошенному пшеничному полю. За полем тянулась узкая, окаймленная кустарником тропка, ведущая к какой-то странной постройке с конусообразной соломенной крышей, чуть поодаль сиротливо притулился кособокий сарай и столь же неказистого вида хозяйственные сооружения. В глубине виднелся обнесенный плетеной загородкой сад; за ним – поросший густым ивняком ручей.

Как Ту Хокс и предчувствовал, он опустился возле самой опушки, задев ногами крону невысокого дерева. Порыв ветра потянул купол парашюта вбок, закрутил, пилота поволокло по земле. Внизу деревья защищали от ветра, и коснувшийся травы купол моментально опал. Секундой позже Ту Хокс уже твердо стоял на ногах. Отстегнув стропы, он торопливо скатывал парашют. Тем же был занят и приземлившийся неподалеку О’Брайен.

Свернув упругий шелк в скатку, Ту Хокс бросился к О’Брайену, смотревшему куда-то в сторону и выразительно жестикулировавшему.

– Командир, ты заметил солдат у… ну, как это здесь называется… хутора? – встретил его встревоженный О’Брайен.

Ту Хокс нахмурился:

– Скверно. Куда они шли? К нам? От нас?

– Они были на дороге, которая пересекается с этой. Там что-то вроде грунтового шоссе. Подробнее я сверху не разглядел… – Ирландец на миг запнулся и хихикнул: – Но черт меня побери, если местные вояки не выглядят немножко идиотами!

– Идиотами?

О’Брайен стащил шлем со слипшейся ярко-рыжей шевелюры, пригладил ее короткопалой веснушчатой пятерней и заявил:

– Ага! У них были повозки, запряженные ослами, а впереди колонны ползли две машины, похожие на что угодно, кроме нормальных машин. Одна была чем-то вроде броневика – я видел такие в книжках о первой мировой войне.

– Ладно! Отходим в лес и первым делом закапываем парашюты, – распорядился Ту Хокс. – Кстати, тебе случайно не удалось прихватить НЗ?

О’Брайен покачал головой и криво усмехнулся:

– Знаешь, босс, я чертовски рад, что сумел прихватить в целости собственную шкуру. Может, другим больше повезло?

– Нет, парень, – тихо ответил Ту Хокс. – Другим не повезло совсем.

Пробираясь вместе с О’Брайеном сквозь густой подлесок, Ту Хокс заставлял себя быть спокойным, хотя руки его дрожали. Всё в норме, уже всё в норме, отдохнуть малость – и порядок… Увы, отдыха-то как раз и не предвиделось. Немцы или румыны наверняка уже прочесывают лес, а кто-нибудь из местных вполне мог заметить парашюты и известить власти либо по телефону, либо послав гонца на ближайший пост.

Стоя на коленях, Ту Хокс тщательно забросал землей и прелыми листьями засунутый в углубление между двумя стволами парашют. Поднялся, отряхнул прилипший мусор и замер, озадаченный внезапно заинтересовавшим его обстоятельством. Он вдруг вспомнил, что во время прыжка не заметил с высоты ни единого телеграфного столба. Ничего похожего на привычное переплетение проводов, убегающих к горизонту. Странно… Румыния, правда, не центр цивилизации, но ведь бой-то шел над самыми нефтепромыслами, а немецкий истребитель атаковал «Гайавату» совсем недалеко от Плоешти. А кстати, сам истребитель откуда взялся? Так внезапно и странно. Ту Хокс готов был поклясться, что враг просто вынырнул из неба…

Убедившись, что парашют закопан надежно, Ту Хокс стянул тяжелый комбинезон и наконец-то почувствовал себя свободней. Практичный О’Брайен сделал это еще раньше и теперь, потирая челюсть, подозрительно косился по сторонам.

– Уж очень тихо тут, лейтенант, а? Боюсь, не к добру… – Он покосился на кобуру под мышкой Ту Хокса. – Н-да, пушка, что говорить. Патронов-то сколько?

– Пять в обойме, двадцать в запасе.

– Н-да, – повторил ирландец и добавил с наигранной бодростью: – Все же лучше чем ничего. С одними нашими ножами мы бы далеко не ушли.

– Кто знает… – задумчиво откликнулся Ту Хокс. Добыв из планшета карту, он расстелил ее на траве. Затем оба заспорили, что делать дальше. Через полчаса волнение и поистине летняя жара заставили их сбросить куртки и расстегнуть рубашки. План появился. Даже целых три. Объединяла варианты лишь необходимость идти ночью, отсиживаясь днем в укрытии.

– Вернемся к опушке – оттуда видна дорога, – предложил Ту Хокс. – Да и за фермой приглядеть не помешает. Допустим, мы счастливчики и никто ничего не заметил. Но если хоть кто-то из местных все же видел нас, считай, что облава может начаться в любую минуту. Так что лучше уж контролировать ситуацию, чтобы вовремя отсюда исчезнуть.

Потянулись бесконечные минуты абсолютной тишины. Лишь жужжание слепней, комариный звон – и изредка сдавленные проклятия людей: гнус пикировал не хуже немецких истребителей. Полчаса. Вокруг – ни души, ни звука, только убаюкивающее шуршание теплого ветерка в листве… Лишь однажды где-то вдалеке залаяла собака и донеслось ленивое мычание коровы.

Еще полчаса. Ничего. О’Брайен тоскливо вздохнул, пытаясь устроиться поудобнее.

– Охотника из тебя не получится, это точно… – шепнул Ту Хокс.

– Я же не индеец, – обиженно отплатил О’Брайен. – Зато в любом городе не растеряюсь.

– Да уж. Но пока мы не в городе, учись терпеть.

Спустя еще четверть часа лейтенант кивнул своему товарищу:

– Ладно. Теперь к ферме, только тихо, поищем съестного… А если что – оттуда к лесу ближе.

Поднявшись с земли, Ту Хокс неторопливо зашагал вперед, придерживая за плечо неугомонного О’Брайена. Ирландец упорно пытался перейти на бег.

– Не спеши, парень, некуда нам спешить. Идем спокойно – значит имеем полное право разгуливать тут. Тогда хоть и увидят, внимания не обратят. А вот если побежим, любой заподозрит, что тут что-то неладно.

Перепрыгнув через заполненную водой канаву, отделявшую стерню от дороги, они ступили на утрамбованную землю. Недавний дождь прибил пыль, в выбоинах поблескивали подсыхающие лужицы. Приглядевшись, Ту Хокс различил множество отпечатков коровьих и овечьих копыт, перечеркнутых широкими росчерками колес проезжавших недавно машин.

– И ни единого следа подковы… – пробормотал лейтенант.

– Ну и что? – отозвался ирландец.

– Да так, ничего, – отмахнулся Ту Хокс, берясь за щеколду калитки и отмечая про себя, что и засов, и непривычной формы петли выструганы из дерева.

Просторный двор был пуст, за исключением нескольких уныло щипавших пожухлую траву курдючных овец, которые сонно подняли головы и медленно потрусили к сараю, где умиротворенно квохтали куры да изредка фыркало какое-то животное. Дом под островерхой соломенной крышей, выстроенный латинской буквой «L» из потемневших грубо обструганных бревен с замазанными глиной щелями, оказался неожиданно большим. Почти усадьба, и уж никак не крестьянская изба: три комнаты, не меньше, а возможно, и больше… Удивила Ту Хокса дверь – прочная, потемневшая, с грубо намалеванной на ней головой орла. Над орлом был изображен глаз, а еще выше – черный косой крест.

Откинув деревянный крюк, Ту Хокс шагнул было через порог – и замер: из-за угла дома появилась женщина. Испуганно вскрикнув, она остановилась как вкопанная, ее смуглое лицо побледнело.

Кляня в душе собственную леность на инструктажах и лихорадочно припоминая слова, Ту Хокс выдавил улыбку, а вместе с ней – приветственную фразу по-румынски.

Женщина изумленно нахмурила брови, но все же сделала пару шагов вперед, произнеся несколько гортанных слов на совершенно неизвестном языке. Лицо у нее было открытое, добродушное, длинные черные волосы заплетены в косы и щедро политы каким-то маслом; на шее – ожерелье из красных и белых ракушек; одета в старую синюю кофту и широкую бордовую юбку до щиколоток; ноги – босые, перепачканные птичьим пометом… «Несомненно, здешняя хуторянка, – с облегчением убедился Ту Хокс, – и, кажется, с ней можно договориться».

Попытка заговорить по-немецки была не более удачной. Когда в конце концов Ту Хокс, признавая поражение, развел руками, женщина медленно, с трудом произнесла какую-то фразу на другом, явно чужом для нее языке.

Ту Хокс вновь пожал плечами – и настороженность в глубине женских глаз моментально исчезла. Она улыбнулась и снова быстро заговорила. Нечто знакомое почудилось Ту Хоксу в ее речи: вслушиваясь, он словно бы узнавал те или иные слова. Почти узнавал…

– А если жестами? – вмешался О’Брайен и ткнул себя в грудь: – Я…

Но женщина, глядя куда-то мимо него, вдруг взволнованно протянула руку в сторону дороги. Летчики обернулись: там, блестя металлом под яркими лучами солнца, ехала машина…

– Сматываемся, командир! – энергично кивая на спасительную сень леса, заключил ирландец.

– Поздновато, пожалуй. – Ту Хокс мысленно прикинул расстояние от опушки до фермы. – Уже не успеть. Ну что ж… – Он не договорил, женщина решила за него. Крепко ухватив Ту Хокса за локоть, она потянула его за угол, другой рукой маня за собою ирландца. Намерения ее были вполне очевидны: по каким-то причинам хозяйка превратилась в их сообщницу и хотела спрятать американцев от тех, кто приближался в сверкающей металлом машине.

Ту Хокс счел за благо подчиниться. Запоздалое бегство к лесу могло плохо кончиться.

Обогнув дом, нежданная проводница взбежала на заднее крыльцо, вновь призывно махнув рукой. Спеша за ней через кухню, Ту Хокс успел заметить сложенный из камня очаг, ярко тлеющие угли и большой чугунный котел на треноге. Женщина откинула крышку узкого люка и решительным движением указала вниз. Подпол в чужом доме вполне мог оказаться ловушкой, но выбирать не приходилось. Кивнув О’Брайену, Ту Хокс пропустил стрелка вперед и сам неловко спустился по перекладинам узкой лесенки. Люк захлопнулся – и наступила тьма.

4

Наверху что-то заскрежетало, затем грохнуло о доски. Хозяйка, очевидно, строила над ними баррикаду из мебели. О’Брайен извлек карманный фонарик и посветил по сторонам. Луч обежал низкую тесную комнатку – обычный погреб с обмазанными глиной стенами и земляным полом. Прямо перед их лицами с балки свисали два копченых окорока, на полках и на полу громоздились кадушки соленых огурцов и солонины, глубокие миски, до краев засыпанные бобами, круги остро пахнущего овечьего сыра. Возле груды пустых мешков валялась треснувшая деревянная маска, мгновенно приковавшая внимание Ту Хокса. Лик демона, монстра из страшной сказки с сохранившейся кое-где раскраской напоминал нечто неуловимо знакомое, полузабытое…

– Чуднáя вещица, – шепнул О’Брайен и добавил уже громче: – Вообще все здесь чуднóе, а, лейтенант? А теперь я скажу, что давно собирался сказать, и можешь считать меня кретином! Так вот, прямо перед тем как на нас выскочил тот немецкий истребитель, меня словно бы закачало, голова пошла кругом. Ну вроде морской болезни что-то. Решил – в горячке зацепило. Но ведь ни царапины! Я и думать-то забыл. А потом это повторилось уже в лесу. Правда, слабее…

О’Брайен помолчал.

– И знаешь, командир, сдается мне, что случилось кое-что похуже зениток. И вообще хуже многого.

Ту Хокс задумчиво кивнул:

– Пожалуй. Сам чувствую – что-то неладно, но разобраться пока не могу.

Послышалось урчание подъезжающей машины. Судя по звуку двигателя – чуть сбоку, над их головами, – та остановилась совсем рядом с домом. Подсвечивая фонариком, О’Брайен отыскал наиболее уязвимое место между стенами и потолком и начал пальцами выцарапывать сухую глину в зазоре между стенкой подпола и нижним брусом дома. Довольно скоро тонкий луч дневного света просочился в подвал. Щель была не шире сантиметра, но сквозь нее просматривался двор. Из странного вида машины уже выбирались солдаты, впрочем, машина выглядела не то чтобы странно, но… старомодно, что ли.

– Н-да, – промелькнуло у Ту Хокса, – Румыния, пусть и с лучшими в Европе нефтепромыслами, все же удивительно отсталая страна. Ну и то славно, что солдатики – не из германского вермахта. Форма совсем другая и вообще ни на что не похожа. Подобного обмундирования не попадалось даже на бесчисленных фотографиях при инструктаже.

Офицер – или, во всяком случае, некто отдающий распоряжения – щеголял блестящим шлемом в виде металлической волчьей головы с разинутой пастью, в глубине которой смутно виднелось лицо. По бокам шлема торчали весьма натурального вида волчьи уши. На офицере была серо-зеленая длинная куртка с меховым воротником; алые рейтузы в обтяжку, на коленях – вышитые бычьи головы; костюм довершали мягкие полусапожки. Что-то приказывая, офицер то и дело повелительно размахивал пистолетом совершенно неизвестной системы, а когда он повернулся, летчики с изумлением разглядели свисающий с пояса широкий меч в черных ножнах.

Шлемы солдат были попроще командирского – просто остроконечные колпаки, защищающие лоб и затылок; шинели – черные, почти до икр, с подобранными и пристегнутыми к бокам полами; алые шаровары заправлены в низкие сапоги. У каждого – меч на кожаной перевязи в руках – какие-то допотопные ружья с неуклюжими револьверными барабанами вместо обычных магазинов! Офицер, насколько это позволял разглядеть шлем, был гладко выбрит, остальные – бородаты и нечесаны, сальные космы, выбивающиеся из-под шлемов, придавали им какой-то цыганистый, диковатый вид.

С ружьями наготове солдаты рассыпались по двору, заглядывая в каждый закоулок. Захлопали двери, над головами летчиков прогрохотали сапоги. Офицер, видимо, допрашивал хозяйку: до Ту Хокса доносились голоса – мужской, тщательно и раздельно выговаривающий слова явно известного ему только по учебникам языка, и женский – быстрые, сбивчивые фразы на родном наречии. И опять прозвучало в них нечто неуловимо знакомое; внимательно прислушиваясь, Ту Хокс пытался уловить смысл. Порой ему казалось, что он уже почти понял то или иное слово, но фраза сменялась фразой, и смысл ускользал, память пасовала. Минут через десять протестующее кудахтанье кур возвестило, что на птичнике началась экспроприация в пользу армии. Да, подумал Ту Хокс, война есть война. Но, с другой стороны, не на своей же земле. Хотя… их спасительница и эти солдаты – разной национальности. Он же сам слышал, как трудно давался офицеру допрос на чужом языке… Или женщина вовсе не румынка, а, скажем, мадьярка – венгров в Румынии много. Логично, но Ту Хокс почему- то никак не мог избавиться от неуверенности. Слишком чуднó, как сказал О’Брайен.

Солдаты, обремененные добычей, весело гоготали; на молча стоящую в стороне хозяйку внимания не обращал никто. Наконец офицер что-то отрывисто выкрикнул, и солдаты полезли в машину. У многих на поясах болтались связки трофейных кур.

Когда урчание мотора стихло в отдалении, Ту Хокс впервые позволил себе расслабиться, прислонившись к стене. Так. Солдаты вряд ли искали именно их, уж очень плохо искали. Иначе обязательно простучали бы пол и сразу нашли люк. Значит, охотились не за летчиками. Тогда за кем?..

Теперь ему очень хотелось поскорее выбраться из подвала, но торопиться не следовало. Солдаты вполне могли вернуться.

Уже в сумерках наверху снова послышались чьи-то шаги, загрохотала передвигаемая мебель. Скрипнула, приподнимаясь, крышка люка, и свет лампы тусклым прямоугольником упал на земляной пол.

Сжимая в руке пистолет, Ту Хокс начал осторожно взбираться по лестнице, твердо решив, уж если на то пойдет, продать свою жизнь подороже.

Ничего опасного, впрочем, не было. У самого люка стоял мирно жующий бутерброд мужчина, и даже охотничий нож у него за поясом не выглядел угрозой – так спокойно он наблюдал за вылезавшими из подвала незнакомцами. Лицо его было непроницаемо. Пряди таких же, как у хозяйки, иссиня-черных волос беспорядочно падали на лоб и шею. Грубая домотканая рубаха и такие же штаны, грязные сапоги, резкий запах давно немытого тела. Супруг спасительницы? Судя по возрасту, скорее отец.

В кухне ярко пылал очаг, над огнем кипело какое-то варево. Щедро зачерпнув из котла, хозяйка наполнила похлебкой две глиняные миски и жестом пригласила мужчин к столу. Еще в подвале О’Брайен и Ту Хокс перекусили окороком и огурчиками, но Ту Хокс опасался, что отказ обидит хозяев. Улыбнувшись женщине, лейтенант подтолкнул ирландца к столу и посоветовал не брезговать угощением.

При первых же прозвучавших словах на бесстрастном лице старика отразилось неприкрытое изумление, он хмурил брови, поочередно оглядывая странных гостей.

Положив перед летчиками пару деревянных ложек, хозяйка принялась хлопотать по дому, а хуторянин, в раздумье походив у стены, вполголоса бросил ей несколько слов, пожал плечами и подсел к миске с недоеденной похлебкой.

Ели молча. Когда миски опустели, хозяин поднялся и красноречиво поманил гостей за собой. Откинув прикрывавшую двери тонкую занавеску, все трое вышли из дома. Проходя мимо редкой сетчатой ткани, неспособной, вероятно, защитить даже от комаров, Ту Хокс коснулся ее и вдруг уловил нечто знакомое – горьковатый аромат, запах масла, тот же, что исходил от умащенных волос женщины.

И этот-то запах, а не слова, сделал смутную тревогу предчувствием. Ту Хокс вспомнил: не такой, но похожий запах витал над густыми прическами его индейских тетушек. Обычай смазывать волосы маслом подсолнечника – обычай индейцев. Предчувствие стало догадкой, и она не показалась нелепой. Все становилось на свои места; в незнакомой речи хозяев явно проскальзывало нечто напоминавшее говор ирокезов! Звучание, строй фраз – все безусловно похоже: так говорят онондаги, могавки, сиу, чероки. Слова, правда, оставались непонятными, но он мог поклясться, что это не был ни румынский, ни любой из славянских языков…

Рассказать о своих догадках О’Брайену Ту Хокс не рискнул: уж слишком невероятно было поверить в такое и самому.

Не оглядываясь, хозяин провел их к сараю в глубине двора, отпер заскрипевшие ворота, которые захлопнулись, едва летчики переступили порог. Внутри царила непроглядная тьма. Ту Хокс на ощупь отыскал плечо О’Брайена и толкнул стрелка в сторону. Если проводник решит напасть, пусть не сразу найдет их. С полминуты было слышно только, как шуршат соломой потревоженные мыши. Затем – негромкое звяканье металла… Или клацанье взводимого курка? Ту Хокс присел, положив вспотевшую ладонь на рукоять пистолета. Внезапно вспыхнувшая спичка осветила фигуру хозяина, подносившего огонь к масляной лампе. Старик подкрутил фитиль, и рожденные неверным светом по стенам заплясали тени.

Увидев настороженность гостей, старик усмехнулся и кивнул на неприметную дверь в противоположной стене сарая. Дойдя до нее, он осторожно стукнул три раза, затем, выждав несколько секунд, – еще три. Кто-то отворил. Пропустив летчиков вперед, старик шагнул следом и плотно прикрыл за собою дверь.

В тесной низкой пристройке кроме них оказались еще шестеро. Теснота. Воздух спертый. Вонь грязного белья и прогорклого масла. Пятеро смуглолицых мужчин примостились на корточках – спины подпирают бревенчатый сруб; одежда та же, что на хозяине, – грязная донельзя. У двоих – длинноствольные шомпольные ружья, третий держит наготове лук с наложенной на тетиву стрелой. Еще у двоих ружья с револьверными барабанами, почти такие же, как те, что Ту Хокс видел у солдат днем. И у каждого на поясе – длинный нож в кожаных ножнах.

– Господи помилуй, – выдохнул О’Брайен, не столько испуганный, сколько ошеломленный при виде этих диких фигур, вооруженных допотопным оружием. Но удивительнее всего было то, что здесь оказалась женщина. Совсем молодая, одетая столь же неприглядно, как остальные, но этим внешнее сходство и исчерпывалось: под слоем грязи кожа незнакомки была все же гораздо светлее, чем у других. Пепельные волосы, маленький прямой нос, твердо очерченный подбородок и чуть надменный прищур голубых глаз, подчеркивающий красоту холодного лица.

«Увы, – подумал Ту Хокс, очутившись рядом с ней, – от красотки пахнет».

От девушки исходил такой же тяжелый запах, как и от остальных. Грязные руки, обломанные почерневшие ногти – судя по всему, девчонке изрядно досталось. Да и вся экзотическая группа напоминала то ли беглых каторжников то ли одичавших после поражения повстанцев.

Предводительствовал ими высоченный, смахивающий на жердь парень с голодно запавшими щеками и пристальным взглядом горящих черных глаз. Черная копна волос острижена по бокам, производя на голове впечатление шлема. Он оказался единственным, кто был обут в относительно прочные сапоги. Руки – в сплошной татуировке, изображавшей причудливое сплетение демонских физиономий.

Говоря со стариком, парень то и дело бросал косые взгляды на американцев. Ту Хокс жадно ловил каждое произнесенное слово, и временами ему казалось, что он почти понимает ту или иную фразу. Но он все еще сомневался.

Пару раз Джикозес (так звучало имя вожака в устах хуторянина) спрашивал о чем-то девушку, причем на совсем другом языке, странным образом тоже напомнившем Ту Хоксу что-то удивительно знакомое. Этот второй язык был скорее сродни чему-то европейскому, северному! Скандинавия? Пожалуй, грубоват. Немцы? Стоп. Точно. Больше всего похоже на нижненемецкие диалекты…

Внезапно Джикозес шагнул к летчикам, прямо и жестко вглядываясь в их лица, затем, помедлив, осмотрел американцев с головы до ног. Грязный палец коснулся нашивок О’Брайена, прошелся по лейтенантским полоскам на воротнике Ту Хокса. Несколько фраз, непонятных, но явно вопросительных. И – столь же явное недоумение, когда Ту Хокс попытался объясниться на ирокезском и наречии чероки: Джикозес ошеломленно вскинул брови и переключился на язык, на котором недавно говорил с девушкой. Ту Хокс пожал плечами. Джикозес заговорил на каком-то ином языке, еще не слышанном американцами, затем – медленно да с трудом – испробовал два других. Когда Джикозес красноречиво махнул рукой и повернулся к своим людям, Ту Хокс был уверен в одном: парень, знающий столько языков, далеко не прост.

Тем временем сидящие, подчиняясь коротким командам Джикозеса, собирались: мужчины, подтянув ремни, забросили на плечи ружья, девушка, добыв из глубин мешковатой куртки револьвер, пересчитала патроны. Оглядев еще раз американцев, Джикозес вдруг что-то сообразил и потянулся к кобуре Ту Хокса. Лейтенант, дружелюбно улыбаясь, отрицательно покачал головой, осторожно, чтобы никого не испугать, извлек пистолет, вытянул из рукоятки обойму и вбил обратно со щегольским стуком. Затем, щелкнув предохранителем, убрал оружие и выразительно указал поочередно на себя, О’Брайена и Джикозеса. Мы – с вами!

«Повстанцы» взволнованно зашумели, но Джикозес, как и положено вожаку, смирил их любопытство властным взмахом. Старик хозяин задул лампу; люди, вмиг умолкнув, цепочкой направились, к выходу. И вскоре их окружал лес – суровый и неприветливый.

5

Всю ночь шла заросшими лесными тропами группа Джикозеса, покидая спасительное прикрытие нависших ветвей только для того, чтобы перебежать поляну. В застывшем, мрачно чернеющем лесу раздавался единственный звук – шорох их собственных шагов… Лишь под утро, отыскав неглубокий сухой овраг, надежно скрытый сверху кустарником, Джикозес решился устроить привал.

Уже засыпая на охапке прошлогодней листвы, О’Брайен шепнул Ту Хоксу:

– По-моему, наши бравые ребята держат курс на северо-восток. Может, хотят махнуть через границу, в Россию?

Ту Хокс молча кивнул – он сам подумывал о том же.

О’Брайен вдруг встрепенулся:

– Но эти парни, не румыны и не русские. И не поляки! У нас в Чикаго их всех прорва, но никто не лопочет так, как эти… Кто же они такие, черт бы, их побрал?!

– Наверно, какой-то редкий диалект, – покривил душой Ту Хокс. Смутные догадки его были слишком фантастичны, чтобы делиться с впечатлительным ирландцем.

– А знаешь, что еще мне показалось совсем чудным? – продолжал окончательно раздумавший засыпать О’Брайен. – Лошадей-то нигде нет, даже на хуторе… Не могли же немцы реквизировать коняг подчистую, а?

– Я тоже думал об этом. На снимках нашей авиаразведки, которые я просматривал перед вылетом, они мелькали довольно часто. Возможно, сами жители попрятали их от греха. – Ту Хокс зевнул. – Ну ладно, хватит. Спать пора. Нам предстоит долгая и трудная ночь.

Но сперва им пришлось испытать все прелести дня: комары, зудевшие в темноте, не унялись и с рассветом. Шипя под нос проклятия, летчики пытались зарыться поглубже в листья, но комарье доставало и там. Только теперь Ту Хокс понял, почему, несмотря на отчаянный зной, их спутники преют в своей грубой и тяжелой одежде. Одно из двух: либо плавать в собственном поту от жары, что в общем не так уж и страшно, либо свихнуться от рассвирепевших комаров.

Набросав на себя целый ворох листьев, Ту Хокс наконец задремал, но сон был тяжелым и беспокойным. Солнце перевалило за полдень и просачивалось теперь горячими струями сквозь кустарник. Ту Хокс проснулся от удушливой жары. Приоткрыв глаза, он увидел над собой костистое лицо Джикозеса и, хмыкнув, перевернулся на другой бок.

Будь что будет. Убить их с О’Брайеном этим людям ничего не стоит. Если захотят, конечно. Но пока что! Джикозес явно видит в них не врагов, а просто чужаков – непонятных, зато и неопасных. Ну а его любопытство можно понять!

Уже в сумерках всем раздали по полоске вяленого мяса и ломтю черствого темного хлеба; не подавиться ужином помогла вода из ближайшего ручья. А затем началось непонятное: вместо сигнала к выходу Ту Хокс стал свидетелем совершенно неожиданной мистерии. Достав из замшевых мешочков нечто вроде четок или ожерелий из перламутровых горошин и деревянные статуэтки, мужчины дружно повернулись лицом к востоку. Надев на шею ожерелье и перебирая шарики левой рукой, каждый высоко поднял над головой правую, держа на ладони статуэтку. Послышались негромкие голоса, бормотавшие что-то речитативом, причем Ту Хокс заметил, что каждый бормочет свое. Маленькие статуэтки тоже были различны. Мужчина, оказавшийся ближе всех к Ту Хоксу, держал стилизованную фигурку вскинувшего хобот мамонта с острыми бивнями; на месте глаз были вставлены красные камешки… В стороне от всех опустилась на колени светловолосая девушка, повернувшись лицом к западу и поставив перед собой маленького серебряного идола – фигурку повешенного на дереве человека.

Все это было странно и непонятно. О’Брайен, истый, как все ирландцы, католик, чертыхнулся, перекрестился и пробормотал «Отче наш»; затем прошептал, наклонившись к Ту Хоксу:

– Мы что, никак к идолопоклонникам каким попали?!

– Хотел бы я знать… – буркнул Ту Хокс и добавил примирительно: – Ну до их религии нам дела нет. Вывели бы в какую-нибудь нейтральную страну или в Россию – и на том спасибо.

Молитвенное пение продолжалось минуты три. Затем четки и идолы исчезли в кисетах и группа отправилась дальше. Шли долго – первый привал Джикозес сделал только к полуночи. Двое отправились в ближнюю деревню и возвратились вскоре с корзиной вяленого мяса, черным хлебом и шестью бутылками кислого вина. Каждый получил свою порцию, а бутылки просто ходили по кругу. Отдых длился недолго, и они вновь пробирались по узким тропам до самого рассвета. Когда Джикозес нашел наконец подходящее место и позволил своим спутникам отдохнуть, издалека донесся приглушенный гул артиллерийской канонады.

Под вечер Ту Хокса разбудил О’Брайен. Ирландец тряс его за плечо, показывая пальцем на клочок неба меж раскачивающимися вершинами деревьев. Ту Хокс пригляделся: примерно в полумиле над ними медленно плыла большая, серебристо поблескивающая сигара. Глаза ирландца от изумления были совершенно круглыми.

– Смотри, – бормотал О’Брайен. – Это же цеппелин! Вот уж не думал, что немцы их до сих пор используют.

– У немцев их нет, – покачал головой Ту Хокс.

– Так ты думаешь, это русские?

– Может быть. У русских много чего устаревшего…

В глубине души Ту Хокс был уверен, что никакие это не русские, но зачем отнимать у О’Брайена и эту надежду. В конце концов, Ту Хокс сам еще толком ни в чем не разобрался. И кто знает – уж не игра ли воспаленного воображения его невероятные догадки?

Он сел, зевнул и потянулся, демонстрируя полное спокойствие, которого вовсе не испытывал. Начали подниматься другие, только девушка все еще спала. Ту Хокс заметил, что к Илмике Хэскерл, как все ее называли, спутники относились с большим почтением. Однако на этот раз Джикозес растолкал ее довольно невежливым образом, и уже через полчаса люди шагали дальше. Без всякого отдыха. До самого вечера. Шедший впереди Джикозес заметно повеселел, и Ту Хокс почти поверил, что они наконец-то достигли безопасных мест. Хутора стали попадаться реже, едва заметные лесные тропинки часто исчезали совсем, теряясь в густом подлеске, выше и мощнее стали деревья. После нескольких тяжелых дневных переходов они вышли к предгорьям. Посмотрев на карту, Ту Хокс подумал, что это, должно быть, Карпаты. Однако видневшиеся на горизонте горы были значительно выше, чем показывала карта, вершины их скрывали снежные шапки, а по склонам тянулись сверкающие языки мощных ледников.

Запасы вяленого мяса и хлеба скоро кончились, и настал день, когда людям пришлось час за часом одолевать крутой склон, питаясь одними только сорванными по пути омерзительными на вкус ягодами. На следующий день, когда все еще спали, кое-как устроившись на сухой сосновой хвое, Кахни, стрелок из лука, отправился на охоту. Здесь, на высоте, было значительно свежее, чем в долине, а ночи были так холодны, что О’Брайену с Ту Хоксом приходилось целыми охапками наламывать лапник и зарываться в него поглубже, чтобы не закоченеть в своей летной форме.

Через несколько часов Кахни возвратился, сгибаясь под тяжестью туши дикого кабана. Довольно ухмыляясь, охотник выслушал радостные восклицания спутников и завалился спать, предоставив остальным заниматься принесенной им добычей. Ту Хокс тоже старался помочь, чем мог. Кажется, размышлял он, Джикозес считает эту местность достаточно безопасной для дневных переходов, но опасается все же позволить людям стрелять. Может, лук и стрелы были запасены именно на такой случай? Или тут каждый вооружался кто чем мог? Во всяком случае ружья достались спутникам Джикозеса не иначе как от убитых врагов…

Ноздри вдруг защекотал умопомрачительный аромат, вмиг разогнавший досужие мысли. Мясо было жестковатым и не совсем прожаренным, но душистым и сочным. Подсев к людям Джикозеса, Ту Хокс и О’Брайен уплетали за обе щеки. Ту Хокс не без удовольствия глянул на порозовевшего сержанта. Истинный горожанин, тот не привык к тяжелым и долгим переходам на голодный желудок и вымотался за последние дни так, что еще час назад на него было больно смотреть.

Проглотив последний кусок и облизав пальцы, О’Брайен довольно похлопал себя по животу, икнул и, привалясь спиной к стволу сосны, мечтательно протянул:

– Ну, дружище, вот теперь и жить можно! Залечь бы еще в спячку этак на недельку, я бы совсем другим человеком стал.

Увы, об отдыхе оставалось лишь мечтать. День, и еще день, и еще. Ущелья, каменные осыпи, бурные ручьи. Едва заметные тропы, петляя, уводили их все дальше на восток. Иногда они поднимались высоко-высоко, и тогда в туманной дали расстилалось голубоватое одеяло леса, иссеченное складками скалистых отрогов; потом тропа снова уводила вниз, и люди шли, не видя вокруг ничего, кроме мшистых валунов и уходящих к небу каменных стен. Но однажды, когда, наскоро поев, они собирались продолжить свой путь, случилось так, что им пришлось пустить в ход оружие.

В этот день они оказались в глубоком ущелье. Справа и слева поднимался лес, под ногами хлюпала жижа, сквозь тростниковые заросли впереди проглядывали мелкие зеленоватые озерца. Местность была на редкость богата живностью. Где-то невдалеке слышалось курлыканье журавлей, чуть не из-под самых ног взлетали, суматошно хлопая крыльями, потревоженные гуси и дикие утки, опасливо вытянув морду перебежала дорогу лиса; из-за валуна, мокрого от брызг прыгавшего с камня на камень ручья, высунулась голова любопытного медведя. С минуту он пристально глядел на людей, беспокойно принюхиваясь, затем шарахнулся назад и с треском исчез в кустах. Миновав болотистую низину, люди Джикозеса шагали уже по обозначившейся среди кустарника тропе, когда откуда-то сзади послышался грубый и низкий рев. Головы как по команде повернулись, и люди застыли, сбившись в тесную кучку.

Метрах в пятидесяти от них темной глыбой возвышалась над кустарником воинственно поднятая голова исполинского быка с налитыми кровью глазами и мощными, изогнутыми полумесяцем рогами-ятаганами.

– О Господи! – О’Брайен попятился. – Это еще что?

– Тур… да это же тур! – Пальцы Ту Хокса инстинктивно сжали пистолет, словно это была единственная реальная вещь в окружающем его непонятном и чужом мире. И вовсе не страх заставил дрогнуть его сердце, он понимал, что вооруженные люди смогут справиться и не с таким колоссом, а пронзительное, щемящее чувство безвозвратной потери своего мира и стремительного полета назад, сквозь века…

Тур снова заревел, наклонив голову и угрожающе поводя ею из стороны в сторону, двинулся было вперед, остановился, и было непонятно, простое любопытство движет им или желание защитить свою территорию. Позади зверя спокойно паслись несколько самок, которых, похоже, нисколько не волновал воинственный пыл их повелителя.

Джикозес, перекинувшись несколькими короткими фразами со своими товарищами, внезапно выступил вперед, и с его губ сорвалась резкая, пронзительная трель. Бык переступил с ноги на ногу, моргнул. Джикозес крикнул снова, и тот, вздернув голову, потрусил прочь. Ту Хокс облегченно вздохнул. Но словно почуяв что-то или передумав, тур одним мощным движением снова повернулся к людям, ударяя передними копытами в землю и низко опустив увенчанную ятаганами рогов голову. Секунда, и задрав, как штандарт, хвост, зверь ринулся вперед. Дробные удары копыт сотрясли землю.

Джикозес выкрикнул что-то, и люди бросились врассыпную, пытаясь окружить зверя. Только оба американца продолжали стоять на тропе. Краем глаза Ту Хокс заметил, как девушка, выхватив из кармана револьвер, скользнула за дерево.

– Бежим! – выдохнул О’Брайен. – Ты налево, я направо!

Они побежали. Тур тем временем развернулся и бросился за Ту Хоксом. Послышались беспорядочные выстрелы, просвистела стрела Кахни. Меткая пуля застряла под лопаткой тура, но не остановила его разъяренный бег. А выстрелы из револьвера девушки, казалось, только удвоили ярость зверя.

Вторая стрела вонзилась ему в грудь. Ноги его подогнулись, но мощь устремленного вперед гигантского тела была столь велика, что он проехал в падении еще несколько метров, свалившись у самых ног Ту Хокса. Огромная голова продолжала тянуться вперед. Роджер взглянул вниз, и странное дело – темные, с длинными ресницами глаза зверя неожиданно напомнили ему девушку, которую он некогда знал в Сиракузах. Позднее Ту Хокс сам себе удивлялся, как в такой момент вообще мог подумать об этом. Он сделал шаг вперед и, прицелившись в глаз зверю, спустил курок. Тур дернулся, но жизнь все еще не хотела покидать пораженное не менее чем десятком пуль исполинское тело. Хрипло взревев от боли и ярости, он сделал отчаянную попытку подняться, в последнем усилии тянул вверх залитую кровью морду. Следующая пуля прервала оглушительный рев. Бык завалился на бок, еще раз приподнял голову, судорожно вздохнул и затих.

Только теперь Ту Хокса начало трясти, и лишь боязнь опозориться перед спутниками помогла ему справиться с накатившей тошнотой.

Подошедший Джикозес вытащил из-за пояса нож и перерезал зверю глотку. Выпрямившись и вытерев нож о шкуру животного, он снова сунул его в ножны, казалось, моментально потеряв интерес и к поверженному гиганту, и к окружающим. Подняв руку, он приказал своим спутникам молчать и внимательно оглядел уходящую вдаль лощину и горные склоны. Судя по его напряженному взгляду, он явно боялся, что грохот выстрелов привлек чье-то нежелательное внимание. Ту Хокс собрался было спросить его, какой опасности он ждет в столь дикой и безлюдной местности, но подумав, промолчал. Все дни похода он внимательно прислушивался, пользуясь тем, что люди свободно и много говорили при нем о своих делах, и постепенно с пятого на десятое начинал понимать смысл. Было трудно, мешал непривычный выговор, но он учился.

Мужчины ловко освежевали тушу, вырезали большие куски мяса из грудины и крупа. Ту Хокс заметил, что Кахни все порывался вырезать сердце зверя, но Джикозес резко остановил его. Они заспорили, и Ту Хоксу стало ясно, что стрелок хотел вынуть сердце не ради пополнения запасов мяса: Кахни думал поделить сердце могучего зверя между людьми, чтобы те, отведав его, преисполнились такого же мужества и отваги. Джикозес, однако, не соглашался на ритуальное пиршество, стремясь как можно скорее увести отряд.

Нагрузившись мясом, люди тут же отправились дальше. Джикозес выбрал темп, каким нередко уходят от опасности волки: сто шагов бегом, сто – обычным шагом. Так они быстро одолели миль пять, если не шесть, затем начался подъем. Дыхание сбивалось, пот заливал глаза, а неутомимый Джикозес шел и шел, не давая своим спутникам ни минуты отдыха. Невидимая в высокой траве и зарослях папоротника тропа резкими зигзагами уводила их все выше.

Уже не меньше ста метров отделяло людей от дна лощины, когда вблизи неожиданно раздался выстрел. Коротко вскрикнул Кахни, покачнулся, уронив лук, тело темным комком покатилось вниз и застряло в колючих зарослях. Сжимая в руках оружие, люди ничком бросились на землю. Лежа в густой траве, Ту Хокс покрутил головой, тщетно стараясь разглядеть врага.

Снова сухо щелкнул выстрел – пуля срезала листья папоротника над самой его головой. Ту Хокс дернулся в сторону и в этот короткий миг заметил фигуру, метнувшуюся за толстый ствол дуба. Послал вдогонку пулю – без пользы: брызнув фонтанчиком сорванной коры, она впилась в дерево. Ту Хокс опустил пистолет – при стрельбе на пятьдесят, а то и все шестьдесят шагов рассчитывать на точное попадание не приходилось, и благоразумнее было поберечь патроны.

Джикозес приглушенно крикнул и ужом пополз к густым зарослям; остальные последовали за ним. Видимо, опасаясь, что его могут обойти с тыла, невидимый противник открыл стрельбу по колышущейся траве, в которой молча ползли люди. Глухие хлопки выстрелов и появлявшиеся то тут, то там дымные облачка подсказали Ту Хоксу, что стреляют из шомпольных ружей и только поэтому никого, кроме бедняги Кахни, еще не задело.

Почти одновременно Ту Хокс и Джикозес нырнули под защиту дубовой и буковой поросли, из которой поднимались колонны могучих старых деревьев. Они подождали немного, переводя дух и до боли в глазах приглядываясь к каждому стволу выше по склону, за которым мог укрываться враг, затем Джикозес осторожно шагнул вперед, готовый снова броситься в укрытие, однако выстрелов не последовало.

Ту Хокс тронул его за плечо и указал глазами вверх, на низко нависший над головой толстый, росший почти параллельно земле сук. Тот понял, улыбаясь протянул Ту Хоксу свое оружие, ухватился за сук и полез наверх. Ту Хокс вложил в протянувшуюся вниз руку ружье подождав, пока Джикозес займет удобную позицию, вскарабкался за ним. Еще минута прошла в полной тишине, затем над головой Ту Хокса грохнул ружейный выстрел и невидимый человек с глухим стоном рухнул, ломая кусты. Ударил еще один выстрел, и снова раздался стон. Ту Хокс видел, как, низко пригнувшись, на помощь раненому бросился третий, но тут же споткнулся и повалился навзничь, встреченный пулей Скенаске, одного из друзей Джикозеса. Ободренный успехом, Скенаске сунулся было вперед, снова поднимая ружье, и отпрянул, едва успев укрыться за деревом от просвистевших рядом пуль.

Дружный залп нескольких ружей вновь сменился шиной. Вдалеке между деревьями замелькали тени; казалось, враги пытаются собраться вместе и решить, что им делать дальше.

Спутники Джикозеса тоже прекратили стрельбу и осторожно пробирались поближе друг к другу и к дереву, на котором занял позицию их предводитель. Джикозес подождал пока подойдут все, и спустился чуть пониже, чтобы товарищам был слышен его приглушенный голос. Он приказал им, разделившись на две группы, напасть на противника с флангов. Сам Джикозес остался в густой кроне дуба и, невидимый для противника, время от времени постреливал, отвлекая внимание от остальных. Ту Хокс, спустившись, оказался почти рядом со Скенаске, шедшая за ним Илмика вдруг пропала из виду – наверно присоединилась к другой группе. О’Брайен, единственный из всех безоружный, остался далеко позади.

Внезапно с вражеской стороны донеслись частые выстрелы, на которые тут же отозвалось ружье Джикозеса. Ветки кустов впереди зашевелились, и Ту Хокс сообразил, что враги решились оставить укрытие и рассредотачиваются, чтобы занять лучшую позицию для нового нападения. «Как глупо, – подумал он, – погибнуть здесь, в этом Богом забытом углу, среди чужих, сражаясь неизвестно с кем и неизвестно за что…»

Справа послышался женский крик, затрещали ружейные выстрелы, им ответил одинокий выстрел из револьвера. Переглянувшись, Скенаске и Ту Хокс одновременно нырнули в подлесок и, пригнувшись, устремились туда, откуда слышалась перестрелка. Через пару минут они наткнулись на почти скрытое травой недвижное тело. Человек лежал на спине, устремив в небо застывший взгляд уже ко всему равнодушных глаз. На голове убитого ярко алел завязанный сбоку узлом платок, в правом ухе поблескивала серебряная серьга. Под распахнутой курткой виднелась когда-то белая, а теперь потемневшая от грязи и крови рубаха, за поясом блестела сталь узкого клинка и выглядывала инкрустированная рукоять какого-то совсем уж немыслимого, музейного вида однозарядного пистолета; черные шаровары были заправлены в сапоги с серебряными пряжками. Смуглая желтоватая кожа и весь облик убитого навели Ту Хокса на мысль, то перед ними цыган. Обменявшись понятными обоим знаками, Ту Хокс и Скенаске разделились и продолжали поиски. И хотя никаких следов борьбы не было, Ту Хокс знал: спутники цыгана захватили Илмику и увели с собой. Его опасения вскоре подтвердились – впереди мелькнуло что-то светлое, какое-то движение почудилось за деревьями, а сделав несколько осторожных шагов вперед, Ту Хокс заметил Илмику, которую толкал перед собой один из нападавших. Второй, держа наготове ружье и настороженно поглядывая по сторонам, прикрывал тыл. Руки девушки были связаны за спиной.

Ту Хокс выждал, пока все трое не скрылись за невысоким крутым пригорком, махнул рукой Скенаске и побежал следом, стараясь сократить расстояние, пока идущие впереди не могут его заметить. Через несколько секунд он снова их увидел. Девушка всхлипывала и молча сопротивлялась – каждый ее шаг сопровождался ударом кулака следовавшего за ней конвоира. Сбоку хлопнуло ружье Скенаске, прикрывавший отступление человек пошатнулся, ударившись головой о ствол, но не выпустил из рук оружия. Остановившись на бегу, Ту Хокс положил дуло пистолета на согнутый локоть левой руки, и выстрел с сорока шагов настиг свою цель. Подгонявший девушку конвоир рухнул лицом вниз, Ту Хокс бросился вперед, но огонь из зарослей тут же заставил его отскочить за ближайшее дерево.

Снова начал стрелять Скенаске, и Ту Хокс смог выглянуть из-за своего укрытия. Скенаске, должно быть заметил его и что-то закричал, но все было ясно и без слов: засевший в кустах за большим мшистым валуном человек оказался как раз между ними. Теперь дело решала выдержка. Скенаске продолжал обстреливать валун, а Ту Хокс осторожно выскользнул из-за дерева и двинулся вперед, стараясь ступать как можно тише! Однако хруст веток под ногами выдал его – за валуном мелькнула обвязанная черным платком голова, дуло ружья дернулось в его сторону. Ту Хокс бросился на землю, на долю секунды опередив пулю, с резким чмоканьем врезавшуюся в дерево над его головой. Позиция оборонявшегося была неудачной: он не мог поднять голову и вести прицельный огонь. Отчаянные попытки удержать на расстоянии заходивших с двух сторон людей не могли продолжаться долго – короткая перестрелка, и человек у валуна затих, пораженный меткими выстрелами в грудь и висок.

Ту Хокс распутал веревку на руках тихо всхлипывавшей девушки, и они поспешили к остальным, которые полностью овладели положением: трое нападавших были убиты, двое ранены и взяты в плен, остальные разбежались.

Джикозес начал допрашивать одного из пленных, который был ранен в плечо навылет и сидел на земле скорчившись, зажимая рану ладонью. Ненависть и адская боль искажали его перепачканное грязью и кровью лицо, пленный молчал, и единственным ответом на вопросы Джикозеса был смачный плевок. Взведя курок, тот приставил дуло к виску раненого и резко повторил вопрос. Новый плевок. Ружье Джикозеса изрыгнуло огонь, и пленный, взмахнув здоровой рукой, ткнулся лицом в землю.

Второй пленник был ранен в бедро. Джикозес двинулся было к нему, собираясь пристрелить, но вдруг передумал и повернувшись к своим, обронил несколько слов. Пленного тотчас подхватили, связали и подвесили вниз головой, захлестнув конец веревки за нижний сук ближайшего дерева. Группа добралась уже до верхней кромки леса, а позади все еще слышался вой оставленного умирать человека. И только когда они вышли к перевалу, далекий крик утонул в шуме ветра и плеске горного ручья.

Ту Хокс и О’Брайен молча шли рядом, тяжело переставляя ноги, но это была не усталость.

– Матерь Пресвятая Богородица! – вырвалось наконец у ирландца. – Они же совсем не знают жалости!

Ту Хокс покосился на Илмику. Да уж, вся эта история с пленными вроде бы даже доставила девчонке удовольствие. Его передернуло. Ясное дело, попади они сами в руки этих цыган или кто они там, те тоже не стали бы церемониться. И все-таки так сводить счеты с пленными, ранеными… Это не укладывалось в голове.

Вскоре Ту Хокс стал замечать, что светловолосая Илмика благодарна ему за спасение, хотя он и не пытался приписывать эту заслугу себе одному. Она начала заговаривать с ним и при случае даже пыталась учить его своему языку.

6

Так прошло две недели. Группа оставила наконец позади горную гряду и вышла на широкое плоскогорье. Снова стали встречаться селения, но и здесь, похоже, хозяйничали враги, поскольку Джикозес опять приказал двигаться только ночью. Первый день они скоротали в лесу, а для второй стоянки выбрали одиноко стоящий дом, недавно ставший местом жестокого побоища. Ту Хоксу представилось, что на дом совершили нападение некие партизаны, совсем было захватившие его, но позже все до единого перебитые в рукопашном бою. Около дома и внутри него валялось вперемешку не меньше шестнадцати трупов, одни в непривычной взгляду военной форме, другие – в пестрых лохмотьях. Казалось, что солдаты тоже понесли большие потери и почему-то вынуждены были бежать не успев подобрать оружие и похоронить убитых.

Люди Джикозеса оттащили трупы к ближайшему оврагу, наскоро забросали землей и занялись оружием: вместо неудобных шомпольных ружей каждый отыскал себе кое-что получше.

Судя по всему, этот дом был местом заранее условленной встречи, иначе осторожный Джикозес никогда не остановился бы на открытом месте, да еще недалеко от дороги. Прислушавшись к разговорам спутников, – а разбирал он уже многое, – Ту Хокс понял: поход закончен, и теперь остается только ждать. Джикозес позаботился расставить караулы, сменявшие друг друга каждые два часа. Впрочем, пока все было тихо.

Ту Хокс обошел разоренный дом, с интересом заглядывая в каждую из комнат. Одно из помещений было раньше чем-то вроде класса. Взрыв ручной гранаты высадил окно и разнес в щепки книжные шкафы у противоположной стены – под ногами шуршали клочья Ту Хокс медленно протянул руку и повернул глобус. Перед глазами поплыл Тихий океан…

Вошел О’Брайен. Инстинктивно Ту Хокс попытался загородить глобус, однако сержант подошел уже почти вплотную. Крутанув глобус, он внимательно присмотрелся и пробормотал:

– Да что же это такое, черт возьми? – Оглянулся на стоявшего рядом лейтенанта и вдруг закричал: – Но ведь этого же не может быть!..

На месте Аляски тянулась, плавно изгибаясь к юго-востоку, цепь небольших островов, заканчивавшаяся довольно крупным островом там, где полагалось быть Мексиканскому нагорью. Несколько совсем крошечных островков на востоке – все, что осталось от самых высоких вершин Аллеган. И крутом – вода. Огромный, разлившийся на полмира океан.

Цепочка островов тянулась дальше, через Центральную Америку. Южной Америки не оказалось тоже. Только там, где Ту Хокс ожидал увидеть Боливийское нагорье, из воды поднимались редкие острова.

Ладони Ту Хокса вдруг стали влажными. Еще несколько минут он молча разглядывал западное полушарие затем повернул глобус и стал внимательно изучать восточное. Попытался прочесть названия стран. Алфавит был явно сродни греческому, хотя некоторые буквы вообще ни на что не походили, а гамма оказалась повернутой набок. Все буквы были заглавными.

О’Брайен застонал:

– Я как чувствовал, что здесь что-то не так. Но никак не мог понять, в чем дело. Что же это за мир?!

– Ты что-нибудь читал о параллельных мирах? – вопросом на вопрос ответил Ту Хокс. – Так вот, боюсь, что мы находимся в параллельной Вселенной.

– Помнишь то странное чувство, когда мы летели на «Гайавате»? – запинаясь пробормотал ирландец. Ты думаешь, это было… что мы проходили через какие-то… врата в этот… ну в этот параллельный мир?

– Именно. Если хочешь, назови это вратами. То, что было фантазией писателей, стало реальностью для нас. Параллельные миры существуют, и каким-то образом мы попали в другую Вселенную. Мы на Земле, но эта Земля – не наша.

О’Брайен снова повернул глобус западным полушарием к себе:

– И на этой Земле Северная и Южная Америка под водой. Их просто нет!

Он вздрогнул и перекрестился.

Ту Хокс кивнул:

– Я уже давно понял, что здесь существует то, что никак не должно бы существовать. Смотри: Джикозес и его люди говорят на индейском диалекте, он похож на диалект чероки. Или вот девушка… Хочешь верь, хочешь нет, только она говорит на языке, напоминающем английский, но называет этот язык блодландским или «ингвинеталу». Я думал, она исландка или, может быть, шведка…

Ту Хокс вертел глобус.

– На нашей Земле индейские народы еще в доисторические времена ушли из Восточной Азии через Аляску и расселились сперва в Северной, а потом в Центральной и Южной Америке. Переселение началось двадцать тысяч лет назад и продолжалось в течение жизни многих поколений. Из этих когда-то монголоидных народов и племен со временем, уже в Америке, и развился тот индейский тип, который известен нам. Эскимосы же, скорее всего, мигрировали последними.

Но здесь-то нет Америки, вот в чем штука. Некуда им было идти – только на запад, в Европу. – Ту Хокс провел указательным пальцем по европейскому континенту и легонько постучал по Аппенинскому полуострову. Желтая линия границы государства охватывала, кроме Италии, знакомые ему Хорватию и Словению. Ту Хокс попытался прочесть название.

– Акхевия. Ахейя? Если это должно соответствовать Ахейе, то значит древние греки здесь по каким-то причинам обосновались на Аппенинском, а не на Балканском полуострове.

Ту Хокс присмотрелся к Греции. Здесь она называлась «Хэтти».

– Хетты? – подумал он вслух. – На нашей Земле они завоевали часть Малой Азии, пережили время расцвета, совпавшее с периодом Среднего царства Египта, а затем постепенно и незаметно исчезли. А что здесь? Греки в Италии, зато хетты в Греции. Ну и Греция тут, соответственно, Хэтти.

Ту Хокс говорил и говорил, пытаясь разобраться сам и растолковать свои догадки О’Брайену.

– Что и как было в точности, не скажу, но готов спорить, что предки здешних индейцев заселили Восточную Европу и осели в этих местах. Если это произошло достаточно рано, то переломало всю историю! Тогда понятно появление хеттов в Греции и греков – в Италии. Индейцы погнали хеттов, хетты – греков. И пошло, и пошло. Все сместилось как бы на страну западнее. Н-да! Спрашивается, что же сталось здесь с италийскими народами, с самнитами, латинянами, сабинами, вольсками? То ли их оттеснили дальше на запад, то ли они населяли Аппенины до ахейцев, были завоеваны ими и ассимилировались…

Он указал на светло-зеленое пятно, поглотившее Восточную Румынию и Украину:

– «Хотинохсоних». У ирокезов есть похожее слово – котсоних, означает – «построивший дом». Вот тебе и доказательство. А вот еще: Днестр зовется здесь Ог-хийо, и это значит «красивая река». Если не ошибаюсь, наша Огайо получила свое имя от индейского слова с таким же значением. Ну и как тебе все это нравится, О’Брайен?!

Сержант слабо усмехнулся:

– Лекция хоть куда. Но мне нужно чего-нибудь по-увесистей парочки знакомых названий, чтобы прийти в себя. Никогда не поверю, что…

– Придется поверить, – вздохнул Ту Хокс.

С воодушевлением первооткрывателя он снова склонился над глобусом. Большая страна, отмеченная красным, включала в себя земные Данию, Голландию, Германию, Польшу и часть Чехословакии и именовалась Перкунией.

– Перкуния… Забавно. Похоже на литовское слово «перкунас». Перкунас был главным божеством древних литовцев. И я слышал, как Джикозес называл врагов «посоша». Если сделать поправку на произношение, то речь идет о пруссах, которых в нашем мире оттеснили на восток крестоносцы. А пруссы родственны литовцам…

Взгляд Ту Хокса скользнул к северу. Вся северная половина Скандинавского полуострова, примерно до широты Тронхейма, была помечена белым цветом – снег? – и в центре красовалась фигура белого медведя. Тихо присвистнув, Ту Хокс немного повернул глобус.

Да, все именно так. Гольфстрим был обозначен. Но здесь он не отклонялся североамериканским континентом, а шел к северо-западу вдоль островов Роки Монтэн и соединялся дальше с северным рукавом течения Куросио.

Он снова присвистнул. Для истории здешней Европы это было даже важнее, чем появление индейско-монгольских народов.

– Знаешь что, – повернулся он к О’Брайену, – сейчас-то здесь жарко. Но держу пари – впереди долгая, очень долгая и холодная зима.

Ту Хокс прошелся по комнате, поддевая носком сапога корешки полуобгоревших книг. Заметил атлас и, присев рядом, начал перелистывать. Карты были весьма подробны и сопровождались пояснениями на двух языках – здешнем греческом и языке Хотинохсониха. Читать греческий этого мира было трудно – он сильно отличался от классического: то и дело попадались совсем непонятные слова, видимо, заимствованные из других языков. Однако это все-таки было легче, чем пытаться разобрать индейские тексты.

Не выпуская из рук атласа, Ту Хокс повернулся к ирландцу.

– Теперь тебе ясно, почему никто тебя не понял, когда ты пытался раздобыть сигарету?

О’Брайен досадливо мотнул головой:

– Ну да, ведь испанцы привезли табак из Америки. Этот проклятущий мир не знает, наверное, и что такое картошка. И помидоров тут нет!

– Да… это уж точно, – задумчиво, протянул Ту Хокс, – и шоколада тебе тут попробовать тоже не придется. Но раз уж мы здесь, что, ж… Надо осваиваться.

Географические изыскания Ту Хокса были прерваны самым неожиданным образом: в комнату вломилась толпа. Человек двадцать, почти все черноволосые и очень смуглые, разве что у двоих или троих кожа чуть посветлее. На всех светло-зеленая форма, коричневые, до колен, сапоги со шнуровкой, головы покрыты широкими остроконечными шлемами, похожими на шляпы китайских кули; на поясах – длинные кривые сабли. Картину дополняли закинутые на плечи однозарядные ружья.

Вместе с офицером вошел Джикозес, продолжая давно уже, видно, начатый разговор. Время от времени офицер что-то спрашивал, искоса поглядывая на чужаков. Нахмурив брови, он внезапно оборвал беседу и, оставив Джикозеса, направился к летчикам. Резким начальственным голосом он потребовал у Ту Хокса сдать оружие и протянул руку к его кобуре. После недолгого колебания Ту Хокс подчинился – ничего другого не оставалось. Убедившись, что пистолет на предохранителе, он молча вложил его в протянутую руку. С каменным лицом офицер покрутил оружие в руках и сунул в конце концов за поясной ремень.

Джикозес и его люди остались в доме и даже не соизволили проститься, когда вооруженный отряд, к которому присоединилась Илмика Хэскерл, уводил с собой Брайена и Ту Хокса. Шли только ночами, скрываясь днем в укромных и, вероятно давно знакомых местах. Страна хоть и подверглась нашествию врагов, не те, по-видимому, еще не успели освоиться на захваченной территории. Во всяком случае отряд довольно успешно избегал стычек с патрулями и дозорами перкунианцев, чего нельзя было сказать о тучах комаров, неотступно преследовавших их и днем и ночью. Солдаты каждый день натирали лицо и руки каким-то безобразно вонючим жиром, чтобы отогнать этих кровопийц, и вскоре оба американца скрепя сердце были вынуждены последовать их примеру.

На третий день пути О’Брайен почувствовал себя плохо, он то весь горел, то трясся в ознобе, покрываясь холодным потом. Это напоминало малярию, и осмотревший сержанта санитар подтвердил диагноз.

Следующим утром ирландец не смог встать. Из одеяла и стволов двух молодых березок солдаты соорудили примитивные носилки и уложили на них сержанта. Впереди встал один из солдат, сзади за носилки ухватился Ту Хокс. Каждые полчаса в носилки впрягался новый солдат, Ту Хокса же не сменял никто, и он, стиснув зубы, шел и шел, уже не чувствуя боли в судорожно сведенных пальцах.

На привале санитар дал О’Брайену воды, заставил проглотить две большие таблетки, зеленую и красную, и повторял эту процедуру по четыре раза в день, впрочем, без особого успеха. О’Брайен все так же трясся, потел и стонал в горячечном полузабытьи. Когда же приступы, как это бывает при малярии, сами собой прекратились, офицер ясно дал понять: носилок больше не будет, – и еле волочившему ноги О’Брайену пришлось встать и идти. Каждый переход Ту Хоксу приходилось почти что тащить полубесчувственного товарища на себе – можно было не сомневаться, что офицер не моргнув глазом пристрелит О’Брайена, стоит тому хоть немного отстать. Двигаться самостоятельно сержант не мог, а офицера заботил лишь отданный его отряду приказ. Уже в первый день Ту Хокс понял, что этот приказ – провести девушку через занятую неприятелем территорию к своим.

Прошло еще четыре мучительных дня – О’Брайен становился все слабее и слабее, – и наконец они достигли деревни, где ничто им уже не угрожало. Здесь Ту Хокс увидел первую железную дорогу. Труба паровоза, такого допотопного, что в своем мире он отнес бы его к концу прошлого века, была сделана в форме головы сказочного демона, а борта выкрашенных в красный цвет вагонов покрывали приносящие удачу в дороге знаки.

Деревня оказалась поселком при железнодорожной станции. По обеим сторонам пути теснилось десятка три домиков, лавчонок и складов. На каждом красовалась вырезанная из дерева и пестро размалеванная фигурка духа-хранителя.

Офицер почтительно проводил девушку к пассажирскому вагону и помог ей войти. На американцев его вежливость, увы, не распространилась – он прорычал, что их место, дескать, тремя вагонами дальше. Не желая признаваться, что понял приказ, Ту Хокс молчал, и солдаты тычками погнали их вдоль состава, грубо втолкнув в какое-то подобие теплушки.

Тяжелый, спертый воздух ударил им в нос, отовсюду приподнимались, с любопытством приглядываясь к новичкам, лежавшие вповалку на соломе раненые солдаты. С превеликим трудом Ту Хокс отвоевал достаточно места чтобы уложить больного товарища, и отправился на поиски воды. Сопровождать его вызвался уже немолодой солдат с замотанной грязным бинтом рукой и повязкой на голове, сквозь которую проступала кровь. В здоровой руке солдат сжимал нож и не уставал напоминать Ту Хоксу, что не замедлит пустить его в ход при малейшем намеке на попытку к бегству. И в подтверждение своих слов весьма выразительно изображал, как перережет Ту Хоксу глотку. То ли назначенный, то ли добровольный надзиратель не отходил от них ни на шаг до самого Эстокуа – столицы и конечной станции.

Дорога растянулась на пять суток: поезд едва тащился, часами простаивал на запасных путях, пропуская двигавшиеся на запад воинские эшелоны. Весь первый день пути раненым и больным не дали ни капли воды. О’Брайен, у которого снова начались приступы, был так плох, что сидевший рядом Ту Хокс с ужасом ждал скорого конца его мучений. Наконец поезд остановился вблизи небольшой речки, и те, кто мог ходить, сломя голову бросились из вагона, похватав все, что только можно наполнить водой.

Духота, вонь и стоны превращали вагон в камеру пыток. У лежавшего рядом с О’Брайеном человека началась гангрена. Запах гниющей плоти был так ужасен, что несмотря на голод Ту Хоксу кусок в горло не лез. Наконец несчастный умер, и раненые, не дожидаясь станции, выбросили его тело из вагона.

Удивительно, но на третий или четвертый день такого пути О’Брайен начал поправляться. Когда поезд доплелся до Эстокуа, жар и озноб уже отпустили сержанта.

Бледный, слабый и отощавший, похожий скорее на тень прежнего О’Брайена, он все-таки сумел справиться с болезнью. Ту Хокс так и не понял, была ли тому причиной природная живучесть ирландца, или сыграли роль таблетки санитара; возможно, помогло и то и другое. Не исключено, что свалившая О’Брайена болезнь вовсе и не была малярией. Так или иначе, он поднялся на ноги – и только это имело значение!

7

Поезд встретила бушевавшая над полуночным Эстокуа гроза. Лежа в темноте теплушки, Ту Хокс сквозь узкие щели окошек под самой крышей видел только ослепительные вспышки ветвящихся молний.

После томительных часов ожидания Ту Хокса вытолкнули из вагона, накинули на глаза повязку и связали руки за спиной. Оскальзываясь в чмокающей под ногами грязи, он сделал несколько нерешительных шагов, тяжело влез в машину, подбадриваемый ударами, и, прислонившись к борту, опустился на скамью. Рядом, задев лейтенанта плечом, грузно плюхнулся связанный О’Брайен. Барабанная дробь дождя над головой подсказала, что их везут в крытой машине.

– Куда они волокут нас? – Голос сержанта прозвучал слабо и безнадежно.

Ту Хокс ответил, что вероятнее всего – на допрос. Ему очень хотелось верить, что цивилизация в какой-то мере смягчила принятые у индейцев методы обращения с пленными. Впрочем, кто сказал, что «цивилизованность» исключает жестокость? Ту Хокс достаточно хорошо знал историю собственного мира и не забыл, как цивилизованные народы двадцатого столетия обращались с покоренными народами и побежденными врагами; их методы были ничуть не гуманнее варварских обычаев древности и средневековья.

Минут через пятнадцать машина остановилась. Те же грубые руки сдернули О’Брайена и Ту Хокса со скамьи, накинули им на шеи петли и повели куда-то – сперва вверх по лестнице, потом по длинному коридору и снова по лестнице, круто уходившей вниз. Ту Хокс молчал, О’Брайен тихо ругался. Рывок петли на шее заставил их остановиться. Заскрежетала дверь, и их толкнули вперед. Спустя мгновение кто-то сорвал повязки. В глаза ударил яркий свет висевшей под потолком голой электрической лампы.

На секунду ослепленный, Ту Хокс моргнул, сгоняя слезу. Они находились в комнате с высоким потолком и унылыми неоштукатуренными стенами, сложенными из блоков темного гранита. Лампа над головой погасла. Вспыхнула другая, настольная, развернутая прямо в лицо пленникам. У стола стояли несколько людей, затянутых в одинаковую темно-серую форму, с одинаковыми короткими стрижками и холеными руками.

Увы, Ту Хокс не ошибся: их действительно привели на допрос. И столь же увы, им совершенно не в чем было признаваться. Правда была настолько невероятной, что дознаватели не смогут поверить ни единому слову. Их рассказ они сочтут всего лишь неумной выдумкой одуревших от ужаса перкунианских шпионов. Да и чего еще можно было ожидать? Разве было бы иначе, попадись человек из этого мира в руки контрразведки на Земле Ту Хокса? Никакой контрразведчик – ни американец, ни гестаповец – не поверил бы подобному бреду. Да что там – и сам Ту Хокс не поверил бы…

И все же Ту Хоксу пришлось говорить. Молчание на допросах обходится дороже любого вздора. А серые следователи знали толк в методах дознания. О’Брайену еще повезло, если вообще тут можно было говорить о везении: вконец измотанный болезнью, он почти в самом начале допроса потерял сознание. О притворстве не могло быть и речи – серые профессионалы поняли это быстро, и ирландца за ноги выволокли прочь. Теперь вся энергия и изощренная изобретательность серых мундиров обратилась на Ту Хокса. То ли они были так твердолобы, то ли им позарез требовался разоблаченный шпион, но пытки продолжались с удвоенной силой, хотя уже давно было ясно: никакой он не перкунианец.

Скрипя зубами, Ту Хокс терпел всё – лишь это могло спасти. В давние времена краснокожие на его Земле чтили мужество у пыточного столба. Изредка сохранивших достоинство врагов даже щадили, а еще реже – принимали в свое племя.

Хватило его, впрочем, ненадолго. Ирокезские предки, молчаливо терпевшие любую боль, огорчились бы за Ту Хокса. Предки могли молчать, петь или даже осыпать своих врагов оскорблениями. Видимо, у них было больше мужества. Лейтенант же просто начал кричать. Крик не мог ни спасти, ни помочь, но дал хоть какой-то выход боли и отчаянию. Да и что можно было сделать еще, валяясь под ногами мучителей?

Шесть раз он терял сознание. Приходил в себя от льющейся в лицо ледяной воды. Снова и снова повторял свою историю и клялся, что каждое сказанное им слово – правда. В конце концов Ту Хокс уже сам перестал понимать, что срывалось с разбитых губ. Но одно он знал твердо: в его криках не было мольбы о пощаде. И наконец, собрав последние силы, Ту Хокс проклял своих истязателей, прохрипев им в лицо, что нельзя терпеть на земле таких ублюдков и как только он сможет добраться до них, месть его будет жестока.

После этого он мог лишь стонать, и вскоре все окружающее словно взорвалось, растворившись в кровавом тумане.

Когда он очнулся, все тело его стонало от боли, но странно: это был как бы отзвук перенесенных им мучений. Жуткие воспоминания о комнате с гранитными стенами теснились в его голове, и он искренне пожелал себе смерти, холодея от одной мысли о новом допросе. Но затем невольно подумал о людях в серых мундирах с равнодушным упорством терзавших его, – и ему отчаянно захотелось выжить. Хотя бы ради одного – мести. С этой мыслью он снова провалился в забытье, а очнувшись, почувствовал, как кто-то осторожно пытается влить ему в рот прохладную кисловатую жидкость. Он открыл глаза и увидел женщин в длинных темных платьях, с белыми лентами в волосах. На все его попытки спросить, где он, они отвечали успокаивающими жестами и просьбами не волноваться, быстро и ловко меняя опутавшие его с ног до головы бинты. Руки их были мягки и нежны, но даже легчайшее касание отзывалось внутри такой болью, что он снова потерял сознание. Обморок, видимо, длился долго – когда он в следующий раз открыл глаза, ему опять меняли повязки, протирая тело обезболивающим раствором.

Теперь он до тех пор повторял свой вопрос, пока одна из женщин не ответила, что беспокоиться ему больше не о чем, он в спокойном и безопасном месте и никто никогда больше не сделает ему больно. Что-то словно сломалось в нем, и он заплакал. Женщины молча стояли рядом, опустив глаза, и было неясно, смущены ли они неожиданной истерикой, или им просто жаль его. Потом он снова погрузился в тяжелый долгий сон…

Проснувшись, Ту Хокс не мог оторвать голову от подушки. Слабость и темнота, словно его чем-то опоили; тупая бездумная тяжесть в мозгу, во рту пересохло. Только к вечеру, после нескольких безуспешных попыток, ему удалось сползти с постели и встать на ноги. Пошатываясь, Ту Хокс направился к двери. Никто не сказал ему ни слова, никто не пытался удержать, и он сумел добраться до соседней палаты и даже поговорить с теми, кто там лежал. Охваченный ужасом, вернулся Ту Хокс на свою койку. Лежавший рядом О’Брайен заметил его окаменевшее лицо. Повернув голову, он тихо спросил:

– Где мы?

– В лечебнице для душевнобольных, – так же тихо ответил Ту Хокс.

О’Брайен был еще слишком слаб, чтобы бурно отреагировать на такую ошеломляющую новость, и почти спокойно поинтересовался:

– А почему?

– Надо думать, наши заплечных дел мастера решили, что мы с тобой просто сумасшедшие. Мы же так цеплялись за наши объяснения, а ведь то, что случилось с нами, просто не может случиться. В общем, мы здесь, и нам, пожалуй, еще повезло. Сумасшедших тут вроде бы уважают, у нас ведь тоже когда-то почитали безумцев. Так что пытать больше не будут. Но и не выпустят, это уж точно.

– Я не могу больше, я не вынесу всего этого. – Голос О’Брайена задрожал. – Я умру, слышишь? Чего только эти дьяволы не делали с нами… И потом еще эта лечебница… И придется жить здесь, в этом мире. Нет, с меня хватит…

– Да не хнычь, – прикрикнул на него Ту Хокс, – жизнь в тебе сидит цепко. Или ты просто хочешь, чтоб тебя пожалели?

– Нет. Но все-таки, на тот случай, если меня не будет… Обещай мне кое-что, ладно? Найди этих гадов, Роджер! Прошу тебя – найди и отдай должок… Только не сразу… Ме-е-длен-но…

– Знаешь, поначалу и я думал точно так же, – задумчиво ответил Ту Хокс, – но потом мне пришло в голову вот что. Во-первых, на этой Земле и понятия не имеют о Гаагской конвенции и подобных ей вещах. То, что случилось с нами, – обычная судьба пленных, когда есть подозрение, что тем известно хоть что-то. Попади мы в руки перкунианцев, с нами вряд ли обошлись бы лучше. Радуйся, что мы хоть не остались калеками. Думаю, самое страшное уже позади. Теперь всё в порядке. Индейцы всегда верили, что безумцы одержимы великими духами. В духов и богов они, может, уже не верят на полном серьезе, но все равно – традиции живучи.

– Нет, ты все-таки должен убить их… – С этими словами ирландец снова погрузился в сон.

К концу следующей недели Ту Хокс чувствовал себя уже гораздо лучше. Ожоги и раны все еще давали о себе знать, но ощущение, словно с него живьем содрали кожу прошло. Постепенно он подружился с Тархе, главным врачом лечебницы, длинным тощим человеком, весьма дружелюбным и образованным. Как психиатр, он чрезвычайно заинтересовался случаем Ту Хокса, относился к нему внимательно и даже позволил необычному пациенту пользоваться своей библиотекой, где тот и просиживал часами, изучая новый мир, или Землю-2 (как он называл ее теперь).

Болезнь обоих странных пациентов Тархе рассматривал как некий вызов своему профессионализму и уделял американцам все свободное время, несмотря на занятость. Ему и просто нравилось болтать с Ту Хоксом. Во время одной из бесед Тархе намекнул, что у него составилось наконец определенное мнение о причинах недуга. Он подозревает, что оба пациента, будучи на западном фронте, пережили нечто ужасное, что и привело к некоему психическому разлому. Они как бы выпали из реальности в иллюзорный мир Земли-1, это нечто вроде защитной реакции мозга, который иначе не выдержал бы кошмара действительности.

Ту Хокс рассмеялся:

– Положим, все так и было, но чем вы тогда объясните точно такой же психоз у О’Брайена? Почему иллюзорные миры совпадают до мелочей? Вы не находите странным, даже более чем странным, что расспрашивая его, вы получаете информацию, точь-в-точь совпадающую с моей?

Тархе пожал плечами.

– Видите ли, ваш психоз настолько необычен, мог подсознательно так увлечь О’Брайена, что он последовал за вами в мир ваших иллюзий. Случай нередкий. Я заметил, что эмоционально он зависим от вас, и не последуй он за вами на эту… как ее… Землю-1, он бы чувствовал себя одиноким.

– Ну а незнание вашего языка? – Ту Хокс все еще надеялся пробить брешь в твердокаменной уверенности лекаря.

– Вы же интеллигентный человек и должны понимать: уход в мир иллюзий – вещь окончательная. Вы просто забыли свой родной язык. Это помогает разорвать связь с миром действительности, прочнее отгородиться от него.

– Простите, доктор, – вздохнул Ту Хокс. – В теории вы сильны, не спорю. Но неужели вам ни разу не пришла в голову простая мысль: то, что я говорю, может оказаться правдой? Почему бы вам не провести эксперимент, строго научный и непредвзятый? Расспросите нас с О’Брайеном по отдельности во всех подробностях о нашем мире. Он уже может кое-как говорить на вашем языке, вы поймете его. Конечно, мы могли заранее обговорить многое, но не мельчайшие детали. Раньше это были общие вопросы. Попытайтесь копнуть поглубже, коснитесь деталей истории, географии, религии, обычаев, языков – чего угодно! И если все действительно нами придумано, сразу выплывет масса несоответствий и противоречий. И наоборот.

Тархе снял очки и, подышав на стекла, принялся задумчиво протирать их.

– Да, пожалуй, это был бы чисто научный эксперимент, чисто научный. Вы правы, невозможно самому придумать язык с его словарным запасом, грамматикой и фонетикой. И по частным вопросам, скажем, истории или архитектуры, вы тоже не смогли бы договориться.

– Тогда почему же вы не хотите провести такой эксперимент?

Тархе, водрузив очки на нос, с дружелюбным скепсисом поглядел на Ту Хокса:

– Да-a… Ну что ж, возможно, мы сделаем и это… когда-нибудь. Но сейчас не лучше ли нам все-таки заняться вашей навязчивой идеей? – Он наклонился к пациенту. – Ну-ка, постарайтесь поподробнее описать свои чувства, когда я излагал свою теорию.

Подавив вспышку бессильной ярости, Ту Хокс откинулся на спинку стула и расхохотался. Вправе ли он упрекать Тархе? Окажись он сам на месте психиатра, разве смог бы он поверить в эту историю?

Бóльшая часть дня в лечебнице уделялась странным и далеко не медицинским процедурам. Ежедневная баня должна была осложнять существование вселившимся в тела пациентов демонам. Приходившие с завидным постоянством священнослужители из ближнего храма устраивали пышные церемонии изгнания бесов. Тархе никогда в этом не участвовал и с трудом скрывал раздражение, считая подобные действа пустой тратой времени. Однако же предпочитал держать свое мнение при себе – власть жрецов была велика.

Ту Хокс не упускал случая поболтать с персоналом и пациентами, используя любую возможность узнать свежие новости, или закрывался в библиотеке. «Если мы когда-нибудь вырвемся отсюда, – думал он, – то следует хорошо знать причуды этого мира». Найденный на полке школьный учебник многое прояснил в истории Земли-2. На планете завершался последний ледниковый период и как раз теперь началось великое таяние. Счастливое обстоятельство для здешней Европы, которую не омывал теплый Гольфстрим! Как и предполагал Ту Хокс, отсутствие этого теплого течения во многом повлияло на расселение человечества и всю цивилизацию этого странного мира. К примеру, весь Скандинавский полуостров и большая часть северной России все еще были погребены под снегом и могучими ледниками.

Многие тысячелетия предки индейских племен волнами накатывались на Европу из сибирских просторов и Центральной Азии, поглощали покоренные племена или сами растворялись в них. Как правило, со временем завоеватели ассимилировались, но иногда им удавалось навязать аборигенам свой язык и культуру. Так возникло государство Хотинохсоних, а на территории южнее Чехословакии Земли-1 укреплялось государство Кинуккинук. И наконец еще одна страна, заселенная белыми и индейцами, подпала в последнее время под власть Перкунии, сохранив лишь жалкое подобие былой независимости.

Меж строк истории Земли-2 Ту Хоксу виделось прошлое Земли-1, рвущиеся на запад орды гуннов, аваров, кипчаков и монголов…

Малая Азия представляла собой нечто совершенно незнакомое. На землях привычной Турции здесь жили говорившие на хеттском и других индоевропейских наречиях, а западные тюрки, оттесненные к югу, создали свою культуру на севере Индии.

Германские племена, чью территорию почти полностью покрывали льды, были малочисленны и уже в древности устремились на запад, покорив Британские острова и Ирландию. Нашествие сменялось нашествием, бесконечные войны терзали страну, которая, в сущности, была не чем иным, как Англией, но здесь называлась Блодландией, «кровавой страной». Поначалу господство захватили племена ингвеонов, но вскоре их смело вторжение из Дании, Норвегии и Фрисландии. Кровавые битвы, в сравнении с которыми нашествия норманнов на Земле-1 показались бы детскими играми, сотрясали страну. Всего лишь за два поколения едва ли не половина населения Дании перебралась в Блодландию.

Датские конунги сумели удержаться надолго. Набеги прекратились, а Ирландия, Нурландия (земная Шотландия), Блодландия, Греттирсландия (Нормандия), Южная Скандинавия и Бретань именовались «шестью королевствами». Подобное разделение земель сохранялось и теперь, но во всех шести государствах изъяснялись на более или менее сходных диалектах древнего нордического языка, по-местному – «ингвинеталу». Хотя Ту Хокс и находил в них кое-что знакомое, ему все чаще казалось, что он учит абсолютно незнакомый язык.

8

О’Брайен по-прежнему был уверен, что смерть его уже на пороге, но тем не менее поправлялся. Однажды, когда Ту Хокс почти насильно заставлял его заниматься гимнастикой, в палату вошел санитар и торжественно возвестил, что Ту Хокса в приемной ожидает посетитель. Переглянувшись с сержантом, Ту Хокс молча двинулся за санитаром, не ожидая ничего хорошего. Ждать его могли только люди из контрразведки, а это означало новые истязания. Нет, решил он про себя, если это снова серые мундиры, новых пыток он не допустит, просто бросится на них и будет драться до последнего.

Он ошибся – притом приятно. Ожидавшим его посетителем оказалась Илмика Хэскерл. С первого взгляда было видно: жизнь в Эстокуа пошла ей на пользу. Словно и не было никогда грязной дикарки, исхудалой, измученной и одетой в вонючие лохмотья. Изящная, очень привлекательная девушка в длинном темно-зеленом платье; блеск шелка слился с сиянием золотистых волос. Она была просто великолепна. Ту Хокс склонился к ее протянутой руке.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Илмика.

– Уже лучше.

Девушка улыбнулась:

– С вами хорошо, обращаются?

– С тех пор как я здесь, никаких претензии, – ответил он, – разве что одна: я – пленник…

Чуть подавшись вперед, Илмика заглянула ему в глаза:

– Знаете, я не верю, что вы сумасшедший.

Так. Возможно, ее появление – не простой визит вежливости. Ту Хокс осторожно поинтересовался:

– У вас что же, есть причины так думать?

– Ну… скажем, я просто не могу поверить в это, – протянула Илмика; пытаясь вести себя непринужденно, она откинулась на спинку кресла, теребя пальцами длинные белые перчатки. – Но если вы не безумец, то кто же?

Он не потеряет абсолютно ничего, рассказав ей правду. Если девушка и подослана контрразведкой разузнать не сочинил ли он чего-нибудь более правдоподобного, то услышит то же, что он, полумертвый от боли, выкрикивал в лицо своим мучителям. С другой стороны, может ли она вообще быть связанной с контрразведкой? Она, дочь посланника Блодландии при правительстве Паннонии (иначе – Венгрии его Земли-1)? После вторжения в Паннонию перкунианских войск посланник Хэскерл выехал к границе Хотинохсониха, но в неразберихе и панике первых дней войны отец и дочь потеряли друг друга. Уже с захваченной перкунианцами территории девушку чудом вывели партизаны.

Ну уж нет, – решил Ту Хокс. – Если эта девица и согласится стать агентом, то только своей страны. Не исключено, что Блодландия располагает информацией, неизвестной здесь, или она просто хочет выведать, не может ли он принести определенную пользу секретный службам ее родины. В любом случае, рассказать ей всё – вреда не будет…

Впрочем, когда он попытался в качестве предисловия разъяснить свою теорию параллельные вселенных, девушка даже не старалась понять его, слушала молча и ни единым жестом не показывала, верит ему или нет. Но она хотя бы не прерывала его и, постепенно увлекаясь, он стал приводить ей примеры различия двух миров. Кратко описав историю второй мировой войны, он рассказал о себе, о «Гайавате», о налете на Плоешти, заново переживая сверхъестественный прорыв «Гайаваты» сквозь «врата времени» и прыжок с парашютом, выбросивший его в иную реальность…

Когда он умолк, девушка улыбнулась:

– Ваш Плоешти – это, должно быть, тот город, который мы называем Дарес. Вам еще повезло, что вы не появились двумя днями позже. Ровно через два дня Дарес был занят перкунианцами, и вы попали бы прямо им в руки.

Ту Хокс пожал плечами.

– Эта война – не моя, и меня она не касается. Еще неизвестно, у кого лучше находиться в плену. Я ничего не имею против перкунианцев, они ничего мне не сделали, а хуже, чем здесь, мне бы вряд ли где могло быть.

Он подошел к большому окну, за которым проступали размытые очертания Эстокуа. Весьма современный город по рассказам людей, живущих в этой действительности. Ту Хокс часто жалел, что с дальнего холма, где располагалась лечебница, никак не удавалось рассмотреть город и архитектуру, которую смогли со временем создать индейцы.

С непонятной ему самому грустью он вдруг понял, что никогда не сумеет почувствовать себя своим среди этих людей, быть может, и близких ему по крови, но столь чуждых во всем остальном. Пусть они и ирокезы, но совсем не те, которых он знал и к которым причислял себя. Их прошлое и настоящее были несовместимы, а весь ход истории двух миров разводил их все дальше и дальше.

«Со временем, – думал он, – я смог бы, пожалуй, прижиться и здесь, даже слиться с этим миром, прими он меня хоть немного дружелюбней». Однако все, что ему пришлось здесь пережить, отнюдь не подкрепляло подобных надежд. К тому же Хотинохсоних погибал: бои шли уже километрах в тридцати или сорока северо-западнее Эстокуа, и от падения столицу отделяло вряд ли больше недели. Приближался кошмар уличных боев, безжалостных разрушений и диких расправ.

Погруженный в свои невеселые мысли, Ту Хокс не сразу заметил в небесной голубизне три сверкающие точки. Точки приближались, росли, и опытный глаз пилота различил очертания дирижаблей. Три серебристые сигары заложили вираж, и тотчас под ними расцвели дымные облачка. Не обращая внимания на огонь зенитных батарей, дирижабли упорно шли к цели, выстроившись друг за другом, как на параде. Они прошли над центром города и уронили вниз смертоносные цветы. Секундой позже зазвенели стекла, грохот разрывов смешался с воем дальних сирен, словно карточные домики рассыпались, исчезая в пламени и клубах дыма, какие-то строения.

Скрипнула дверь, и Ту Хокс обернулся. На пороге возникла служанка Илмики Хэскерл, молодая девушка явно принадлежавшая к тому коренному белому населению Хотинохсониха, которое после долгих столетий рабства получило наконец жалкие права полусвободных граждан. Илмике, жившей в посольстве Блодландии в Эстокуа, девушку предоставило для услуг правительств страны. Нетрудно было догадаться, что этим ее роль не ограничивалась и что она так или иначе работала на разведку Хотинохсониха.

Дрожащим голосом служанка спросила, не желает госпожа переждать бомбежку в подвале и не подвергать себя опасности. Побледневшая Илмика нашла в себе силы улыбнуться и покачать головой, заметив, что здесь на окраине города, опасность не так уж велика и вряд ли что может случиться. Однако девушка стояла у двери пока Илмика, нетерпеливо махнув рукой, не отослала ее прочь. И только когда за девушкой захлопнулась дверь повернулась к Ту Хоксу.

– Мое правительство имеет основания полагать, что ваша история может оказаться правдой, – вполголоса проговорила она, поглядывая на дверь и прислушиваясь из чего Ту Хокс заключил, что Илмика прекрасно понимает, кому на самом деле служит служанка.

– Вашему правительству что-нибудь известно о гибели моего самолета?

– Да, но очень немногое. Перкунианцы тоже знают об этом. Видите ли, они нашли вторую машину и человека в ней. Все держится в большом секрете, но у нас есть свои возможности…

Пораженный Ту Хокс уставился на Илмику. В мешанине событий и переживаний он ни разу не вспомнил о немецком истребителе, невесть откуда вынырнувшем рядом с провалившимся сквозь врата «Гайаватой». Как же он не подумал раньше, ведь немецкий летчик тоже должен был оказаться в этом мире!

– Вам грозит опасность, – так же тихо продолжала Илмика. – Мы разузнали об этом… этом… немце, но перкунианская разведка тоже знает о вас. Знает, что вы пришли из другой Вселенной. Разумеется, перкунианцы сделают все возможное, чтобы использовать знания немца о новейшем оружии. И постараются, чтобы ваши знания не достались нам. Короче…

– Короче, надо думать, что перкунианцы собираются купить нас или уничтожить, – подытожил Ту Хокс. – Странно, что они до сих пор еще ничего не предприняли. Черт возьми, вот было бы здорово, избавь они нас тогда от допроса!

По лицу Илмики пробежала тень.

– Быть может, они просто выжидали. Результат допроса лишь подтвердил, что ваш рассказ – не бред сумасшедшего. Теперь всё иначе. Правители Хотинохсониха в отчаянии могут ухватиться за вас, хотя сначала ничему не верили. Перкунианцы понимают это и попытаются использовать общую панику, чтобы добраться до вас. Думаю, ближайшей ночью или даже сейчас, во время бомбежки.

– Но в этом случае опасности подвергнетесь и вы, – заметил Ту Хокс. – Высоко же меня ценит ваше правительство, если так старается перетянуть на свою сторону, что рискнуло послать вас в такую минуту.

Ту Хокс глянул в окно. Над городом кружили уже пять дирижаблей. Пожелай перкунианцы покончить с ним и О’Брайеном, и парочка сброшенных на лечебницу бомб разом решила бы все проблемы, но ни один дирижабль вблизи так и не появился. Значит, перкунианцы попробуют вступить с ними в контакт и при случае похитить обоих. Но если уж случая не представится, исход будет однозначным – смерть. Впрочем, ясно как день, что и блодландцы не преминут воспользоваться тем же сценарием: либо заполучить обоих чужаков, либо убрать их.

«Да, только наши знания, сами-то мы никому не нужны, – с горечью подумал Ту Хокс. – Вдвоем, только вдвоем в этом враждебном мире…» Он усмехнулся. Ну что ж, хорошо. Он постарается подготовиться ко всему. И что бы ни ожидало их с О’Брайеном, пусть даже смерть, кому-то придется дорого заплатить за это…

Уже не скрывая усмешки, он снова повернулся к девушке:

– Но почему ваше правительство не считает нужным уведомить Хотинохсоних? Здешние власти могли бы организовать охрану или, скажем, перевести нас в более безопасное место.

К великому его изумлению, Илмика покраснела. Лгать с невозмутимостью агента-профессионала она явно не умела, и скорее всего ее послали лишь потому, что они были знакомы. Банальная причина, усмехнулся Ту Хокс.

– Не знаю, – тихо сказала она, но, заметив его недоверчивый взгляд, замялась, покраснела еще сильней и вдруг выпалила: – Нет, знаю. Я слышала, что правительство Хотинохсониха не захочет вас выдать. Оно намерено сохранить вас и вашего друга для себя, а это уже бессмысленно. Здесь все равно никто не успеет воспользоваться вашими знаниями. Эти люди слишком заняты войной и не желают понять, что обречены. Они только погубят вас. Вы должны уехать в Блодландию. У нас есть ученые, есть материалы и время. А Хотинохсоних долго не продержится.

– Вот в этом я не уверен, – покачал головой Ту Хокс. – У них весьма мощный тыл. Падение столицы – это еще не разгром страны. – Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил: – Хорошо, но если я отправлюсь в Блодландию, то только не как пленный. И платить за мою работу вам тоже придется.

– Конечно, конечно, вы получите всё: привилегии, дом, машину. Вы будете работать как свободный человек. У меня есть полномочия обещать вам это от имени моего правительства. А также надежную охрану и гарантию от возможных покушений.

– Что ж, я поеду. Но как мы выберемся отсюда?

– Будьте готовы, – деловито заговорила девушка. – Сегодня к полуночи или чуть позже. А как ваш друг? Ему уже лучше? Он может ходить?

– Да, но с трудом, да и сил ему надолго не хватит. – Ту Хокс нахмурился. Это хорошо, что агенты Блодландии не собираются оставлять О’Брайена здесь. Он тоже им нужен, но… они не задумываясь пристрелят его, если тот станет слишком большой обузой в пути.

– Если ваши люди вздумают убить моего друга, – медленно, почти по складам проговорил Ту Хокс, – ничего у нас с вами не выйдет. Тогда вам придется убить и меня.

Лицо девушки потемнела от гнева. «Хотел бы я знать, – подумал Ту Хокс, – действительно она так здорово умеет притворяться или и впрямь не задумывалась о такой возможности?»

– Я… я уверена, что моим землякам никогда и в голову не придет ничего подобного. Они же не дикари!

Невольно ему припомнилось выражение ее лица в момент, когда Джикозес хладнокровно расправлялся с ранеными пленниками.

– Контрразведка везде одинакова, – скептически заметил Ту Хокс. – Повсюду одно и то же: когда речь идет о национальной безопасности или о том, что контрразведка понимает под этим словом, жизнь человека не значит уже ничего. Без О’Брайена я не пойду. И скажите своим людям, чтобы они не дурили, если не хотят вернуться с пустыми руками.

– И вы смеете говорить со мной таким тоном? – Лицо ее покраснело, глаза недобро сузились. – Вы… вы… низкий…

– Ну, договаривайте же: варвар. Плебей. Там, откуда я пришел, давно нет ни королей, ни высокородных господ. Нет их, ясно? Все рождаются равными, по крайней мере на словах. На деле, конечно; все выглядит не совсем так, но даже в самой дикой стране у нас лучше, чем тут с этой вашей феодальной системой. Не забывайте: для моего мира ваш – далекое прошлое. И для него не я, а вы – дикарка. Неразвитая, да к тому же не очень-то чистоплотная. Какая разница, ведете вы свой род от датского графа Торстейна Блотхакса или от самого короля Хротгара. Плевать я на это хотел. По мне так можете кричать о своем происхождении, пока не охрипнете, лучше-то ведь не станете!

Лицо ее исказилось, и, отшвырнув в сторону стул, она опрометью бросилась вон, с треском захлопнув за собой дверь. Вслед ей несся насмешливый хохот Ту Хокса.

Через минуту смеяться расхотелось. Как быть с О’Брайеном, если тот свалится по дороге? – размышлял он, направляясь в свою палату. Сержант лежал ка койке, прикрыв глаза рукой. Услышав шаги товарища, он повернулся.

– Санитар сказал, что у тебя посетитель. Дама. Мисс Илмика. С чего бы это такая честь?

Ту Хокс коротко пересказал свой разговор. О’Брайен присвистнул и выпучил глаза:

– Слушай, а машина у них будет? Я же так не дойду… И вообще, как они собираются вывезти нас из страны?

– Наверное, через Черное море и Дарданеллы, но точно не знаю.

– А силы где взять? – вздохнул ирландец. – Эх, поесть бы как следует, глядишь, сил бы и прибавилось. Кормят тут неплохо, но все такое странное. Сказал бы ты этим, на кухне, пусть хоть раз приготовят нормальный картофельный суп со шкварками… И побольше лука… мм… как моя матушка готовила…

Ту Хокс вздохнул и грустно покачал головой. Вспыхнувшие было глаза О’Брайена погасли.

– Нет-нет, только не говори, что и картофельном супа…

Ту Хокс кивнул.

– Картофель же рос в Андах, в Южной Америке.

– Вот проклятье! – Сержант шарахнул кулаком по подушке. – Ну что за поганый мир! Ни тебе табака, ни даже картошки!

– Во всяком случае одному можешь порадоваться: здесь нет сифилиса. Хотя взамен ты скоро подхватишь триппер, знаю я тебя!

– Это в моем-то состоянии? Да мне сейчас хоть в монастырь – как родного примут. Какой уж тут триппер!

Ту Хокс собрался было обсудить подробности побега, но О’Брайен уже дремал. Ладно, подумал Ту Хокс, разговор подождет. Да и о чем, собственно, говорить? Им оставалось одно – ждать.

9

Время подползало к полуночи издевательски неторопливо. Лечебница спала, лишь изредка тишину нарушали шаги спешившего по своим делам санитара. Ту Хокс лежал, разглядывая крохотное окошко под самым потолком, – через него не выбраться, а толстая дубовая дверь заперта снаружи. Хотя доктор Тархе и предоставляя своим пациентам – тем, что не из буйных, – относительную свободу днем, ночью предпочитал все же держать их под замком.

Из приемного покоя донесся мелодичный бой часов. Ту Хокс сосчитал удары. Полночь.

Маленький глазок на двери приоткрылся, впустив в палату желтоватый луч фонаря. Расплывчатое пятно света скользнуло от его постели к постели ирландца и обратно: ночной санитар Кайзерха исправно нес свою службу. Едва служитель удалился, Ту Хокс соскочил с постели и потряс за плечо О’Брайена. Тот моментально сел, тихо рассмеялся:

– Ты что же думал, я спать буду в такую ночь?

Они быстро оделись и снова устроились на своих койках. Эх, был бы пистолет, сокрушенно подумал Ту Хокс.

Ждать им пришлось недолго. Часы только успели пробить половину первого, как в коридоре послышался придушенный вскрик, затем торопливые шаги и скрип открываемого отмычкой замка. Дверь распахнулась. Вскочившие с коек американцы стояли рядом, готовясь встретить спасение или смерть. Шесть фигур в масках загородили дверной проем. На них была одежда, какую обычно носят простолюдины, четверо сжимали в руках револьверы, двое были вооружены длинными ножами. Приземистый, почти квадратный парень выступил вперед и спросил густым басом, непривычно выговаривая слова:

– Ту Хокс и О’Брайен?

Ту Хокс кивнул.

– Дайте нам оружие, револьвер или хотя бы нож.

– Обойдетесь. Давайте быстрей, время дорого!

Двое похитителей бросились к входной двери, а обладатель густого баса и утонувшего в огромном кулаке револьвера жестом приказал американцам следовать за ним. Возле двери в луже крови лежал, раскрыв в безмолвном крике рот, ночной санитар Кайзерха. Свет фонаря, который он все еще сжимал в неловко подвернутой руке, бил в выпученные немигающие глаза.

– Ну зачем было убивать его? – с горечью воскликнул О’Брайен. – Бедняга! Я ни слова не понимал из его рассказов, но он так здорово умел развеселить. Хороший же был человек…

– Тихо! – прикрикнул бас.

Быстро спустившись по лестнице, люди почти бегом устремились к главному входу. Двое выскользнули наружу и почти тотчас же вернулись назад, сделав знак, что путь свободен. Окруженные блодландцами, Ту Хокс и О’Брайен переступили порог. Далеко внизу простирался погруженный во тьму город, лишь бледное зарево догоравших пожаров то тут, то там высвечивало бесформенные груды руин. Они стояли на веранде, широкая лестница уходила вниз, а у подножия ее неясно поблескивали две полускрытые кустарником машины. Мелькнувшая в разрыве туч луна снова скрылась.

Они были почти на середине лестницы, а один бежавших впереди блодландских агентов уже протягивал руку к дверце машины, когда в кустах замелькали неясные тени и ночную тишину разорвал сухой треск револьверных выстрелов. Ту Хокс с силой оттолкнул О’Брайена и прыгнул через несколько ступенек вниз.

Удар был настолько силен, что у него перехватило дыхание и он на секунду замер, прижавшись лицом к земле, но тут же перекатился вправо, под прикрытие кустов. Прятавшиеся где-то в зарослях люди продолжали обстрел блодландцев. Один из похитителей, то ли раненый, то ли убитый, неподвижно лежал на последней ступеньке, свесившись головой вниз. Другой залег неподалеку, посылая пулю за пулей в сторону нападавших. Ту Хокс почти не сомневался, что это были перкунианские агенты, явившиеся в лечебницу с той же целью, но немного опоздавшие.

Откуда-то сверху послышался стон. Перевалившись через парапет веранды, тяжко ударилось о землю тело, задев ногу Ту Хокса. Оставшиеся в живых блодландцы укрылись за балюстрадой. Один из нападавших, неосторожно высунувший голову из кустов, тут же был убит, а его товарищи перебегали к стоявшим у зарослей машинам блодландцев, надеясь найти за ними более основательную защиту. Казалось, они никак не ожидали серьезного отпора и несколько растерялись. В окнах лечебницы начал вспыхивать свет, делая засевших на веранде людей прекрасной мишенью для притаившихся темноте. Один из блодландцев попытался спрыгнуть вниз, ближе к кустарнику, но сраженный меткой пулей так и остался висеть на балюстраде; выпавший из жавшихся пальцев револьвер стукнулся о землю недалеко от Ту Хокса. Лежавший на нижней ступеньке блодландец тоже не подавал признаков жизни.

Ту Хокс ужом прополз вперед, схватил валявший револьвер, вскочил и, пригибаясь, метнулся к телам своих похитителей. Используя их как прикрытие, он быстро обыскал карманы обоих. Обнаружив несколько плоских коробочек, он приоткрыл одну и убедился, что там патроны в картонных гильзах с латунными капсюлями. В руке одного из убитых тускло блестел револьвер.

Ту Хокс не раздумывая сунул оружие за пояс, затем ощупал револьвер, подобранный раньше, и поспешно дозарядил. Сзади послышались негромкий стон и знакомые проклятия. Прижимаясь к земле, Ту Хокс пополз к ирландцу.

– Я ранен, – хрипло забормотал тот, – Рука немеет, я кровью истекаю, Роджер…

– Не мели чепухи! – прикрикнул Ту Хокс. Осторожно ощупал его руку. Рукав был мокрым и горячим.

– Мне конец, – снова захрипел О’Брайен, – силы уходят… С каждым ударом сердца…

– Перестань ныть! Это ты просто внушаешь себе, что умрешь. Может, потому, что сам того хочешь. Задеты только мягкие ткани, да и рана не такая уж глубокая. Вот, держи револьвер. – Он вытащил из-за пояса и вложил в руку товарища оружие.

О’Брайен опустил револьвер в карман.

– Да, тебе хорошо говорить, ведь не в тебя попало…

Ту Хокс, осторожно приподнявшись, оглядел поле боя. Двое мужчин на веранде и двое прятавшихся за машинами все еще продолжали перестрелку. Один из тех, наверху, подсвеченных лившимся из окон лечебницы светом – судя по комплекции, басовитый парень, – слегка откинулся, целясь в лампу, предательски светившую в спину. Лишь на мгновение потерял он осторожность, но и такой ошибки оказалось достаточно. Раздался выстрел, мерзко чмокнуло, словно кто-то швырнул на стол большой кусок мяса, и он рухнул лицом вниз, последним усилием нажав на курок. Вдребезги разлетелось стекло.

Единственный оставшийся в живых блодландец метнулся в сторону, пытаясь увернуться от летевших в него пуль. Уже заворачивая за угол, он внезапно вскинул руки, на секунду замер, словно желая взлететь, и распластался ничком. Готов, – подумал Ту Хокс, – или прикидывается мертвым. Но если это притворство, то чересчур уж убедительное: револьвер с грохотом откатился в сторону.

– Тех, других, вроде бы осталось двое, – прошептал Ту Хокс на ухо товарищу. – У них наверняка приказ: взять нас живыми или мертвыми. После такой пальбы и переполоха они теперь затаятся и сразу стрелять не станут, даже если заметят нас. Так что давай осторожней.

Он скосил глаза в сторону машин, понаблюдал немного, но никого не заметил. Вероятнее всего, перкунианцы выжидали, перезаряжали оружие и совещались, как быть дальше. Они не могли определить, живы ли беглецы, и потому, если не решат уходить, рано или поздно выйдут из укрытия, чтобы обшарить все вокруг.

Времени не оставалось совсем. В лечебнице царила суматоха, бестолково носились санитары и сиделки, слышались испуганные голоса, где-то истошно вопил больной. Было ясно, что вот-вот нагрянет полиция. Даже если телефонные провода и перерезаны заранее, перестрелку наверняка услышали в городе. Полицейские машины могли появиться в любую минуту и перекрыть единственную дорогу, отрезав путь к отступлению как перкунианским агентам, так и обоим американцам. Нужно было срочно искать выход.

Ту Хокс терпеливо ждал. О’Брайен снова начал стонать. Ту Хокс зло цыкнул на него, затем подполз к мертвецу, лежавшему возле лестницы, и осторожно вытянул из судорожно сжатых пальцев нож. Наконец перкунианцы решились на осторожный маневр. Выглянув пару раз из-за машины и оглядевшись, один из них вскочил, постоял секунду и на цыпочках двинулся к углу веранды. Едва уловимо прошуршали шаги. Он был весь на виду, но расстояние не позволяло сделать прицельный выстрел.

Ту Хокс не отводил глаз от зарослей на противоположной стороне дороги, делавшей здесь крутой поворот. Так и есть – второй агент пробирался в эту минуту через кусты, чтобы выйти к веранде с другой стороны. Ту Хокс сообразил, что оба хотят обойти площадку перед верандой и встретиться у середины лестницы. Хрустнула ветка. Ту Хокс поспешно вернулся к чуть приподнявшему голову О’Брайену и, приложив палец к губам, двинулся дальше. Прокравшись мимо аккуратно подстриженных кустов, подступавших к веранде, он неподвижно застыл под наружной лестницей. Из темноты зарослей выскочил один из перкунианцев и крадучись побежал через просторную лужайку к веранде. Рука Ту Хокса, сжимавшая нож, напряглась для броска, и когда перкунианец неслышной тенью скользнул всего в нескольких шагах от него, нож молнией вылетел навстречу и точно нашел цель. Тихий булькающий звук вырвался из горла человека, дрогнув, подломились ноги, и он мешком осел на землю. Ту Хокс был уже рядом, резко вырвал из тела упавшего нож и снова отступил в спасительную тень веранды.

На другой стороне лестницы возник смутный силуэт второго перкунианца, донесся приглушенный голос – агент спрашивал что-то, видимо, все же заподозрив неладное. Чуть выступив вперед, Ту Хокс по-перкуниански – он помнил несколько слов – ответил, что все, мол, в порядке, стараясь при этом, чтобы голос его звучал поневнятнее. Наверное, перкунианский агент успокоился, потому что тут же вышел из-за своего укрытия. Ту Хокс шагнул навстречу, надеясь, что ночной мрак не позволит сразу распознать в нем чужака. Но лившийся из окон лечебницы свет был все же достаточно ярок, и перкунианец понял свою ошибку. Что-то гортанно выкрикнув, он выстрелил. Этот невольный крик, к счастью, заставил Ту Хокса метнуться в сторону. Пуля просвистела рядом. Стараясь держаться ближе к зарослям, агент помчался к стоявшим невдалеке машинам. Бросившийся следом Ту Хокс успел заметить, в какой из кабин скрылся враг. В нескольких шагах от машины Ту Хокс прижался к земле, стараясь ничем себя не выдать, и прислушался. Из машины послышалась какая-то суетливая возня, затем донесся звук, похожий на скрип несмазанной телеги, словно машину пытались подтолкнуть сзади. Но звук не походил на скрежет колес по гравию, и Ту Хокс наконец понял, что это просто попытки запустить паровой котел. Держа наготове нож, он осторожно подкрался к машине, стараясь оставаться в тени.

Скорчившись возле заднего колеса, он снова замер; опущенное стекло кабины подсказало ему, что делать. Один стремительный прыжок вперед – и направляемый твердой рукой нож вонзился в горло перкунианца. Успев лишь дернуться навстречу вынырнувшей неизвестно откуда тени, перкунианец уткнулся в приборный щиток. Ту Хокс распахнул дверцу, за руку выволок труп наружу, затем забрался на место водителя и с торопливостью, подстегиваемой отчаянием, попытался разобраться в многочисленных рычагах, маховичках и переключателях, мысленно возблагодарив доктора Тархе, допустившего его в библиотеку, и собственную любознательность, однажды заставившую долго листать книгу, посвященную такой диковинной для него вещи, как паровой автомобиль. Все это теперь пригодилось, хотя на практике оказалось гораздо сложнее.

Два коротких рычага, торчавших из прорези в металлическом щитке, служили регуляторами. Поворот одного из них налево или направо задавал машине нужное направление, другой обеспечивал разгон паромобиля. Ту Хокс двинул рычаг вперед и тут же, нажав ногой на педаль, резко остановил машину, отозвавшуюся на такое обращение дрожью и негодующим лязгом. Поставив рычаг скорости в нейтральное положение, он снял ногу с тормоза. Машина стояла как вкопанная. Снова рычаг от себя, и паромобиль двинулся вперед; рычаг к себе – машина дала задний ход. Уже уверенно взявшись за рычаги, он под тихое пыхтение парового двигателя и шорох гравия подвел машину к месту, где залег О’Брайен. Быстро пройдясь рукой по переключателям, он обнаружил, что первый включал стеклоочистители, а второй – подсветку на приборной доске и передние фары; неяркий свет вырвал из тьмы подъездную дорогу, лестницу и веранду лечебницы с разбросанными повсюду неподвижными телами. Ту Хокс позвал О’Брайена – тот медленно поднялся с земли и пошатываясь побрел к машине.

– Ну и куда мы теперь? – тускло поинтересовался он.

Ту Хокс и сам не знал, потому не ответил, продолжая разглядывать индикаторы на приборной доске – стеклянные трубки с делениями, заполненные красной жидкостью. Уровень жидкости везде оказался различным. Скорее всего, это были указатели запасов воды и топлива, давления и температуры пара. По логике, блодландцы, готовя серьезную операцию, должны были под завязку запастись как топливом для котла, так и водой, а в остальном Ту Хокс решил положиться на предохранительный клапан. Когда он осторожно выводил машину на дорогу, серпантином уходившую вниз, к городу, то успел заметить, как распахнулись двери лечебницы и на веранде засуетились отчаянно жестикулирующие фигуры – санитары и врачи…

Сквозь тучи снова проглянула луна, и он выключил фары – ни к чему привлекать к себе внимание. Заметив первый же дорожный знак, он вылез прочитать его. Самим своим появлением этот указатель лучше всяких слов говорил, что они находятся недалеко от централы улиц. Ту Хокс уже давно знал, что не в обычае местных жителей было как-то называть рядовые улицы и переулки, и, оказавшись тут впервые, надо было или заранее запастись планом, или подолгу выспрашивать дорогу у прохожих.

В библиотеке лечебницы Ту Хоксу как-то попался план столицы, и названия главных улиц прочно засели в памяти. Прочитав указатель, он понял: всего лишь несколько кварталов отделяют их от шоссе, ведущего из города на восток. Снова взгромоздившись на водительское сиденье, он медленно повел машину дальше и вскоре выехал на широкую улицу, до краев заполненную волнующимся потоком беженцев. Запряженные ослами повозки, ручные тележки, тачки, паровые грузовики смешались в едином порыве бегства. Все повозки и машины были до отказа забиты всевозможной домашней рухлядью, между ними брели мужчины, женщины и дети, навьюченные рюкзаками и узлами.

Однако первое впечатление всеобщего смятения и паники оказалось обманчивым. Когда живая река, словно вязкая жижа, втянула паромобиль и повлекла его за собой, Ту Хокс заметил солдат с карбидными лампами и фонарями. Стоя по обеим сторонам улицы через каждые треть мили, они направляли движение. Первые два поста машина миновала беспрепятственно, однако Ту Хокс не слишком жаждал выяснять, как далеко им удастся уйти, пока кому-то придет в голову проверить у них документы. В военное время отсутствие документов грозило арестом, а может, по принципу «на войне как на войне» – и расстрелом. Поэтому при первой же возможности он свернул на узкую улочку, уводившую куда-то вбок.

– Попытаюсь сделать крюк, – пояснил он О’Брайену. – Оставаться на шоссе слишком рискованно. Надеюсь, не заблудимся.

– Все равно, – простонал тот. – Я же кровью истекаю, мне недолго осталось…

– Не думаю, что так уж и недолго, – проворчал Ту Хокс, но тут же затормозил и осмотрел рану товарища при тусклом свете фонаря, обнаруженного в ящике с инструментами. Как он и предполагал, рана была, в сущности, царапиной и почти перестала кровоточить – рукав уже подсыхал. Перевязав О’Брайена его же платком, он погнал паромобиль вперед.

Ирландец совсем скис, и это наводило на грустные размышления. Сержант всегда был славным солдатом, энергичным, смелым, любил пошутить и очень редко хандрил. Но здесь, когда до него окончательно дошло, что в прежний мир возврата нет, он стал совсем другим. Мысли о смерти постоянно преследовали беднягу, чужого в чужом ему мире, которого он совершенно не понимал. Он был болен, просто болен смертельной тоской по своему миру, тоской, неведомой доселе ни одному человеку.

Ту Хокс прекрасно понимал ирландца, хотя сам не так страдал от всего случившегося. К некой безродности он привык с детства. Сын двух разных культур, он не мог назвать своей ни одну из них и воспринимал духовные ценности и моральные принципы обеих с изрядным скепсисом. В родном мире он тоже был в какой-то степени чужаком. К тому же, по самой своей природе он мог лучше многих приспособиться к любой перемене. И значит ему было вполне по силам преодолеть шок перехода в иной мир, даже преуспеть, если судьба окажется благосклонной. И тем сильнее он беспокоился за судьбу О’Брайена.

10

Часа два спустя, после бесконечных блужданий сперва по улочкам, а затем по проселочным дорогам, они снова выехали на магистраль. Город остался уже далеко позади, и они спокойно влились в колонну беженцев. Но вскоре Ту Хокс заметил впереди заграждения и группу солдат – те как раз вытащили из какой-то машины человека и поволокли его к палатке, разбитой на обочине.

– Не иначе ищут шпионов и дезертиров, – пробормотал Ту Хокс. – Значит, придется опять в объезд…

Впрочем, сказать было куда легче, чем сделать. После двухчасовой тряски по рытвинам и кочкам они на полном ходу проскочили неглубокий ручей, но через пять минут пришлось-таки остановиться, наткнувшись на выложенную из камня пограничную стену, тянувшуюся, казалось, от горизонта до горизонта. Забрезжил рассвет. Ту Хокс проехал вдоль стены не меньше двух миль, прежде чем разглядел ее дальний конец, но здесь их ждал новый сюрприз: путь пересекала какая-то речушка, а справа вставал непроходимый лес.

Ту Хокс поискал глазами подходящее место для переправы, и, съехав с довольно крутого берега, машина медленно пошла вперед, вспарывая, словно плуг, ровную гладь воды. Река в этом месте была не шире тридцати футов, и они благополучно проехали уже около половины, как вдруг дно резко пошло под уклон и вода с бульканьем хлынула внутрь, заливая пол кабины. Еще несколько футов, и полузатопленная машина встала. Ту Хокс передвинул рычаг скорости до упора. Бешено вращались колеса, поднимая со дна ил и песок, желтоватая муть облаком расплывалась вокруг, но все было напрасно – машина застряла окончательно.

– Придется идти пешком, – Ту Хокс бросил рычаги. – Может, это и к лучшему. По крайней мере, будем меньше бросаться в глаза. Да и котел может рвануть, если мы еще глубже загоним машину в ил.

– Правда-правда, – поспешно согласился О’Брайен и вдруг заволновался: – Давай скорей отсюда, скорей, пока не грохнуло!

Три дня они пробирались полями и лесами, держась поблизости от проселочных дорог, и кормились тем, что удавалось стащить на нечасто попадавшихся хуторах. На четвертый день им повезло: они наткнулись на одиноко стоявший у дороги автомобиль – к их великой радости, с двигателем внутреннего сгорания. Пока не кончился бензин, они сумели отыграть у судьбы еще миль сорок, потом снова пошли пешком.

– К северу от нас начинается Итскапинтик, – сообщил Ту Хокс шагавшему рядом с ним О’Брайену. – Насколько мне известно, эта страна вроде бы держит нейтралитет. Придется нам перейти границу и сдаться на милость властей.

– Не нравится мне все это, – подозрительно возразил ирландец. – Что там за люди?

– Индейцы, частью смешавшиеся с белыми. Они говорят на языке нагуа, примерно как мексиканские ацтеки. Эти племена объявились в Европе позже других, долго воевали, подчинили себе местные народы и обратили их в рабство.

– Н-да, не очень-то приятные ребята, – поцокал языком О’Брайен. – Ну а сейчас они что?..

– В одной книге я вычитал, что они всего лишь лет пятьдесят как перестали приносить человеческие жертвы. А рабы у них вовсе не считаются за людей, не говоря уж о том, что не имеют даже надежды хоть когда-нибудь получить свободу. Весьма, так сказать, архаический народ.

– Ну и зачем туда соваться?

– По правде сказать, я тоже не мечтаю о знакомстве. Попробуем идти ночами, а днем будем где-нибудь отсиживаться. Больше всего нам повезет, если вообще ни с кем не встретимся. Пройдя Итскапинтик, мы попадем в Тирсландию, это как Швеция на нашей Земле. Пока к Тирсландии и будем пробираться, а там посмотрим. Может, удастся попасть на корабль, плывущий в Блодландию. А уж там-то мы сможем стать важными персонами, с нами будут обращаться как с королями и заживем мы с тобой весьма приятно.

Смелые прожекты заметно взбодрили О’Брайена, он повеселел и безропотно брел по пустынным ночным дорогам, которым, казалось, не будет конца.

Минуло не меньше двух недель со дня побега из Эстокуа, когда они заметили широкую дорогу, ведущую на север. Уже издалека удалось разглядеть, что дорога забита людьми и машинами. Притаившись на вершине холма, они долго наблюдали, как поток беженцев молча катится вдаль, гонимый единственным желанием: уйти от врага. Среди беженцев вроде бы не было ни единого солдата, и Ту Хокс решил, что они с О’Брайеном без особого риска могут присоединиться к колонне.

Два долгих дня они шли в этом потоке – и продвигались теперь намного быстрей, чем раньше. На рассвете третьего дня с запада донеслась далекая канонада. С каждым часом грохот усиливался, и ближе к ночи ветер доносил уже ясно различимые хлопки ружейных выстрелов. На следующее утро колонну беженцев догнали передовые армейские части Хотинохсониха, спешившие прикрыть неожиданный прорыв фронта. Полевая жандармерия окриками и прикладами сгоняла перепуганных беженцев к левой обочине, освобождая путь пехоте и технике. Ту Хокс и О’Брайен поспешили смешаться с толпой, стараясь не высовываться. Маршевым шагом проходили батальоны грязных, хмурых солдат, на бешеной скорости проносились машины, едва различимые в облаках удушливой пыли.

Ближе к полудню четвертого дня, когда беженцы достигли пересечения двух дорог, военный патруль развернул колонну на восток.

– Должно быть, перкунианцы прорвались к шоссе севернее нас, – подумал вслух Ту Хокс. – И видать по всему, продвигаются на юг.

– А я-то думал, индейцы – великие мастера воевать, – откликнулся О’Брайен. – Что ж это они так опозорились?

Ту Хокс почувствовал себя немного задетым. Он знал, что О’Брайен всегда считал его индейцем и, никогда не высказываясь вслух, имел о них особое мнение.

– Вот что я тебе скажу, – покусывая губу, ответил Ту Хокс, – здешние войны малость не похожи на наши. Здесь нет конвенций об обращении с военнопленными, нет никаких правил ведения войны. Пленных здесь не берут – вернее, берут, но только для того, чтобы допросить и прикончить. А допрос означает пытки, сам знаешь. Тот, кому не повезло и кто оказался среди побежденных, заранее представляет свою участь и дерется до последнего. Когда войска отходят, они сами добивают своих раненых, не желая оставлять их в руках врага. По тем же причинам нападающая сторона никогда не рассчитывает на легкую победу. А что перкунианцы продвигаются так быстро… Ну, может, у них техника лучше и командование поумнее.

– И еще, наверно, их солдаты драться умеют, – не удержался О’Брайен. – Но как бы там ни было, меня интересует сейчас только одно: куда мы пойдем дальше. Эта дорога ведет на восток.

Ту Хокс признался наконец, что сам не знает толком, куда идти.

– Я думаю только, что в Тирсландию нужно попасть как можно раньше, до первых холодов. Когда начнется зима и выпадет снег, нам несдобровать.

О’Брайена передернуло.

– Ох, дружище, ну и мир свалился на нашу голову! Уж если нам было суждено влететь в какие-то там ворота, ну что стоило судьбе отправить нас в теплое и дружелюбное место, а?

Ту Хокс улыбнулся и молча кивнул в ответ. Что ж, может, и есть такие миры, но они угодили сюда…

Дорога, уводившая на восток, была обычной для далеких от города мест: вся в колдобинах и ухабах, покрытая непросыхающей грязью, она петляла среди унылых холмов. За очередным поворотом они увидели засевший в топкой грязи паромобиль. Трое мужчин суетились вокруг и, беспокойно переговариваясь, снова и снова пытались сдвинуть тяжелую машину. Приглядевшись, Ту Хокс тронул товарища за рукав:

– Видишь женщину за рычагами на месте водителя? Ту, что в платке? Спорю, это Илмика Хэскерл, хоть и выглядит она так, что не сразу узнаешь.

Он в нерешительности остановился и только когда ирландец стал горячо уверять, что эта встреча – перст судьбы и наверняка поможет им перебраться через границу, направился к возившимся у машины людям.

О’Брайен прав, рассудил Ту Хокс. Дочь посланника наверняка пользуется неприкосновенностью, и ей скорее всего даже помогут добраться до родины. А она должна быть заинтересована привезти с собой О’Брайена и самого Ту Хокса. Вряд ли блодландцы отказались от намерения заполучить их.

Уже не колеблясь, Ту Хокс подошел к машине. Недоумение, удивление, недоверие отразились в глазах девушки, когда она узнала его. Наконец Илмика радостно улыбнулась.

– Можем мы поехать с вами? – спросил он.

Илмика с готовностью кивнула.

– Такая неожиданность, даже не верится, что это на самом деле! Мы уж и не надеялись…

Не теряя больше времени, Ту Хокс и О’Брайен присоединились к мужчинам, выталкивавшим из грязи забуксовавшую машину.

Общими усилиями им удалось выкатить паромобиль на ровную дорогу, оба американца забрались на переднее сиденье, а служащие блодландского посольства в Эстокуа устроились сзади. Илмика, почти не снимая пальца с кнопки клаксона, вела машину так быстро, как только было возможно среди сплошной людской толчеи, каким-то чудом избегая почти неминуемых столкновений и съезжая порой на обочину, чтобы обогнуть очередную застрявшую в грязи машину.

По дороге Ту Хокс рассказал, как им удалось спастись. Она, разумеется, знала о гибели всех блодландских агентов, но пребывала в полной уверенности, что перкунианцы сумели увести чужаков с собой. В свою очередь она рассказала, как выжидала целых два дня, пока верные люди безуспешно искали Ту Хокса и О'Брайена. В конце концов ей пришлось бежать из обреченного города.

Они ехали весь день и всю ночь, все дальше и дальше на север, не сбавляя скорости и не останавливаясь ни на минуту. А утром следующего дня беспомощно застряли у поворота. Кончилось топливо. Снова и снова пытались они остановить хоть один армейский грузовик выпросить центнер угля, но на них и не думали обращать внимания… Оставалось попробовать топить котел дровами. Без конца останавливаясь, усталые и злые как черти, они протащились еще миль тридцать и встали окончательно: налетевший ливень превратил все вокруг в топкое болото, не оставив ни единой сухой ветки.

– Ничего не поделаешь, придется идти, – сказала Илмика. – Если бы только удалось переговорить хоть с каким-нибудь офицером, мне наверняка выделили бы другой транспорт…

Увы, это было слабым утешением. Стало ясно, что армия Хотинохсониха слишком занята собственными проблемами, и ей не до иностранцев с их заботами, даже если речь идет о юной и к тому же знатной даме. Убедиться в этом пришлось буквально через пару часов, прошагав первые четыре мили в колонне беженцев.

Из подступавшего почти вплотную к дороге леса внезапно выскочили с полсотни пехотинцев. Распихивая людей, они перебежали дорогу и сломя голову понеслись к полого спускавшимся на восток холмам. За солдатами, побросав свои повозки и узлы, ринулись беженцы. Захлестывая людей, волной покатилась паника. Дорога мгновенно обезлюдела, на ней остались лишь перевернутые повозки и растерзанный скарб.

Провизжал в воздухе снаряд и разорвался футах в сорока от дороги. В дымном облаке взлетели срезанные осколками ветки и комья земли. Ту Хокс ничком бросился в канаву, через секунду рядом с ним оказались и остальные. Еще несколько снарядов разорвалось на обочине и посреди дороги. Поднятые ураганом взрывов, закружились в воздухе обломки утвари, сорванные с осей колеса, горящие тряпки, на лежащих в канаве людей посыпалась перемешанная с мелкими камнями земля.

Постепенно разрывы стали удаляться, затем и вовсе прекратились. Уловив знакомый низкий гул приближающихся броневиков, Ту Хокс осторожно приподнял голову. Из-за близкой кромки леса медленно выползали пять тяжелых машин. Две из них были вооружены пушками, на башнях трех других можно было рассмотреть тонкие стволы, издали похожие на пулеметы. Ту Хокс знал, что автоматического оружия здесь еще не успели изобрести, но стволы выглядели слишком угрожающе, чтобы рисковать. Надо было уходить. Махнув рукой остальным, он помчался через пшеничное поле, стараясь как можно скорей выбраться из зоны обстрела. Беглецы были еще на середине поля, когда броневики, смяв брошенные на дороге повозки, открыли огонь по убегающим солдатам и толпам устремившихся за ними людей. Частота выстрелов ошеломила Ту Хокса. Выходило, что перкунианцам все же каким-то образом удалось создать скорострельное оружие. Ни в одной из книг о нем не говорилось ни слова – значит, где-то шли секретные разработки и теперь их пустили в дело. Вот почему перкунианцы продвигаются так быстро…

Грохот обстрела затихал, удаляясь к востоку. Беглецы тем временем переправились через ручей и под прикрытием прибрежного ивняка повернули на север, к лесу. Они продолжали идти, пока сумерки не укрыли тропу, а после устроили привал, расположившись на почти сухом пятачке под кронами могучих деревьев. Пару дней спустя они наткнулись на четыре трупа, валявшихся на лесной дороге около совершенно исправного вездехода. В баке еще оставался бензин, так что им удалось проехать несколько десятков миль – но дальше опять пришлось пробираться пешком. Изматывающие переходы, длившиеся целую неделю, привели их наконец в приграничный район. Однажды утром, обшаривая в поисках съестного заброшенную ферму, они совершенно неожиданно столкнулись с уютно расположившимся на чердаке перкунианским дезертиром – гигантского роста детиной с гладкими черными волосами и плоским лицом.

Один из блодландцев, Элфред Хэррот, неплохо изъяснявшийся на перкунианском, не медля приступил к допросу. Великан принадлежал к одному из племен Кинуккинука, и звали его Куазинд. Он охотно признался, что как-то заспорил с офицером и, погорячившись, убил его. За такое полагался военно-полевой суд, приговор был предрешен, поэтому он счел за благо бежать и перебраться через границу в Итскапинтик. Узнав, что беглецы направляются туда же, Куазинд осторожно поинтересовался, не разрешат ли ему присоединиться к ним. Никто не возражал, и следующие два дня они шли по совершенно обезлюдевшим местам. Такое спокойствие царило кругом, что война казалась почти нереальной. Впервые за много дней не было нужды искать ночлега в надежно укрытых глухих местах, но однажды на рассвете безмятежный сон был прерван гулом приближающихся моторов.

Ту Хокс вскочил, скользнул, пригибаясь, в придорожные кусты и, разведя ветки, глянул туда, откуда доносился рокот. Проползли бронированные монстры и грузовики, тащившие за собой орудия. Колонна шла на юг. Все машины были выкрашены в темно-синий цвет, с красными полосами по бокам. На люках броневиков и дверцах машин красовался вздыбленный медведь.

– Это итскапинтикцы, – раздался рядом приглушенный голос Илмики. – Значит, свершилось. Они тоже решили вторгнуться в Хотинохсоних. Мы уже давно знали, что перкунианцы предлагают им союз, обещая за это весь север страны…

Ту Хокс с интересом рассматривал нескончаемый поток техники. За броневиками и артиллерией пошли машины с открытыми прицепами, забитыми пехотой, затем снова броневики. Лица сидящих солдат скрывали низко надвинутые круглые стальные каски.

Одна колонна сменяла другую, и беглецы не отваживались приближаться к дороге: по обочинам то и дело сновали патрули. Лишь поздно вечером, когда гул машин затих вдали, они рискнули снова выйти на тракт.

Рассвет застал беглецов недалеко от большой деревни. Обойдя ее стороной, они очутились на огромном поле, у дальнего края которого виднелся кособокий сарай с провалившейся крышей. Только проникнув в волглый полумрак заброшенного строения, люди почувствовали себя в относительной безопасности. День и правда прошел спокойно, но вечером, когда они собрались уже покинуть свое пристанище, навстречу им из травы беззвучно поднялись затянутые в темную форму солдаты.

Держа оружие наизготовку, они в мгновение ока окружили беглецов и, подталкивая их стволами, сбили в тесную кучку.

– Жандармерия Итскапинтика… – испуганно прошелестел чей-то голос над ухом Ту Хокса.

Дальнейшее было делом одной минуты: они стояли обезоруженные, с умело связанными за спиной руками. Маленький мальчуган, по всей вероятности, сын одного из местных крестьян, горделиво улыбаясь стоял рядом.

Низкорослый офицер, щеря в ухмылке кривые черные зубы, презрительно оглядел пленных и остановил свой взгляд на Илмике. Ухмылка стала еще шире. Развинченной походкой приблизившись к девушке вплотную, он схватил ее за подбородок, провел другой рукой по ее спине и, прижимая к себе, толкнул в траву. Окруженным солдатами пленникам со скрученными руками оставалось только беспомощно смотреть на то, что должно было последовать за этим.

Стоявший рядом с Ту Хоксом мертвенно бледный О’Брайен внезапно со всхлипом втянул в себя воздух и ринулся вперед. Прежде чем офицер успел его заметить, ирландец подпрыгнул, вскинув колени к груди, и со всей силой, удесятеренной весом падающего тела, выбросил ноги вперед. Закричали солдаты, офицер, оторвавшись от Илмики, глянул через плечо, и в этот миг каблуки сапог О’Брайена врезались в его подбородок. Раздался хруст, словно от раздавливаемых в кулаке орехов, и жандарм, скатившись со своей жертвы, распластался на земле.

О’Брайен упал на спину, вся тяжесть пришлась на его связанные руки. Рыча от боли, он покатился по траве, пытаясь подняться. Удар прикладом пришелся чуть ниже затылка, и он снова упал ничком. Ударивший быстро приставил оружие к голове ирландца. Щелкнул выстрел, О’Брайен дернулся, выгнулся в мучительной судороге и затих.

Но и офицер был мертв. Отчаянный удар сержанта раздробил ему челюсть и сломал шею. Жандармы с яростными воплями накинулись на пленных и принялись избивать их прикладами. Ту Хокса сбили с ног, и тут же посыпались пинки сапогами под ребра и в пах. Еще один удар – и он потерял сознание. Выместив на беззащитных людях первый приступ злобы, жандармы собрались вокруг своего мертвого начальника, о чем-то визгливо споря. Избитые пленники ворочались на земле, двое лежали неподвижно, получившего удар в живот Хэррота рвало.

Сознание вернулось к Ту Хоксу быстро, но прошло еще немало времени, прежде чем в голове немного прояснилось. Голову раздирала боль, будто кто-то с тупым упорством вбивал ему в череп раскаленные гвозди, на избитом теле не осталось живого места.

Гораздо позже, вспоминая гибель О’Брайена, он понял, почему ирландец решился на поступок, означавший верную смерть. С того самого дня, когда сержант окончательно уверился, что все пути возвращения в родной мир для него закрыты, воля к жизни покинула его. Мучительная тоска по исчезнувшему миру, безысходность и полная невозможность хоть как-то изменить свою судьбу привели его к мысли уйти из навязанной неизвестно кем действительности. И он сам призвал свою смерть. Никто из его спутников никогда не заподозрил бы, что мужественный и истинно рыцарский поступок О’Брайена был не чем иным, как самоубийством. Но Ту Хокс знал это.

Однако подвиг ирландца все же заставил жандармов забыть о девушке. После долгих споров они пинками подняли пленных и погнали их к только что подъехавшему грузовику. Все десять часов езды в открытом кузове их не кормили, не дали ни глотка воды. Было у позднее утро, когда грузовик остановился на плацу какого-то военного лагеря. Под окрики и тычки пленных загнали в барак, выставив у запертых дверей охрану. Ближе к вечеру один из часовых притащил ведро с водой, несколько ломтей черствого хлеба и миску вонючего супа, в котором плавало несколько хрящей.

Пришла ночь, а с ней – комары, мучившие людей до рассвета, когда начались допросы. Офицер, говоривший на блодландском и языке Хотинохсониха, допрашивал пленных несколько часов подряд, не прерываясь ни на минуту. Многократно повторенный рассказ привел его в странное, близкое к панике состояние. Была вызвана охрана, Илмику увели; остальных отправили обратно в барак и снова заперли.

Ту Хокс спросил у Хэррота, что тот думает об их дальнейшей судьбе. Распухшие губы, не скрывающие обломков выбитых зубов, искривились. Ту Хоксу стоило немалого труда разобрать невнятный ответ:

– Если бы Итскапинтик оставался нейтральным, нам помогли бы и принесли всяческие извинения. Но теперь… Лучшее, на что мы можем рассчитывать, – жизнь в рабстве. Девушку, вероятно, отдадут старшему офицеру, а когда она поднадоест ему, то пойдет солдатам. Одни знают, что будет потом. Но она из благородного блодландского рода и наверняка при первой же возможности покончит с собой.

Ситуация была ясна, но Ту Хокс, сам не зная почему, чувствовал, что еще не все потеряно. Интуиция не обманула: через два дня его и Куазинда привели в комендатуру, где Ту Хокс увидел Илмику Хэскерл, допрашивавшего их итскапинтикского офицера и некоего перкунианца, облаченного в красно-белый мундир с золотыми эполетами, сплошь увешанный орденами. С Илмикой эти дни обращались неплохо – ей дали возможность помыться и одели в женское платье, однако она казалась такой подавленной и отрешенной, что перкунианцу приходилось по нескольку раз повторять обращенные к ней вопросы.

Все это могло означать только одно: секретная служба Перкунии, получив информацию о захваченных беглецах, быстро сориентировалась и через правительственные каналы затребовала выдачи Ту Хокса.

Уже потом он узнал, почему вместе с ним оказались Илмика и Куазинд. У Илмики было множество родственников в весьма влиятельных кругах и благородных семействах Перкунии, а Куазинда по ошибке приняли за О’Брайена. Ошибка эта рано или поздно должна была открыться, но сейчас всех троих отправили в Комай, столицу Перкунии. Об остальных своих спутниках-блодландцах Ту Хокс никогда больше не слышал; скорее всего они так и сгинули где-то в клоаке какого-нибудь трудового лагеря.

Для себя самого он не ждал ничего хорошего и сильно сомневался, что ему понравится то, что преподнесет судьба в Комае, но все же почувствовал облегчение, когда граница Итскапинтика осталась позади.

Вагон, в котором их везли, был, по местным меркам, высшего класса. Ту Хоксу и Куазинду отвели целое купе; их прекрасно кормили, давали сколько угодно вина и пива, даже предоставили в единоличное распоряжение небольшую душевую. Возможность пользоваться давно забытыми благами цивилизации почти примирила с толстыми прутьями решеток на окнах вагона и вооруженными охранниками в тамбурах. Специально выделенный для сопровождения офицер, хилиархос (полковник, как прикинул Ту Хокс) по имени Вилкис, не отходил от них ни на шаг и дважды в день учил Ту Хокса азам перкунианского языка.

Илмика почти не выходила из своего купе. Изредка сталкиваясь с ним в коридоре, она избегала любых раз- воров. Он поневоле стал свидетелем ее унижения, но замкнутость выражала не просто стыд перед человеком, видевшим ее позор, – скорее презрение к мужчине, не попытавшемуся защитить ее. Ту Хокс даже не пробовал оправдаться. Объяснять ей разницу в их понятиях о чести у него не было ни малейшего желания. В конце концов она сама видела, что случилось с О’Брайеном, да и ее собственные земляки, Хэррот и остальные, тоже не бросились ее спасать, подчинившись обстоятельствам. Разве не так? – уговаривал он себя. – Что она думала о своих блодландцах?

Илмика молчала, отвечая на приветствия Ту Хокса коротким холодным кивком. В ответ он пожимал плечами да иногда улыбался. В сущности, ему было все равно. Судьба столкнула их ненадолго – и что с того? Между ними пропасть. Он не блодландец, не аристократ. Даже реши она полюбить его, это будет лишь мимолетной прихотью.

Ту Хокс усердно занимался языком, а в свободные часы с удовольствием просиживал у окна. Пейзажи Польши и Восточной Германии его мира вряд ли сильно отличались от тех, что сейчас медленно проплывали за окном. Жатва была уже закончена, поля перепаханы, и уныло-серая голая земля тянулась порой до самого горизонта. Вилкис не преминул с гордостью заметить, что в сельском хозяйстве Перкунии работает больше тракторов, чем в любой другой стране на свете.

Когда поезд остановился на станции городка Гервводж, в вагоне появился новый офицер. Худой и долговязый, с тонкогубым ртом, Вияутас щеголял темно-синей формой с серебряными эполетами и серебряной же кокардой в виде вепря на фуражке. Он оказался любезным и общительным собеседником, весьма неглупым и ироничным. Впрочем, его любезность и остроумие не смогли обмануть Ту Хокса: Вияутас явился провести предварительный допрос.

Ту Хокс сразу же решил рассказать про себя всё как есть. Начни он умалчивать или лгать, немедленно последуют пытки, молчанием он не спасет никого, у него нет обязательств перед этим миром и нет дела до его распрей. Молчать – погубить себя. Всего лишь случай бросил его сперва на сторону Блодландии и Хотинохсониха, чья контрразведка пытала и мучила его, а блодландцы – те просто обманули своих союзников, пытаясь заполучить американцев в свои руки. И было ясно как день, что методы допроса с пристрастием, если дело дойдет до того, и в Перкунии, и в Блодландии не слишком отличаются друг от друга. Единственное, что смущало его душу, так это мысль о предстоящей встрече с немцем. Необходимость работать на ту же нацию, на которую, быть может, уже усердно трудится пилот немецкого самолета, вызывала злость и чувство необъяснимого стыда, как будто он предавал и свою страну, и свой собственный мир.

Вот только… Вот только здесь не было ни Соединенных Штатов, ни Германии.

После получаса беседы Ту Хокс начал постепенно понимать истинный смысл вопросов, непринужденно задаваемых Вияутасом порой на самые отвлеченные темы и без всякой связи с предыдущим: он сравнивал показания. Перед офицером лежала толстая папка, время от времени он заглядывал в нее, умолкал на минуту и переводил разговор на другое. Без сомнения, он пользовался информацией полученной от немца.

– Отчего вы решили, – попробовал проверить свои подозрения Ту Хокс, – что этот парень, не знаю, как его там зовут, говорит правду?

Вияутас озадаченно приподнял бровь, затем улыбнулся и протянул:

– А… так вы знаете о нем? Конечно же от блодландцев? Вообще-то его зовут Хорст Раске.

– Ну и что вы скажете о наших показаниях? Ведь они даны совершенно независимо друг от друга.

– Они в достаточной мере сходятся, чтобы убедить тех, кого нужно. Но ваши немыслимые предположения никак не укладываются у меня в голове. Допустим, существует вселенная, занимающая то же пространство, что и наша, но никак не пересекающаяся с ней. Допустим даже, что в обоих вариантах этой планеты может развиться одинаковый животный мир, включая человека. В конце концов, астрономические и геофизические предпосылки остаются одними и теми же. Но я никак не могу понять, каким образом существуют в обоих мирах почти одинаковые языки. Вы сознаете, насколько невероятно подобное совпадение? Я бы сказал, единица против многих миллиардов. И я еще должен поверить, что не только один, а многие языки на нашей Земле родственны тем, которые есть у вас! – Вияутас энергично мотнул головой. Нет, нет и тысячу раз нет!

– Раске и мы прошли через какие-то «врата», – задумчиво сказал Ту Хокс, – наверное, эти «врата» не единственные. Кто знает, может, за сто или двести тысяч лет был не один случай связи наших миров. Могло случиться и так, что человек появился впервые не на вашей Земле, а пришел с моей: археологические находки подтверждают, что колыбель человечества была именно там, хотя и есть кое-какие сомнения.

Еще около пятидесяти лет тому назад всякие рассуждения об эволюции человека были под запретом, – ответил Вияутас. – Даже сейчас теорию о том, что человек не создан богами и его история насчитывает более пяти тысяч лет, многие встречают без восторга.

Последние дни пути Ту Хокс почти все время проводил в обществе Вияутаса и, хотя был тем, кому надлежало лишь отвечать на вопросы, пытался спрашивать сам. Чем дальше, тем больше рассказывал Ту Хокс, и все поведение Вияутаса показывало, что перкунианский контрразведчик верит ему.

– Хотелось бы узнать, – не удержавшись, спросил однажды Ту Хокс, – что ваше правительство намерено сделать с нами?

– Поскольку вы готовы к сотрудничеству и располагаете весьма ценными знаниями, вам будет неплохо. Я думаю, мы сможем предложить вам наше подданство.

11

В Комай поезд прибыл поздно вечером. Города Ту Хокс почти не увидел: вместе с Илмикой и Куазиндом его усадили в закрытый автомобиль, который сопровождали несколько бронемашин.

Сквозь прорези окон Ту Хокс сумел разглядеть только узкие улицы, освещенные редкими газовыми фонарям, и высокие дома с башенками и ступенчатыми фасадами, чем-то смахивающие на уменьшенные в несколько раз средневековые замки.

Кортеж подкатил к центру и следовал теперь по широкому мощеному каменными плитами бульвару. По обеим сторонам его росли деревья, почти скрывавшие украшенные множеством колонн и скульптурами особняки. Возле одного из них автомобиль остановился, и вышедший навстречу человек предложил Илмике следовать за ним. Девушка быстро взглянула на Ту Хокса. Прочитав в ее взгляде тщательно скрываемый страх, ободряюще улыбнулся. Большего он сделать не мог.

Автомобиль тронулся снова, и вскоре Ту Хокс вместе с Куазиндом вышли у другого, не менее роскошного дворца. Их провели по лестнице на второй этаж, и там, пройдя по коридору, устланному пышными коврами, они попали в элегантно обставленные апартаменты из четырех комнат. Однако провожатые дали понять, что за дверями – охрана, а железные прутья на окнах говорили сами за себя. Уже уходя, Вияутас задержался на пороге:

– Простите, Роджер. Уже поздно, но Раске очень хотел бы поговорить с вами еще сегодня. Я думаю, вам тоже любопытно познакомиться с, так сказать, товарищем по судьбе.

Буквально через несколько минут послышались голоса. Дверь распахнулась, вошел высокий, еще молодой человек одетый в синюю с красным форму гвардейского офицера. Он снял отороченную мехом белого медведя фуражку, в свете лампы блеснули коротко подстриженные белокурые волосы. Вошедший улыбнулся, и улыбка отразилась веселыми огоньками в глубоких синих глазах, опушенных длинными темными ресницами. Это был один из самых красивых мужчин, которых Ту Хоксу приходилось видеть, однако во всем его облике было в избытке и той мужественности, что не позволяла назвать его красавчиком.

Офицер щелкнул каблуками и чуть склонив голову произнес глубоким баритоном:

– Лейтенант Хорст Раске, к вашим услугам.

Его английский был почти безупречен, лишь изредка едва уловимо проскальзывал жесткий акцент.

– Лейтенант Роджер Ту Хокс.

Ту Хокс представил Куазинда, однако Раске лишь холодно кивнул великану: он знал, что этот человек бесполезен и находится здесь только потому, что об этом просил Ту Хокс. Еще в поезде, разобравшись, что великан вовсе не О’Брайен, перкунианцы хотели сразу же вернуть его в лагерь, а если бы еще стало известно, что он из Кинуккинука, да к тому же дезертир, его моментально поставили бы к стенке. Но Ту Хокс сказал Вияутасу, что Куазинд якобы из Хотинохсониха и что он один из тех, кто помог ему бежать из психиатрической лечебницы. Это спасло великану жизнь. Пользуясь случаем, Ту Хокс заявил, что ему нужен слуга, и попросил оставить Куазинда при нем. Вияутас не возражал.

Ту Хокс послал Куазинда принести пива. Раске вальяжно расположился на внушительных размеров диване, рука его потянулась было к нагрудному карману мундира, но он тут же опустил ее на колено и улыбаясь сказал:

– Все никак не отвыкну искать сигареты. Увы, увы… Курение здесь вещь, о которой следует забыть. Но это ничтожная цена за мир, который может дать так много, неизмеримо больше, чем родной. Поверьте, лейтенант, здесь мы будем великими людьми. Этот мир выложит за наши знания все. Абсолютно все!

Он испытующе взглянул на Ту Хокса, проверяя действие своих слов. Ту Хокс уселся в кресло напротив.

– Мне кажется, вы уже успели хорошо прижиться здесь и совсем освоились?

Хорст Раске расхохотался.

– Я не из тех, кто упускает удачу. На мое счастье у меня есть кое-какие способности к языкам, так вот, здесь говорят: «Он не ждет, пока над ним прорастет трава». Это варварское изречение я сделал своим жизненным принципом.

Он взял с принесенного Куазиндом подноса кружку и, подняв ее, торжественно провозгласил, обращаясь к Ту Хоксу:

– За наш успех, друг мой! За двух землян в чужом, но многообещающем мире! За нашу долгую жизнь и удачу! За удачу, которой мы никогда не дождались бы там!

– Что ж, за это нельзя не выпить, – согласился американец. – И позвольте поздравить вас с вашей гениальной приспособляемостью. Другие от такого шока не отравились бы до конца жизни.

– Но и вы, кажется, чувствуете себя здесь совсем неплохо, – усмехнулся Раске.

– Я не слишком чувствителен. Ем что дают. Но это вовсе не значит, что я не ищу куска поаппетитней.

Раске подмигнул.

– Право, вы мне нравитесь! Вы из тех людей, какие мне всегда по вкусу, на это я и надеялся.

– Почему?

– Буду с вами откровенен. Я вовсе не так упоен собой, как может показаться на первый взгляд. Честно сказать, чувствую себя немного одиноким, правда, совсем немного. Понимаете, какая-то такая тоска по обществу человека с нашей старушки Земли. – Он пожал плечами, улыбаясь. – Не скрою, общество женщины мне было бы, конечно, приятнее, но нельзя же всегда и везде иметь все что хочешь. И кроме того… – Он поднес стакан к губам. – Кроме того, женского общества здесь у меня предостаточно. Самые лучшие, из высшего круга. Да что там! Ко мне проявляет интерес… я бы даже сказал, больше чем интерес, дочь правителя. А ее папаша, замечу стоит перед дочуркой навытяжку…

– Стало быть, мое общество вам ни к чему, – подытожил Ту Хокс. – Но тогда что же заставило вас так меня разыскивать?

– Приятно, что вы не тугодум. Иначе от вас не было бы пользы. Да, вы мне нужны. Больше того, вы здесь исключительно благодаря тому, что я приложил руку к вашему освобождению. Один мой друг почти что главный в здешней тайной полиции, и он рассказал мне о двух пришельцах из другого мира, которые сидят в сумасшедшем доме. Я предложил похитить вас, и…

– Значит, это была именно ваша идея – пристрелить нас, если не удастся вытащить?

На лице Раске мелькнула растерянность, он отвел взгляд, но тут же овладел собой и с улыбкой подтвердил:

– Да, конечно. Я не мог допустить, чтобы вы передавали Хотинохсониху информацию, которая подняла бы этих дикарей на один технический уровень с Перкунией, моей второй родиной. Разве я не прав? Разве лейтенант Ту Хокс поступил бы на моем месте иначе?

– Н-ну…

– Оставьте, и вы бы так сделали. Но в конце концов вы живы. И должны быть хоть немного благодарны мне, что не гниете в трудовых лагерях Итскапинтика. Это я предложил правительству Перкунии потребовать вашей выдачи. Конечно, наличие при вас девицы облегчило задачу: она племянница герцога Торстейна, министра иностранных дел.

– А с ней что собираются делать? – поинтересовался Ту Хокс.

– Ей разъяснят, что перкунианское подданство ничем не хуже блодландского. Если малышка присягнет на верность Перкунии, жизнь ей обеспечена завидная – ее дядюшка просто стонет под тяжестью собственного богатства. Если же она вздумает капризничать, а именно этого и следует ожидать от упрямой британки, придется ей посидеть под арестом. Конечно, не в тюрьме! В каком-нибудь тихом, отдаленном замке. Природа, уют, слуги и такое…

Ту Хокс небольшими глотками потягивал свое пиво и разглядывал немца. Немца? Раске уже позабыл войну в своем родном мире. Его интересовало теперь только то, что он мог получить здесь, и он был счастлив, что обладает тем, за что Перкуния готова выложить любую цену. Его рассуждения и действия, это Ту Хоксу пришлось признать, были логичны. Враги ли они здесь? Ведь и Германия, и Америка, и Россия с тем же успехом могли быть на какой-нибудь планете в самой удаленной галактике. Присяга, которую давали и он, и Раске, не стоила здесь ровным счетом ни цента; в том мире не осталось от них ничего, словно оба нашли свою смерть в бою над Плоешти…

Всё так, однако это вовсе не значило, что он полностью доверял Раске. Тот по натуре прагматик. Стоит ему прийти к выводу, что Ту Хокс больше не нужен, он не задумываясь уберет его с дороги. Но это печальное обстоятельство имело и оборотную сторону: Ту Хокс тоже может попытаться использовать Раске.

Немец тем временем продолжал оживленно рассказывать:

– Я могу оказать Перкунии неоценимую помощь поскольку изучал самолетостроение и кое-что смыслю в химии и радиотехнике. В Германии, конечно, с моими знаниями пробиться было бы трудновато, но здесь… здесь всё иначе. А вы что изучали?

– Боюсь, моя специальность не принесет тут особой пользы, – осторожно заметил Ту Хокс. – Я лингвист, изучал индоевропейские языки. Правда, параллельно занимался математикой и физикой, поскольку с дипломом языковеда я мог только преподавать в университете. Для практической работы индоевропейские языки – материя слишком отвлеченная. Потом, уже на войне, стал радистом и пилотом. Ну и, естественно, разбираюсь в автомобилях: пока учился – подрабатывал в автомастерской.

– А знаете, не так уж и плохо, – заявил Раске. – Мне нужен кто-то, кто смог бы помочь мне разработать радиопереговорные системы для самолетов. Я уже готовлю чертежи истребителя, снабженного автоматическими пушками и радио. Вообще-то это не слишком похоже на современный самолет. Нечто вроде истребителей времен первой мировой войны. Но моя машина будет достаточно быстрой, чтобы догнать в небе любой вражеский дирижабль, а кроме того сгодится и для воздушной разведки и как штурмовик против наземных целей.

Ту Хокс ничуть не удивился, услышав, что в Перкунии нет современной авиации: для этого необходимы материалы, основанные на достаточно высоких технологиях. Конечно, Раске мог получить лучшие сорта стали и алюминий (еще неизвестный в этом мире), построить необходимые для этого заводы и создать оборудование, но все это заняло бы массу времени, а правительство Перкунии жаждало получить чудо-оружие немедленно и использовать его сейчас, пока не закончилась война. Соотнеся запросы и возможности, немец разработал самолет, устаревший и несовершенный по его понятиям, но способный сделать революцию в авиации этого мира.

Раске продолжал: он буквально завален работой, ему почти некогда спать, режим совсем не оставляет времени бывать в обществе и волочиться за дочерью правителя. Это еще счастье, что он вообще спит мало и наловчился, к тому же, работать одновременно над несколькими проектами. Но ему так нужен человек, способный избавить его от рутины, взять на себя исполнение отдельных задач и контроль за текущими делами. Да-да, именно такой человек, как Ту Хокс!

Он коснулся серебряного значка в виде двуглавого волка, красовавшегося на левой стороне мундира.

– У меня воинское звание, которое соответствует нашему званию полковника. Могу гарантировать вам чин майора, когда решится вопрос с вашим подданством. Такого решения приходится обычно ждать неделями и даже месяцами, но мы все устроим в два-три дня. В вашем положении это идеально. Тем более что Перкунии предопределено господствовать над Европой.

– Как Германии, а?

Раске улыбнулся.

– Я не фанатик и умею мыслить здраво, – возразил он, – Такую надпись я видел последний раз в сорок третьем намалеванной на стене. А здесь, вы же понимаете, все совсем по-другому. Америки нет вовсе, а Перкуния, если судить объективно, много сильнее Германии. Она и по площади больше, а по технологии и военной стратегии далеко обогнала все остальные страны. И благодаря нам оторвется от них еще больше. Но нужно многое сделать! Надо создавать современные установки для выплавки стали и получения алюминия, а это дело долгое. Нужно искать и разрабатывать месторождения бокситов, что-то придумывать с транспортировкой. Наладить производство синтетической резины. Для всего нужны новые заводы и станки, все потребует громадного управленческого персонала, займет уйму людей. И всех их надо выучить. Задача грандиозная, но это задача для настоящего мужчины, если хотите – вызов. Справиться с этой работой можно, и только представьте – плоха ли будет жизнь творцов такого технологического прорыва? Я спросил, но отвечать не трудитесь. Мы будем значительными, даже очень значительными людьми, Роджер! Вы будете влиятельнее и богаче, чем могли представить себе в самых смелых мечтах. – Раске встал и, подойдя к Ту Хоксу, положил ему руку на плечо. – Я не знаю ваших вкусов, не знаю, что вам по нраву, а что нет. Разберусь со временем… А пока давайте сотрудничать – сотрудничать в лучшем смысле слова. И не забывайте при этом, какое нам уготовано будущее!

У самой двери Раске обернулся:

– Теперь отдыхайте, Роджер. Утром вы сможете принять ванну, я распоряжусь об одежде и остальном. И… за работу! А если устанете, думайте о том, что принесет вам ваш труд. До завтра!

– До завтра, – отозвался Ту Хокс и, когда за гостем закрылась дверь, направился в спальню. Кровать выглядела как некий музейный экспонат, эдакое произведение искусства на четырех резных ножках, под шелковым балдахином. Он разделся, лег, утонув в мягких подушках, и натянул на себя одеяло. Надо признаться, – размышлял он, – предложение весьма и весьма заманчиво. Почему бы и нет? Что одна страна на Земле-2, что другая, ему все равно. Он никому и ничем не обязан. Даже те люди, которые были наиболее близки по крови, среди которых ему легче всего было бы найти себя, истязали его и заперли в доме умалишенных.

Дверь приоткрылась, и широкое темное лицо Куазинда просунулось в комнату. Он спросил, можно ли ему поговорить с господином. Ту Хокс похлопал по краю кровати, приглашая сесть рядом, но великан остался стоять.

– Я не мог понять языка, на котором вы говорили с Раске, – сказал он. – Будет ли мне позволено узнать, о чем шла речь?

– Перестань разговаривать как раб, – рассердился Ту Хокс. – Ты должен играть роль моего слуги, если хочешь остаться живым, но это вовсе не значит, что мы не можем разговаривать как нормальные люди, когда мы одни. – Ту Хокс основательно обшарил все помещение в поисках подслушивающих устройств и ничего не нашел, но нельзя было исключить, что разговоры все равно слушают чьи-то чуткие уши. Поэтому он сказал: – Давай Куазинд, садись-ка сюда, ближе ко мне, тогда мы сможем говорить тихо.

Тот повиновался, и Ту Хокс коротко рассказал, о чем беседовал с немцем. Куазинд долго молчал, задумчиво насупив мохнатые брови.

– То, что говорит этот человек, – правда, – сказал он наконец. – Вы сможете стать большим вождем. Но когда война закончится и вы больше не будете нужны, что тогда? Любой недруг станет искать повод подозревать вас, постарается лишить всех чинов.

– Конечно, если занимаешь высокое положение, всегда нужно думать, как обезопасить себя, – согласился Ту Хокс. – Но ведь ты хочешь сказать мне что-то еще? До сих пор ты никогда не говорил ничего такого, чего бы я уже не знал.

– Эти люди мечтают превратить всю Европу в Великую Перкунию, – торопливо зашептал Куазинд. – В один прекрасный день останется только один язык – перкунианский. Знамена других народов сожгут, а их историю предадут забвению. Наступят времена, когда каждый ребенок в Европе станет считать себя перкунианцем, а не ибером, расна, блодландцем или акхивиром, то есть не тем, кем он рожден!

– Ну и что? Быть может, это лучший выход. Не будет национальной вражды, не будет войн.

– Вы говорите как один из них!

– Я не один из них, – поморщился Ту Хокс. – Если говорить о целях, то они разумны. Но средства мне не по душе. Однако есть ли выбор? И разве те же блодландцы, например, хоть чуточку лучше? Будь такая возможность, неужели они отказались бы поживиться за счет Итскапинтика или Хотинохсониха? Разве не мечтает Блодландия о господстве над другими странами? Разве не надеется Акхевия возродить свою разрушенную империю?

Ноздри Куазинда дрогнули:

– Вы говорили мне о равноправии всех рас. Говорили, что черные и цветные люди в этой… этой Америке все еще чувствуют себя рабами, хотя рабства в вашем мире не существует уже давно. Говорили, что все порядочные люди помогают им бороться за одинаковые с другими права. Говорили…

– Оставь, ты же не за этим пришел! К чему тогда эта лекция по этике? – прервал его Ту Хокс. – Ты ходишь кругами, потому что не уверен, можно ли мне довериться. Я прав?

– Вы видите меня насквозь и читаете в моей душе все, что записано там…

– Ну я бы не сказал. Но ставлю сотню против одного, что кто-то заговаривал с тобой о побеге. Не иначе это был блодландский агент?

Куазинд кивнул:

– Я вынужден довериться вам. Не сделаю этого – выхода не будет. Нужны вы, а не я.

Ту Хокс в задумчивости посмотрел на великана.

– Если я отвечу, что хочу остаться и работать на Перкунию, – наконец заговорил он, – ты ведь убьешь меня. Или я не прав? Блодландцам я нужен живой, но если они не смогут заполучить меня, то попытаются сделать все, чтобы я не достался и врагу. Это так?

– Не хочу врать, – ответил Куазинд, чувствовавший себя все неуютнее под пристальным взглядом Ту Хокса. – Вы мой друг, вы спасли мне жизнь. Но во имя своей родины я мог бы задушить вас вот этими руками. А потом постарался бы убить столько перкунианцев, сколько бы смог, прежде чем они убьют меня.

– Понятно. Короче, что ты собираешься делать?

– Меня известят, когда настанет подходящий момент. А пока вы должны начать работать на врага.

Куазинд поднялся и вышел, тихо прикрыв дверь. А Ту Хокс еще долго лежал в своей царской постели без сна, размышляя обо всем, вспоминая недавний разговор с Хорстом Раске. Немец был уверен, что уже держит мир в своих руках. Но раз блодландцы решили похитить или убить Ту Хокса, если он будет работать на Перкунию, то они должны иметь какой-то план, чтобы убрать Раске. Только смерть обоих может помешать Перкунии овладеть теми оружием и технологией, которые разрабатывает немец.

12

Изматывающая работа навалилась уже с первого дня. Каждое утро по три часа без передышки Ту Хокс занимался изучением языка. После занятий начиналась работа в бюро, длившаяся до полуночи, а то и дольше. Бюро находилось в офисе большого завода где-то на окраине Комая, и Ту Хокса привозили туда на бронированной машине, выделенной специально для него. Время от времени машину провожал эскорт из двух армейских броневиков. Ту Хокс понимал, что власти опасаются не столько его бегства, сколько возможных покушений.

Раске поручил ему разработать синхронизатор стрельбы из автоматических пушек со скоростью вращения пропеллера. Основной принцип был Ту Хоксу известен, но чертежи и расчеты удалось закончить лишь на четвертый день. Вслед за этим ему пришлось выступить в роли консультанта группы, которая занималась разработкой реактивных снарядов типа воздух-земля, и на это ушла вся следующая неделя. Затем, не дав и передохнуть, его направили в отдел внедрения конвейерной сборки для массового производства самолетов.

Впрочем, Ту Хокс не успел даже обговорить первый рабочий план с инженерами и техниками, как Раске снова вызвал его к себе.

– Вы, Роджер, достойны более интересной работы, – без предисловий заявил немец. – Надо обучить пилотов, ядро новой перкунианской авиации. Как вам понравится роль отца-основателя новых военно-воздушных сил Перкунии?

Раске как всегда был полон энтузиазма, так и сиял довольством. Ту Хокс прекрасно сознавал, что немец не колеблясь прикажет расстрелять его, едва заподозрив в предательстве, однако ничего не мог с собой поделать: Раске был ему симпатичен. И это во многом облегчало работу с ним и для него.

Быстро промелькнули три недели. Пришла осень, а с ней – первые приметы надвигающейся зимы. У Ту Хокса совсем не оставалось времени на беседы с Куазиндом, да и не хотел он признаваться, что в последние дни почти и думать забыл о побеге. Совершенно неожиданно для самого себя он увлекся обучением пилотов. К этому моменту были уже почти готовы первые двухместные машины. На каждом из самолетов был установлен двенадцатицилиндровый звездообразный двигатель с водяным охлаждением, самолеты имели дублированную систему управления, дальность полета двести миль и могли развивать скорость до сотни миль в час.

Конечно, Раске был способен сконструировать и лучшую машину, имей он в своем распоряжении больше времени и подходящее сырье. Но алюминия здесь не знали вообще, а лучшие марки стали нельзя было даже сравнивать с теми, что имелись на Земле-1 еще в 1918 году. Авиабензин тоже был плох, со слишком низким октановым числом, что сильно ограничивало скорость и дальность полетов. Однако при всех недостатках самолет как нельзя лучше отвечал требованиям перкунианского командования, желавшего иметь самолет-разведчик, штурмовик, бомбардировщик и истребитель одновременно. Машина Раске намного превосходила все другие в скорости и маневренности.

В день, когда Раске назначил летные испытания первой машины, на аэродром в окружении генералитета явился собственной персоной правитель Перкунии.

Перкунианский монарх, шествовавший впереди своей почтительной свиты, оказался крупным широкоплечим человеком лет пятидесяти с густой окладистой бородой и небрежными, немного замедленными движениями. В дни последней войны с Блодландией, которая шла на территории Европы, он лишился правой руки: один из блодландских офицеров, защищавших укрепленные позиции, в рукопашном бою отрубил тогда еще совсем молодому правителю руку саблей. Пришедшие в бешенство перкунианские солдаты с удвоенной яростью ринулись в сражение, выбили защитников с их позиций и устроили кровавую резню, не пощадив никого. Офицер, изувечивший владыку, был пленен, опознан и четвертован.

Когда высокие гости расселись на приготовленных для них трибунах, из ангара появился Раске. Забравшись в кабину, он запустил мотор. По рядам прокатился восхищенный шепот: высшее командование ни разу не видело электрического стартера и даже не слышало о таком; все машины с двигателями внутреннего сгорания запускались вручную, с помощью рукоятки. А для запуска самолетных моторов все еще использовались примитивные вспомогательные устройства. Выкрашенный серебристой краской самолет разбежался, взлетел, быстро забравшись на более чем километровую высоту, резво вошел в пике, заставив гостей втянуть головы в плечи, снова взмыл вверх, выполнил несколько фигур высшего пилотажа и пошел на посадку. Ту Хокс вздрогнул, когда обтянутые, за неимением резины, гуттаперчей колеса коснулись земли, однако шасси выдержало, самолет прокатился по взлетной полосе, вырулил к трибунам и замер. Пока окружившие Раске гости восхищались и выкрикивали поздравления, Роджер подошел к самолету и осмотрел шасси. Спицы слегка погнуты – еще несколько посадок, и колеса придется менять. До изготовления синтетического каучука Перкуния дозреет года через два, если не позже. Химики упорно экспериментировали, консультируясь с Раске, однако у немца были самые смутные представления о получении неопрена из хлоропрена.

Всю следующую неделю Раске и Ту Хокс совершали вылеты, по очереди испытывая готовые образцы: пристреливали пулеметы, проверяли автоматические пушки и бомбили бутафорские наземные цели. Вскоре Ту Хокс заметил, что во время его вылетов баки заполняются только на четверть: Раске побеспокоился избавить коллегу от искушения перелететь границу, проходившую по северному побережью в какой-нибудь сотне миль от аэродрома.

Авиационный завод работал на износ, в три смены, однако массовое производство могло начаться не раньше чем через месяц. Все дни с утра до позднего вечера Раске и Ту Хокс проводили в воздухе, обучая пилотов. Когда первые десять курсантов набрались хоть какого-то опыта, их тотчас назначили инструкторами. Но пришел день, когда случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Одна машина не смогла выйти из штопора, инструктор и курсант погибли. Другой самолет не оторвался вовремя от земли, проскочил полосу, перевернулся и врезался в окружавшие аэродром заграждения. Пилот отделался ушибами, но машина полностью вышла из строя. Раске рвал и метал:

– У нас осталось только две машины, а если учесть время ремонта и замены колес, то в воздухе может находиться лишь одна!

Однажды вечером, когда Ту Хокс занялся чертежами дозаправочного бака, который можно было бы сбрасывать в полете после использования, к нему в бюро заглянул Куазинд, остававшийся обычно в коридоре на случай, если потребуются его услуги.

– Послезавтра, – сказал он. – Блодландский агент говорит, нам пора готовиться.

– И как это будет выглядеть?

– Ночью ехать, днем где-нибудь прятаться. На берегу будет ждать лодка, которая отвезет нас в Тирсландию. Оттуда нас доставят в Блодландию на дирижабле.

– Рискованная затея, – хмыкнул Ту Хокс. – Тут надо хорошо подумать. Мы еще поговорим об этом.

Возвращаясь в ангар после второго полета с курсантом, Ту Хокс неожиданно столкнулся с Раске. Тот весело приветствовал его. На лице немца блуждала странна улыбка, и Ту Хокса невольно кольнула мысль: уж не дознались ли о связях Куазинда с иностранными агентами? Он быстро огляделся – нет, все вроде бы обычно. В глубине ангара рабочие занимались сборкой двух новых самолетов, невдалеке курсанты внимательно слушали молодого инструктора, а немногочисленные солдаты были обычными охранниками.

Раске остановился рядом.

– Вы мне как-то намекали, что вам нравится эта девушка, Илмика. Хотите ее?

– Как вас понимать? – изумился Ту Хокс.

– Так вы ничего не знаете?

Ту Хокс покачал головой.

– Она впала в немилость. Правитель лично предложил ей свободу, если она перестанет упрямиться и примет перкунианское подданство. Но эта идиотка оскорбила его и вообще повела себя довольно-таки истерично. Можете себе представить? Просто чудо, что ее не прикончили на месте. Пока правитель ограничился тем, что отправил ее в тюрьму. – Раске ухмыльнулся. – Припоминаю, девчонка вроде бы нравится вам, но вы так и смогли ее добиться. Так вот, мой друг, чтобы показать, сколь высоко я вас ценю и как забочусь о своих людях, я устроил так, чтобы жажда вашего сердца была утолена. Сегодня утром я переговорил с правителем, и ему чрезвычайно понравилась моя идея. Он полагает, что таким образом девушка будет примерно наказана, чего и служивает. А вам от этого – одно удовольствие. Знаете, дорогой мой, я вам почти завидую!

– Это что, шутка? – осторожно поинтересовался Ту Хокс.

Раске хохотнул.

– Благородная Илмика, старшая племянница министра, родственница королей, герцогов и уж не знаю кого еще, будет вашей! Вашей рабыней! Можете делать с ней все что заблагорассудится. Я… Да что это с вами? Вы не рады?

– Ошеломлен. Так, пожалуй, точнее, – ответил Хокс. – Только… что станет с ней, если я откажусь?

– Откажетесь? Да вы в своем уме? Но если вы действительно такой ненормальный… тогда я не знаю. Может оставят гнить в одиночке. Или отправят в солдатский бордель. Кого это заботит?

Будущее Илмики не должно было бы заботить и Ту Хокса. Однако для себя он уже решил: он примет Илмику, пусть пока как рабыню. Это единственная возможность спасти ее. Он сказал:

– Порядок. Присылайте ее ко мне.

Раске похлопал его по плечу и подмигнул:

– Не забудьте рассказать, как пройдет премьера. Ладно?

Хокс заставил себя улыбнуться в ответ:

– Дайте срок…

Посерьезнев, немец объявил, что девчонка девчонкой, а работа ждать не станет. Ту Хокс должен заняться инструктажем курсантов, а самому Раске предстоит конференция, которую проводит военный министр.

Болван из болванов, к тому же упрямый, – плевался Раске. – Я принес ему модель автомата, представляете – пехотного автомата! Это же победа! Скорострельность в десять раз выше, чем прежде. И что, вы думаете, заявляет мне этот осел? Ему, видите ли, такие выдумки не подходят! Он, видите ли, считает, что солдаты не станут экономить патроны – вместо того, чтобы тщательно целиться, начнут палить куда попало. Он, дескать, не позволит зря расходовать боеприпасы! Но и это еще не всё. Оказывается, хоть сколько-нибудь совершенным оружием имеют право пользоваться только офицеры. Простым солдатам доверяют его лишь в самых исключительных случаях. Оказывается, в тридцатые годы случился бунт, и несколько пехотных полков примкнули к черни. Бунт давно подавлен и забыт, но с тех пор аристократия опасается доверять солдатам серьезное оружие. Каково, а?!


Ту Хокс провел занятия в летной школе и, поскольку еще оставалось время, решил поработать над системой отделения дозаправочного бака, изготавливаемого по его чертежам. К бакам должно было привариваться крепление для подвески под крыльями, снабженное патроном для отстрела. Два первых бака уже изготовили и установили на самолете, все шланги были на месте и даже подсоединены к бензонасосу. Для перекачки бензина в основные емкости были установлены два дополнительных клапана, управляющихся из кабины пилота. Бензин основных баков был слит, но, по небрежности техника не до конца. Забравшись в кабину, Ту Хокс запустил мотор и, дав ему поработать несколько минут, открыл клапаны, соединявшие основные баки со шлангами дозаправочных. После переключения мотор продолжал работать без единого сбоя.

Было уже около полуночи. Ту Хокс приказал отсоединить шланги и снять баки с самолета, затем направился к автомобилю, который повез его в Комай.

Куазинд, как обычно сидевший рядом, шепотом сообщил, что агент объявился снова и назвал окончательный срок побега – понедельник следующей недели. Ту Хокс не захотел даже слушать.

– Скажи ему, у меня есть другой план. Нет, пусть лучше придет сам, нам надо бы поговорить.

Куазинд запротестовал, уверяя, что агент откажется, что с Ту Хоксом слишком опасно устанавливать прямой контакт.

– Тогда передай: если он не придет, пусть вообще забудет об этом деле.

Вернувшись в свою квартиру, они увидели двух солдат охраны и Илмику Хэскерл. Она сидела, напряженно выпрямившись, сжав руки на коленях. Несмотря на все старания сохранить достоинство, девушка выглядела подавленной. На ней была бесформенная кофта и широкая юбка из самой дешевой материи. При виде входящего Ту Хокса глаза ее широко раскрылись. Наверное, она даже не представляла, какая судьба ей предназначена.

Ту Хокс отослал солдат.

– Зачем я здесь? – спросила Илмика.

Без обиняков и не особенно выбирая слова, Роджер объяснил ей ситуацию. Девушка восприняла новость без истерик.

– Вы, вероятно, устали и голодны, – сказал он. – Куазинд, приготовь что-нибудь.

– И… потом? – спросила девушка.

Усмехаясь, он пристально разглядывал ее, пока она не залилась краской.

– Совсем не то, что вы думаете, – произнес он наконец. – Мне не нужна женщина, которая не хочет меня, и я ни к чему не стану вас принуждать. Спите в комнате поварихи, благо по вечерам она уходит домой. По мне так можете запирать дверь изнутри.


Внезапно губы ее задрожали, по щекам потекли слезы. Она встала и, громко всхлипывая, разрыдалась. Мягко обняв ее за плечи, он прижал лицо девушки к своей груди. Еще с минуту она безудержно рыдала, затем отстранилась от него. Он протянул ей свой носовой платок. Илмика еще вытирала заплаканные глаза и нос, когда вошел Куазинд и сообщил, что приготовил в кухне поесть. Илмика безмолвно последовала за ним.

Вернувшись, великан откашлялся, явно собираясь что-то сказать, но Ту Хокс перебил:

– Я поговорю с ней перед сном. Должна же она знать, что происходит.

– Почему вы делаете для нее все это?

– Ну, может быть, я влюблен. А может, это просто приступ безнадежного рыцарства. Не знаю. Мне ясно одно: я не могу позволить сгноить ее в тюрьме или в солдатском борделе.

Куазинд только пожал плечами, всем своим видом выражая полное непонимание. Но раз таково было желание Ту Хокса, он примирился с ним.

Бросившись ничком на постель, Ту Хокс задумался. Появление девушки меняло все. До сих пор он гнал от себя мысли о побеге, в лучшем случае соглашался скрепя сердце. Но теперь бегство представилось ему вынужденной необходимостью. Наконец он встал и только вышел из спальни, как заметил в холле незнакомца, с жаром убеждавшего в чем-то стоявшего у полуоткрытой двери Куазинда. Незнакомец был одет в серую куртку лакея и держал в руках свежевыглаженные простыни. Его имя, настоящее имя, как позже узнал Ту Хокс, было Рульф Эндерссон.

Кивком Ту Хокс предложил обоим войти в спальню. В то время как Эндерссон перестилал постель, а Куазинд стоял на страже у двери, Ту Хокс спросил:

– Что сказало бы правительство Блодландии, получив новехонький самолет, который сэкономит ей многие месяцы и лишит перкунианцев превосходства в воздухе?

– Даже не могу представить. – Голос Эндерссона прозвучал хрипло. – Это фантастика…

– Вы можете связаться с вашими людьми в Тирсландии? – и американец коротко обрисовал свой новый план.

– Да. Но чтобы приготовить всё, как вы хотите, потребуется несколько дней.

– Исключено, – твердо заявил Ту Хокс. – Если сам Раске не обратит внимания на мое маленькое усовершенствование, позаботятся рассказать другие. И Раске не придется долго гадать, что я задумал. Нет, мы должны действовать быстро, не позже, чем послезавтра. Это крайний срок.

– Хорошо. Мы попытаемся. Я скоро свяжусь с Куазиндом…

Ту Хокс еще раз повторил основные пункты своего плана и убедился, что Эндерссон понял его правильно. Затем агент исчез. Ту Хокс подошел к каморке Илмики, подергал ручку – дверь была заперта.

– Куазинд, завтра ты останешься здесь. Надо показать ей, что такое рабство. Заставь ее хорошенько поработать: готовить, убирать, вытирать пыль, – ну сам знаешь…

Сон был недолог. Рано утром Ту Хокс снова отправился на аэродром. Работы было по горло, приходилось замещать Раске, отправившегося на совещание верховного командования. Впрочем, это было Ту Хоксу только на руку. Он приказал внести еще кое-какие изменений в систему дозаправочных баков, а когда это было исполнено, поднялся на машине в воздух.

Система работала отлично. У посадочной полосы Хокса ожидал офицер, отвечавший за сборку двух новых самолетов, и доложил, что монтаж практически закончен, но баков для горючего нет.

– Необходимо, – отчеканил он, – демонтировать дозаправочные со старой машины, отсоединить шланги, снять подвесные приспособления и использовать баки качестве основных на новых машинах.

– Очень хорошо, – кивнул Ту Хокс, – сделаете завтра.

– У меня приказ Раске подготовить новые машины к полетам как можно скорее. Ночная смена как раз успеет переставить баки на одну из них.

Ту Хокс изобразил возмущение.

– Я хочу, чтобы Раске видел мои баки в действии. Они увеличат радиус полета на сотню миль. А это намного важней, чем день задержки с испытаниями новых самолетов. Все должно остаться как есть.

– Но это означает простой! Раске отдаст меня под трибунал за опоздание!

– Всю ответственность я беру на себя, – решит заявил Ту Хокс. – Вы и вся ночная смена можете быть свободны, считайте это просто выходным. Вы и так работаете сверх нормы. Я подпишу разрешение.

Офицер, явно продолжая терзаться сомнениями, пожал плечами и направился к ангару. Ту Хокс задумчиво смотрел ему вслед. Не исключено, что тот захочет получить подтверждение приказа от самого Раске, и уж кто-кто, а немец в момент поймет, что происходит.

– Мне кажется, вы боитесь осложнений, – сказал Ту Хокс. – Поэтому лучше позвоните Раске. Если он прикажет продолжать работы, так и делайте. Как бы то ни было, ваши сомнения разрешатся.

Казалось, офицеру как-то сразу полегчало. Он поспешил в контору, но минут десять спустя вернулся; на лице его читалось разочарование.

– Он на совещании и очень занят. Но велел передать, что я должен обращаться к вам, если возникнут какие-либо проблемы.

– Ну вот, видите, вся ответственность на мне. – Ту Хокс перевел дух. Игра, похоже, шла в его пользу.

Куазинд встретил его у дверей квартиры.

– Эндерссон уведомил агентов в Тирсландии. Люди на побережье будут в готовности. Но его крайне волнует погода. Там сейчас шторм, а пока не утихнет ветер, самолет встретить не смогут.

– Тогда машину придется бросить и воспользоваться лодкой. Где Илмика?

В своей комнате. Спит. Я рассказал ей все.

Кивнув Куазинду, Ту Хокс тоже отправился в спальню. Заснул он моментально и проспал, как ему показалось, не более минуты, как его разбудил Куазинд.

– Уже пора вставать?

– Нет, – буркнул великан. – Вас требуют к телефону. Раске.

– Прямо сейчас? – Ту Хокс взглянул на часы, стоявшие на столике. Было два часа пополуночи. Выбравшись из постели, он сонно добрел до аппарата. В трубке шипело и щелкало, голос Раске звучал неясно. Телефонная связь в Перкунии оставляла желать лучшего.

– Раске?

– Ту Хокс! – Мембрана злобно взвизгнула. – Что это за фокусы? Думали, я не узнаю? Я считал вас умнее, друг мой!

– Откуда вы звоните? – перебил Ту Хокс.

Раске был взбешен. Случилось то, чего Ту Хокс и опасался. Дежурный офицер решил-таки подстраховаться и попытался еще раз связаться с Раске. Вторая попытка удалась, и стоило немцу узнать о дозаправочных баках, как намерения Ту Хокса стали ясны как день.

– Забудем об этом, – продолжал Раске уже спокойнее. – Вы мне симпатичны. И кроме того, вы мне нужны. Я не дам хода делу, но буду вынужден ограничить вашу свободу. Теперь все ваши планы согласовывайте со мной. А я приму меры, чтобы в любой час дня и ночи знать, чем вы заняты и где находитесь.

Раске умолк, как бы ожидая возражений, но Ту Хокс молчал. Когда немец заговорил опять, в голосе его звучало искреннее огорчение.

– Почему вы хотите сбежать? Разве вам здесь плохо? Вас высоко ценят, а Блодландия не сможет предложить вам ничего. Между прочим, она сама сейчас в весьма щекотливом положении – не позже чем через год эта страна будет оккупирована.

– Мне просто не очень-то подходят перкунианцы, – ответил Ту Хокс. – Слишком уж они смахивают на немцев.

Раске фыркнул, помолчал секунду и обронил:

– Еще один такой фокус, и вас поставят к стенке. Вы меня поняли?

– Естественно, – подтвердил Ту Хокс. – Еще что? Я спать хочу…

Неожиданно Раске расхохотался.

– Ну и хладнокровный же вы дьявол! Но мне это нравится. Даже очень. Ладно, выезжайте в шесть утра. Долóжите о своем прибытии коменданту аэродрома. Вашему слуге, как его… Куазинду, впредь запрещено без особого разрешения покидать квартиру. Охрана получит соответствующие указания. И вот еще что: не будете вести себя как надо, распрощаетесь с вашей блондиночкой. Дошло?

– Дошло, – сказал Ту Хокс и повесил трубку.

13

Ту Хокс повернулся к Куазинду, невозмутимо стоявшему рядом:

– Он все разнюхал. Нужно действовать немедленно. Уйти через парадный подъезд не получится, надо искать другую дорогу.

На лице Куазинда изобразилась работа мысли, он молча огляделся вокруг.

– Попытаемся через окно, приятель, – продолжал Ту Хокс. – Иди в мою спальню и пощупай на прочность решетку. А я пока разбужу девушку.

Через пять минут он вернулся вместе с Илмикой. Один прут был уже выдран из стены. Ту Хокс и девушка уставились на Куазинда с почтительным восхищением. Великан уперся ногами в стену чуть пониже окна и схватился руками за второй железный, толщиной с человеческий палец, прут. Спина его выгнулась подобно натянутому луку, каждый мускул, казалось, дрожал от нечеловеческого напряжения. Одна минута, другая, и кирпичи стены, уступая напору медленно прогибавшегося стержня, хрустнули, покрылись змейками трещин. Посыпалась штукатурка. Внезапно прут со скрежетом вылетел, потерявший опору Куазинд опрокинулся на ковер, но тут же вскочил с довольной ухмылкой.

– Готово, теперь вроде можно пролезть.

В молчании они разорвали простыни и, связав полосы узлами, выбросили один конец за окно. Ту Хокс внимательно оглядел лужайку перед домом и улицу. Вокруг не было ни души. Не теряя времени, он затянул узлом конец импровизированной лестницы на одном из оставшихся прутьев, вылез на подоконник, затем, схватившись одной рукой за жгут, немного спустился вниз, проверяя его надежность, и заскользил к земле. Уже стоя внизу он еще раз осмотрелся. Все было тихо. Спустилась Илмика и наконец, с трудом протиснувшись между прутьями, Куазинд.

Ту Хокс повел своих спутников вниз по улице, стараясь держаться самой густой тени. Он искал какую-нибудь машину, но пришлось пройти не меньше трех кварталов, прежде чем удача улыбнулась им: у темного особняка стоял припаркованный на ночь громоздкий и угловатый лимузин. Выломать замок на двери было для Куазинда делом одной минуты. Затем все трое дружно налегли сзади, толкая автомобиль под уклон. Только в самом конце улицы Ту Хокс решился занять место водителя; Куазинд завел двигатель и прыгнул на заднее сиденье, где уже примостилась Илмика. С тихим рокотом автомобиль тронулся, набирая скорость.

Не зажигая фар, Ту Хокс правил к аэродрому по давно знакомой ему дороге. В этот предутренний час улицы были пусты, темные громады домов мелькали, уходя назад, отступая, – город оставался позади. Проскочив предместья, они выехали на шоссе, ведущее к аэродрому. Ту Хокс извлек из кармана два револьвера и протянул их Илмике и Куазинду, а свой служебный револьвер положил рядом.

Аэродром был огражден колючей проволокой и охранялся по ночам вооруженными патрулями с собаками. Вход был лишь один – главные ворота. Либо блефовать, либо пробиться силой – ничего другого не остается, думал Ту Хокс, притормаживая рядом с поднявшим руку охранником. Солдат медленно приблизился к автомобилю, в то время как другой, державший на сворке пса настороженно застыл у ворот.

– Майор Ту Хокс с сопровождающими. – Голос Ту Хокса прозвучал спокойно и немного надменно. Заметив офицерские нашивки, солдат поспешно отдал честь, но тут же засомневался:

– А где ваша личная охрана, господин?

– Меня вызвали для срочного ремонта вне служебного времени, – невозмутимо продолжал лгать Ту Хокс. – Личная охрана осталась у меня дома. Но на всякий случай я взял с собой своего слугу.

Солдат снова отдал честь и махнул рукой своему товарищу. Заскрипели ворота, машина въехала на территорию аэродрома. Ту Хокс перевел дух, вытер рукавом пот со лба и, не выбирая пути, погнал автомобиль черев заросшую бурьяном и пожухлой травой защитную полосу к широко раскрытым воротам ангара. Внутри ангар был ярко освещен, и беглецы быстрым шагом на правились прямо к самолету с крупными буквами на борту «Раске-II». Техники, копошившиеся в глубине ангара у двух новых самолетов, не обратили на них никакого внимания; только лейтенант, руководивший ночной сменой, недоуменно взглянул на прибывших и направился им навстречу.

Ту Хокс тихо выругался, увидев, что дозаправочные баки все же сняты и шланги отсоединены. Делать было нечего – он кивнул спутникам, показывая на заднюю кабину. Илмика и Куазинд быстро забрались внутрь.

Хокс уже открывал колпак, чтобы сесть к штурвалу, когда его окликнул подошедший офицер. Нервно теребя кобуру, он потребовал объяснить, в чем дело и что им здесь надо.

Ту Хокс забормотал что-то о срочных испытаниях, о безотлагательном задании, но лейтенант, видимо, уже заподозрил неладное и, заявив, что полеты в ночное время категорически запрещены, приказал немедленно покинуть машину. Ту Хокс выстрелил в упор.

Надев летный шлем, он включил приборы. К счастью, основные баки были полны. Рука нажала на стартер, и низкий вибрирующий звук сменился пронзительным визгом, когда медленно вращавшийся деревянный пропеллер получил импульс от заработавшего мотора.

Испуганные выстрелом люди, работавшие у других машин, бросились врассыпную, бестолково засуетились, явно не понимая, что происходит. Но времени оставалось в обрез – с минуты на минуту из казарм могли примчаться солдаты, наверняка разбуженные шумом.

«Раске-II» выкатился из ангара и, мягко пружиня на выбоинах, устремился к взлетной полосе. Ту Хокс бросил быстрый взгляд на казармы, еще несколько минут назад погруженные в сон. Теперь за вспыхнувшими окнами мелькали тени, то и дело хлопали двери и, громко перекликаясь, выбегали полуодетые солдаты. Некоторые не целясь палили в темноту.

Частые взлеты и посадки сделали свое дело: Ту Хокс знал аэродром как свои пять пальцев. В нужный момент он вслепую развернул машину, выводя ее с рулежки на взлетную полосу, и дал полный газ. Самолет рванулся вперед, набирая скорость. Сориентировавшись по ангару, он потянул штурвал на себя – машина оторвалась от земли, уходя в черное беззвездное небо. Ту Хокс глубоко вздохнул и на секунду прикрыл глаза; теперь оставалось только лететь на север до тех пор, пока рассвет не позволит уточнить курс.

Занялся новый день, над холмистым горизонтом показалось бледное солнце, и чем выше поднималось оно, ем ниже падал барометр настроения Ту Хокса: горючее убывало куда быстрее, чем он ожидал; к тому же он не уверен, что преждевременное бегство не помешает заранее условленной промежуточной посадке возле какого-то брошенного хутора. Кто знает, может, блодландские агенты не успели запасти бензин для заправки, может, они вообще еще не добрались до места. Или того хуже, угодили в руки перкунианцев – тогда в условленном месте машину будет ожидать контрразведка Перкунии.

Когда он разглядел впереди очертания южного берега озера Раумай, стрелка горючего стояла почти на нуле. Это означало, что в баках оставалось не больше десяти литров. Не очень-то много, если придется кружить, разыскивая одинокий хутор. Но и это было бы не так страшно, не отклонись он далеко на восток. И теперь нужно было при сильном встречном ветре выходить на прежний курс, имея в запасе все те же десять литров.

Несколькими минутами позже самолет пролетел над развилкой дорог, похожей на букву «Y». Значит, до места встречи еще около трех миль. Карта, показанная ему накануне агентом, прочно впечаталась в память: вот пронеслась внизу и исчезла широкая прямая просека, вот; справа показался маленький полуостров, похожий на вопросительный знак. Теперь близко. Еще с милю на запад и между болотом и лесом должен появиться хутор с нарисованным на крыше дома желтым опознавательным треугольником.

Хутор возник неожиданно, и Ту Хокс заложил крутой вираж, чтобы на подходе к цели как следует рассмотреть окрестности. Одинокий хутор и впрямь выглядел совершенно заброшенным и пустым. Оттягивать посадку больше было нельзя, мотор вот-вот начнет чихать… Он уже подыскивал глазами подходящее ровное место, когда из сарая выбежали трое мужчин. Размахивая блодландским флагом, они указывали в сторону ближнего луга, предназначенного служить посадочной площадкой. Довольно высокая изгородь тянулась почти через весь луг, и Ту Хоксу понадобилось все его умение, чтобы провести самолет, не задев ее. Машина коснулась земли в нескольких метрах от изгороди, пробежала почти до самой кромки леса, развернулась и медленно покатилась обратно к хутору. Ту Хокс заглушил мотор и спрыгнул на землю! Шестеро мужчин и одна женщина, все в грубой крестьянской одежде, уже поджидали его.

Приветствия были краткими и деловитыми. Элфред Хэнненд, командир группы, немедленно послал своих людей в сарай за канистрами с бензином и маслом. Ту Хокс первым же делом попросил убрать дурацкую изгородь. Хэнненд с готовностью пообещал сделать все необходимое и повел беглецов завтракать, прибавив, что надолго задерживаться никак нельзя:

– Неподалеку есть еще хутора, и кто-нибудь мог оказаться поблизости. Чего доброго самолет заметили и вот-вот заявятся сюда. Не исключено, кто-то уже потрудился вызвать полицию и солдат. Уходить придется всем. Мы тоже исчезнем отсюда, как только заправим самолет. Жаль, конечно, бросать это место, прекрасный был перевалочный пункт для наших людей. Но если вся затея удастся, будем считать, что жертва не была напрасной.

Еще сидя за столом, Ту Хокс с набитым ртом начал расспрашивать Хэнненда о месте следующей посадки, отслеживая маршрут по карте, которую тот развернул перед ним. Беседу прервал радист, объявивший, что погода на побережье вполне подходящая, а тирсландский дирижабль уже вылетел.

Ту Хокс лично проследил за заправкой и убедился, что блодландцы потрудились на совесть, развалив больше сотни футов изгороди и убрав доски к сараю. Через полчаса, когда баки были полны, он и его спутники распрощались с блодландцами.

Взлет прошел легко, машина скользнула над кронами деревьев и набрала высоту, взяв курс на ровный участок скалистого побережья Балтийского моря. Вскоре Ту Хокс заметил внизу широкую дорогу, помеченную на карте Хэнненда красным карандашом, – отсюда следовало держать строго на север. Когда вдалеке обозначились контуры портового города Салдуса, он немедленно увел машину на восток: Салдус следовало обойти стороной – это был большой город, тысяч пятьдесят жителей; издалека можно было рассмотреть стоявшие в гавани военные корабли и на окраине города – большое поле для посадки дирижаблей, сейчас совершенно пустое.

Двенадцатью милями восточнее Салдуса берег перешел в возвышенность, местами ровную и выветренную до базальта, местами покрытую темными трещинами и беспорядочными нагромождениями валунов. Еще несколько миль на восток, и Ту Хокс увидел побережье с обозначенной камнями посадочной площадкой. Здесь же стояли несколько мужчин, а невдалеке виднелся двухмачтовый рыбачий бот. Посадка при боковом ветре была весьма жесткой, и Ту Хокс, спрыгнув с крыла, первым делом осмотрел шасси. Спицы колес погнулись, но все же оставалась надежда, что самолет еще выдержит два-три взлета и посадки.

Потянулись беспокойные часы ожидания, хотя блодландские агенты и сообщили, что из Комая пока не было никаких известий о побеге. Прошло уже часа три, когда наблюдатель с рыбачьего бота крикнул, что показался воздушный корабль из Тирсландии. Ту Хокс живо повернулся в сторону моря и вскоре различил темную точку, которая становилась все больше, пока не стала наконец громадной серебристой сигарой.

14

Снизившись до пятидесяти футов, тирсландский дирижабль приблизился к посадочной площадке, развернулся с медлительностью великана прямо над стоящим на берегу самолетом и стабилизировал свою скорость так, чтобы неподвижно удерживаться против ветра. Через люк в днище дирижабля вниз сбросили стальной трос с сетью на конце. Агенты разложили сеть на земле, закатили в нее самолет и, закрепив края сети металлическими крюками, обернулись к Ту Хоксу. Тот тщательна проверил надежность строповки и взмахнул рукой. Последовал неизбежный рывок, затем опутанный сетью самолет плавно пошел вверх. Давление сети могло повредить машину, но Ту Хокс не слишком беспокоился. Если удастся добраться до Блодландии, подумал он, все можно будет привести в полный порядок.

Самолет исчез в чреве летающего кита, и вскоре трос снова начал опускаться вниз – теперь на его конце болталась большая корзина вроде тех, которые подвешиваются к обычным аэростатам. Не теряя времени на прощание, лишь коротко кивнув остающимся на берегу, Илмика, Куазинд и Ту Хокс залезли в корзину, и пока та ползла вверх, дирижабль начал набирать высоту, одновременно разворачиваясь к северу; прежде чем все трое оказались на борту, воздушный великан уже летел над морем, держа курс на Тирсландию.

Корзину втянули в люк и оттащили в сторону. Переведя дыхание, они, ведомые одним из офицеров, направились по узкому переходному мостику в кормовую часть дирижабля. По пути Ту Хокс завороженно разглядывал огромное нутро воздушного корабля. Для прохода оставалось лишь совсем немного места: прямо над головой начиналось немыслимое переплетение деревянных конструкций и ферм, матово поблескивали бока громадных ячеек-баллонов, заполненных водородом. Протиснувшись в люк и спустившись по небольшой лесенке, они попали наконец в довольно тесную гондолу, где капитан и несколько офицеров поджидали своих пассажиров. Последовали взаимные поздравления с удачей, после чего капитан выразил желание взглянуть на «улов». Ту Хокс проводил его к своей машине и не без удовольствия начал отвечать на вопросы, пока не обнаружил с изумлением, что капитан Этелстен отнюдь не разделяет восторгов. Весь вид его, насупленного и поджавшего губы, выражал явное неодобрение. Ту Хокс даже растерялся но, приглядевшись к пожилому капитану, понял: Этелстен просто всей душой привязан к своему воздушному кораблю, его медлительной величавости и великанской мощи, и маленький хрупкий аппарат, укрывшийся, как птенец в гнезде, внутри громадного дирижабля, казался ему неким знамением судьбы. Стоит построить побольше этих маленьких быстрых машин, и дирижаблям не останется места в небе. А с ними не останется места и ему.

Таких людей, как этот капитан, должно было быть предостаточно. Уже начало войны принесло с собой немало перемен, а к концу ее бесчисленное множество людей будут чувствовать себя обманутыми и преданными ибо уходит, становится ненужным то, что они любили, чему посвятили всю жизнь. Вторжение в этот мир Раске и его, Ту Хокса, стало своего рода катализатором, ускорило лавину неизбежных перемен…

В Бамму, столицу королевства Блодландия, прибыли на третий день. Город находился там же, где Лондон на Земле-1, но был много меньше, архитектура напоминала средневековую, и в ней проглядывали чужеземные формы. В общественных зданиях и дворцах угадывалась рука архитекторов восточного Средиземноморья, да и вообще – влияние западносемитской культуры чувствовалось повсюду: даже король не носил привычного древне-германского титула, а именовался «соф» (от критского «софет», что в сущности означало просто «властитель»).

Для Ту Хокса опять настало время допросов, хотя, разумеется, здесь никто и в мыслях не держал обращаться с ним так, как это было в Хотинохсонихе, – блодландцы знали ему цену. Прошло немного больше недели, а Ту Хокс уже работал над проектом авиационного завода. Ему было пожаловано низшее дворянское звание; он получил титул «благородный господин Фенхопа». К титулу прилагались ленные владения – пятнадцать крестьянских дворов и обветшалый замок на севере страны. В Бамму он стал обладателем особняка со множеством рабов и слуг.

– Ну уж коли я стал благородным дворянином, – шутя спросил он как-то Илмику, – то, наверное, имею и право взять в жены даму голубых кровей, не так ли?

Она покраснела:

– О, нет! Титул пожалован вам только пожизненно и не может быть передан по наследству. Лен в случае вашей смерти снова отойдет королевской казне, а дети ваши останутся простолюдинами. Нет, вы никогда не сможете жениться на потомственной дворянке.

– Значит мои дети могут остаться нищими? Из дворца – в хижину, так это называется?

Неожиданно Илмика взорвалась:

– А что вы себе вообразили? Чтоб вам еще позволили запятнать чистоту крови древнего блодландского дворянства?! Наши дети, например – даже представить себе такое невозможно, – были бы какой-то помесью, не больше! Разве вам мало, что вы получили титул и теперь ваш суверен – король?! И все это вам дали несмотря на ваше… ваше сомнительное происхождение!

Гнев горячей волной нахлынул на Ту Хокса. Он едва сдержался, чтобы не залепить ей пощечину, – просто повернулся и пошел прочь. Снова и снова прокручивая в памяти недавний разговор, он наконец признался себе, что причина его ярости не столько в том, что его считают плебеем, сколько в таившейся в самой глубине души надежде: Илмика может стать его женой. Проклятье! Влюбиться в холодную, лицемерную патрицианку! Да черт с ней! Самое время для того, что давно пора было сделать, – выбросить девчонку из головы, и дело с концом!

Не желая больше ни о чем думать, Ту Хокс набросился на работу: строить самолеты, только строить самолеты… Он трудился сутками, занимался не только возведением авиационного завода, но и обучением летчиков, изготовил пробный образец автомата для вооружения пехотинцев, работал над чертежами танка. Он попытался даже внушить военным медикам мысль о необходимости соблюдать чистоту в лазаретах и представления о современных методах обработки ран. Увы, в борьбе с медициной он потерпел поражение: этот мир еще не знал своего Пастера и не был готов признать таковым Хокса. А пока раненые солдаты и больные продолжал умирать от инфекций и тифа. Проклиная неповоротливость и косность блодландцев, Ту Хокс сосредоточил все силы на основной цели – разработке эффективных орудий убийства.

Так прошел месяц, а потом пришло известие: на Блодландию напали перкунианцы. Вражеская эскадра атаковала блодландские военные корабли в проливе и после жестокого сражения обратила их в бегство. Одновременно началась война в воздухе, армады цеппелинов сталкивались в ближнем бою, неся ужасающие потери.

Казалось, сама природа вступила в сговор с перкунианцами. С самого первого дня вторжения на море стоял полнейший штиль, в небе не было ни облачка. Перкунианцы прекрасно использовали подарок судьбы и через каких-то пять дней уже закрепились во многих местах на побережье острова. Видя успех Перкунии и боясь в случае чего быть обойденными, войну Блодландии объявили иберы: их десант высадился на южном побережье Ирландии, быстро захватив огромную территорию.

Внезапно, буквально в один день, наступила зима – зима, какой Ту Хокс не видел никогда. В несколько дней весь остров укрыла метровая толща снега. Арктические ветры с ревом выстуживали города; температура упала до тридцати градусов мороза. Ту Хокс, который никак не мог согреться в своей шубе из овчины и валяных сапогах, с внутренним содроганием понял, что это только начало. И прежде чем зима окончательно вступила в свои права, ртутный столбик почти недвижимо застыл на отметке минус сорок.

Ту Хокс полагал, что воевать в таких условиях просто немыслимо, однако не учел привычки людей к своему миру: бои продолжались. Когда колеса бронемашин грузовиков застревали в снегу, технику ставили на полозья и тащили волоком, пехотные колонны шли на лыжах. Миля за милей продвигались перкунианцы вглубь Блодландии, захватив под конец зимы почти все южные провинции.

К тому времени Ту Хокс располагал двадцатью монопланами, вооруженными скорострельными пушками, вместо колес он решил установить полозья. Из-за лютого мороза почти невозможно было запустить моторы, но ему удалось обучить пилотажу четверых добровольцев, в свою очередь ставших инструкторами. В начале апреля, к первой оттепели, Блодландия имела уже сотню истребителей и сто пятьдесят пилотов. Еще двести курсантов проходили обучение.

Однако оптимизм Ту Хокса сразу улетучился, когда разведка донесла: Раске имеет в своем распоряжении свыше пятисот самолетов и до восьмисот хорошо обученных летчиков.

И в том же апреле немного южнее столицы произошел первый воздушный бой. Головную машину повел сам Ту Хокс – он знал, что его людям, впервые вступавшим в схватку, нужен опытный ведущий и командир. И его пилоты бились на совесть: потеряв восемь самолетов, сумели сбить двенадцать вражеских. Не давая противнику опомниться, Ту Хокс в тот же день во главе эскадрильи из пятидесяти самолетов совершил налет на ближайший к линии фронта аэродром. Двадцать вражеских машин было уничтожено на земле, взорван склад бомб, выведены из строя четыре зенитные батареи. Война в воздухе набирала силу с каждым днем, блодландские самолеты поднимались порою еще до рассвета, неся тяжелые потери в многочисленных боях над столицей, – перкунианцы не жалели сил, стремясь добиться преимущества в воздухе.

Сам Раске все еще оставался в Комае, не решаясь покинуть город из чисто политических соображений: в высших придворных кругах и генералитете у него совершенно неожиданно обнаружилось множество недоброжелателей, мечтавших использовать его отсутствие, чтобы вытеснить чужака со всех его постов и лишить с таким трудом завоеванной власти.

Ту Хокс мог бы гордиться успехами своей авиации, окажи они хоть какое-нибудь влияние на общий ход весенней кампании. Увы, война на земле принимала совсем скверный оборот. Враг занимал город за городом, подавлял один очаг сопротивления за другим и упорно продвигался вперед. Потери перкунианцев были огромны, но они, словно не замечая этого, бросали в бой все новые части. И вот случилось то, во что не верилось никому: враг прорвался к столице – форт в устье Темзы пал, а оборонявшие подступы к Бамму гвардейские части были разгромлены.

А через два дня на острове приземлились пятьдесят новых двухмоторных бомбардировщиков Раске. Заправившись на дальних аэродромах, они ринулись на столицу, эскортируемые сотней истребителей. Едва ли много больше половины машин вернулось из этого боя на свои аэродромы: один лишь Ту Хокс сбил в тот день десять вражеских истребителей и записал на свой счет уже пятьдесят одну победу в воздухе. Но даже такие успехи в отдельных сражениях уже не могли спасти положения: авиация блодландцев теряла самолетов больше, чем могла получить с завода. У Ту Хокса оставалось всего двадцать девять боеспособных машин.

15

Несмотря на колоссальные потери, бомбардировка столицы принесла перкунианцам успех. Прямое попадание превратило в груду развалин королевский дворец как раз в ту минуту, когда там в последний раз перед эвакуацией на север заседал придворный совет. Среди многочисленных жертв оказались не только высшие сановники, но и сам соф вместе с наследником, супругой и двумя младшими братьями. За одну минуту в небытие ушла вся королевская фамилия за исключением дяди софа, уже двадцать с лишним лет пребывавшего в психиатрической лечебнице. Среди всеобщей неразберихи, последовавшей за известием о катастрофе, правителем Блодландии объявил себя молодой генерал Эрик Ленитха, внебрачный сын безумного дядюшки короля. Он тотчас приказал перенести линию обороны к северу от столицы и издал указ об отмене рабства – не столько из человеколюбия, сколько из желания избежать восстания рабов в тылу. Благородное дворянство возроптало, и новый правитель, опасаясь потерять вожделенную власть, рискнул пойти дальше: он объявил свободу крепостным крестьянам и мелким полузависимым арендаторам, ликвидировал подушный налог и посулил простолюдинам после победы над врагом небывалые права. Это был гениальный ход: поддержка бывших крепостных была новому режиму обеспечена.

На свой страх и риск Ту Хокс приказал эвакуировать авиационный завод. Сам он оставался в Бамму, где уже шли уличные бои, пока не был отправлен последний станок, – они с Куазиндом едва успели занять места в последнем эшелоне, увозившем беженцев из столицы. Поезд тронулся, когда Ту Хокс шел по вагону, протискиваясь между запрудившими его людьми. Где-то совсем близко начали рваться снаряды…

С трудом добрался он до своего маленького купе, зарезервированного для него командованием. Купе было двухместным, и навстречу ему поднялся человек в форме полковника. Ту Хокс отдал честь, но полковник улыбнулся и к изумлению Ту Хокса дружески протянул руку.

– Лорд Хэмфри Гилберт, – представился он. – Судьбе было угодно исполнить мое желание. Я давно хотел познакомиться с вами.

Гилберт был плотным невысоким человеком лет пятидесяти, с густой шапкой седых волос и кустистыми черными бровями. Воротник кителя подпирал двойной подбородок, немного расплывшееся лицо очень скрашивали веселые глаза, приветливо разглядывавшие Ту Хокса. Он заговорил тоном давнего и близкого приятеля. Простота и откровенность попутчика приятно удивили Ту Хокса. Как выяснилось, Гилберт собирал о нем сведения везде, где только мог.

– Я унаследовал свой титул от отца, – начал Хэмфри. – Гилберты – древний и очень богатый купеческий род, наши корабли знали в портах всего мира. А теперь я потерял и родину, и почти все, что имел. Но это никак не связано с историей, которую я хочу рассказать, просто вам следует знать некоторые детали. Так вот, род наш был основан предком, осевшим в Блодландии около пятисот шестидесятого года…

Ту Хокс быстро пересчитал дату по летосчислению своего мира – 1583 год.

– Мой предок, которого звали как и меня, Хэмфри Гилберт, прибыл не с европейского континента. Он пришел со стороны западного океана на корабле, каких никто и никогда здесь не видел.

Прочтя в глазах Ту Хокса лишь вежливый интерес, Гилберт разочарованно улыбнулся:

– Я понимаю, конечно, что исчезновение моего предка из вашего мира не оставило никакого следа в истории, хотя, может, он и был важной персоной. Не в этом дело. Хэмфри Гилберт был англичанином, одним из первых капитанов, плававших в Америку…

– Откуда вам все это известно? Ну, я имею в виду, откуда вы знаете об англичанах и американцах? – встрепенулся Ту Хокс.

Гилберт поднял пухлую ладонь:

– Терпение! Я как раз и перехожу к этому, мой предок совершал плавание в сопровождении другого парусника, однако буря разметала корабли. Когда море успокоилось, он не обнаружил и следа второго судна, поэтому решил вернуться в Англию один. Однако он вошел в гавань не Бристоля, а нашего Энта. Представляете? Естественно, и самого предка, и его матросов сочли безумцами. Но для Гилберта и его людей с ума сошел весь окружающий мир. Он не мог понять, что случилось. Вокруг был народ, во многом похожий на англичан, но говоривший на языке, лишь отдаленно напоминавшем английский. Ничего, абсолютно ничего знакомого вокруг. Разве могла память так подвести всю команду? Тогда куда же они попали?

Кончилось тем, что блодландцы запихнули его вместе со всеми его матросами в приют для скорбных разумом. Многие моряки там действительно сошли с ума, и не удивительно! Но мой предок, видимо, был крепким орешком – все выдержал и даже сумел убедить власти, что безобиден. Его выпустили, он снова отправился в море, сперва простым моряком, а затем и капитаном. Занимался работорговлей, ввозил негров из Африки; как раз в то время Африку только что открыли. С годами он разбогател, выгодно женился и умер почтенным, уважаемым человеком.

Предок был достаточно умен, чтобы не настаивать на правдивости своей истории, которую поначалу пытался рассказывать всем. Кажется, он никогда больше не заговаривал об этом. Но записал все, что с ним случилось и приложил к дневнику описания родного мира. Записи он озаглавил «О том, как мы проплыли через морские врата богов». После его смерти рукописи хранилась в семейной библиотеке, но большинство потомков не удосужилось даже заглянуть в нее, а те, которые всё же прочли, считали предка не иначе как человеком с буйной фантазией…

Помолчав немного, Гилберт продолжил:

– Но я никогда не спешил соглашаться с ними. В его истории слишком много деталей, которые просто не возможно выдумать. Я нашел даже примерную карту его Земли и англо-блодландский словарик. Во всей же рукописи было больше пяти тысяч страниц. Это настолько поразило меня, что я всерьез занялся изучением манускрипта, начал собирать и систематизировать легенды о столь же невероятных случаях, пока не пришел к убеждению, что другая Земля действительно существует и время от времени люди каким-то образом попадают с одной на другую. Вы точно уверены, что никогда не слышали о моряке по имени Хэмфри Гилберт?

Ту Хокс покачал головой.

– Не помню. Может, я и читал о нем, но забыл. Вообще-то я много читаю. Наверное, он один из тех, о ком обычно пишут: «погиб во время шторма» или «стал жертвой моря»…

– Да-да. Возможно. Но для меня главное, что ваше появление здесь подтверждает рассказанное им. Выходит, все, что он написал в дневнике, – не фантазия. Что же до моих исследований, то они привели меня к еще одному выводу: «врата» – это некие слабые участки сил, разделяющих наши миры. Через какие-то промежутки времени эти участки становятся проходимыми, некоторые – всего лишь раз…

Полковник наклонился к Ту Хоксу, глаза его горели торжеством.

– Я уверен, мне удалось рассчитать место, где такой переход возможен достаточно часто. Во всяком случае, «врата» существуют в четко ограниченном пространстве, открывались уже много раз и будут, вероятно, открываться и впредь!..

Нетерпеливое, смешанное со страхом возбуждение охватило Ту Хокса.

– Так вы знаете место? Где оно?

Само это место мне видеть не приходилось, – охладил его порыв Гилберт. – Думал туда отправиться, да вот война помешала. А на саму мысль о существовании такого места меня навела книга о чудесах Хивики. Там говорится о совершенно необычайных явлениях, и объяснить их можно только существованием «врат» в другую реальность…

Хивика, думал Ту Хокс, Хивика… Так называлась здесь цепь островов на месте Северной Америки. Они соответствовали наиболее возвышенным участкам суши его Земли, а самый большой остров располагался примерно над штатом Колорадо.

Гористые эти острова населяли полинезийцы. Хивика оставалась независимой и нейтральной. Подобно народностям маори Земли-1, островитяне рано узнали силу пороха и научились делать огнестрельное оружие. Первыми людьми Старого Света, установившими связь с Хивикой, были не европейцы, а жившие в Южной Африке арабы из государства Икхвани: прежде чем первый блодландский корабль совершенно случайно наткнулся на Хивику, Икхвани торговала с островитянами уже больше века. Европейцы встретили на островах весьма цивилизованных темнокожих людей, добывавших золото и руду, выплавлявших металлы. У них были парусные корабли, вооруженные пушками, и техника белого человека оставила их абсолютно равнодушными. Хивиканцы очень страдали когда-то от болезней, появившихся с икхванскими мореходами, зато потомки переживших прежние эпидемии оказались почти невосприимчивы к болезням, завезенным на этот раз европейцами.

Хивиканцы по сей день поклоняются своим древним богам, это вам нужно помнить, – продолжал тем временем Гилберт, – их священнослужители, точнее шаманы, приписывают себе власть над некими магическими силами. И наблюдают за определенными местами, которые объявлены табу для остальных жителей Хивики. Одно из таких мест – пещера на склоне горы недалеко от побережья самого большого острова. Об этом мало что известно, но одному перкунианскому ученому удалось разузнать прелюбопытнейшие вещи. Шаманы-охранители называют пещеру «дырой между мирами». Оттуда иногда доносятся странные жуткие звуки, и время от времени «дыра» открывается. Похоже, что в такие моменты дальняя стена пещеры расступается и посвященным удается заглянуть в другой мир. Впрочем, «мир» – это, пожалуй, не очень удачный перевод того слова, которым пользуются они. Правильнее было бы сказав «обитель богов». Шаманы сами не решаются подходить слишком близко, ибо верят, что в том, другом, мире обитает Ке Акуа, бог небес и бурь.

Ту Хокс был поражен.

– Все это звучит очень уж хорошо, чтобы оказаться правдой, – после недолгого раздумья заметил он. – Боюсь, судьба слишком упряма, чтобы выпустить меня. Может, пещера окажется просто естественным феноменом…

– «Врата», естественно, феномен, – уточнил Гилберт. – Во всяком случае все это чертовски интересно, не правда ли?

– Мне очень хотелось бы побывать там, – ответил Ту Хокс. – И охотнее всего я бы двинулся в Хивику прямо сейчас. К сожалению, это невозможно.

– Как только закончится война, мы просто обязаны поехать туда вместе. Если это действительно «врата» и через них можно пройти, я бы, кажется, не сомневался ни секунды. Такой случай взглянуть на Землю предка!

Ту Хокс кивнул, поймав себя на мысли, что Земля-1 будет для Гилберта, – попади он туда, – интересна лишь как место краткого визита. Оставшись там навсегда, он страдал бы от того же страшного своей неодолимостью отчуждения, что было так знакомо ему и О’Брайену. Даже теперь, когда Ту Хокс попривык, почти начал сживаться с новым миром, он все же оставался для него чужим. Здесь ему просто не было места…

Осторожный стук в дверь вывел его из задумчивости. Ту Хокс открыл, и стоявший на пороге молодой офицер лихо козырнул.

– Извините за беспокойство, но в нашем поезде находится больная дама. Она спрашивала о вас.

Ту Хокс последовал за офицером в другой вагон. Окруженная озабоченными и всем своим видом излучавшими готовность помочь мужчинами, на диване лежала бледная и осунувшаяся Илмика Хэскерл. Стоявший рядом врач, заметив Ту Хокса, заговорщицки подмигнул ему и тихо проговорил:

– Если она поест досыта, ей сразу полегчает. – Он покачал головой. – Обычное дело в эти скверные времена. Многие родовитые потеряли и земли и богатства. Все потеряли, кроме своих пышных титулов. Ну и…

Врач умолк, решив, видимо, что и так сказал слишком много, однако незавидное состояние Илмики явно доставляло ему изрядное удовольствие. Что ж, Ту Хокс его понимал: доктор был из простолюдинов, немало натерпелся и вряд ли мог питать к высокородным теплые чувства. Но все же злобная радость врача была ему неприятна. Илмике пришлось много вынести за эти месяцы. Почти все близкие погибли или пропали без вести в первые же дни войны. Дом и поместья оказались в руках врагов. А у нее самой не было теперь даже мелкой монетки, в чем Ту Хокс и убедился, когда приказал принести ей тарелку горячего супа.

Илмика ела, и слезы текли по ее щекам.

– Со мной просто случился обморок. Целых два дня у меня даже крошки во рту не было. Теперь все узнают, что я разорена… Теперь мне дорога только в приют для нищих. Мое имя обесчещено…

– Обесчещено? – не выдержал Ту Хокс. – Значит, то же самое можно сказать чуть не о каждом из блодландских дворян. Оставьте вы вашу спесь! Нет тут вашей вины, виновата война. И сейчас дворянству самое время доказать, что титул – не пустой звук. Называете себя благородными – так и поступайте благородно.

Она слабо улыбнулась в ответ. Ту Хокс раздобыл кусок сала и ломоть хлеба, которые она тут же с жадностью проглотила. Поев, Илмика закрыла глаза и тихо прошептала:

– Если б я только могла отделаться от этих назойливых соболезнующих взглядов со всех сторон!

– В моем купе достаточно места и для вас. – Он помог ей подняться и, протискиваясь сквозь забитые людьми коридоры, повел в купе, где девушка тотчас же прилегла на диван и моментально заснула. Проснулась она только поздно вечером, и Ту Хокс предложил ей поужинать вместе с ним, никуда не выходя. Гилберт ушел в вагон-ресторан, прицепленный специально для обслуживания старших офицеров, Куазинд стоял у дверей в проходе, и они были в купе одни. Ту Хокс подождал, пока Илмика всухомятку доест холодный ужин, потом спросил, не согласится ли она работать на него, ему все равно нужна секретарша. Краска так густо залила лицо Илмики, что Ту Хокс решил было, что вновь вызвал ее благородное негодование, на сей раз предложением заурядной работы. И только услышав в ответ какой-то сбивчивый лепет, понял, что увидела она в его предложении.

Он криво усмехнулся:

– Нет, я не спрашиваю, хотите ли вы стать моей любовницей. И не имею в виду ничего, кроме самых обычных секретарских обязанностей.

– Почему бы мне и не стать вашей… вашей наложницей? Я перед вами в большом долгу…

– Не в таком уж и большом. К тому же я никогда не потребую такой платы. Я хочу женщину, которая бы любила или по крайней мере желала меня.

Краска еще пылала на ее лице, но глаза не отрываясь глядели прямо в лицо Ту Хокса.

– Если бы я не желала вас, разве приняла бы вашу заботу и пищу?

Он медленно встал и склонился над ней. Девушка подняла лицо навстречу и закрыла глаза. Ее руки охватили его затылок, и, прижавшись к нему всем телом, она потянула его голову вниз, к полуоткрытым губам, лихорадочно искавшим его губы…

Резким движением Ту Хокс оттолкнул ее:

– Немного перестаралась! Ведь тебе же не хочется целовать меня.

– Извини… – Она отвернулась и расплакалась, все не открывая глаз. – Я теперь никому не нужна, да?.. Я тебе противна, потому что эти звери в Итскапинтике обесчестили меня?

Ту Хокс взял ее за плечи и повернул к себе:

– Никак не пойму тебя, Илмика. Я же люблю тебя и хотел бы, чтобы и ты меня любила. Но скорее соглашусь быть повешенным, чем возьму женщину, для которой я всего лишь последнее прибежище за неимением лучшего, которая считает меня недостойным себя. – Он встал и подошел к двери. – Мое предложение остается в силе. Подумай, до Толкингэма время есть. А сейчас мне лучше уйти.

Он плотно прикрыл за собой дверь купе и остаток ночи провел в коридоре, сперва стоя, затем усевшись на пол и пытаясь заснуть. Сон был беспокойным и недолгим – ранним утром поезд уже стоял на вокзале Толкингэма. Ту Хокс поднялся и, протиснувшись к двери купе, приоткрыл ее. В купе был только Гилберт.

– А где девушка? – спросил Ту Хокс.

– Не знаю. Я думал, хотела попрощаться с вами.

Расталкивая снующих в проходе людей, Ту Хокс заторопился к выходу, спрыгнул на перрон и осмотрелся. Илмики нигде не было видно. Он собрался было послать Куазинда на поиски, но его придержал за рукав словно из-под земли выросший запыхавшийся офицер и выпалил приказ: Ту Хоксу надлежит немедленно явиться к генералу Греттирсону. «Непонятно, – подумал Ту Хокс, – зачем это я мог понадобиться пехотному генералу?» Однако приказ оставался приказом, и он отправился в военный лагерь под Толкингэмом. Греттирсон, ожидавший его в приспособленном под штаб бараке, Ратко и предельно ясно обрисовал ситуацию: военно-воздушных сил Блодландии больше не существует: горючего едва-едва хватает для бронемашин и армейского транспорта. Ту Хокс назначается командиром бронедивизиона, должен оставаться на этом посту, пока не будет израсходовано последнее горючее, а затем ему и его людям предписывается соединиться с ближайшей пехотной частью.

Ту Хокс покинул барак генерала в полной уверенности, что война проиграна. Еще месяц, ну, может быть два, и Блодландия будет поставлена на колени.

Однако пока упорное сопротивление продолжалось. Следующие четыре недели бои шли за каждый укрепленный пункт – всегда с одним и тем же результатом блодландские войска откатывались все дальше и дальше к северу. Правда, до Ту Хокса стали доходить интересные новости о развитии событий в самой Перкунии: несмотря на крупные победы и стремительное наступление по всем фронтам, в Комае дела шли куда как не гладко. Оба взрослых сына правителя погибли в железнодорожной катастрофе, и блодландская контрразведка имела серьезные подозрения, что это был не просто несчастный случай. Когда правителю доложили о гибели сыновей, с ним случился удар, за которым последовал полный паралич, и он, окруженный врачами, недвижимо лежал теперь в своем пышном дворце, полностью отрезанный от жизни. Племянник правителя, поспешивший в Комай, чтобы занять опустевший трон, подвергся в дороге нападению и был убит. Подозрения блодландских контрразведчиков превратились в уверенность: след выводил их на Раске.

Амбиции немца были известны всем. Он намеревался жениться на дочери правителя и, если Великий совет признает ее королевой, стать принцем-консортом. Великий совет заседал день за днем и никак не мог решить, короновать дочь правителя или передать верховную власть дворянину из старейших родов.

А для армий продолжалась их ежедневная кровавая работа. Эрик Ленитха, новый соф Блодландии, неожиданно показал себя блестящим тактиком. Трижды ему удавалось наголову разбить превосходящие силы противника и трижды он уступал поле сражения – поредевшая армия была не в силах удерживать отбитую территорию. Вражеская авиация, которой теперь не угрожали самолеты Ту Хокса, ежедневными налетами опустошала север страны.

И вот наступил день, когда иссякли последние запасы горючего. Блодландская армия, делая изнурительные пешие переходы, спешила достичь гор, чтобы попытаться собрать там силы для последнего отчаянного сопротивления. Перкунианские самолеты и бронированные дивизии выбивали отступавших целыми колоннами.

Ту Хокс и Куазинд, теперь простые пехотинцы, пробились с отходившими частями к городу Улфстал. Здесь Роджера ждало письмо от Хэмфри Гилберта. Пробежав глазами листок, Ту Хокс повернулся к Куазинду:

– Илмика служит сестрой милосердия в здешнем полевом лазарете, а до этого работала на оружейном заводе. Мужественная девушка. Я всегда чувствовал, что влюбился не просто в смазливое личико.

Особым тактом Куазинд не отличался:

– Ну и что тебе толку от ее мужества? Разве она тебя любит?

– Не знаю, но все еще надеюсь. Может, она стала работать, чтобы доказать мне свою независимость. А может, хочет прийти ко мне как равная. И доказать, что ей не нужно цепляться за меня, чтобы уцелеть.

– Женщина не может быть равной мужчине, – отрезал Куазинд. – Тебе следовало бы взять эту твою Илмику и научить любить себя, вот и все. А от болтовни о всяком там равенстве один только вред. Женщина должна зависеть от мужчины.

Уже к вечеру Ту Хокс отправился на поиски Илмики. Полевой лазарет состоял из множества битком набитых ранеными палаток; пришлось кружить между ними больше часа.

Увидев возникшего у входа в палатку Ту Хокса, Илмика вздрогнула и выронила бинты, которые держала в Руках, но, тут же овладев собой, почти спокойно произнесла:

– Добрый вечер, милорд.

– Добрый вечер. Черт возьми, Илмика, да оставь ты эти церемонии! Мы слишком много пережили вместе, чтобы продолжать всю эту чепуху с титулами!

Она улыбнулась.

– Ты прав, как всегда. Что ты здесь делаешь?

– Ну, скажем, пришел навестить больную подругу.

– Это ты обо мне?

Ту Хокс кивнул.

– Хочешь выйти за меня?

Она судорожно глотнула, снова уронив бинты.

– Ты же не… Ты не должен так шутить!

Он положил руки ей на плечи.

– Шутить? Я ведь люблю тебя, сама знаешь. Но я бы никогда не заговорил об этом раньше, потому что… ну да что тут объяснять… А теперь все изменилось. Теперь ничего не значат ни дворянство, ни сословные предрассудки. Будет война проиграна или нет, прежние времена никогда не вернутся. Если ты сумеешь понять это и посмотришь на меня просто как женщина на мужчину мы будем счастливы.

Она промолчала.

– Ну как, сможешь? – Он ждал, вглядываясь в в лицо, пока молчание не стало невыносимым. – Скажи же наконец, да или нет?

– Да!

Он крепко обнял ее и поцеловал. На этот раз ей не было нужды изображать страсть.

Вошедший врач прервал их уединение, напомнив Илмике об ее обязанностях. Ту Хокс быстро проговорил:

– Если тут станет совсем плохо, попытаюсь найти тебя в Лефсвике. Оттуда уходят корабли в Ирландию. Я кое-что придумал для нас, только сейчас нет времени об этом говорить. Пока!

– Но, Роджер, – прошептала Илмика, и в глазах блеснули слезы, – что будет, если ты не приедешь в Лефсвик?

– Тогда тебе придется пробираться одной. Но я не приеду только если меня не будет в живых.

– Не говори так!

– Всякое может случиться… – Поцеловав ее еще раз на прощание, он вышел, улыбаясь в ответ на сердитый взгляд врача.

Возле самой части навстречу ему выбежал унтер-офицер с сообщением, что Ту Хокса ожидает Верховный Главнокомандующий, причем по весьма срочному делу. Непонятно, размышлял Ту Хокс, шагая вслед за показывавшим дорогу посыльным, что Ленитхе может понадобиться от него теперь? Прежде чем он был допущен к Главнокомандующему, охрана из полевой жандармерий проверила его документы и обыскала: покушения на высших офицеров следовали одно за другим. Буквально накануне чудом избежал смерти сам соф. Одному из покушавшихся перкунианских агентов удалось уйти от расплаты, застрелившись прежде чем его схватили. Другому повезло меньше: он был ранен и не сумел покончить с собой; когда агент пришел в сознание, его накрепко связали и повесили вниз головой.

16

Войдя в палатку Главнокомандующего, Ту Хокс вытянулся и отдал честь правителю, стоявшему в окружении генералов перед картой театра военных действий. В глубине палатки, непринужденно развалившись на стуле, сидел еще один человек, и Ту Хокс застыл с поднесенной к виску рукой.

– Раске!

Немец широко ухмыльнулся и небрежно помахал рукой:

– А!.. Старый друг мой – враг мой – краснокожий Ту Хокс!

Правитель счел нужным объясниться. Великий совет Перкунии отдал трон одному из известных в стране сановников, и первым решением нового монарха был приказ об аресте Раске. Немца обвинили в убийстве наследников престола.

Раске, однако, сумел улизнуть. На новой двухмоторной машине он перелетел Северное море, посадил самолет на лугу неподалеку от блодландского побережья, сдался военным властям и тут же попросил политического убежища.

– Не знаю, то ли следует расстрелять его, то ли прислушаться к его словам, – рассуждал Ленитха. – В качестве заложника от него никакого проку, а воспользоваться его техническими познаниями мы не сможем, уже слишком поздно.

Раске с живостью возразил:

– Если мы получим достаточно горючего, я и Ту Хокс сможем перелететь в Ирландию. Мы оба еще потребуемся вашей стране, ведь именно там, в Ирландии, будет окончательно решен исход войны.

– В Ирландии горючего тоже нет, – возразил Ту Хокс. – И что мы вообще станем там делать?

– Я имею сообщить вам то, что перкунианцы держат в строжайшей тайне: до следующего года о вторжении в Ирландию не может быть и речи. Силы Перкунии истощены, у нее нет ни людей, ни оружия для продолжения войны. Естественно, перкунианцы будут блефовать и потребуют капитуляции размещенных в Ирландии блодландских войск. Но если вы воспротивитесь и сможете немного продержаться, у вас будет почти год, чтобы собрать силы и подготовиться к отпору. К тому времени вы успеете запастись бензином, маслами и боеприпасами. У меня была возможность прощупать икхванцев: на определенных условиях они готовы поставить все, в чем нуждается Ирландия. В обмен на помощь, которую Ту Хокс и я можем оказать Икхвани в создании ее авиации.

Правитель обернулся к Ту Хоксу:

– Ему можно верить?

– О да! Я ничуть не сомневаюсь, что он связался с Икхвани. Но то, что он говорит об их помощи оружием и боеприпасами, – полнейшая чепуха. Даже если икхванцы рискнут направить в Ирландию транспортные корабли, из этого все равно ничего не выйдет – об этом позаботится авиация Перкунии. Нет, от икхванцев помощи ждать нечего!

– Так я и предполагал! – Ленитха повернулся к Раске. – Вы отправитесь под арест – будете сидеть, пока я не решу, что с вами делать.

Правитель кивнул жандармам, и те повели Раске к выходу. Когда немец проходил мимо, Ту Хокс не удержался:

– Не повезло, друг мой. Вы побыли большим человеком, о чем и мечтать не могли на нашей Земле. Утешьтесь же этой мыслью.

Раске презрительно сморщился.

– Краснокожий, я еще не умер. Поживем – увидим. Если, конечно, вы еще будете живы!

Ту Хокс задумчиво посмотрел ему вслед, чувствуя, что за этими словами кроется больше, чем юмор висельника и злоба все потерявшего человека. Завтрашнее сражение вполне могло оказаться для Ту Хокса последним.

Но удача не изменила и на этот раз. Весь следующий день жестокие схватки волнами прокатывались по всей линии фронта. Однако Ту Хокса всего лишь царапнуло осколком гранаты, да в рукопашном бою он получил легкое штыковое ранение. Наступил вечер, а с ним новое беспорядочное отступление. Ту Хокс и Куазинд пробивались к западу в уверенности, что основной удар перкунианской армии будет направлен на север, чтобы не дать блодландцам возможности перегруппировать силы перед новыми боями.

– Можно было бы уйти в горы, начать партизанить, – вслух размышлял Ту Хокс. – Но если мы не умрем с голоду и не замерзнем зимой, рано или поздно все равно угодим в плен. Единственный выход – дойти до побережья, а там – на лодке в Ирландию. К черту все, мы ничего не должны этим людям! Это не наша война, это даже не мой мир. Любой ценой, но я должен добраться до Хивики!

На следующий день они вошли наконец в Лефсвик, портовый город на побережье Ирландского моря. Город шумел: орущие толпы беженцев осаждали уходившие в Исландию корабли. В гавани еще стояли четыре больших парохода и несколько рыбацких суденышек, но Ту Хокс и Куазинд, с трудом протискиваясь вперед, с каждым шагом теряли надежду попасть на борт какого-нибудь из них. Им все же удалось протиснуться к пирсу, и тут Ту Хокс услышал чей-то знакомый голос, радостно окликавший его. Обернувшись, он увидел Хэмфри Гилберта, своим обширным животом разрезавшего людские толпы, словно ледокол арктические льды.

– Роджер! Милый мой попутчик! Какое счастье! Я вас повсюду искал! Могу предложить вам свою каюту, она высшего класса, ха-ха! Только вам придется спать на полу. И поспешите! Пароход отчаливает через тридцать пять минут! Я-то уж было совсем не надеялся!..

– Вы не видели Илмику Хэскерл? – прервал его Ту Хокс.

– Не видел ли я ее? – Толстяк даже подпрыгнул от избытка чувств. – Так она же в моей каюте высшего класса! Мы вместе разыскивали вас. Живые воссоединились, счастье в наших руках, и все такое прочее!..

Ту Хокс был слишком счастлив, чтобы отвечать, и лишь вполуха прислушивался к словоизвержению Гилберта. У причала, где, перегораживая проход, растянулась цепь солдат, их остановил офицер, который потребовал и долго изучал документы. Продлись процедура минутой дольше, и Куазинд, пожалуй, сгреб бы офицера в охапку и швырнул в воду. Весьма неразумное намерение, учитывая присутствие на верхней палубе вооруженных матросов, – однако обуреваемый желанием скорее пробиться к Илмике, Ту Хокс и сам готов был штурмовать пароход.

Хотя радость близкой встречи и занимала все его мысли, но все же не настолько, чтобы не заметить в толпе на носу парохода знакомое лицо. Он остановился, присмотрелся повнимательнее и потряс головой. Этого просто не могло быть! Но это было! Высокий, белокурый и по всем статьям свободный человек насмешливо улыбался ему. Раске. Немец кивнул, повернулся и пропал из виду. Ту Хокс озадаченно хмыкнул. Каким чудом Раске умудрился сбежать из-под ареста и оказался на борту парохода, доступ на который возможен лишь для избранных? Ну что ж, в конце концов сказал себе Ту Хокс, если уж Раске так ловок и удачлив, что сумел вырваться на свободу, пусть наслаждается ею, по крайней мере до поры до времени. Сейчас же единственное, чего он желал, – обнять Илмику.

И он сделал это, хотя и не в романтическом уединении – помимо Гилберта и Куазинда, в каюте оказались еще пятеро.

Пароход отчалил и со всей скоростью, какую только могли выжать натужно пыхтящие машины, взял курс к берегам Ирландии. Неуверенность и страх не отпускали пассажиров весь первый день: в любую минуту в небе могли появиться перкунианские самолеты, а набитый людьми пароход представлял собой слишком заманчивую цель для их бомб и пулеметов. Но на следующее утро спасительным пологом опустился туман, сквозь который расплывчатым пятном едва проглядывало солнце, и люди облегченно вздохнули, почувствовав себя в относительной безопасности. Густой туман сопровождал корабль до Дублинского порта, а город встретил их влажным ветром и мелким моросящим дождем. Гилберт отвел Илмику, Ту Хокса и Куазинда в дом одного из своих друзей, где они спокойно отдыхали до вечера. А вечером стало известно о новой напасти: разразилась эпидемия.

Повторялась история тридцатилетней давности, когда война тоже принесла с собой чуму и холеру. Непогребенные трупы, изнуряющий голод, жестокая зима, отсутствие элементарных удобств, грязь и набеги тысяч и тысяч вынырнувших откуда-то крыс снова вызвали из небытия черную смерть.

Обычно розовое и улыбающееся лицо Гилберта покрылось нездоровой бледностью, он больше не смеялся.

– Тогда умерли мои родители, трое братьев и сестра. Тетка увезла меня в Исландию, надеясь спастись от заразы, но болезнь оказалась проворней, и моей тетки тоже не стало. О Боже, спаси человечество! Теперь начнется такая пляска смерти, какую не могли бы представить себе и перкунианцы в самых кровожадных мечтах. Впрочем, и им несдобровать. Я не пророк, но рискну предсказать, что в ближайшие года два от человечества останется едва ли половина!

– Если бы вы послушали меня… – начал Ту Хокс, но не договорил, пожал плечами и резко спросил: – Так что, будем сидеть и ждать здесь конца?

Гилберт оживился.

– Нет! Один из моих кораблей все еще стоит в гавани, правда, это последний. Провиант загружен, и судно готово к отплытию. Сегодня же вечером отправимся в Хивику! Одна надежда, что прибудем раньше, чем туда дойдет весть об эпидемии. Иначе нас никогда не впустят в страну.

Ту Хокс сразу понял, какой идеей загорелся вдруг Гилберт.

– Мне тоже хотелось бы надеяться, – сказал он, – но я не очень-то верю россказням суеверных шаманов и всем этим чудесам.

– Но почему? – огорченно спросил Гилберт.

А действительно, – подумал Ту Хокс, – почему?


День проходил за днем, а вокруг плескались всё те же холодные серые волны Атлантики. От вспыхнувшего ярким пламенем оптимизма Ту Хокса остались едва тлевшие угольки. Даже если в горной пещере у побережья и скрывались «врата», разве можно рассчитывать, что они открыты? Шаманы рассказывали, что это происходит якобы два-три раза в столетие, да и то всего на несколько минут. Гилберт разузнал, что в последний раз это случилось лет тридцать назад. Да и как пробраться в саму пещеру? На острове она считалась табу, священным и запретным местом. Кроме жрецов и немногих знатнейших хивиканцев никто и думать не смел попасть туда. Хотя сама гора находилась неподалеку от берега, она была окружена высокой каменной стеной и надежно охранялась.

Бессмысленно предугадывать будущее, и Ту Хокс терзался сомнениями, хотя и благословлял каждый день неявного путешествия, подарившего ему и Илмике возможность спокойно проводить свой медовый месяц. Вопреки всему на душе у него было светло. И лишь однажды словно холодная рука сжала сердце: корабль пересек ту невидимую черту, за которой на его родной Земле начинался берег Североамериканского континента. Призывая себя к благоразумию, он все же невольно прислушивался, не вздрогнет ли корабль, не раздастся ли треск и скрежет под килем. Но «Золото хвелов» спокойно шел вперед, а где-то там, глубоко внизу, должен был быть Нью-Йорк. Ту Хоксу представился громадный затопленный город с темными, подобными горным пиках, небоскребами, лежащими на улицах скелетами людей и рыбами, неслышно скользящими в изгибах мертвых улиц… Конечно, то была чистая фантазия – никогда на Земле-2 не бывало этой страны, она лежала на глубине полутора миль, укрытая пластами ила, а вокруг царили вечный мрак и холод…

Несколькими днями позднее – Ту Хокс подсчитал что они находятся где-то на востоке Канзаса его Земли, – капитан сообщил, что заметил на севере дым труб другого парохода. Вооружившись полевым биноклем Гилберта, Ту Хокс разглядел у самого горизонта, почти на грани видимости, маленькое дымное облачко, медленно продвигавшееся с юга. Капитан отдал команду «полный вперед».

– Быть может, это и вполне мирный «торговец» из Южной Африки, – заявил он, – но все же лучше избегать любой встречи.

Ближе к вечеру облачко дыма приблизилось и стало видно уже невооруженным глазом.

– Для обычного грузового судна скорость слишком велика, – заключил капитан. – Это может быть только военный корабль.

На следующее утро преследователь оказался не далее одной морской мили от «Золота хвелов»: уже ясно различались палубные надстройки, отливавшие в лучах низкого солнца бледной голубизной, и капитан распознал крейсер одной из арабских стран.

Наступила ночь. Крейсер все еще отделяли добрые полмили, но резкий свет его прожекторов ни на минуту не выпускал «Золото хвелов». Отказавшись от бесполезных маневров, капитан угрюмо скомандовал «самый полный вперед». Пока икхванцы не начали обстрел и не потребовали остановиться, он и не мог сделать ничего другого.

Около полуночи внезапно обрушился шторм, о котором капитан молился уже больше суток; сплошная черная стена поднялась с запада, заслоняя собой звезды. Резко рванул ветер, хлестнули струи дождя, пустились в неистовый танец волны. Выждав минуты две, капитан приказал выключить все навигационные огни и круто провернуть к югу. Когда взошло солнце, океан был пустынен и капитан, беспокоясь за машины, столь долго работавшие под полной нагрузкой, решил сбавить ход. Вскоре «Золото хвелов» шел уже своей обычной скоростью – около десяти узлов в час.

17

Три следующих дня прошли спокойно – горизонт был чист, никаких угрожающих дымков. А на четвертый день корабль находился уже ста морскими милями восточнее Куалоно, самого крупного атлантического порта Хивики.

– Через полчаса, – сообщил капитан, – пройдем небольшой остров Микиао.

И действительно, ровно через тридцать минут над горизонтом поднялась островерхая шапка вулкана, обрамленная бахромой темно-зеленых зарослей. Глядевший на часы капитан не без самодовольства ухмыльнулся, но ухмылка тут же сползла с его лица: вопль наблюдателя возвестил о появлении на горизонте корабля. Восходящее солнце слепило глаза, и матрос заметил его слишком поздно. Крейсер шел полным ходом, вырастая на глазах и явно намереваясь отрезать «Золото хвелов» от спасительной гавани Куалоно.

Кратко посовещавшись с Гилбертом, капитан изменил курс на сорок пять градусов к северо-западу.

У восточного побережья много опасных рифов, – объяснил он, – но мне они хорошо известны. Пройдем через рифовый пояс – если нам хоть немного повезет, икхванцы там застрянут. Но если они все же проскочат, я поведу корабль прямо на берег, какой только найдется среди всех этих скал. Так или иначе, а мой корабль в руки арабов не попадет.

– Мы держим курс прямо на гору Лаппу, где та пещера, – торопливо добавил Гилберт. – Если удастся встать там на якорь, у нас будет чем объяснить наше вторжение в запретное место. Кроме того уже наступит вечер и хивиканцы могут не заметить нас…

На всех парах «Золото хвелов» устремился к рифам. Преследователь повторил маневр, постепенно нагоняя идущий впереди корабль. Когда прямо по курсу встали во всей своей мрачной красе черные, отполированный ветром прибрежные скалы, корабли разделяло уже менее полумили. Черное облачко вырвалось из жерла восьми-дюймовой пушки крейсера, и футах в пятидесяти по правому борту «Золота хвелов» фонтаном взметнулась вода. Не прошло и минуты, как второй снаряд вздыбил воду, на этот раз совсем близко за кормой.

Стоя у руля, капитан вел корабль какими-то немыслимыми зигзагами по узким проходам между подводными скалами. Одни рифы скрывались под водой, едва различимые в глубине, другие подступали к поверхности и даже высовывали мокрые черные спины, а вода бурлила и пенилась, обтекая их.

Сделав два выстрела, крейсер прекратил огонь. По всей вероятности, он не собирался расстреливать свою добычу, а хотел всего лишь заставить ее остановиться. Однако когда на крейсере заметили, что преследуемый корабль пытается уйти через рифы, икхванцы бросились вслед. Теперь они явно осторожничали, что очень замедляло их продвижение. Ту Хокс не мог понять, зачем арабы вообще идут на такой риск. Что привлекательного в старой торговой посудине? Неужели их шпионы в Блодландии дознались о стремлении Ту Хокса попасть в Хивику? Если так, то только этим и можно объяснить, что «Золото хвелов» попросту не пустили ко дну. И тогда суждено повториться той же истории, что в Перкунии или Блодландии: Ту Хокса снова хотят захватить живым. Всем нужна новая авиация…

Остров приближался, и гора Лаппу сумрачной громадой вырастала впереди, заслоняя собой все остальное. Северный и восточный склоны трехсотфутовой гладкой стеной отвесно падали в море, исчезая в пенной круговерти прибоя; южный, более пологий, уступами спускался к небольшой лагуне, похожей на круто выгнутый полумесяц, – уже ясно различался берег, покрытый мелким черным песком. В эту лагуну и вел свой корабль капитан, лавируя в одному ему известных проходах сквозь рифы. Только один раз под килем заскрежетало, корабль вздрогнул, дернулся, но уже через секунду вошел в бухту и тихо закачался на зеркально спокойной воде. Капитан Вилфтик со вздохом облегчения отпустил штурвал и оглянулся. Лицо его просияло:

– Крейсер не пройдет здесь, не получив пробоины, что ж, пусть попробуют!

Он медленно повел корабль к берегу, пока под килем осталось менее сажени воды, после чего сделал поворот, приказал бросить якорь и спустить обе спасательные шлюпки. Арабы даже не пытались повторить головоломный маневр, их крейсер осторожно развернулся носом в сторону моря и остановился, не заглушив машин; тяга работающих винтов удерживала корабль, не давая прибою отнести его на рифы, и Ту Хоксу, наблюдавшему за преследователями в бинокль Гилберта, было видно, как матросы торопливо спускали на воду два баркаса, вооруженных двухдюймовыми пушками и переносными бомбометами. Солдаты в нагрудных панцирях, с винтовками за плечами, мигом заполнившие оба баркаса, выглядели весьма живописно в своих обмотанных тюрбанами шлемах и ярких шароварах с широкими поясами, из-за которых торчали кривые сабли и рукояти кинжалов. Уже спрыгнув в шлюпку, Ту Хокс вспомнил: именно так выглядели на гравюрах средневековые сарацины, и от таких самое лучшее держаться подальше…

Ту Хокс, Гилберт, Куазинд, Илмика с частью корабельной команды, поместившейся в обеих шлюпках, быстро добрались до берега и, перебежав неширокую полосу черного песка, устремились вверх по склону. Солнце уже скрылось, и прибрежные скалы отбрасывали на склон глубокую бархатистую тень. Впереди черным конусом возвышалась вершина Лаппу, подсвеченная сияющим ультрамарином неба, внизу зеленела прочерченная белыми полосами прибоя вода.

Пока баркасы подошли к берегу и икхванцы попрыгали в воду, переговариваясь и бурно жестикулируя, преследуемые выиграли не менее двадцати минут. Вокруг разливалась все более густая тень, и пока не наступила полная тьма, люди изо всех сил торопились добраться до полоски леса, опоясывавшего гору словно кольцо, вросшее в палец великана. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь шорохом шагов, приглушенными проклятьями оступившегося матроса да хриплым пыхтением толстяка Гилберта. Когда, обессиленные, они присели среди деревьев, тишина стала абсолютной, словно в давно опустевшем, покинутом храме.

Позволив себе лишь несколько минут передышки, они снова двинулись вперед. Два часа пришлось проблуждать в кромешной темноте, а затем небо внезапно посветлело и из-за горы выскользнула ущербная луна, заливая все вокруг серебристым светом. Идти сразу стало легче, да и деревья уже редели, расступались, и вскоре Ту Хокс со спутниками вышли на голый каменистый склон, а прямо перед ними, метрах в сорока, четко обрисовалась монументальная стена едва ли не в четыре человеческих роста высотой. Ту Хокс разглядел, что сложена она без раствора из плотно пригнанных громадных каменных блоков. По верху стены на одинаковом расстоянии друг от друга высились небольшие стройные башенки.

– Где же стража? – прошептал Гилберт.

Ни движения, ни звука, ни единой тени на залитом спокойным лунным светом склоне.

Ту Хокс настороженно разглядывал узкие сводчатые арки по бокам башенок.

– Если стражники здесь, то наверняка прячутся. Но ждать мы не можем.

Взяв в левую руку свернутую кольцом веревку и зажав в правой привязанный к ней крюк-трезубец, он метнулся к стене, готовый услышать злобный окрик из бойниц ближайшей башенки, однако все было тихо. Выждав несколько секунд, он бросил крюк вверх; звонкий скрежет железа заставил его вздрогнуть и затаиться, прижавшись к стене. Тишина. Он подергал веревку – крюк зацепился прочно. Перебирая руками по веревке и опираясь ногами о стену, он полез наверх. Когда его голова оказалась чуть выше края стены, он замер, прислушался и еще раз вгляделся в темноту.

Вскочив, Ту Хокс бросился к ближайшей сторожевой башне и нырнул в темную щель входа, держа наготове револьвер. Таинственный лунный свет лился сквозь прорези бойниц, но внутри не оказалось ни одной живой души. Узкая приставная лестница вела наверх, к деревянному помосту, где полагалось бы сидеть наблюдателю, но и там было пусто.

Прихватив лестницу, Ту Хокс вышел из башни, спустил лестницу вниз и махнул рукой притаившимся в отдалении спутникам. Вскоре все собрались на крепостной стене. Гилберт приказал матросам из корабельной команды рассредоточиться между двумя башнями и занять позицию для обороны. Если икхванцы сунутся на стену именно здесь, их встретит огонь блодландских моряков, а попытайся они преодолеть ее в другом месте, преследователей без сомнения, найдут пули стражников.

Пройдя немного по узкому ходу в крепостной стене, Гилберт, Куазинд, Илмика и Ту Хокс обнаружили дверь, за которой находились площадка и лестница, уводившая вниз. Прямо от подножия лестницы начиналась довольно широкая дорога к вершине. Переглянувшись, все четверо решительно зашагали вперед. Засад можно было не опасаться, коль скоро хивиканская стража бросила свой пост. Почему? Об этом сейчас оставалось только гадать.

По дороге, хоть и крутой, идти было намного проще – когда забрезжил рассвет, люди были уже совсем близко к вершине. Здесь им и встретился первый хивиканец. Он лежал ничком прямо посреди дороги, неловко вывернув голову, лицо скрывала украшенная бирюзой и изумрудами деревянная маска, накидка из пестрых перьев сползла с плеч. Человек был мертв.

Перевернув труп на спину, Ту Хокс снял маску. В неверном свете занимавшегося дня лицо шамана казалось серым. Ту Хокс стащил с холодного тела накидку и разрезал просторное одеяние из легкой ткани. Ни ран, ни даже синяков на теле мертвеца не было.

Мурашки пробежали по спине Ту Хокса. Другие выглядели не менее ошеломленными, лишь Куазинд сохранял на лице каменную невозмутимость, хотя Ту Хокс и подозревал, что того терзает дикий страх, как всегда, когда Куазинд сталкивался с чем-то непонятным и необъяснимым.

Они продолжили подъем, и сотню шагов спустя все вокруг разительно изменилось. Вместо голых скал по обеим сторонам дороги громоздились высеченные из гранита, черного базальта и выветренного пористого туфа статуи, грубые и отвратительные в своей дикости. Жутко искаженные морды демонов или неведомых богов гримасничали со всех сторон, а между ними хищно скалились каменные изваяния сказочных зверей, длинноухих и остромордых. Почти на одинаковом расстоянии друг от друга вдоль дороги выстроились стелы или, быть может, тотемные столбы, изображавшие торчавших один из пасти другого полулюдей, мифических животных и драконов. Морды почти всех были обращены к морю, лишь немногие слепо глядели в сторону вершины.

Шедший вплотную за Ту Хоксом Куазинд так часто наступал ему на пятки, что американец вынужден бы приказать ему отстать на несколько шагов.

– Это всего лишь камень, – сказал он успокаивающе.

– Камень мертв, – пробормотал Куазинд, – но разве мертво то, что живет в нем?

Ту Хокс, пожав плечами, двинулся дальше. Далеко внизу послышались выстрелы, люди остановились, сбившись в тесную кучку. Однако когда первый испуг прошел, лица их выражали скорее облегчение, чем страх. Звуки далекой пальбы были такими знакомыми, такими привычными, что разрядили гнетущее напряжение нескольких часов зловещей тишины.

Ту Хокс вздохнул и, посмотрев вперед, заметил:

– Еще футов триста, и мы будем у пещеры.

Однако сделав всего несколько шагов, он снова остановился. Темно-коричневая, утоптанная земля дороги кончилась, все пространство впереди толстым слоем покрывало непонятное серое пористое нечто. Коснувшись его ногой, Ту Хокс почувствовал сквозь подошву сапога тепло.

– Лава, – догадался он. – Еще горячая.

Поток лавы, вырвавшийся из пещеры, одеялом расползся по склону, и даже издали было видно, что некогда широкий вход наполовину закупорен уже застывшей массой.

– Теперь понятно, почему разбежалась стража. Да и жрецы… – сказал Ту Хокс. – Должно быть, подумали, что гора разверзнется и исторгнет огонь. А может, решили, что разгневали богов. Тот шаман на дороге умер просто от разрыва сердца.

Медленно и осторожно они попытались приблизиться к пещере, но жар становился все сильнее. Одежда намокла от пота, а ступни весьма ощутимо припекало. И когда они достигли наконец входа в пещеру, то сразу поняли, что долго оставаться здесь невозможно.

Да оставаться не было и смысла. Луч фонаря уперся в сплошную стену лавы, вздымавшуюся уже в двадцати шагах от входа. По рассказам Гилберта Ту Хокс помнил, что длина пещеры – больше сотни шагов. А «врата» если они и вправду тут были, находились в самом дальнем конце. Путь был отрезан извержением.

– Интересно, из какого мира пришло оно? – невесело усмехнулся Ту Хокс.


Теперь им не оставалось ничего другого, как выбросить из головы всякие мысли о «вратах» и попытаться избежать встречи с икхванцами. Пустившись в обратный путь, они не прошли еще и половины расстояния до стены, как перестрелка утихла. Ту Хокс поднял руку:

Если икхванцы прорвались, они пойдут наверх. Если нет, все равно нужно подождать.

Укрывшись за массивным каменным идолом шагах в пятидесяти от дороги, они пожевали всухомятку вяленой рыбы и хлеба и улеглись, подставив спины утреннему солнцу. Изредка Ту Хокс вставал, осторожно высовывал голову из-за слоновьей ноги истукана и поглядывал вниз. С полчаса дорога была пуста, но выглянув в очередной раз, он различил множество человеческих фигурок, бодро маршировавших в гору. Покачивались белые тюрбаны, блестело на солнце оружие.

– Ваши люди либо погибли, либо уже в плену, Гилберт.

Посылая небу проклятия, Гилберт вскочил и схватился за бинокль. Несколько минут он смотрел молча, затем обернулся к Ту Хоксу:

– Там вместе с икхванцами человек, одет как они, только без тюрбана. И он блондин! Да вот, посмотрите, не ваш ли приятель?

Ту Хокс взял из рук Гилберта бинокль. Излишне напрягать глаза не потребовалось.

– Это Раске. Надо думать, он связался с икхванским посольством в Ирландии. Каким-то образом ему удалось выведать, куда мы отправились, и он уговорил икхванцев послать за нами вдогонку крейсер. И эти тоже не прочь заполучить меня, по той же самой причине, что и Перкуния или Блодландия. И желания те же: или взять меня живым, или прикончить, чтоб никому не достался. Вот так-то, Хэмфри…

Снова вооружившись биноклем, он попытался пересчитать поднимавшихся в гору арабов: тридцать два человека. Шестеро, нагруженные разобранными бомбометами, плелись далеко позади. Внизу, в лагуне, все еще стоял на якоре «Золото хвелов», подстерегаемый у самой кромки пояса рифов икхванским крейсером, а у горизонта можно было различить два темных облачка дыма.

Пусть, взмолился про себя Ту Хокс, пусть это будет дым военных кораблей Хивики, спешащих выставить незваных гостей…

Теперь была дорога каждая минута. Он снова повел своих спутников в гору и, не доходя до залитого лавой склона, свернул на север, огибая кривой зуб вершины. Когда они уже почти миновали клонящееся к морю каменное острие, дорогу преградила широкая расщелина. Не оставалось ничего другого, как повернуть назад и, отыскав подходящее место, перебраться через вершину.

Тем временем икхванцы заметили их и ринулись вверх едва ли не бегом. Преследователи все еще были на дороге и могли быстро продвигаться вперед.

– Жить в Южной Африке, вероятно, не хуже, чем где-нибудь еще, – невесело улыбнулся Ту Хокс, – но как только подумаю, что мне придется учить еще и арабский язык…

Он снова поднес к глазам бинокль. «Золото хвелов» горел, вокруг вздымались и опадали пенные фонтаны воды. Ветер далеко разносил клочья порохового дыма, окутавшего корму крейсера. Крошечная белая точка, оставляя длинный молочно-белый след, удалялась от него в сторону рифов: на берег спешил новый отряд икхванских солдат.

Ту Хокс сжал кулаки:

– Черт бы побрал этих икхванцев! Ну сколько ж можно таскать меня туда-сюда, как товар на продажу! Надо бежать. Если не сможем уйти далеко, будем драться. Рано или поздно хивиканцы заметят, что происходит, и вмешаются. Тогда мы сможем сдаться на их милость.

– Уж мы покажем этим икхванцам, что значит иметь дело с блодландцами, – воинственно пообещал Гилберт. Ту Хокс расхохотался: среди них только двое блодландцев, к тому же один из этих двоих – женщина.

Они карабкались все выше и выше, пока не достигли скалистой террасы длиной более сотни футов и футов пятидесяти шириной. Уходить было некуда – терраса упиралась в почти отвесную гладкую стену. Единственным преимуществом беглецов было то, что края террасы природа украсила россыпью массивных глыб гранита, представлявших собой идеальное укрытие, в то время как подходившие снизу солдаты были видны как на ладони. Напасть неожиданно икхванцы могли только перебравшись через вершину горы. Если бы им это и удалось, то потребовало бы многих часов труднейшего пути.

18

После полудня под террасой появились первые икхванцы. Тщетно пытаясь хоть как-то укрыться среди редко разбросанных по склону валунов, они двигались короткими перебежками, выжидали и снова устремлялись вперед. Тем временем трое мужчин на террасе не теряли ни минуты: они подкатили к ее краю множество валунов и собрали кучу камней, после чего каждый выбрал себе наиболее удобную позицию. Подсчитав боеприпасы, Ту Хокс обнаружил, что на каждого приходится всего-навсего по тридцать патронов. Значит, необходимо стрелять наверняка…

Раздался далекий гортанный возглас, и на террасу обрушился град пуль. Непрерывный обстрел продолжался минуты три, пули свистели над головами, чмокая на излете о скальную стену, звонко отскакивали от камней, выбивали мельчайшие гранитные брызги, ударяясь о кромку террасы. Залегшие наверху беглецы не ответили ни единым выстрелом. Ободренные этим молчанием, с десяток арабов стали карабкаться вверх; остальные прикрывали их огнем. Высунув голову из-за валуна, Ту Хокс увидел приближающиеся фигуры. Бросив быстрый взгляд вниз, он заметил, что солдаты с бомбометами не одолели даже половины пути: орудия, которые они тащили, были гораздо тяжелее, чем минометы его мира.

Ту Хокс ждал. Ружейный огонь почти прекратился, но он не спешил покинуть укрытие. Через некоторое время обрушился новый шквал огня, и Ту Хокс быстро прикинул, что нападающие находятся теперь сотней футов ниже террасы. Быстрый взгляд вниз. Точно! С десяток икхванцев, держа винтовки в одной руке и нащупывая опору другой, растянувшись цепью, упорно лезли вверх.

Ту Хокс махнул рукой. Пора. Куазинд и Гилберт стоявшие на коленях за одной из глыб, поднатужились и перекатили ее через край террасы. Валун тяжело закувыркался по склону, подпрыгивая и раскидывая мелкие камни, однако не задел никого, не считая нервов солдат, с воплями попрыгавших в стороны. Оступившись, один из арабов упал и покатился вниз. Когда ему наконец удалось остановиться, зацепившись за что-то, он с трудом встал и, пошатываясь, тут же снова сел на землю, потеряв не только ружье, но и всякое желание проявлять инициативу.

Не долго думая, осажденные осыпали солдат градом камней. Одному солдату камень попал в голову, тот опрокинулся, перекувырнулся несколько раз, съехал вниз, увлекая за собой небольшую лавину щебня, и больше не шевелился. Прикрывавшие авангард взволнованно перекликались, стараясь угадать траекторию летящих сверху каменных ядер и напрочь забыв, что в руках у них ружья. Ту Хокс и Илмика, воспользовавшись наступившей передышкой, тщательно прицелились и успели сделать по три выстрела каждый. Еще четверо икхванцев ткнулись лицами в камень. Нервы у четверых оставшихся не выдержали, и они повернули назад. В панике отступления один из арабов потерял равновесие и катился вниз, пока не застрял между двумя большими камнями.

– Теперь до них дошло, – сказал Ту Хокс. – Если они не совсем дураки, то будут ждать тех, с бомбометами. Ну а мы тогда сможем пожелать друг другу спокойной ночи… навсегда.

– Они раздумали брать тебя живым, Роджер… – прошептала Илмика.

– Знаю. Зачем им я, если у них есть Раске?

Теперь икхванцы ограничивались лишь редкими выстрелами. Носильщики хоть и спешили, продвигались вперед очень медленно, и несколько человек отправились вниз – сменить уставших. Ту Хокс предполагал, что бомбометы подтащат только к вечеру, а пока соберут и установят, настанет ночь. Но это было слабым утешением: точность попадания у подобных орудий от времени суток не зависела.

Третий баркас с крейсера уже давно причалил, и солдаты с него находились сейчас где-нибудь на уровне лесного кольца. Сожженный корабль Гилберта затонул в лагуне и теперь лежал на боку, задрав левый борт к небу. А два дымка на горизонте превратились в ясно различимые корабли, идущие под всеми парами.

Гилберт рассказал Ту Хоксу, что дальность стрельбы из бомбометов не более семисот футов, и тот почувствовал огромное облегчение. Чтобы установить орудия на южной позиции, икхванцам придется покинуть спасительные скалы и выйти на довольно открытое место перед террасой. Отважиться на это они смогут лишь в темноте.

Солнце медленно опустилось за горизонт, небо начало наливаться густеющей синевой.

– Когда совсем стемнеет, – заметил Ту Хокс, – нужно убираться отсюда. Икхванцам понадобится какое-то время, чтобы подтащить орудия ближе и установить их. Это наш шанс. Мы пойдем вправо по склону и вверх, а потом вниз. Может быть, нам удастся обойти их, пока они будут стрелять по камням.

К восторгу людей, ожидавших темноты и окончательного решения своей судьбы, над горой начали быстро сгущаться облака. Вскоре вершина совсем потонула в серой вате, туман опускался по склону, протягивал свои, влажные щупальца в расщелины, растекался вокруг скал. Вот первые туманные полосы заклубились вокруг людей и уже через минуту все расплылось и исчезло в быстро темневшей пелене. Помогая друг другу, все четверо по очереди спустились с террасы и, осторожно нащупывая тропу, почти поползли вверх. Спустя несколько минут грязно-молочная темень слева от них осветилась вспышками – арабы снова принялись обстреливать террасу, чтобы не дать осажденным поднять голову, пока не будут установлены бомбометы.

И тут Ту Хоксу пришла в голову некая идея. Он в двух словах разъяснил спутникам ситуацию и предложил выбор: либо придерживаться прежнего плана, либо идти за ним. С Ту Хоксом согласились все.

Они повернули и поползли назад, туда, где под защитой каменных глыб икхванцы собирали свои орудия. Их приближение осталось незамеченным, и отделенные от икхванцев только пятнадцатифутовой толщей камня, они замерли, вслушиваясь в гортанный говор усердно трудившихся врагов. Те были так заняты, что не обратили внимания на мелькнувшие в полутьме тени. Ту Хокс с Илмикой укрылись за огромным камнем, Гилберт и Куазинд отползли вбок и заняли позицию футах в тридцати от них, за скалой. Первая часть плана удалась, причем значительно легче, чем смел надеяться Ту Хокс. Теперь предстояло выполнить вторую.

Высунувшись из-за камня, Ту Хокс начал стрелять. Слева громыхнул револьвер Илмики. После первых же выстрелов в дело вступили и Гилберт с Куазиндом. Цель была отличная – даже в темноте проглядывали белые тюрбаны и яркие шаровары икхванцев. Оставалось только брать на прицел темный силуэт между белым и пестрым пятнами.

Нападение было больше чем неожиданностью. Те из солдат и носильщиков, что пережили первые секунды, в панике искали спасения, сломя голову удирая вниз. Лишь двое или трое пытались оказать оказать сопротивление, за что тут же и поплатились жизнью. Через минуту все было кончено.

Однако вторую часть плана довести до конца не удалось. Илмика и Ту Хокс не успели еще добежать до первого бомбомета, как были вынуждены снова броситься на землю и прижаться к камню. Оставшиеся внизу солдаты догадавшись, в чем дело, открыли бешеный огонь. План Ту Хокса использовать бомбометы против самих же арабов провалился, и самым печальным было то, что икхванцы уже спешили отбить свои орудия. Разделившись на два отряда, они пытались окружить беглецов.

То один, то другой из четверки пробовали стрелять, но град пуль снова и снова заставлял их вжиматься в землю за ненадежными укрытиями, делая самоубийством любую попытку защититься.

Ту Хокс проклинал всё и вся, и прежде всего – самого себя. Зачем только он надумал менять первоначальный план?! Ведь если бы не увлекся так своей легкомысленной идеей, они были бы сейчас на пути к спасению!

Шум, доносившийся снизу, внезапно стал громче, послышались невнятные вопли. Пули перестали свистеть над головами, однако стрельба продолжалась – где-то ниже по склону. В шум боя ворвался свист, отчетливо донеслись выкрики на незнакомом, но явно не арабском языке. Ту Хокс не понял ни слова, но певучий выговор напоминал мелодичную речь полинезийцев.

Явились хозяева острова…

Бой длился еще с четверть часа, затем уцелевшие икхванцы сдались. Вскоре вокруг четверых лежащих за камнями выросли тени вооруженных солдат, и они, бросив оружие, подняли руки. Хивиканцы погнали их вниз, подбадривая прикладами, и втолкнули в стадо пленных, всего лишь несколько минут назад бывших врагами.

С руками на затылке в первом ряду стоял Раске. Заметив Ту Хокса, он вдруг громко расхохотался:

– Ах вы скользкий дьявол! Ведь на этот раз все могло скверно кончиться, а? Ну, у вас счастье прямо как у Гитлера!

– А кто это – Гитлер? – спросил Ту Хокс.

19

…В окна гостиничного номера уже заглядывал рассвет, когда Ту Хокс закончил рассказ.

Я спросил:

– Но ведь это, конечно, еще не все?

– Я совсем забыл, – ответил тот, – что слова Раске ничего вам не говорят. Я тогда тоже не обратил на них внимания – слишком был озабочен нашей дальнейшей судьбой. Все пленные были отданы под суд за нелегальный въезд и осквернение священной земли. Последнее считалось преступлением, каравшимся смертной казнью. Однако мы с Раске могли предложить Хивике нечто весьма ценное и потому сумели спасти не только свою жизнь, но и жизнь друзей. К сожалению, верховный судья решил, что в назидание прочим следует все же кого-то казнить, и на виселицу отправили и арабов, и наших моряков, переживших гибель судна и бой с преследователями.

Мы провели в Хивике целый год, очень напряженный и заполненный работой; в сущности, той же работой, что и раньше в Перкунии и Блодландии. А потом война закончилась – как раз тогда, когда нам дали свободу. Эпидемия, собрав за один год в четыре раза больше жертв, чем унесла война, утихла и наконец незаметно исчезла. Распались прежние государства, некий простолюдин Виссамбр объявил Перкунию республикой – ну да вы все это знаете сами.

– Но какая здесь связь с тем замечанием об этом… как его… Гитлере? – поинтересовался я.

Ту Хокс улыбнулся:

– Раске ответил на этот вопрос, когда мы сидели в хивиканской тюрьме. Он рассказал мне о своем мире, из которого пришел. Как я уже говорил, в Комае мы были слишком заняты, чтобы беседовать о нашем прошлом на Земле, которую считали своей общей родиной. Кроме того, вообще избегали обсуждать политические взгляды. Чувствовали, наверно, всю бессмысленность споров о потерянном навсегда мире. Только попав в Хивику, мы ясно осознали, что пришли одновременно через одни и те же «врата», но из двух разных миров.

– Невероятно…

– Да. Правителем Германии моего мира был кайзер, внук узурпатора, захватившего власть после первой мировой войны. А у Раске в его родном мире кайзер после первой мировой пребывал в изгнании, в Голландии. Да и сама первая мировая началась на его Земле десятью годами позднее, чем на моей, если справедливы хронологические сравнения. Во вселенной Раске диктатором Германии стал некий австриец по имени Гитлер, который позднее и начал вторую мировую войну.

Кайзер Германии в моем мире не имел ничего общего с кайзером мира Раске, да и звали их по-разному. Но вот что странно: весь ход истории наших миров почти одинаков, слишком много аналогий, многие события буквально невозможно различить, и это не может быть простой случайностью. Моя былая теория, что эта Земля заселена людьми, пришедшими через «врата» из моего мира, не подтвердилась. Известно ли вам – впрочем, откуда… – что в один и тот же день американцы в двух разных мирах бомбили два города Плоешти? Раске вел «мессершмитт», совершенно неизвестный мне тип самолета. И у него тоже возникло впечатление, что он атаковал непонятно откуда вынырнувший бомбардировщик незнакомой ему конструкции. Итак, теперь вам должно быть понятно, что «врата» могут соединять одновременно несколько миров…

– И что вы думаете делать теперь? – спросил я Ту Хокса.

– Мы узнали об очень странных явлениях в ледниках на севере Тирсландии, – ответил американец. – У племен вакашаномадов, живущих там, есть множество легенд о чудесах, случающихся время от времени в той ледяной долине. Вероятно, «врата» следует искать именно там. Если все эти легенды не лгут, мы, вернее всего, больше уже не увидимся. Но если это досужие выдумки суеверных людей, что мне кажется более вероятным, нам придется остаться в этом мире. Раске тоже хотел бы, если удастся, вернуться на свою Землю. Если нет – он отправится в Саарисет. Ему сделали весьма выгодное предложение, и если он примет его, будет жить как король. Что же касается меня, то мы с Илмикой вернемся в Блодландию.

Он снова улыбнулся и встал.

– Этот мир, быть может, и не самый лучший из возможных. Но это мир, в котором мы живем! Так постараемся прожить в нем как следует…


© Перевод на русский язык, Башлакова Н.В., 1994

Джеймс Блиш Землянин, войди в свой дом

1

Город парил в предрассветной дымке – над планетой, над полегшим вереском огромного плато, отведенного Прокторами для посадочной площадки. Туманный край Большого Магелланова Облака в этот час едва касался западного горизонта, а само Облако занимало почти десятую часть неба. Оно зашло бы в 5.12, а в 6.00 показался бы самый край Млечного Пути, но летом солнца встают раньше и растворяют слабое мерцание звезд.

Мэра Амалфи это вполне устраивало. Быть может, он оттого и выбрал эту планету, что на здешнем ночном небе виднелся лишь краешек родной галактики. Городу, обремененному бесконечными проблемами, не хватало только ностальгии…

Город приземлился, едва различимое гудение гипердвигателей смолкло, но снизу быстро нарастал шум: город оживал, лязгал выгружаемым оборудованием – разведывательная команда, как всегда, не теряла времени.

Спускаться вниз, на эту новую землю, Амалфи не спешил. Он остался на обзорной галерее города, вглядываясь в усыпанное алмазной пылью ночное небо. Мэр размышлял. Плотность звезд в Большом Магеллановом даже здесь, на периферии галактики, оставалась очень высокой – по крайней мере расстояние между звездами составляло лишь световые месяцы, но никак не годы. Что ж… Город останется тут навсегда – попытайся он взлететь, гипердвигатель Шестидесятой улицы вдребезги разнесет машину Двадцать третьей, – но для межзвездной торговли хватило бы и малых кораблей… Это не слишком походило на бесконечные скитания среди разбросанных цивилизаций Млечного Пути, но все же это была коммерция – кислород Странников. Десантные катера уже вылетели наружу – их было достаточно, чтобы составить небольшой флот.

Амалфи посмотрел вниз. К западу, насколько хватало глаз, колыхался вереск, но на востоке унылая пустошь в километре от места посадки сменялась землей, разделенной на аккуратные квадратики. Было ли каждое из этих крошечных полей отдельным наделом, Амалфи понять не мог, но что-то подсказывало ему, что так оно и есть. Во всяком случае повадки Прокторов явно отдавали чем-то феодальным.

Тем временем геологическая партия уже почти установила буровую вышку – по ее черному скелету ползали последние роботы-сборщики. На ограждении галереи запищало устройство связи, и Амалфи снял трубку.

– Босс, мы начинаем бурить, – послышался в трубке голос Марка Хэзлтона, городского управляющего, – Спускаешься вниз?

– Да. Как зондирование?

– Ничего многообещающего, но скоро будем знать точно. По-моему, есть шанс наткнуться на нефтяные горизонты.

– Шанс – это хорошо, – проворчал Амалфи. – Начинай бурить, я иду.

Едва он успел положить трубку, как оглушительный грохот молекулярного бура ворвался в тихую летнюю ночь, болезненной дрожью разнесся по всему гигантскому телу города. Наверняка эта планета Большого Магелланова впервые слышала крик коллапсирующих молекул, хотя на Млечном Пути такая технология применялась уже добрую сотню лет.

Но прежде чем мэр успел спуститься, лавина неотложных дел закружила его, так что он оказался на земле, когда уже рассвело. Поисковая скважина была готова, теперь из нее вытаскивали бур, а рядом с первой вышкой уже поднялась вторая, и вездесущий Хэзлтон успел на нее забраться. Амалфи помахал ему рукой и шагнул в лифт.

Наверху теплый ветер трепал шевелюру управляющего, и лысый Амалфи вдруг позавидовал ему. После долгих лет кондиционированного воздуха города это будило в нем какие-то смутные движения души.

– Что-нибудь еще, Марк?

– Ты как раз вовремя. Тут она должна быть.

Первая вышка вздрагивала каждый раз, когда очередной стержень выдергивался из земли и отлетал в сторону к боковым опорам. Черного фонтана все не было.

– Зря мы тут копаемся, – пробормотал Хэзлтон с отвращением. – Говорил же я, что Прокторам доверять нельзя!

Внизу один из геологов перешагнул через трубы, подошел к скважине и принялся разглядывать лежащий рядом наконечник-концентратор. Когда глыбоподобная тень Амалфи нависла над ним, геолог бросил на мэра быстрый взгляд.

– Нет нефти, – сообщил он коротко.

Амалфи это предполагал. Теперь, когда город был навсегда отрезан от родной галактики, никакая работа за деньги не имела смысла. Самой большой необходимостью была нефть – город должен есть. Работой, приносящей прибыль в местной валюте, можно было заняться позднее. Теперь же город вынужден соглашаться на всё, лишь бы расплатиться с Прокторами, разрешившими бурить скважины.

При первом контакте все выглядело достаточно просто. Хозяева этой планеты не могли опуститься ниже самых богатых и наиболее доступных нефтяных горизонтов, так что, казалось, город будет купаться в нефти. В свою очередь люди Амалфи могли бы добывать побочные продукты бурения – низкосортный титан и молибден, – чтобы выполнить условия Прокторов.

Но если нет нефти для синтезирования пищи…

– Ели вчера и будем есть завтра, – проворчал Хэзлтон, – но кто же принесет поесть сегодня?

Амалфи качнулся к управляющему, чувствуя, как кровь бросилась ему в лицо.

– Ты что, сможешь получить жратву каким-то другим способом? – прорычал он. – С этого момента проклятая планета должна стать нашим домом. Может, ты предпочитаешь всю жизнь ковыряться в земле, как аборигены? Я думал, ты избавился от этих бредней еще после рейда на Горт.

– Не надо кричать, – тихо сказал Хэзлтон. Его загорелое лицо не могло побледнеть, лишь чуть посинело под тонкой бронзой кожи. – Я не хуже тебя знаю, что мы здесь навсегда. Только мне кажется, что, оставаясь на планете навсегда, следует с уважением относиться к любой работе.

– Извини, – буркнул, успокаиваясь, Амалфи, – я погорячился. Хорошо, мы еще не знаем, насколько мы здесь состоятельны. На этой планете аборигены никогда не докапывались до богатых рудой глубин, они выплавляют металлы какими-то первобытными способами. Если мы избавимся от проблем с едой, у нас еще есть шанс превратить все Облако в неплохое предприятие.

Он махнул рукой и неторопливо направился прочь от города.

– Мне хочется прогуляться, – сказал он. – Может пойдем вместе, Марк?

– Прогуляться? – в голосе Хэзлтона явственно читалось удивление. – Почему бы и нет в самом деле? О’кей, босс.

Они пробирались через вересковую пустошь. Идти было трудно, хотя в неверном утреннем свете изрытая оврагами степь выглядела обманчиво. В сплошных зарослях вереска кое-где пробивались островки чахлого кустарника и привычной ко всему крапивы.

– Не слишком-то здесь подходящая для ферм земля, – хмыкнул Хэзлтон. – Во всяком случае на уровне моих представлений о сельском хозяйстве!

– Там, где кончается этот чертов вереск, земля получше, – ответил Амалфи, – но насчет пустоши, тут ты прав. Это проклятое место. Если бы я не видел собственными глазами данных анализа, решил бы, что тут порядочный уровень радиации.

– Война?

– Если и так, то очень давно. Но думаю, дело не в этом. Земля не обрабатывалась слишком долго, и плодородный слой полностью выветрился. Странно… похоже, это поле просто боятся использовать…

Они съехали в глубокий овраг и с проклятьями стали выдираться из каких-то колючих зарослей.

– Почему мы выбрали эту планету даже после того как узнали, что у нее есть хозяева? Мы отвергли несколько миров, которые были ничуть не хуже. Неужели мы пришли, чтобы кого-то отсюда выгонять? В таком случае город не слишком удачно приземлился, не говоря уже о том, что это не вполне законно.

– Ты думаешь, Марк, что даже здесь, в Большом Магеллановом, шастает земная полиция?

– Нет, – сказал Хэзлтон, – но здесь уже есть Странники, и если я хочу, чтобы все было по справедливости, я должен узнать их мнение, а не обращаться к полиции. Тебя устроит такой ответ, Амалфи?

– Мы можем вытолкать конкурентов самым законным образом, – усмехнулся Амалфи, вытирая пот со лба. Утро незаметно перешло в день, и оба солнца уже жарили вовсю. – Ты вспомни, Марк, кого мы будем выталкивать. Знаешь же, как отзывались об этом месте жители даже далеких отсюда планет, когда мы просили указать нам путь.

– Да, они их на дух не переносят, – ответил Хэзлтон, задумчиво выщипывая из штанины репей. – Похоже, Прокторы не слишком любят гостей и каким-то нашим предшественникам не повезло…

Амалфи взобрался на другой склон оврага и остановился. Управляющий отодрал последнюю колючку и вскарабкался вслед за мэром.

В нескольких метрах начиналась возделанная земля. А прямо перед ними стояли двое. Аборигены.

Один из них явно был мужчиной: обнаженный, кожа цвета шоколада, иссиня-черные волосы свалялись клочьями. Он опирался на рукоятку однолопастного плуга, сооруженного из костей какого-то большого животного, и пропаханная им борозда тянулась далеко в поле – туда, где виднелась приземистая хижина. Заслонившись от света широкой, как лопата, ладонью, он смотрел на город Странников. Его плечи, необычайно мощные и мускулистые, были робко опущены.

Вторая фигура, впряженная в грубый кожаный хомут, тоже была человеком – женщиной. Она наклонилась вперед, безвольно свесив руки, а волосы, такие же черные, как у мужчины, падали длинными прядями, полностью скрывая лицо.

Когда Хэзлтон остановился, мужчина опустил голову и уперся взглядом в двух Странников. Взгляд его голубых глаз был неожиданно пронзителен и чист.

– Вы… боги из города? – спросил он, с трудом подбирая слова.

Губы Хэзлтона зашевелились, но крестьянин не мог ничего услышать – управляющий говорил в горловой микрофон, связанный только с горошиной приемника в правом ухе Амалфи.

– Английский, боги всех звезд! А ведь Прокторы говорят на интерлингве. Что это, босс? Неужели Облако колонизировано так давно?

Амалфи кивнул.

– Мы из города, – громко сказал мэр. – Кто ты?

– Карст, мой господин.

– Не называй меня «господин». Я не из ваших Прокторов. Это ведь твоя земля?

– Нет, мой господин. Прости меня, господин… У меня нет другого слова…

– Называй меня просто Амалфи.

– Это земля Прокторов, Амалфи. Я работаю на ней. Ты пришел с Земли?

Амалфи покосился на Хэзлтона. Лицо управляющей было непроницаемо.

– Хм… Да, – протянул Амалфи наконец. – Откуда ты узнал?

– Это чудо, – ответил Карст, – великое чудо – построить город за одну ночь. Сам ИМТ потратил на это столько лет, сколько пальцев у девяти человек, как говорят в песнях. Но чтобы возвести второй город на Пустошах за ночь – это больше, чем великое чудо…

Он сделал шаг им навстречу, еле волоча ноги, нерешительно, словно у него враз заболели все мускулы. Женщина подняла голову от борозды и отбросила волосы с лица. В тупых глазах, смотревших на Странников металась тревога. Она вытянула руку и коснулась локтя Карста.

– Это… не нужно… – сказала она.

Мужчина отбросил ее руку.

– Вы построили город за одну ночь, – повторил он, – вы говорите на английском, как мы по праздникам. Вы обращаетесь к таким, как мы, со словами, а не с плетками. У вас прекрасная одежда с яркими заплатами…

Эта речь была вдвое длиннее, чем все, что ему когда-либо приходилось говорить. Глина на его лбу растрескалась от непривычных усилий.

– Ты прав, – сказал Амалфи, – мы с Земли, хоть и давно ее покинули. Но я скажу тебе кое-что еще, Карст. Ты тоже землянин.

– Это не так, – неуверенно проговорил Карст. – Я родился здесь, и весь мой народ тоже. В нас нет земной крови…

– Я понял, – кивнул Амалфи, – ты с этой планеты. Но ты – землянин. А вот твои Прокторы, я думаю, потеряли право называться землянами на планете Тор-V!

Карст вытер мозолистые ладони.

– Я хочу понять, – сказал он. – Научи меня.

– Карст! – умоляюще произнесла женщина. – Эта все не нужно. Чудеса кончатся. Мы опоздаем с севом.

– Научи меня, – упрямо повторил Карст. – Всю жизнь мы возделываем поля, а во время праздников они рассказывают нам о Земле. Теперь свершилось чудо – здесь город землян и два землянина говорят со мной!

Он осекся. Казалось, что-то застряло у него в горле.

– Пойдем, – мягко сказал Амалфи.

– Научи меня. Теперь Земля построила город на пустошах, и Прокторы больше не смогут прятать свое знание. Даже когда вы уйдете, мы будем учиться у вашего пустого города, прежде чем он разрушится от дождей и ветра. Лорд Амалфи, если ты землянин, научи нас тому же, чему учат землян!

– Карст, – всхлипнула женщина, – это не для нас. Это колдовство Прокторов. Все это колдовство Прокторов. Они отберут у нас детей. Они хотят, чтобы мы пошли на Пустоши и умерли. Они искушают нас.

Раб Прокторов повернулся к ней. Было что-то неуловимо мягкое в движениях его крепкого тела, обтянутого шоколадной кожей.

– Тебя никто не заставляет, – произнес он устало на местном диалекте интерлингвы, – иди паши, если тебе нравится. Это не колдовство Прокторов. Прокторы не искушают рабов. Мы слушались законов, отдавали десятину, соблюдали праздники. Эти люди пришли с Земли.

Женщина задрожала всем телом, прижав кулаки к подбородку.

– Нельзя говорить о Земле не в праздничные дни. И я закончу пахоту. Иначе наши дети умрут.

– Можешь идти с нами, – сказал Амалфи Карсту, – тебе предстоит многому научиться.

К изумлению Амалфи, Карст упал на колени. Секундой позже, когда Амалфи в растерянности ожидал, что будет дальше, он поднялся и все еще неуверенно двинулся навстречу землянам. Хэзлтон протянул ему руку и чуть не подпрыгнул, когда Карст пожал ее, – крестьянин был крепок и силен как буйвол и так же крепко стоял на ногах.

– Ты вернешься до ночи? – заплакала женщина.

Карст не ответил. Амалфи первым повернулся к городу. Хэзлтон спускался за ним, но какое-то движение заставило его оглянуться. Женщина брела вперед. Она неуклюже впряглась в хомут, и плуг снова царапал поле, хотя никто уже не управлял им.

– Босс, – обронил Хэзлтон в микрофон, – ты слушаешь?

– Да.

– Мне что-то не хочется отнимать планету у этих людей.

Амалфи не ответил: он как никто другой понимал что ответа не было. Городу Странников никогда не взлететь. Эта планета должна стать их домом. Уходить некуда. За их спинами послышалось тихое пение женщины продолжавшей свою работу, и эта песня походила на колыбельную. Хэзлтон и Амалфи сошли с небес, чтобы отобрать у нее все, кроме скудного каменистого поля. Амалфи надеялся вернуть ей нечто гораздо большее.


…Гипердвигатели – вот что вычерпало до дна города Земли, а позднее и многих других планет, послав их обитателей в космос. Два обстоятельства способствовали возникновению культуры Странников, просуществовавшей три тысячелетия и, вероятно, способной просуществовать еще не менее пятисот лет до окончательного распада.

Первое – это личное бессмертие. Естественная смерть была побеждена как раз тогда, когда инженеры на Джавиан Бридж разработали принцип гиперпространственных полетов, так что одно подошло к другому, как перчатка к руке. Несмотря на то что гипердвигатель мог перемещать корабль или целый космический город со скоростями, многократно превосходящими световую, межзвездные перелеты отнимали все-таки немалое время. Огромные размеры галактики делали их столь долгими, что человеческой жизни не хватало даже при использовании предельной скорости.

Но когда смерть отступила под натиском медицины, перестало существовать само понятие продолжительности жизни в том смысле, какой в него когда-то вкладывался.

Вторым фактором стала экономика. Германий превратился в джинна, вырвавшегося из бутылки. Задолго до полетов в дальний космос этот элемент стал потребляться в электронике в немыслимых количествах. Исчезновение межзвездного барьера понизило стоимость германия до приемлемого уровня и сделало его основной валютой космической торговли. Денежная система, основанная на металлах, и раньше-то державшаяся главным образом из соображений политики, тихо скончалась. Стало невозможным и дальше поддерживать иллюзию, будто золото и серебро – драгоценные металлы, когда их было полно на каждой вновь открываемой планете земного типа. Полупроводник германий стал полновесной монетой во владениях Человека Галактического.

И вот теперь, три тысячелетия спустя, бессмертие и германиевый стандарт общими усилиями разрушили цивилизацию Странников.

С самого начала было ясно, что германиевый стандарт не последний. Время его закончится, как только станет возможен дешевый синтез элементов, будут найдены более технологичные вещества или какой-нибудь из межзвездных центров торговли вынужден будет пустить в обращение значительные количества денег. Не надо было гадать о причинах кризиса, чтобы точно предсказать, что случится с экономикой всей галактики. Если бы кризис грянул чуть раньше, чем в экономике тысяч звездных систем утвердился германиевый стандарт, последствия его не были бы столь разрушительны. Но когда германиевый стандарт умер, вместе с ним погибла и основа, на которой держалась цивилизация Странников. Полупроводниковый фундамент экономики отправился в отставку так же, как благородные металлы. Наиболее влиятельной силой в галактике стали лекарства против старения, и новая валютная система основывалась именно на них.

Это был превосходный стандарт, отвечающий всем требованиям, какие можно предъявить к деньгам. Лекарства могли неопределенно долго храниться, не теряя свойств, их никому и никогда не удавалось синтезировать, и любая подделка разоблачалась с помощью биотестов; они были необходимы всем, сырье для них встречалось исключительно редко, что позволяло без труда контролировать их получение.

К несчастью, путешествующим среди звезд Странникам лекарства нужны были именно в своем изначальном качестве. Они не могли использовать их как деньги.

С этого момента Странники уже не были гражданами единой галактической цивилизации. Они превращались в межзвездных бездельников. Для них больше не было места на Млечном Пути, а торговые дороги Странников никогда прежде не выводили их за пределы родной галактики…


Город был стар, гораздо старше населявших его людей, – впрочем, люди тоже жили долго. И как почти всякий старик, город вспоминал свои грехи чаще и охотнее, чем добродетели. Когда на Отца Города – электронный мозг, и без того склонный к брюзжанию, – нападала ностальгия, невозможно было получить самую простую справку, не выслушав вдобавок лекцию, изложенную максимально морализаторским тоном. Это было довольно странно для машины, но, в конце концов, имел же мозг право на некоторые слабости!

Амалфи хорошо знал, на что себя обрекает, запрашивая Реестр Преступлений. Реестр был огромен. Отец Города выложил ему все, начиная с того самого дня двенадцать столетий назад, когда обнаружил, что никто не вытирал пыль в городской подземке с тех пор как город впервые ушел в космос.

Амалфи выдержал лекцию стоически и продолжал слушать. Если не считать кучи жалоб и горьких воспоминаний об упущенных возможностях, кое-что все-таки прояснилось.

Отец Города хранил в электронной памяти все, даже список уволенных полицейских, которые несли службу во время войны на Утопии. Позднее, в ту же кампанию, город преследовала цепь технических неисправностей – мелких, но сопровождавшихся излишне жесткими наказаниями виновных. Это происходило во время соседства с планетой Хранта. Затем город поспешил покинуть сцену, оставив на память о себе некие записи в архивах земной полиции. Причем город пустился на небольшую хитрость, которую полицейские вряд ли могли забыть. Фокус не был недозволенным, но после этого над полицией хохотали в кают-компаниях Странников по всей галактике, и полицейским это веселье совсем не нравилось.

Потом было перемещение планеты Хе. Город точно выполнил свой контракт, но, к сожалению, это уже никак нельзя было проверить, поскольку теперь Хе двигалась в межгалактических пространствах, направляясь к Андромеде, и не могла ничего подтвердить. Полиция заявила, что город разрушил планету Хе, доказать ничего не сумела и снова оказалась в дураках.

Впрочем, наихудшим стало участие города в Походе на Землю. Поход был трагедией от начала и до конца, и лишь несколько сотен городов Странников пережили его. Сам Поход вызвала охватившая всю галактику экономическая депрессия, разразившаяся вслед за смертью германиевого стандарта. Город Амалфи обвинили в нескольких преступлениях, совершенных в звездной системе, из которой начинался Поход, – и эти преступления город действительно когда-то вынужден был совершить. Поэтому у города не оставалось иного выхода, кроме как ввязаться в почти безнадежную авантюру, при этом все-таки пытаясь избежать всеобщей резни, заключив коллективное торговое соглашение, – но произошла именно резня: ни один город, в том числе и город Амалфи, не был услышан другими в грохоте галактической войны.

Во время Похода город сумел отчасти искупить свою вину – он обнаружил и истребил последние остатки Веганской тирании. Но и это, подобно случаю с планетой Хе, никто не мог подтвердить, ибо город сделал свое дело так безупречно, что даже доказательств не осталось.

Просмотрев реестр, Амалфи убедился, что полицейские Земли могут помнить о его городе только две вещи. Первое: у города длинный список подтверждаемых архивами правонарушений и еще живы очевидцы. Второе: город отправился по направлению к Большому Магелланову Облаку, как раз туда, куда три тысячелетия назад ушел еще один древний город, вырезавший до последнего колониста планету Top-V. Это преступление и спустя века продолжало вызывать в галактике ненависть ко всем Странникам.

Одолеваемый воспоминаниями, Амалфи отключил Отца Города и задумался. Пульт перед ним как и всегда весело мигал огоньками. Но сейчас в нем был безнадежно разрушен главный блок, управляющий межзвездными полетами. Город приземлился. И у него не было иного выхода, кроме как сделать эту планету своей. Если, конечно, позволит земная полиция.

Магеллановы Облака со все возрастающей скоростью удаляются от Млечного Пути, пространство между ними столь огромно, что пересечь его можно только используя в качестве топливного бака целую планету. Вряд ли у полицейских нашлось бы время для такой немыслимой погони за единственным жалким городом Странников. Но в конце концов они могли решиться и на это. Чем меньше оставалось Странников на Млечном Пути (а теперь полиция, несомненно, уже сожгла большинство странствующих городов), тем острей становилось желание выследить последние из них.

Значит, полиция Млечного Пути вполне может добраться до Большого Магелланова Облака, а техника у полицейских получше, чем у Амалфи. Если полиция захочет организовать погоню, она их уничтожит. Если только…

Амалфи вновь пробежал пальцами по пульту и задал вопрос:

– Могут ли у кого-нибудь быть достаточные мотивы и технические возможности, чтобы преследовать и уничтожить нас?

Отец Города помедлил несколько мгновений, обрабатывая данные обо всем, что случилось на протяжении тысячелетий, и наконец ответил:

– ДА, МЭР АМАЛФИ. ПОМНИ, МЫ НЕ ОДНИ В ЭТОМ ОБЛАКЕ. ПОМНИ TOP-V.

Существовал древний обычай: за Top-V Странников презирали и ненавидели даже там, где их летающих городов никогда не видели и не предполагали увидеть. Вероятность того, что город, заливший кровью целую планету, совершил удачный побег на Облако, была ничтожна, и все это произошло очень давно. Но если компьютер прав, то рано или поздно сюда явится земная полиция и город Амалфи ответит за чужие преступления.

Помни Top-V… Ни один город Странников не будет чувствовать себя в безопасности, пока не отмщен тот изнасилованный и убитый мир, – даже здесь, на далеком Большом Магеллановом…


– Босс? Прости, мы не знали, что ты занят. Мы составили график работ. Когда у тебя будет время взглянуть на него?

– Прямо сейчас, Марк, – пробурчал мэр, отворачиваясь от пульта. – Привет, Ди. Как тебе нравится новая планета?

Девушка, беглянка с Утопии, улыбнулась:

– Она просто прекрасна, мэр.

– По крайней мере бóльшая ее часть, – согласился Хэзлтон. – Эта вересковая пустошь довольно мерзкое место, но остальная планета выглядит великолепно – гораздо лучше, чем можно было предполагать, зная, как варварски с ней обращаются. Похоже, даже я разбираюсь в земледелии лучше, чем здешние крестьяне.

– Неудивительно, – скривился Амалфи. – Прокторы построили свою власть на том, что просто запретили любые знания за исключением элементарных. Впрочем, для этих деятелей запрет был самым удобным выходом.

– Что ж, действительно самым удобным, – спокойно согласился Хэзлтон, – Во всяком случае, это разом избавило их от всех проблем с крестьянами.

– Ладно, – откликнулся мэр, – так что там у вас с планом?

– Тут по соседству на вересковой пустоши есть подходящий участок, там и устроим экспериментальное поле. Анализы почвы уже получены. Это для начала, потом попробуем нашу технологию и на хороших землях. Я подписал предварительный контракт с Прокторами об аренде земли: они отведут нам участок, расположенный так, чтобы свести к минимуму контакты с крестьянами. И в то же время договор откроет все возможности – почти что старый добрый Ограниченный Колониальный контракт, правда с сильными уступками предрассудкам Прокторов. Я им не доверяю, но они подпишут его. Ну а затем…

– Они не подпишут его, – перебил Амалфи, – они его даже не увидят. Больше того, я хочу, чтобы ты вообще выбросил из своей башки всю эту затею с экспериментальными полями!

Хэзлтон схватился руками за голову и выпалил раздраженно:

– Черт возьми, только не говори мне, что мы опять должны вести себя как белки в колесе – интриги, интриги и снова интриги. Я по горло сыт ими, прямо тебе говорю. Неужели тебе мало двух тысяч лет? Я думал, мы действительно пришли на эту планету, чтобы сделать ее своим домом!

– Мы и сделаем ее домом! Но как ты сам мне вчера сказал, на этой планете уже живут люди, нельзя же просто взять их и выставить! Мы не можем позволить Прокторам получить ни малейшего доказательства, что намерены остаться здесь, – они и так подозревают нас и наверняка следят…

– О нет! – вскрикнула Ди. Она порывисто шагнула вперед и положила руки на плечи Амалфи. – Джон, ты обещал нам после Похода, что здесь мы обретем дом. Не обязательно на этой планете, но где-то на Облаке. Ты же обещал, Джон!..

Мэр опустил глаза. Ни для кого из троих не было секретом, что Амалфи любил ее, но по жестокому неписаному закону Странников мэр города не имел права вступать в постоянный союз с женщиной. Лишь душевный кризис, пережитый Амалфи в звездном скоплении Аколит, где город оказался на грани гибели, заставил мэра сознаться в этой любви Хэзлтону, но раньше, почти девяносто лет, никто ни о чем не догадывался.

Ди была новичком среди Странников и к тому же женщиной. Она не желала считаться с неписаными законами.

– Конечно обещал, – согласился Амалфи, – почти две тысячи лет назад. Но я точно знаю, что если приму ваш план, Отец Города отстранит меня от власти и прикажет расстрелять. И будет прав. Кстати, Марк не был близок к этому. Планета станет нашим домом, если вы хоть чуточку поможете мне выиграть. Эта планета – лучшая из всех, что мы встречали, и тому есть много причин. Первую вы поймете, когда увидите зимнее звездное небо, вторая станет очевидной через столетие. О третьей я говорить не вправе, но и она имеет самое непосредственное отношение к моему обещанию.

– Пусть так, – сказала Ди и улыбнулась. – Я верю тебе, Джон, но так трудно быть терпеливой!

– Босс, ты бы лучше дал нам хоть какие-нибудь указания, – холодно заметил управляющий. – Кроме того, все обитатели города, включая уличных кошек, готовы выскочить наружу и разбежаться по планете, как только ты прикажешь улетать. Впрочем, ты даешь все основания опасаться этого! Если отлет задерживайся, следовало бы занять людей какой-то работой.

– Заключи честный рабочий контракт, – хмыкнул Амалфи, – никакой эксплуатации планеты, как мы это обычно делали. Это значит – никакого копания в земле, никаких экспериментальных полей – будем добывать нефть, разводить хлореллу и прочее в том же духе!

– Это не работа, – вздохнул Хэзлтон. – Так можно обмануть Прокторов, но как ты обманешь своих? Что ты будешь делать с городской полицией? Весь отряд сержанта Паттерсона уже нельзя заставить шататься с пистолетами по городу, девять из десяти готовы плюнуть на службу и заняться фермерством.

– Вот и пошли их на свое картофельное поле осваивать пустошь. Пусть собирают все, что вырастет.

Хэзлтон направился было к лифту, кивнул на прощание Ди, но на полдороге все же опять обернулся к Амалфи.

– Почему, босс? Почему ты думаешь, что Прокторы только и ждут от нас подвоха? И потом, что они могут сделать?

– Прокторы потребовали стандартный рабочий контракт, – сказал Амалфи. – Они прекрасно знают, что это такое, и настоят на своем праве наблюдать за нами, чтобы позднее разорвать контракт и потребовать, чтобы мы убирались. Как ты знаешь, это невозможно. Но мы будем притворяться, что можем улететь.

Хэзлтон пошатнулся. Ди успокаивающе положила ему руку на плечо.

– Спросишь, зачем это Прокторам? – Амалфи развернулся в своем кресле к экрану. – Я еще не знаю. Но что я знаю точно, так это то, что Прокторы уже вызвали земную полицию.

2

В сером приглушенном свете классной комнаты голоса и образы пестрой толпой хлынули в сознание. Они давили на разум Амалфи, их назойливость была неприятна – он знал все это давным-давно, но двойники его детских впечатлений упрямо пытались привлечь к себе внимание и были ярки, как реальность.

Бесконечная вереница городов проходила перед его глазами: города среди звезд; в поисках работы; синтезирующие пищу из нефти и ищущие эту нефть на колонизируемых планетах; снова в поисках работы, – иногда неохотно приглашаемые, иногда прогоняемые без оплаты, всегда под подозрением земной полиции, всегда готовые нарушить законы в глухих уголках галактики…

Он взмахнул рукой, словно отгоняя непрошеные воспоминания, оглянулся на старосту, обнаружил его возле себя и удивился, как долго он здесь простоял во власти прошлого, навеянного обучающим гипнополем.

– Где Карст? – не слишком вежливо осведомился Амалфи. – Первый крестьянин, которого мы сюда привели. Он мне нужен.

– Да, мэр. Он в соседней комнате.

Староста, совмещавший обязанности классного наставника и няньки, повернулся к стене и нажал какую-то кнопку. Из стены выехал небольшой поблескивающий цилиндр, староста взял его и повел Амалфи через комнату, заставленную длинными рядами мягких кресел с пологими спинками. Обычно большинство из них пустовало, поскольку полный курс обучения вплоть до овладения тензорным исчислением занимал каких-нибудь пять тысяч часов, а более сложным вещам пассивно научиться было нельзя. Но теперь почти все места были, заняты, причем многие детьми.

Бесцветный голос тихо шелестел: «…Некоторые города вскоре оставили пиратство и бродяжничество и вместо этого обосновались на отдаленных планетах, установив там тиранические диктатуры, большинство из которых было свергнуто космической полицией Земли, поскольку города – не слишком эффективные летательные устройства. Те, что выдержали такой штурм, более не преследовались, но оказались изолированными от коммерческих операций. Не исключено, что иные из этих империй все еще остаются вне юрисдикции Земли. Самым нашумевшим примером их преступлений стало вторжение на Top-V одного из первых Странников, тяжеловооруженного города, получившего впоследствии кличку „Бешеные Собаки“ и скрывшегося…»

– Вот твой крестьянин, – тихо произнес староста.

Карст сильно изменился. Он больше не был карикатурой на человека – почерневшим от солнца, ветра и грязи и столь похожим на дикого зверя, что почти не вызывал жалости. Теперь он скорее походил на плод в утробе матери – еще не развившийся плод, вся жизнь которого – впереди. Прошлое Карста – все его двадцать лет – казалось настолько тяжелым, однообразным и безрадостным, что могло быть отброшено с легкости и без остатка, как старая одежда. И сейчас Карст был ребенком гораздо больше, чем любой младенец Странников.

Староста дотронулся до плеча Карста, и крестьянин тяжело заворочался, сел и наконец проснулся. В его пронзительных синих глазах застыл вопрос. Староста снял крышку с металлического цилиндра, наполненного чем-то холодным, и протянул его Карсту. Тот отпил глоток. Шипучая жидкость ударила в нос, крестьянин чихнул быстро и незаметно, как кошка.

– Ну как сеанс, Карст? – спросил Амалфи.

– Трудно. – Крестьянин сделал еще глоток. – Но однажды разобравшись в чем-то, дальше идешь гораздо легче. Лорд Амалфи, Прокторы утверждают, что ИМТ спустился сюда с неба на облаке. Вчера я только верил в это, сегодня я это знаю.

– Да, ты прав, – сказал Амалфи. – Мы приведем в город других крестьян и будем их учить. Они научатся большему, чем просто физика или основы культуры. Они научатся свободе, начиная с самой первой – свободы ненавидеть.

– Я уже знаю этот урок, – с ледяным спокойствием ответил Карст, – но он вызывает у меня кое-какие опасения.

– Да, – зло согласился мэр, – у нас был посетитель, которого, как мне кажется, ты должен знать. Он приходил к нам с предложением. Мне и Хэзлтону оно показалось забавным, но мы не вполне его поняли. Карст, ты не мог бы нам помочь?

– Мэр, ему надо передохнуть, – нерешительно вмешался староста. – Когда человека внезапно выводят из обучающего сна, он испытывает сильный шок. Дайте ему хотя бы час отдыха.

Приступ бешенства был внезапным и яростным. Мэр хотел ответить, что ни Карст, ни город не имеют в запасе лишнего часа, но зачем столько слов, когда хватит одного.

– Вон! – прорычал Амалфи, и староста почел за лучшее исчезнуть.


…Карст внимательно наблюдал за тем, что было снято скрытой камерой. Человек на экране повернулся к ней спиной, расположившись перед пультом в кабинете управляющего, свет отражался от его бритой и смазанной маслом головы. Амалфи поглядывал на экран через левое плечо Карста, и его зубы крепко сжимали тонкую сигару, табак для которой был выращен в гидропонных оранжереях города.

– Почему этот человек лыс, как я? – спросил мэр. – Судя по черепу, он не стар, максимум сорок пять лет. Ты узнал его?

– Нет еще, – ответил Карст. – Все Прокторы бреют головы. Если бы он только повернулся… A-а, да. Это Халдон. Сам я видел его только однажды, но его легко узнать. Он молод, как почти все Прокторы. Халдон – координатор Великой Девятки. Некоторые даже считают другом простых людей. Во всяком случае он не так скор на расправу, как остальные.

– Что ему здесь нужно?

– Возможно, он сам это скажет.

Карст не отрывал глаз от экрана.

– Ваш вопрос ставит меня в тупик, – раздался голос Хэзлтона, который находился сейчас где-то за кадром, но по тону управляющего можно было совершенно точно представить себе его лицо в эту минуту: тигр маскировался кошачьим мурлыканьем и улыбкой. – Мы, конечно, рады слышать о новой работе, требующейся для таких клиентов, как вы. Но мы совершенно не ожидали, что у ИМТ есть антигравитационные механизмы.

– Не считайте меня глупцом, мистер Хэзлтон, – спокойно заметил Проктор, – вам хорошо известно, что ИМТ однажды прилетел сюда точно так же, как и ваш город. Давайте будем считать друг друга несколько более осведомленными.

– Хорошо, – не стал спорить Хэзлтон.

– Тогда позвольте мне заявить, что вы готовите смуту. Вам следует быть осторожными, чтобы не выйти за рамки соглашения, поскольку вы опасаетесь разорвать его не меньше, чем мы. На время действия контракта каждый из нас находится под защитой закона и земной полиции.

Мэру Амалфи хорошо известно, что крестьянам запрещено разговаривать с вашими людьми, но, к сожалению, в обратную сторону запрет не действует. Если мы оказались не в состоянии оградить крестьян от общения с вашим городом, то вы, конечно, не обязаны делать это для нас…

– Что ж, в таком случае вы избавили меня от неприятности самому указывать на это обстоятельство, – в голосе Хэзлтона прозвучала едва заметная усмешка.

– Пусть так. Добавлю только, что, когда эта ваша революция начнется, я не сомневаюсь, на чьей стороне будет победа. Не знаю, какое оружие вы вложите в руки крестьян, но, полагаю, оно будет лучше, чем наше. У нас, к сожалению, нет вашей технологии. Мои коллеги со мной не согласны, но я реалист.

– Интересная мысль, – ответил Хэзлтон.

Последовала короткая пауза. В наступившей тишине было слышно лишь мягкое постукивание. По-видимому, это пальцы Хэзлтона выбивали нетерпеливую дробь на крышке стола. На лице Проктора нельзя было прочесть ничего.

– Великая Девятка считает, что мы сможем отстоять свою собственность, – наконец произнес Халдон. – И если вы будете тянуть с подписанием контракта, начнется война. Справедливость на нашей стороне. Но, разумеется правосудие Земли слишком далеко, так что вы, скорее всего, выиграете. Я же заинтересован в том, чтобы отыскать способ уйти отсюда.

– Уйти, не используя гипердвигателей?

– Вы поняли меня, – Халдон позволил ледяной улыбке коснуться уголков губ. – Я буду честен с вами, мистер Хэзлтон. Если дело дойдет до войны, я изо всех сил буду отстаивать наш мир. И сейчас пришел к вам только потому, что вы можете починить гипердвигатели ИМТ. Надеюсь, мне нет необходимости излишне распространяться на этот счет.

Казалось, что Хэзлтон законченный тупица.

– Я не вижу ничего, что заставило бы меня для вас хоть пальцем пошевелить, – задумчиво произнес он.

– Придется рассказать подробней. Прокторы будут воевать, поскольку считают, что эта планета принадлежит им. Скорее всего, война будет безнадежно проиграна, но она затронет и ваш собственный город. Военные действия нанесут ему непоправимые повреждения, и избежать этого вы не сможете. Далее. Никто из Прокторов, за исключением меня и еще одного человека, не знает, что гипердвигатели ИМТ всё еще способны действовать. Следовательно, у них просто не будет путей к отступлению и они попытаются вышвырнуть вас. Но с неисправными машинами и крестьянским бунтом впридачу…

– Сколь я понимаю, – подытожил Хэзлтон, – вы хотите улететь, пока ИМТ еще в состоянии покинуть планету целым и невредимым? И вы предлагаете эту планету нам, причем наш собственный ущерб будет минимальным. Хм-м, это интересно. Давайте посмотрим ваши гипердвигатели и определим, действительно ли они исправны. Они, конечно, могут хорошо выглядеть, но со временем любые машины портятся. Если они всё еще работают, мы вернемся к этому разговору. Хорошо?

– Договорились, – проворчал Халдон.

Амалфи сразу заметил в глазах Проктора блеск холодного удовлетворения – он так часто видел его, глядя на себя в зеркало. Этот бритый мальчишка совсем не умеет скрывать свои мысли… Мэр выключил экран.

– Ну и что? – спросил он у Карста через несколько минут. – Что ему было нужно?

– Трудно сказать, – медленно ответил Карст, – будет большой глупостью дать или продать ему хоть какое-то преимущество. Его предложения – ложь, и приходил он не за этим.

– Вот именно, – хмыкнул Амалфи. – Кто там? А, привет, Марк. Что скажешь о нашем приятеле?

Хэзлтон шагнул из кабины лифта, пружинисто ступая крепкими ногами по бетонному полу; сейчас он еще больше походил на тигра – на тигра, которому уже не надо притворяться кошкой.

– Он глуп, – презрительно бросил управляющий, – но опасен. Ему известно далеко не все. Но Халдон не хуже нас знает, что мы сейчас можем только догадываться, куда он клонит, к тому же он у себя дома. Такой расклад мне не нравится.

– Мне тоже не нравится, – согласился Амалфи. – Когда враг начинает выдавать информацию – значит тут что-то не то! Думаешь, большинство Прокторов на самом деле не знают, что у ИМТ исправные гипердвигатели?

– Я уверен, все обстоит иначе, – произнес Карст.

Мэр и управляющий резко повернулись к нему.

– Прокторы не верят, что вы собираетесь захватит планету, а остальное их не заботит.

– Почему? – спросил Хэзлтон. – Я думал, они боятся именно этого.

– Вы никогда не владели миллионами рабов, – просто ответил Карст, – вы нанимаете крестьян, которые на вас работают, и платите им деньги. Это само по себе катастрофа для Прокторов. Они не в силах этого остановить, поскольку знают, что деньги, которые вы платите, – законные, за ними стоит мощь Земли. Они не могут удержать людей от стремления заработать. Это сразу бы вызвало бунт.

Амалфи взглянул на Хэзлтона. Деньги, которыми рассчитывался город, были долларами Странников. Они были законными только здесь, но отнюдь не на Млечном Пути. Их германиевое обеспечение обесценилось. Неужели Прокторы столь наивны? Или ИМТ слишком стар у него нет мгновенных дираковских передатчиков, а потому Прокторы ничего не слышали об экономические крахе в родной галактике?

– А гипердвигатели? – спросил Амалфи. – Кто еще из Великой Девятки знает о них?

– Эйсор, конечно, – сказал Карст. – Хранитель религии. Он до сих пор ежедневно практикует все тридцать йог Семантической Строгости и возводит себя на каждую ступень Лестницы Абстракции. Пророк Малвин запретил полеты навечно, так что Эйсору вряд ли захочется позволить ИМТ летать.

– У него на это веские причины, – хмуро заявил Хэзлтон. – Религии редко существуют в вакууме и всегда влияют на общество, отражением которого являются. Он, вероятно, просто боится гипердвигателей. Зная о них, слишком просто совершить переворот и захватить власть. ИМТ не посмел бы оставить свои гипердвигатели в работоспособном состоянии.

– Продолжай, Карст. – Амалфи жестом остановил управляющего. – Как насчет других Прокторов?

– Есть еще такой Бемайди, но его вряд ли следует принимать в расчет. Дай мне подумать. Насколько я помню, остальных я никогда не видел. Единственный, кто, как мне кажется, может иметь к этому отношение, – это Лэрри, старик с вечно недовольным лицом и здоровенным брюхом. Он обычно на стороне Халдона, но редко следует за ним постоянно, и его меньше других будут беспокоить деньги, зарабатываемые крестьянами. Он найдет способ отнять их у нас, хотя бы объявив праздник в честь посещения землянами нашей планеты. Его обязанность – сбор десятины.

– Может он позволить Халдону восстановить гипердвигатели ИМТ?

– Нет, скорее всего нет. По-моему, Халдон не лгал, когда говорил, что должен хранить это в тайне.

– Не знаю, – сказал Амалфи, – мне его затея не нравится. На первый взгляд все выглядит так, будто Прокторы надеются выставить нас с планеты, как только истечет контракт, а затем собрать все деньги, что мы заплатим крестьянам. Но это же безумие! Как только полиция обнаружит настоящее название ИМТ, а на это не потребуется много времени, она просто разрушит оба города. Такая удача выпадает им не каждый день.

Карст вздрогнул:

– Это потому, что ИМТ как раз тот город Странников, который… который совершил… на Tope-V?

Амалфи вдруг почувствовал, как к горлу подкатил ком.

– Оставь это, Карст. Нам не стоит распространяться об этой этой истории еще и в Облаке. Ее нужно было стереть из твоей обучающей программы.

– Теперь я знаю, – спокойно произнес Карст, – и я не удивлен. Прокторы никогда не меняются.

– Забудь это. Забудь это, ты слышишь? Забудь все, Карст. Ты можешь вернуться назад и быть просто молчаливым крестьянином?

– Вернуться назад к земле? – спросил Карст. – Это, пожалуй, трудновато. У моей жены теперь наверняка новый мужчина…

– Нет, я не о том. Я хочу пойти с Халдоном и взглянуть на его гипердвигатели. Мне нужно взять кое-какое оборудование, и еще мне нужна помощь. Ты пошел бы со мной?

Управляющий недоуменно вскинул брови.

– Ты собрался шутки шутить с Халдоном, босс?

– Именно. Конечно, он знает, что мы обучаем крестьян, но совсем другое дело, когда он это увидит своими глазами. Весь его жизненный опыт восстанет против такого святотатства. Он совершенно не в состоянии думать о тех, кто для него безмолвные рабы, как о людях, способных мыслить. Он знает, что у нас их здесь сотни, но еще не понял, что это значит. Он допускает, что мы в состоянии кое-что втолковать им или собрать из них вооруженную толпу. Но не может и представить, что крестьяне могут научиться чему-то иному, кроме обращения с легким стрелковым оружием, и притом гораздо более опасному!

– Почему ты так уверен? – спросил Хэзлтон.

– Простая аналогия. Помнишь планету Тета Альфы Фицджеральда, местные жители там еще для чего угодно используют лошадей, от перевозки грузов до верховой езды? Предположим, ты приехал туда, где тебе сказали, что несколько лошадей умеют говорить. И, допустим, к тебе подойдет некто, чтобы пожать руку, и при этом он вежливо приподнимет цилиндр, открывая лошадиные уши (извини, Карст, но дело есть дело). Разве после этого ты сможешь думать, будто это была говорящая лошадь? Ты так и не привыкнешь к мысли, что лошади умеют говорить.

– Хорошо. – Хэзлтон про себя улыбнулся явному смущению Карста. – Что мы теперь будем делать, босс? Полагаю, ты уже все решил. Как ты окрестишь свою новую стратегию?

– Ну-у, – ухмыльнулся мэр, – если тебе не нравятся длинные названия, то пусть это будет хотя бы фокус политической мимикрии…

Амалфи бросил взгляд на задумчиво-отсутствующее лицо Карста и ухмыльнулся еще шире.

– Или, – продолжил он, – тонкое искусство замены своей шкуры шкурой оппонента.

3

ИМТ был приземист, глубоко врос в каменистую почву и уже многие века неизменен, как старое кладбище. Его тишина походила на покой смерти, а Прокторы, носившие веерообразные жезлы, украшенные маленькими колокольчиками, – знак своего сана, – и коловшие фанатиков культа великого пророка Малвина их заостренными наконечниками, очень смахивали на монахов, прогуливающихся среди надгробий.

Тишина объяснялась просто. Крестьянам не разрешалось самим говорить в стенах ИМТ, пока к ним не обратятся, а Прокторы редко разговаривали с ними. Для Амалфи это было молчанием в память о миллионах убитых на Tope-V. Он удивился бы, окажись сами Прокторы в состоянии слышать первозданную тишину их города.

Абсолютно голый крестьянин, проходя мимо, бросил на Халдона робкий взгляд и поднял руку к губам в установленном жесте почтения. Халдон снисходительно кивнул. Амалфи постарался никак не выразить своего отношения к этой сцене.

Карст, тащившийся за Амалфи, бросил на Халдона осторожный взгляд, опасаясь привлечь излишнее внимание Проктора. Они прошли через площадь, в центре которой возвышалась скульптурная группа, настолько источенная ветром, что почти потеряла целостность.

Вечность, размышлял Амалфи, это не для монументов.

Острый взгляд мог определить, что камень на пьедестале был не чем иным, как средней величины метеоритом. Скульптура, высеченная из этой глыбы камня в стиле древнего ваятеля Мура, два тысячелетия назад имела вполне определенный смысл. Она изображала фигуру могучего человека, попиравшего ногой шею более слабого. Очевидно, когда-то ИМТ действительно гордился памятью о Торе-V…

– Перед вами храм, – резко произнес Халдон. – Машинное отделение внизу. В этот час там не должно быть никого, но я лучше проверю. Подождите здесь.

– А если кто-нибудь нас заметит? – спросил Амалфи.

– Этой площади обычно избегают. К тому же я расставил своих людей, чтобы они отвлекли случайных прохожих. Если вы не забредете слишком далеко, то будете в безопасности.

Проктор направился к огромному, напоминающему колокол зданию и скрылся в боковой двери. За спиной Амалфи Карст начал что-то напевать хрипловатым голосом. Мелодии, которую когда-то связывали с городов Кзан, было слишком много лет, и Амалфи ее не знал хотя никогда не был глух к музыке.

Карст пел:

…Вихрем настежь растворены
Малвина праведные врата…

Мэр вдруг обнаружил, что слушает Карста, словно сова, выслеживающая мышь:

Чтоб Пустоши сжечь, он воссиял
Пламенем факела, а не свечи,
Силы повстанцев ручей иссякал.
Холодные звезды сияли в ночи,
ИМТ наносил небесный удар!

Заметив, что Амалфи прислушивается, Карст слегка смутился.

– Продолжай, Карст, – попросил Амалфи. – Что там дальше?

– Не хватит времени. Есть сотня версий, и каждый певец добавляет к песне хотя бы по одному собственному куплету. Правда, она всегда кончается одинаково:

Был черен от крови могильный курган,
И рушились башни в пыль и слизь.
Смертный урок был отступникам дан,
Их души как брызги летели ввысь,
ИМТ наносил небесный удар![1]

– Вот это герои, – зло бросил Амалфи. – Похожа мы в самом деле попали в скверное положение – под каток, я бы сказал. Мне кажется, я слышал эту песню неделю назад.

– Что она тебе может говорить? – спросил Карст удивленно. – Это ведь только старая легенда.

– Она объясняет, зачем Халдон хочет починить гипердвигатели. Я знаю, что он не сказал ни одного слова правды, но этот старый лапутянский трюк[2] со мной не пройдет. Новые города не настолько сильнее в космосе, чтобы рисковать, но своей массой взлетевший ИМТ может раздавить нас в лепешку, а нам нечем будет ответить!

– Я не понял.

– Это проще простого. Твой Малвин когда-то использовал ИМТ вроде щипцов для колки орехов. Он поднимал город в воздух и опускал его на противника. Этот фокус, насколько мне известно, был придуман еще до космических полетов. Карст, подойди поближе, возможно, мне придется кое-что сказать тебе на виду у Халдона, так что следи за мной. Тс-с-с, он идет сюда…

Вернувшись к ним, Проктор буркнул что-то, что могло сойти за приглашение, и повел их за собой внутрь храма.

– Думаю, – сказал он, когда дверь закрылась, – мы сможем заплатить вам любую цену, мэр Амалфи.

Проктор поставил ногу на выступающую из пола каменную пирамидку и надавил на нее. Амалфи внимательно наблюдал за ним, но ничего не произошло. Он осветил фонарем безликие каменные стены подземелья, затем опять направил луч на пол. Халдон нетерпеливо лягнул маленькую пирамидку.

На этот раз послышался протестующий скрежет. Медленно и неохотно каменный блок пяти футов в длину и двух в ширину начал со скрипом подниматься. Луч фонаря устремился в отверстие, освещая узкий ряд ступеней.

– Всего-то? – хмыкнул Амалфи. – А я ожидал, что оттуда по крайней мере выйдет Джонатан Свифт. Хорошо, Халдон, ведите нас.

Проктор стал осторожно спускаться вниз, брезгливо поддерживая полы одежды, чтобы не намочить их. Карст шел последним, согнувшись под тяжестью ноши. Сквозь тонкие подошвы сандалий Амалфи ощущал холод и сырость, влага сочилась со стен узкого коридора. Он внезапно почувствовал непреодолимое желание закурить сигару, почти реально ощутил ее аромат. Но руки следовало держать свободными.

Он уже готов был допустить, что гипердвигатели рушены всей этой сыростью, но тут же отбросил расслабляющую мысль. Это было бы слишком просто и, кроме того, в таком случае их ждала неизбежная гибель. Если же люди Амалфи назовут эту планету своей, ИМТ вынужден будет улететь.

Мэр, как всегда в критических ситуациях, попытался, задержав дыхание, на несколько мгновений отрешиться от окружающего, сосредоточив мозг лишь на проблеме, угрожавшей самому существованию его города. Это было приемом, позаимствованным цивилизацией Странников у последователей одного из древних восточных учений.

Ступени вдруг кончились в маленькой камере, настолько тесной, холодной и захламленной, что она казалась пещерой. Пятно света от фонаря обшарило стены и наткнулось на опечатанную пломбой овальную дверь из серого металла – наверняка свинцовую. Итак, гипердвигатели ИМТ «горячие»? Это было уже хуже, поскольку отсылало Амалфи к самому началу эпохи гиперпространственных полетов, а тут он был не слишком уверен в своих знаниях.

– Это они? – спросил Амалфи.

– Это – дорога к ним, – кивнул Халдон, дернув неприметную ручку.

Как только дверь за ними закрылась, под потолком вспыхнули люминесцентные лампы, бросая голубые блики на лица людей и горбатые кожухи двигателей. Здесь воздух был совершенно сух – очевидно, машинное отделение сохранялось опечатанным, и Амалфи не смог подавить резкий укол разочарования. Он небрежно оглядел огромные машины и проверил пару контрольных панелей.

– Порядок? – резко спросил Халдон. Казалось, он из последних сил сдерживает нервы. Это доказывало, что Проктор мог действовать только из честолюбия, а официальная политика Великой Девятки была тут ни при чем. Халдону в этом случае придется туго, если только соправители увидят его здесь со Странниками.

– Вы будете их проверять?

– Разумеется, – отозвался Амалфи, – только я несколько смущен их размерами.

– О, это действительно древняя техника, – усмехнулся проктор. – Конечно, они в несколько раз больше сегодняшних.

Проктор ошибся – гипердвигатели города Амалфи, были всего лишь немногим компактнее самых первых, хотя и гораздо мощнее. Это замечание бросило новую тень сомнения на статус Халдона. Раньше Амалфи предполагал, что Проктор не позволит ему даже дотрагиваться до гипердвигателей за исключением контрольных тестов. Техники ИМТ должны были уметь ремонтировать двигатели хотя бы с помощью инструкций, а сам Халдон или любой другой Проктор не мог не знать физику настолько, чтобы не понять объяснений Амалфи. Теперь он в этом не был столь уж уверен и по невежеству, прозвучавшему в словах Проктора, понял, что может творить тут что угодно – бояться все равно нечего.

Мэр приставил металлическую лестницу к узкому мостику, тянувшемуся между колпаками генераторов, взобрался наверх и оглянулся на Карста.

– Эй, болван, не стой как бревно! – презрительно крикнул он. – Иди сюда и неси инструменты.

Карст послушно поднялся на несколько ступенек. Не обращая на Халдона ни малейшего внимания, Амалфи аккуратно вскрыл контрольную панель и с интересом заглянул внутрь. Под крышкой находились мощная цепь выпрямления тока и усилитель для какого-то управляющего устройства – вероятно, примитивного компьютера. В усилителе было больше вакуумных ламп, чем Амалфи видел за всю свою жизнь, а две из них были размером с кулак.

Карст наклонился и поставил мешок на подставку. Амалфи достал длинный тонкий кабель и подсоединил к ближайшему разъему. Маленькая неоновая лампочка загорелась красным светом.

– Ваш компьютер все еще работает, – сообщил он, – правда, неизвестно, в своем ли он уме. Халдон, могу я включить главные блоки?

– Я сам их включу, – хмуро отозвался Проктор.

Он повернулся и пошел к пульту в другом конце зала.

Амалфи что-то прошептал, не разжимая губ. Карсту это должно было показаться жутким. Искусство чревовещания заключается в замене согласных на звуки, которые не требуют движения губ. Если звук производится только при участии горла, речь отличается от обычной лишь пониженной четкостью. Когда ее слышат издалека, она становится похожей на японскую.

– Смотри за Халдоном, Карст. Запоминай расположение кнопок, которые он нажимает.

Лампы загорелись. Карст едва заметно кивнул. Проктор смотрел снизу, как Амалфи тестирует цепи.

– Они будут работать? – спросил наконец Халдон. Его голос звучал приглушенно, словно Проктор боялся быть, услышанным.

– Думаю, да. Одна из этих ламп испорчена, возможно, есть и несколько других неисправностей. Лучше пройти весь участок, прежде чем пытаться включать, у вас есть возможность проверить лампы?

По лицу Халдона пробежала тень, несмотря на явные попытки не выдать эмоций. Вероятно, он без труда мог дурачить любого из своих людей, но Амалфи, как всякий мэр Странников, читал игру лицевых мускулов так легко, словно это была исповедь.

– Решено, – сказал Проктор. – Это все?

– Никоим образом. Думаю, вам придется убрать примерно половину электрических цепей и заменить их транзисторами там, где это возможно. Мы продадим вам германий по обычным ценам. В этом блоке двести или триста ламп, и, если он перегорит в полете, вашему городу конец.

Вы можете показать, как это сделать?

– Допустим, – ответил мэр. – Если вы позволите мне проверить всю систему, я дам вам точный ответ.

– Хорошо, – сказал Халдон, – но соображайте побыстрее. Я могу потратить на все лишь половину завтрашнего дня.

Это лучше, чем предполагал Амалфи, – гораздо лучше. Получив так много времени, он мог выяснить, где расположен главный пульт управления. Но тон Халдона был вопиющим нарушением договора, а сами его слова до глубины души возмутили Амалфи – впрочем, теперь уже ничего нельзя изменить. Он поискал лист бумаги и карандаш и принялся за наброски схемы двигателей.

После того как он нашел простой способ вывести из строя первый генератор, стало легче блокировать главные цепи второго. На это ушло около часа, но Халдон только расхаживал внизу, погруженный в свои мысли, и не проронил больше ни слова.

Третий гипердвигатель завершал картину, оставляя Амалфи в недоумении, зачем вообще понадобился четвертый. Этот четвертый был направлен вертикально вниз и представлял собой стартовый двигатель, сконструированный так, чтобы компенсировать поломку любого из основных гипердвигателей и превратить падение в посадку. Для управления им использовалась простая, легко восстанавливаемая цепь, через которую проходили все корректирующие команды компьютера. Таким образом, любая коррекция приводила к маленькой, но серьезной встряске всей системы. Гипердвигатели ИМТ были установлены еще два тысячелетия назад, но они по-прежнему могли поднять город в воздух, и с этим приходилось считаться.

Амалфи закончил проверку генератора стартового двигателя и выпрямился, мучительно расправляя затекшие мышцы. Он не знал, сколько времени на это потратил. Казалось, прошли месяцы. Халдон теперь наблюдал за ним широко открытыми внимательными глазами, вокруг которых уже легли синие круги.

Но Амалфи так и не обнаружил точки, из которой можно было бы контролировать все гипердвигатели ИМТ. Пульт управления явно находился где-то в другом месте – главный кабель уходил в трубу и скрывался в потолке.

«…ИМТ наносил небесный удар…»

Амалфи притворно зевнул и опять склонился к вскрытому нутру стартового двигателя. Карст сидел на корточках рядом с ним и откровенно спал – расслабленно и уютно, как кошка, дремлющая на высоком карнизе. А Халдон все смотрел.

– Я готов выполнить эту работу, – сказал Амалфи, – но она может отнять не меньше недели.

– Я предполагал, что вы так скажете, – помедлив, ответил Халдон, – и рад бы дать время закончить. Но мы не станем менять электрические цепи.

– Вам это необходимо.

– Возможно. Но у двигателей большой запас надежности, иначе наши предки никогда бы не взлетели в космос. Вы понимаете, мэр Амалфи, что мы не можем рисковать и доверить вам работу, которую не в состоянии контролировать. Причем выигрыш от нее – лишь повышение надежности. Если машины будут работать, и так, этого вполне достаточно.

– О, они будут работать, – усмехнулся Амалфи и принялся методично упаковывать свое оборудование. – Какое-то время. Честно говоря, это просто небезопасно – они могут выйти из строя в любую минуту.

Халдон только пожал плечами. Амалфи чуть задержался наверху и с показной грубостью толчком разбудил Карста. Причем толкнул сильно – не стоило недооценивать прирожденного надзирателя. Карст взвалил на плечи мешок, и они спустились на пол по металлической лестнице.

Проктор улыбался. И это была неприятная улыбка.

– Небезопасно? – произнес он. – А я никогда и не предполагал, что двигатели абсолютно надежны. Но сейчас опасность исходит отнюдь не от двигателей.

– Почему? – спросил Амалфи, пытаясь успокой дыхание. Он очень устал и не знал, который час.

– Вам известно, сколько сейчас времени, мэр Амалфи?

– Утро, если не ошибаюсь, – вяло сказал Амалфи и плотнее надел мешок на опущенные плечи Карста, – поздно во всяком случае.

– Очень поздно, – согласился Халдон, не скрывая радости. Затем злорадно прокаркал: – Контракт между твоим городом и моим истек сегодня в полдень. Сейчас – час дня, мы пробыли здесь всю ночь и утро. И твой город все еще на нашей земле в нарушение контракта!

– Оплошность…

– Нет, наша победа. – Халдон вытащил из складок одеяния тонкую серебряную трубку и дунул в нее. – Мэр Амалфи, вы можете считать себя военнопленным.

Трубка издала неразличимый для уха звук, но в комнате уже и так стояли десять человек. Их мезонные винтовки были такими же древними, как и гипердвигатели ИМТ.

И подобно гипердвигателям, они казались вполне исправными.

4

Карст застыл на месте, но Амалфи вывел его из оцепенения незаметным щелчком по ребрам и пересыпал содержимое своего маленького пакета в мешок крестьянина.

– Вы послали сообщение земной полиции, не так ли? – поинтересовался он.

– И очень давно. Так что можете на нее не надеяться. Позвольте вам сообщить, мэр Амалфи, что если вы рассчитывали найти здесь пульт управления, то я достаточно хорошо подготовился, чтобы не дать вам этого сделать. Вы ожидали от меня слишком большой глупости.

Амалфи промолчал и начал невозмутимо перекладывать инструменты.

– Вы делаете слишком много лишних движений, мэр Амалфи. Поднимите руки вверх и медленно повернитесь. Медленно, я сказал!

Амалфи поднял руки и повернулся. В каждой руке он держал по маленькому черному предмету, размером и формой напоминающему куриное яйцо.

– Я ожидал ровно столько глупости, сколько и оказалось, – произнес он спокойно. – Вы видите, что я держу в руках? Я могу бросить и действительно брошу одно или оба, если в меня выстрелят. Я могу просто уронить их. Мне осточертел ваш набитый призраками город.

Халдон фыркнул: – Взрывчатка? Газ? Это просто смешно, мэр. Что бы там у вас ни было, такая маленькая вещь не может содержать достаточно энергии, чтобы разрушить город, и вам не удастся меня обмануть. Или вы принимаете меня за дурака?

– Жизнь вам это докажет, – кивнул Амалфи. – Когда вы позвали меня сюда, стало ясно, что тут будет засада. Я мог бы привести с собой охрану. Вы не встречались с моей полицией, а они крепкие парни и так долго не имели возможности поразмяться, что были бы рады случаю проверить свои навыки на местных воронах. Я покинул свой город без телохранителей только потому, что мне нетрудно защитить себя и без них. Вам понятно?

– Яйца, – хмыкнул Халдон.

– Вы необыкновенно догадливы – это действительно яйца, а черный цвет – анилиновая краска, нанесенная на скорлупу для предупреждения. Они содержат эмбрионы цыплят, привитых мутированной легочной чумой, инициируемой воздухом. Чуму мы вывели в нашей бактериологической лаборатории. Космос и свободное время создают прекрасные условия для подобных экспериментов – город Странников, специализирующийся на биологии, поделился с нами этим секретом несколько столетий назад. Всего лишь пара куриных яиц, но если я уроню их, вы поползете за мной на брюхе, чтобы вымолить укол вакцины. Ее мы тоже разработали.

Повисла тишина, нарушаемая лишь судорожным дыханием Проктора. Стражники ошеломленно смотрели на черные яйца, и дула их винтовок уже не были нацелены на Амалфи. Мэр выбрал оружие весьма продуманно. Феодальные общества панически боялись чумы – они видели ее слишком часто.

– Хорошо, – наконец сказал Халдон. – Хорошо, мэр Амалфи. Вы и ваш раб можете свободно выйти из этой комнаты…

– …И из этого города. Но если я услышу хотя бы шорох за своей спиной, я сразу же бросаю эти штуки на пол. Вы их обязательно увидите по вспышкам – вирус генерирует немного газа.

– Пусть так, – процедил сквозь зубы Проктор, – и из города тоже. Но ты ничего не выиграл, Амалфи. Если ты даже и доберешься до своих, то поспеешь как раз вовремя, чтобы увидеть победу ИМТ, которой сам же помог. Хотя не думаю, что эта новость слишком тебя обрадует.

– Ничего подобного, – холодно и безжалостно ответил Амалфи. – Я знаю об ИМТ все, Халдон. Это конец дороги Бешеных Собак. Когда вы будете подыхать – ты и все твое воронье с Интерстеллар Мастер Трейдерс, – вспомните Top-V!

Халдон побелел как бумага. Затем кровь бросилась к его пухлым щекам.

– Пошел вон, – прошипел он едва слышно и вдруг завизжал: – Вон! Вон!

Небрежно жонглируя яйцами, Амалфи направился к свинцовой двери. Карст неуклюже двинулся за ним и, проходя мимо Халдона, отвесил тому раболепный поклон. Амалфи подумал, что крестьянин переборщил, но, судя по всему, Карст по-прежнему казался Проктору лошадью.

Дверь тяжело захлопнулась, скрыв искаженное бешенством и страхом лицо Халдона, а заодно и блеск оружия в руках его охраны. Амалфи сунул руку в мешок Карста, спрятал одно яйцо в гнездо из мягкого пластика, а взамен извлек устрашающего вида пистолет системы Шмайсера – старый, как винтовки стражников ИМТ. Это произведение древних оружейников он засунул за пояс.

– Теперь быстрей наверх, Карст. Быстрей. У меня тут остались еще кое-какие дела. Как ты думаешь, где может находиться пульт управления двигателями? У тебя есть какие-нибудь догадки? Кабель уходил прямо в потолок машинного зала.

– На вершине храма, – ответил Карст, уже взбираясь по узким высоким ступеням огромной лестницы. – Вверху, в Звездном Куполе, где собирается Великая Девятка. Никакой другой дороги туда нет.

Они вбежали в холодное каменное преддверие. Мэр пошарил по полу лучом фонаря, отыскал выступающую из камня пирамидку и быстро наступил на нее. С раскатистым грохотом перед ним опустилась наклонная плита, превратившись в еще один блок пола. Халдон, разумеется, с любого из пультов мог вновь поднять ее и преградить им дорогу назад, но, судя по всему, решил не рисковать – при движении плита немилосердно скрипела, и первый же шум предупредил бы Амалфи. В том, что мэр бросит черное яйцо, Халдон явно не сомневался.

– Лучше всего, если бы ты поскорее выбрался из города и прихватил с собой всех крестьян, каких найдешь, – сказал Амалфи, – но на это уйдет время. А мне нужно, чтобы кто-то отключил энергопитание в подвале, поэтому я и просил тебя запомнить, что там нажимал Халдон. Сам я пойду в Звездный Купол. Проктор об этом догадывается и со всей командой отправится за мной. Когда он пройдет мимо, Карст, ты должен спуститься вниз и отключить энергию…

Прямо перед ними была низкая дверца, через которую Халдон провел их в храм. Отсюда вверх вело множество ступеней, освещенных ярким дневным светом.

Амалфи приоткрыл дверь на пару дюймов и посмотрел в щель. Ослепленный солнцем, он сперва увидел только расплывчатые тени. Через площадь тащилась дюжина полусонных крестьян в сопровождении Проктора.

– Найдешь дорогу обратно в этот склеп? – прошептал Амалфи.

– Туда только одна дорога.

– Хорошо. Тогда иди. Брось мешок за дверью, он нам больше не нужен. Как только Халдон поднимется по этим ступеням, спускайся вниз и нажми переключатель. Затем уходи из города, у тебя будет еще четыре минуты – время нагрева электронных ламп, смотри не задерживайся дольше. Понял?

– Да. Но…

Что-то похожее на камешек мелькнуло над храмом и исчезло в небе. Амалфи прищурился.

– Ракета, – произнес он. – Иногда удивляюсь, зачем я настоял на выборе этой примитивной планеты. Может когда-нибудь я и научусь любить ее… Пока, Карст.

Он двинулся по ступеням.

– Они схватят тебя! – крикнул ему вслед крестьянин.

– Меня им не схватить. К тому же другого выхода нет, Карст. Иди прячься.

Еще одна ракета ушла вверх, и где-то очень далеко грохнул взрыв. Амалфи бросился по лестнице к Звездному Куполу.

Лестничные пролеты были длинными, кривыми и к тому же узкими, а сами ступени такими маленькими, что выводили из себя. Амалфи вспомнил, что Прокторы никогда не поднимались по лестнице самостоятельно – их на руках несли крестьяне. Эти муравьиные ступени были сделаны для устойчивости носильщиков, но не для быстрой ходьбы.

Насколько Амалфи видел, лестница плавно поднималась вдоль внешней стороны купола храма, описывая полтора оборота от его основания до вершины. Зачем? Казалось бы, Прокторам утомительно подниматься по длинным маршам лестницы даже на руках слуг. Почему пульт управления не мог находиться внизу, рядом с гипердвигателями, а не на такой верхотуре?

Он прошел пол-оборота лестницы, прежде чем понял одну из причин. Амалфи все время слышал шелест толпы, вливающейся под купол через узкую дверь, – там, очевидно, начиналась служба. Чем выше он поднимался, тем отчетливее становились голоса, пока не стали слышны даже отдельные слова. Под самым полом Звездного Купола находился геометрический фокус свода храма – Проктору достаточно было приложить ухо к стене, и он мог услышать любой шепот в толпе молящихся.

Гениально, признал Амалфи. На планетах с теократическим правлением заговорщики обычно считают храмы самым безопасным местом для встреч. И почти на всех таких планетах подслушивание поднято до уровня искусства.

Тяжело дыша, он вскарабкался по последним ступенькам. Плотно закрытая дверь, сплошь усеянная псевдовизантийскими завитушками, смотрела прямо на него. Но в этот момент он был далек от восхищения и не долго думая ударил ногой по узору из синтетических сапфиров. Дверь распахнулась.

Амалфи с первого взгляда почувствовал разочарование. Круглая комната походила скорее на монашескую келью, чем на пристанище Великой Девятки. Из мебели в ней был лишь тяжелый деревянный стол и девять жестких кресел – и никакого пульта управления. Здесь не было даже окон.

Это и натолкнуло его на разгадку. Звездный Купол не мог быть нигде в другом месте: рядом с ним находилась навигационная рубка. В таком древнем городе, как ИМТ, получить максимальный угол обзора можно было только поместив рубку в самую высокую точку. По-видимому, Амалфи забрался еще не на самый верх.

Он взглянул на потолок. В центре одной из каменных плит виднелась полукруглая чашеобразная выемка размером не больше монеты, с сильно стертыми краями.

Амалфи усмехнулся и посмотрел на стол – там лежал шест с крючком в виде клюва хищной птицы на конце. Мэр взял шест и надавил клювом в углубление.

Плита опустилась вниз точно так же, как в комнате с генераторами: предки Прокторов были не слишком разнообразны. Край плиты почти коснулся стола. Амалфи вскарабкался на стол и сделал несколько шагов вперед; тут что-то щелкнуло, и плита со скрежетом встала на прежнее место.

Это и была рубка управления – крошечная, забитая густо покрытыми пылью панелями. Бычьи глаза иллюминаторов из толстенного стекла давали круговой обзор. В комнатке было всего одно кресло, перед которым горел единственный зеленый огонек. Когда Амалфи подошел, тот погас: Карст отключил питание.

Амалфи надеялся, что крестьянин успеет убежать. Карст ему все больше нравился. Его смелость, прошедшая через жестокие испытания, ненасытность изголодавшегося ума напоминали Амалфи кого-то смутно знакомого из далекого прошлого. Того, что этот кто-то был сам Амалфи в молодости, мэр не знал, и уже не осталось никого, кто мог бы ему это подсказать.

Гипердвигатели просты в управлении, и Амалфи не составило труда запрограммировать навигационный компьютер так, чтобы он блокировал некоторые электронные цепи. Это оказалось даже легче, чем можно было ожидать. Но как скрыть все, что он сделал, если каждое движение оставляло следы в густом слое пыли на пультах? Тут задача была трудней. После некоторых раздумий он стащил с себя рубаху и стал ею размахивать, в результате он расчихался до слез, но своего добился: на первый взгляд ничего заметно не было.

Теперь все сделано как надо.

Внизу, в Звездном Куполе, уже слышались топот и крики, но Амалфи не опасался прямого нападения. У него все еще оставалось черное яйцо, и Прокторы это знали. Кроме того, шест с клювом тоже был у него, и чтобы попасть в рубку, один из Прокторов должен встать другому на плечи. Спортивная форма владык ИМТ оставляла желать лучшего, к тому же им следовало бы знать, что люди, пускающиеся в такие фокусы, могут быть легко побеждены простым ударом в зубы.

Тем не менее Амалфи вовсе не собирался провести остаток дней в этой рубке. На то чтобы покинуть город у него оставалось не более шести минут.

Прикинув, какой эффект произведет его появление, Амалфи снова встал на каменную плиту и вместе с ней торжественно соскользнул вниз – прямо на стол в Звездном Куполе.

Десяток рук тут же вцепился в него. Перед ним оказалось лицо Халдона, совершенно неузнаваемое от ярости и страха.

– Что ты сделал? Отвечай, или я прикажу разорвать тебя на куски!

– Не будьте идиотом. Скажите своим людям, чтобы они отошли от меня. Ваше обещание еще действует, а если вы отречетесь от него, у меня осталось то оружие, которое заставило вас это обещание дать. Уберите руки, или…

Охранники поняли все прежде чем он договорил. Халдон тяжело взобрался на стол и поплелся вверх по наклонной плите. Еще несколько бритоголовых людей в черных тогах, отталкивая друг друга, двинулись за ним – видимо, Халдону пришлось-таки покаяться во всем перед Великой Девяткой. Амалфи незаметно выбрался за дверь и сделал два шага вниз. Затем он наклонился, осторожно положил черное яйцо на порог и бросился вниз по ступеням в отчаянное состязание со смертью.

Халдону потребуется минута на то, чтобы включить пульты управления и обнаружить, что, пока он гонялся за Амалфи, генераторы были отключены, следующая минута на то, чтобы послать кого-то в подвал включить генераторы. Затем должно будет пройти время нагрева ламп – еще четыре минуты. После этого ИМТ взлетит.

Амалфи выбежал из здания и бросился по аллее, ведущей к площади, увертываясь от изумленных охранников. За его спиной поднялся крик. Он пригнулся и добавил скорости.

Улица погружалась в сумерки. Он бросился в тень и свернул за ближайший угол. Карниз здания над ним вдруг осыпался ослепительными белыми каплями – и только потом до него донесся взвизг мезонной винтовки. Амалфи попытался думать о чем-нибудь другом.

Кратчайший путь до границы города, насколько он помнил, проходил по улице, с которой он только что свернул, впрочем, о ней теперь не могло быть и речи. Но уносить ноги из ИМТ надо как можно быстрее.

Задыхаясь, он бежал что было сил. В него стреляли еще пару раз, причем стрелявшие даже не знали, в кого целятся. Просто Амалфи был человеком совершенно не подходившим под какие бы то ни было категории, и сбитые с толку охранники палили скорее для порядка.

…Земля задрожала осторожно, как шкура чудовища, стряхивающего во сне мух. Каким-то образом Амалфи нашел в себе силы бежать еще быстрее.

Дрожь снова сотрясла ИМТ, на этот раз гораздо сильнее. Затем ударил долгий протяжный гром, и тяжелая волна прокатилась через весь город. Из домов, словно ошпаренные кипятком, посыпались Прокторы.

При третьем ударе что-то взорвалось в самом центре города. Амалфи был захвачен водоворотом, в котором перемешались черные тоги Прокторов, вылинявшие рубахи крестьян и комбинезоны техников и охраны.

Земля под ним стонала все громче и громче. Амалфи, работая локтями, вырвался вперед. Толпа, вопя, спотыкаясь и падая, ринулась следом. Отовсюду слышались отчаянные крики, но хуже всего было тем, кто оставался внутри зданий. Над головой Амалфи со звоном распахнулось окно, и из него выбросилась женщина.

Мэр поднялся, стер брызнувшую на него кровь и побежал дальше. Тротуар впереди был расколот на причудливые куски, подобно мозаике безумного мастера. Сразу за ним плиты были сдвинуты набок и вздыблены, словно глыбы льда в ледоход, который Амалфи видел когда-то на одной из планет.

Он вскарабкался на них прежде чем понял, что это и есть граница старого города ИМТ. Большая часть зданий находилась по ту сторону огромного, утыканного расколотыми плитами рва, показывавшего, где край древнего города Странников врос в почву планеты. Отчаянно спеша, Амалфи перебирался с камня на камень – это было самое опасное место: если бы ИМТ взлетел именно сейчас, камни перемололи бы мэра в фарш. Только бы добраться до вересковой пустоши!

Грохот за его спиной нарастал, пока не превратился в треск, словно где-то рвали огромную металлическую ленту. Впереди, на востоке, его собственный город сиял в последних лучах двух солнц. Над ним шел бой, и крохотные яркие искры вспыхивали в темнеющем небе. Оттуда доносился тонкий свист ракетных катеров, круживших над прозрачным куполом и сбрасывавших на него какие-то черные точки. Город Странников отвечал струями дыма.

Затем над городом словно взорвалось одно из солнц, и, когда Амалфи снова смог видеть, в небе осталось только три катера. В следующие несколько секунд не останется ни одного. Отец Города никогда не ошибался.

Наконец Амалфи почувствовал под подошвами сандалий податливый дерн, споткнулся и упал, вскрикнув от боли в ноге.

Он попытался встать. Иссохшая земля, на которой стоял древний город, угрожающе затрещала. Приподнявшись на локте, Амалфи огляделся. Совсем рядом с ним огромные глыбы земли вспучивались, словно морские волны. Тончайшая полоска красного сияния появилась между ИМТ и развороченной землей – будто где-то под городом загоралось новое, третье, солнце.

Полоса расширялась. Старый город взлетал, и грохот лопавшегося фундамента разрывал барабанные перепонки. От города к пустошам бежали люди, причем все, кого видел Амалфи, были крестьянами. Прокторы, конечно, еще пытались управлять полетом…

Город поднимался величественно, медленно набирая скорость. Сердце Амалфи стучало. Если бы Халдон и его команда смогли разобраться, что именно Амалфи сделал с управлением, старая баллада Карста повторилась бы снова и тирания Прокторов сохранилась навечно.

Но Амалфи сделал свое дело хорошо. ИМТ уходил в небо. Амалфи прикинул, что высота составляет уже почти милю, и черная громада все ускорялась. Прокторы забыли слишком многое, чтобы понять, как выпутаться…

Полторы мили.

Две мили.

ИМТ становился все меньше. На высоте пяти миль город казался чернильной кляксой с пятнышком красного свечения в середине. На семи милях клякса превратилась тусклую точку.

Всклокоченная голова и пара широченных плеч осторожно поднялись из ближайших зарослей вереска. Это был Карст. Он молча смотрел вверх до тех пор, пока ИМТ не скрылся из глаз. Потом повернулся к Амалфи.

– Могут… могут они вернуться?.. – спросил он хрипло.

– Нет, – ответил Амалфи, его дыхание постепенно успокаивалось. – Смотри, смотри, Карст. Еще ничего не кончилось. Помни, что Прокторы вызвали полицию Земли…

В это мгновение ИМТ появился – но как! Новое солнце расцвело в небе – на три или четыре секунды. Затем оно потускнело и погасло.

– Полиция выполнила приказ, – беззлобно подытожил Амалфи. – Простой приказ – найти город Странников, пытающийся скрыться бегством. Они нашли его и нанесли удар. Конечно, это был другой город, но они об этом не знают. Они отправились домой, а мы уже дома, и весь твой народ тоже. Дома, на Земле. Навсегда.

Вокруг него слышались голоса, приглушенные катастрофой и чем-то еще, таким старым и таким новым, вряд ли имевшим имя на планете, управляемой ИМТ. ото что-то называлось свободой.

– На Земле? – повторил Карст. Поддерживая друг друга, он и Амалфи с трудом встали на ноги.

Среди пустошей сиял город Странников – непонятных пришельцев, явившихся сюда лишь затем, чтобы малость подзаработать, – и облако холодных звезд вставало за ним.

– На Земле?..

– Теперь это так, – сказал Амалфи. – Мы все земляне, Карст. Земля – это больше, чем просто маленькая планета, затерянная в другой галактике. Земля гораздо важней.

Земля – это не место. Это идея.


© Перевод на русский язык, Денисов А.А., 1994

Филип Жозе Фармер Божественный промысел


Впервые американская морская пехота была наголову разбита при помощи обыкновенных водяных пистолетов.

Экран замерцал, картинка сменилась, но прежняя сцена все еще стояла перед глазами.

Перекошенное полуденное солнце изнывало от безделья в иллинойсском небе, заливая окрестности таким ярким светом, что всю сцену оказалось возможным заснять длиннофокусной камерой. Полк морской пехоты в полном снаряжении, вооруженный до зубов, беспорядочно отступал, спасаясь бегством от цепочки голых мужчин и женщин. Нудисты, смеясь и дурачась, постреливали в морских пехотинцев из игрушечных ковбойских пистолетов. Тонкие струи жидкости били пехотинцам в лицо, рассыпаясь радужным веером по грозно ощетинившимся автоматам.

И железные парни вдруг побросали оружие. Потом одни из них припустили бегом, а другие, застыв как вкопанные, глупо хлопали ресницами и облизывали мокрые губы, пока победители уводили их под белы рученьки в тылы своих разрозненных боевых порядков.

Почему же морская пехота не стреляла? По очень простой причине. Капсюли в патронах не желали взрываться.

Огнеметы, гаубицы, базуки – толку от этих грозных орудий оказалось не больше, чем от дубинок.

Экран погас. В зале вспыхнул свет. Алиса Льюис, майор разведки, опустила указку:

– Есть ли вопросы, господа? Нет? Мистер Темпер, может, вы расскажете нам, на чем основана ваша уверенность в том, что вы добьетесь успеха там, где все до сих пор терпели поражение? Господа, мистер Темпер представит нам только голые факты.

Я встал. Ладони вспотели, лицо запылало. Разумнее было бы, конечно, рассмеяться в ответ на злобный намек майора касательно моей лысины, но за четверть века я так и не разучился стесняться своего яйцеобразного черепа. Когда мне было двадцать, я чуть не помер, подцепив какую-то лихоманку, которую врачи так и не смогли идентифицировать, однако выкарабкался. Но после болезни стал лысым как коленка. Более того, выяснилось, что у меня еще и аллергия на парики. Так что можете себе представить, каково сиять лысиной перед аудиторией после подобного каламбура прехорошенькой мисс Льюис.

Я направился к столу, за которым она стояла – дерзкая и, черт побери, красивая. Но подойдя поближе, заметил, как дрожит указка в ее руке, и решил не реагировать на воинственность майора. В конце концов, нам с ней вдвоем идти на боевое задание, и с этим придав мириться – и ей, и мне. Кроме того, у майора и без того предостаточно причин для волнения. Для всех настало время испытаний, а уж для военных – тем более.

В зал было больно глядеть – звезд там сияло больше чем на небе в ясную ночь, хотя были, конечно, и штатские шишки. Из окна открывался вид на заснеженный город Гейлсбург, штат Иллинойс. Клонившееся к закату солнце было совершенно нормальной формы. По улицам безмятежно сновали прохожие, будто не было ничего непривычного в том, что в городе расквартированы пятьдесят тысяч солдат, а в долине реки Иллинойс среди буйно разросшейся растительности шныряют престранные существа.

Я выдержал паузу, сражаясь с волной отвращения, неизменно накрывающей меня с головой перед каждым публичным выступлением. Моя верхняя вставная челюсть, как обычно в критические моменты, почему-то принялась отбивать чечетку:

– Д-д-дамы и г-г-господа! Я в-видел С-с-сюзи вчера, и-на в-взморье.

Вот так всегда! Вы ведь меня понимаете? Даже если я рассказываю о трагедии сирот, чьи родители погибли в азербайджанской резне, слушатели начинают улыбаться и прикрывать рты рукой. Ощущаешь себя полным идиотом.

Следовало поскорее собираться с духом, потому что майор вновь перехватила инициативу. Презрительно скривила губы. Восхитительные, надо сказать, губы, и не думаю, что эта ухмылка сделала их краше.

– Мистер Темпер уверяет, что у него в руках ключ к решению проблемы. Возможно. Тем не менее я считаю своим долгом предупредить вас о том, что в сообщении мистера Темпера речь пойдет о событиях, не имеющих никакого отношения к данной проблеме и никак не связанных между собой, как-то: побег быка со скотного двора, пьяные проказы профессора, прежде убежденного трезвенника, а также исчезновение означенного профессора классической литературы вместе с двумя его студентами в ту же ночь.

Я переждал, пока стихнет хохот. Майор ничего не знала еще о двух никак не связанных с проблемой фактах: во-первых, о том, что два года назад я купил в маленькой ирландской таверне бутылку и подарил тому самому профессору; и во-вторых, я не сказал ей, что думаю по поводу фотографии, снятой с армейского дирижабля в Онабаке. На этом снимке красовалась огромная статуя быка из красного кирпича, воздвигнутая на футбольном поле Трайбеллского университета.

– Господа, – начал я. – Прежде всего позвольте упомянуть о причинах, побудивших Управление по контролю за качеством продовольствия и медикаментов – УПМ – заслать одинокого шпиона туда, где потерпели поражение объединенные силы армии, военно-воздушных сил, береговой охраны и морской пехоты.

Красные рожи расцвели, как цветочки по весне.

– Участие УПМ в операции обусловлено сложившимися обстоятельствами. Как вам известно, в реке Иллинойс от Чилликоты до Гаваны течет пиво.

На сей раз не засмеялся никто. Пиво – слишком соблазнительная штука, чтобы поднимать его на смех. Что же до меня, так я терпеть не могу алкоголь и наркотики. И на то есть серьезные причины.

– Но тут надо внести уточнение, – продолжил я. – Жидкость, которая течет в Иллинойсе, действительно имеет привкус хмеля, но несколько добровольцев, пивших из реки, отреагировали на нее иначе, чем на обычные алкогольные напитки. Они утверждают, что испытывали некую эйфорию в сочетании с полным раскрепощением всех инстинктов. Это состояние не прекращалось даже после очистки крови кислородом. Далее. Жидкость, в отличие от алкоголя, не приводит в угнетенное состояние, а, напротив, оказывает на организм стимулирующее воздействие. И наконец еще одно необъяснимое обстоятельство: наши специалисты не обнаружили в составе жидкости ни одной неизвестной доселе субстанции. Впрочем, все это для вас не секрет. Как и то, почему к операции привлечено УПМ. Главной же причиной лично моего участия в операции – помимо того, что я родился и вырос в Онабаке, – является предложенная мною версия, позволяющая выявить человека, ответственного за всю эту фантастическую неразбериху. Моя гипотеза произвела большое впечатление на всех высокопоставленных чиновников, включая самого президента Соединенных Штатов. – Бросив не слишком дружелюбный взгляд на мисс Льюис, я добавил: – Все они полагают, что, поскольку мне первому пришла в голову мысль о необходимости подготовки агента, психологически устойчивого к соблазнам реки, то именно я этим агентом и стану.

Как только о ситуации прознали в УПМ, администрация завела дело, вести которое поручено мне. Поскольку к тому времени на территории Онабака пропали без вести несколько федеральных агентов, я решил для начала навести кое-какие справки на стороне. Я отправился в библиотеку Конгресса и проштудировал подшивки онабакских газет «Морнинг Стар» и «Ивнинг джорнэл», начав с тех последних номеров, после которых газеты в библиотеку Конгресса поступать перестали. А потом перелистал в обратном порядке все номера за предыдущие два года. И не обнаружил там ничего существенного, пока не добрался до номеров от 13 января позапрошлого года…

Я перевел дыхание, чтобы оценить, какое впечатление производят мои слова на этих прожженных шишек. Никакого. Но моей решительности это не убавило. Они еще не знают о моем козырном тузе. Вернее, о козырной мартышке в клетке.

– Господа, – продолжил я, – газеты от 13 января помимо прочего сообщали, что накануне вечером пропали доктор Босуэлл Дарэм, который вел курс классической литературы в Трайбеллском университете, и двое его студентов. Версии происшествия, изложенные газетами, во многом противоречили одна другой, но кое в чем журналисты и сходились. Итак, 12 января студент Эндрю Поливайнозел во время занятий позволил себе несколько ехидных замечаний по поводу классической литературы. В ответ д-р Дарэм, известный прежде своей мягкостью и снисходительностью, вспылил и обозвал Поливайнозела ослом. Тогда здоровяк Поливайнозел, один из лучших университетских футболистов, встал и заявил, что возьмет Дарэма за задницу и вышвырнет вон из аудитории. Однако, если верить свидетелям, хлипкий и робкий пожилой профессор одной левой ухватил нахального силача за шкирку, выставил за дверь и в самом прямом смысле слова спустил с лестницы.

Увидев это, студентка Пегги Рурк – прехорошенькая подружка Поливайнозела – бросилась к пострадавшему, пытаясь уговорить атлета не давать профессору сдачи. Оказалось, однако, что у Поливайнозела не было решительно никакого желания связываться с профессором. Ошеломленный верзила покорно поплелся за мисс Рурк.

По свидетельству других студентов, отношения между д-ром Дарэмом и Поливайнозелом всегда были натянутыми, и футболист не раз подстраивал профессору всякие пакости. Теперь у Дарэма появилась великолепная возможность отомстить Поливайнозелу и выгнать этого идиота, пусть он и входил в национальную студенческую сборную, из университета. Однако профессор никому не стал докладывать о случившемся. Говорят, он лишь пробурчал что-то насчет того, что Поливайнозел – осел и этот факт вскоре станет очевидным для всех и каждого. Один из студентов сказал было, что ему почудилось, будто от профессора несло перегаром, но тут же опроверг самого себя, заявив, что согласно традициям их кампуса, уважающие себя преподаватели не притрагиваются даже к «коке». Похоже, особо к этому приложила руку супруга профессора Дарэма, пылкая сторонница трезвого образа жизни и достойная продолжательница дела Фрэнсис Уиллард.

Вам может показаться, господа, что все это не имеет к делу никакого отношения, но смею вас заверить – имеет! Взять хотя бы свидетельские показания еще двух студентов.

Оба клятвенно заверяют, что из кармана профессорского пальто, висевшего на вешалке в аудитории, торчало горлышко откупоренной бутылки. И что несмотря на мороз профессор – известный мерзляк – распахнул настежь все окна. Наверное, чтобы выветрить алкогольные пары.

Затем профессор вызвал к себе Пегги Рурк. Примерно через час она выскочила из кабинета вся пунцовая и в слезах. Как свидетельствует ее соседка по комнате, Пегги Сказала, что профессор вел себя как безумный. Будто бы он признался, что влюблен в нее с того самого дня, как она впервые переступила порог университета, но понимал, что слишком стар и некрасив, и потому даже думать не смел о ее похищении. Однако теперь, когда «все» изменилось, он хотел бы сбежать вместе с нею. Пегги сказала в ответ, что всегда преклонялась перед ним, но даже при самом больном воображении не сможет представить себя влюбленной в профессора. На что Дарэм заявил, что еще к вечеру того же дня он станет совершенно другим человеком и Пегги увидит, как он неотразим.

Несмотря на этот инцидент, вечером, когда Поливайнозел с Пегги Рурк пришли на бал второкурсников, профессор Дарэм, исполнявший на балу обязанности распорядителя, поздоровался с ними так, будто ничего не произошло. Ничего подозрительного не заметила и супруга профессора, что само по себе странно, ибо миссис Дарэм из той породы жен, у которых уши служат антеннами для мгновенного улавливания всех без исключения слухов и сплетен. Более того, будучи женщиной крайне нервной, она никогда не скрывала своих эмоций. Покорностью своему мужу она тоже не отличалась. Наоборот, как раз профессор служил объектом насмешек из-за того, что не вылезал из-под каблука супруги. Миссис Дарэм частенько выставляла его дураком, и вообще доктор напоминал бычка на привязи. И вот вечером…

Майор Льюис прочистила горло:

– Мистер Темпер, пожалуйста, не вдавайтесь в детали. Уважаемые джентльмены весьма ценят свое время, и интересуют их только голые, я повторяю – голые факты.

Я продолжил:

– Голые факты таковы. В тот же вечер, вскоре после окончания вечеринки, в полиции раздался звонок бившейся в истерике миссис Дарэм. Она сообщала, что ее супруг сошел с ума… Нет, он не пил… Об этом не может быть и речи… Он бы не посмел… – Майор Льюис вновь кашлянула. Я не стал скрывать своей неприязни, когда взглянул на нее. Разве трудно понять, что некоторые детали просто необходимы?! – Один из полицейских, выехавших по вызову, сообщал затем в рапорте, что профессор носился по снегу в одних портках, из кармана которых торчала бутылка, и постреливал во всех из водяного пистолета, заправленного алой краской. Согласно показаниям второго полисмена, доктор Дарэм разбрызгивал краску кистью, которую окунал в ведерко.

Впрочем, каким бы инструментом ни пользовался профессор, он сумел заляпать краской по самую крышу свой собственный дом и еще несколько соседских. Когда же подоспели полицейские, профессор окатил краской их автомобиль и, пока те протирали глаза, сбежал. Спустя полчаса Дарэм изукрасил здание женского общежития, доведя его обитательниц до истерики, затем ворвался внутрь, отшвырнул прочь обалдевшую директрису и носился по этажам, обливая из своего бездонного ведерка каждого, кто высовывался в коридор. В конце концов, так и не сумев обнаружить Пегги Рурк, Дарэм ретировался. Добавлю только, что все это время профессор хохотал как безумный и, оглашая окрестности дикими воплями, грозился размалевать за ночь весь город.

А мисс Рурк в это время вместе с Поливайнозелом и парой его приятелей ужинали в ресторане. Потом, проводив своих друзей, они, как мы предполагаем, направились к женскому общежитию. Однако до общежития мисс Рурк и Поливайнозел так и не дошли. И с тех пор их, равно как и профессора, в городе больше не видели. По мнению местных обывателей, свихнувшийся от ревности профессор убил мисс Рурк и Поливайнозела, закопал трупы, а затем исчез в неизвестном направлении. Мне же представляется, что все было иначе, и тому есть веские доказательства.

Я заметил, что публика нервничает, и мне пришлось, скомкав речь, торопливо поведать, как в ту же злополучную ночь на Главной улице откуда ни возьмись появился бык. Позже выяснилось, что со скотного двора ни одно животное в тот день не сбегало. Однако быка видели слишком много свидетелей, поэтому не верить этому факту нет причин. Более того, все свидетели готовы присягнуть, что последний раз быка видели переплывающим реку Иллинойс. На его спине восседала обнаженная девушка и размахивала бутылкой. Затем бык выкарабкался на обрывистый берег и вместе с девушкой исчез в лесу…

Боже, как они хохотали! Отсмеявшись, командующий береговой охраной спросил:

– Уж не хотите ли вы сказать, мистер Темпер, что имеем дело с ожившими Юпитером и Европой?

Продолжать не было смысла. Эти господа не поверят мне, пока не увидят всё собственными глазами. Что ж, пусть смотрят.

Я взмахнул рукой, и ассистенты вкатили в аудиторию большую клетку на колесиках. Внутри сидела на корточках огромная человекообразная обезьяна с кислой рожей. Одета она была в соломенную шляпку и розовые нейлоновые штанишки с вырезанной сзади дыркой для длинного хвоста.

Строго говоря, животное нельзя было классифицировать как человекообразную обезьяну – у них ведь нет хвостов. Но любой антрополог с одного взгляда определил бы, что это и не мартышка. Что правда, то правда – у существа были выступающие челюсти, а густая шерсть покрывала все тело, длинные руки и хвост. Но никогда еще ни у одной мартышки не было такого гладкого высокого лба, вздернутого носа и стройных, пропорциональных туловищу ног.

Клетку подвезли к трибуне, и я сказал:

– Господа, если все вышесказанное и могло показаться вам не имеющим отношения к делу, то уверен, что последующие несколько минут убедят вас, что мой рассказ отнюдь не бред. – Я повернулся к клетке, чуть было не поклонился, но, вовремя спохватившись, сказал: – Миссис Дарэм, расскажите, пожалуйста, этим джентльменам, что с вами произошло.

Я приготовился слушать. Когда вчера мои парни отловили ее у самой границы Зоны, она рассказала обо всем вполне толково, хоть и немного несвязно. Я был страшно горд, ибо сделал открытие, которое потрясет этих важных шишек от костяных черепушек до каблуков. Пусть видят, как неприметному агенту удалось в одиночку сделать то, чего не смогли все их хваленые вооруженные силы. Тогда уж они перестанут фыркать, воспринимая меня лишь как ТЕМПЕРаментного человека, брызжущего слюной.

Итак, я ждал, когда она заговорит.

Ждал… ждал…

Но миссис Дарэм отказалась произнести хоть слово. Ни единого звука, хотя я чуть ли не на коленях ее умолял. Я пытался объяснить ей, что в ее розовых безволосых ладошках – судьба всей планеты, но она даже не раскрыла рта. Видно, кто-то оскорбил ее достоинство, и она, надувшись, повернулась задом к аудитории и задрала хвост.

Миссис Дарэм была самой несносной из всех знакомых мне женщин. Ничего удивительного, что супруг превратил ее в обезьяну.

Вместо триумфа меня ждал полный провал. Этих шишек не убедила даже магнитофонная запись нашей с миссис Дарэм вчерашней беседы. Они по-прежнему полагали, что мозгов у меня еще меньше, чем волос, и когда я спросил, нет ли еще вопросов, в аудитории воцарилось гробовое молчание. Алиса Льюис презрительно усмехалась.

Впрочем, я не особо расстраивался, потому что на мою миссию они никак не могли повлиять. Я руководствовался приказами, отменить которые было не в их власти.

И вечером того же дня, в 7:30, мы прибыли к границе Зоны. Меня сопровождали мой шеф и группа офицеров. Луна только всходила, но при ее свете уже свободно можно было читать. Примерно в десяти ярдах от нас обрывалась белая кромка снега – там начиналось царство тепла и буйствующей зелени.

Генерал Льюис, отец Алисы, напомнил мне:

– У вас есть два дня на то, чтобы войти в контакт с Дарэмом, мистер Темпер. В среду, в 14:00, мы переходим в наступление. Мы вооружим морских пехотинцев луками и пневматическими винтовками, наденем на них кислородные маски и погрузим в планеры с герметичными кабинами. Планеры будут отбуксированы самолетами на большую высоту, там тросы отцепят, и морская пехота высадится на 24-м шоссе, к югу от города – там, где сейчас образовались два больших луга. Оттуда парни совершат марш-бросок по Саут-Адамс стрит и таким образом окажутся в центре города. Надеюсь, к тому времени вам удастся установить и обезвредить источник неприятностей.

В устах генерала Льюиса слово «обезвредить» означало «убить». А лицо его выражало глубокое сомнение в том, что я смогу это сделать. Генерал недолюбливал меня – не только потому, что я был штатским, наделенным особыми полномочиями самим президентом, но еще и по причине моих, скажем так, по меньшей мере неортодоксальных отношений с его дочерью. Алиса Льюис была не просто женщиной-майором – она была чертовски хороша и юна для своего звания.

Сейчас Алиса, раздетая до нижнего белья, дрожала от холода. На мне тоже были одни шорты. А когда мы благополучно доберемся до леса, то избавимся и от этого тряпья. Помню, как-то раз в Риме…

Пехотинцы с луками, стрелами и духовыми ружьями – зрелище получится, конечно, печальное. Но огнестрельное оружие отказывало в Зоне, контролируемой бывшим профессором и его Пойлом, которое, в отличие от армейского вооружения, действовало безотказно превращая в наркомана каждого, кто хоть раз его испробовал.

Но со мной этот номер не пройдет.

Я был единственным человеком, который придумал как обезопаситься от Пойла.

Кто-то из помощников прикреплял на моей спине трехгаллонную флягу с дистиллированной водой, а доктор д’Йерф, психиатр из Колумбийского университета, отвечавший за мою подготовку, задавал мне последние контрольные вопросы. Потом вдруг ухватил меня за шкирку, в руке его откуда ни возьмись возник стакан содержимое которого он попытался влить мне в рот. Но учуяв запах, я левой рукой выбил стакан из рук д’Йерфа, а правой врезал ему изо всех сил по физиономии.

Он покачнулся, ухватился за щеку и промычал:

– Как ты себя чувствуешь?

– Отлично, – ответил я. – Но в первую секунду чуть не задохнулся. Я готов был тебя убить.

– Это был последний тест, и ты сдал его на отлично, – объяснил д’Йерф. – Думаю, теперь ты готов к борьбе с Пойлом на все сто.

Льюисы ничего не сказали. Их весьма удручало, что метод, позволявший устоять перед чарами Пойла, придуман мною, гражданским лицом. Согласно плану, две тысячи морских пехотинцев, которые последуют за мной двое суток спустя, будут одеты в кислородные маски, что позволит им избежать искушения Пойлом. Что же касается моей напарницы, то ее загипнотизировал доктор д’Йерф, но он не был уверен, насколько успешным оказался сеанс гипноза, поскольку делал все второпях. К счастью, миссия Алисы будет не столь продолжительной, как моя. Ей надлежит взять пробу Пойла и вынести образец из Зоны. Впрочем, я имел право обращаться к Алисе за помощью, если мне таковая вдруг потребуется. Кроме того, я имел поручение негласно следить, чтобы она не прельстилась Пойлом.

Пожав на прощанье руки всем провожающим, мы направились в Зону. Теплый воздух, будто покрывалом накрыл нас с головы до ног. Это плохо. Придется потреблять много воды, а запасы наши крайне ограничены.

Ярко светила луна. Я огляделся. Прошедшие два года изменили иллинойсский пейзаж. Буйно разрослись деревья, причем таких пород, какие от века не встречались в обычных северных лесах. Некто изрядно попотел, ввозя сюда из заморских стран огромное количество семян и саженцев. Я знал это наверняка. Справка службы перевозок Чикагского порта гласила, что некто Смит – Смит! – спустя две недели после исчезновения Дарэма начал получать грузы из тропических стран. Из Чикаго тюки переправлялись в Онабак, а затем их содержимое оказывалось в благодатной почве окрестных лесов. Дарэм понимал, что властям ничего не стоит перекрыть поставку в Онабак продуктов питания, и тогда триста тысяч местных жителей, которых долина Иллинойса не в состоянии будет прокормить, превратятся в голодную орду, сметающую на своем пути все подряд.

А теперь стоило лишь взглянуть на бананы, вишни, яблони, груши, апельсины, плодоносившие прежде срока на земле, где росли еще и черная смородина, крыжовник, черника, малина, дыни, картофель и помидоры, причем таких размеров, что в прежние, до-Пойловые, времена запросто взяли бы первые призы на окружных ярмарках, – стоило только посмотреть на это изобилие, и сразу становилось ясно: нехватка продовольствия здесь никому не грозит. Знай только срывай плоды да ешь вволю.

– Мне кажется, будто мы попали в райский сад, – прошептала Алиса Льюис.

– Что за подрывные речи, Алиса?! – огрызнулся я.

Она смерила меня ледяным взором.

– Не будь дураком. И не смей называть меня Алисой. Я майор разведки.

– Пардон, – извинился я. – Но лучше нам отказаться от званий. Это может вызвать подозрение у местных обитателей. Кстати, надо бы нам раздеться, пока мы не нарвались на кого-нибудь.

Она хотела возразить, но таково было предписание. Тогда Алиса настояла на том, чтобы мы разделись в кустах – хотя по крайней мере тридцать шесть последующих часов нам предстояло провести вместе в чем мать родила. Но я не стал спорить.

Зайдя за дерево, я снял шорты и вдруг уловил запах сигарного дыма. Тогда я отстегнул лямки, снял со спины флягу вышел из своего укрытия на узкую тропу… и остолбенел.

Напротив меня стояло, прислонившись к дереву и скрестив короткие ноги, чудовище. Заложив большие пальцы за воображаемый жилет, оно попыхивало большой гаванской сигарой, свисавшей из угла плотоядной пасти.

Мне не следовало так пугаться – повод скорее был для смеха. Ведь передо мной стоял монстр, сошедший прямиком со знаменитого комикса. В нем было семь футов росту, шкура была ярко-зеленая, а брюхо и грудь выложены желто-бурыми пластинами. Ноги были очень коротки, а туловище – длинное. Морда наполовину человечья, наполовину – крокодилья, а на самой макушке красовались две большие шишки с огромными, размером с блюдце, глазами. Выражение рожи добродушно-глупое, но довольно высокомерное. В общем, полный комплект. Только пальцев на лапе четыре.

Я растерялся не только из-за внезапности. Все-таки между картинкой в журнале и ее живым воплощением – дистанция огромного размера. На бумаге это существо выглядело милым обаятельным симпатягой, в жизни же оказалось ожившим кошмаром.

– Не пугайтесь, – сказало ужасное создание. – Это я с непривычки такой страшный.

– Кто вы? – спросил я.

В эту минуту из-за кустов появилась Алиса. Застыв в изумлении, она схватила меня за руку.

Существо взмахнуло сигарой:

– Я – Аллегория банков Иллинойса. Добро пожаловать, странники, во владения Великого Мэрада.

Я понятия не имел, что означала последняя фраза. Что же касается титула, то лишь спустя минуту я сообразил, что именно так назвал этот персонаж автор комиксов.

– Мое полное имя – Альберт Аллегория, понимаете ли. Вот такая метаморфоза, понимаете. Так сказать, новым формам – новые имена! А вы, полагаю, пришельцы, возжелавшие поселиться здесь, чтобы пить Пойло и поклоняться Быку?

Он вытянул руку и, растопырив указательный палец и мизинец, сделал «козу».

Так приветствуют друг друга правоверные, – объяснил Альберт Аллегория. – Запомните сей знак и сможете избежать многих неприятностей.

– Как вы догадались, что мы новички? – спросил я, решив не лгать. Похоже, он не собирался причинять нам вреда.

Альберт засмеялся, и хохот его эхом раскатился по громадной пасти. Алиса, вмиг забывшая о том, что она бравый офицер, вцепилась в мою руку мертвой хваткой.

– Видите ли, я тут вроде полубога. Когда Мэрад, да будет Бык ему именем, стал богом, он написал мне письмо – отправил как полагается, по почте – с приглашением стать местным полубогом. Я не очень-то люблю наш бренный мир, поэтому, незаметно прокравшись мимо армейского патруля, пробрался в Зону и приступил к исполнению обязанностей, возложенных на меня Мэрадом, да будет Бык ему именем.

Я тоже в свое время получил письмо от профессора Дарэма. Но было это еще до того, как началась кутерьма в Онабаке, и я не понял тогда, что означало приглашение стать полубогом. Я решил, что у профессора зашел ум за разум.

Не представляя, о чем еще с ним беседовать, я поинтересовался:

– И каковы ваши обязанности?

Альберт вновь взмахнул сигарой:

– О, они совсем не обременительны. Я должен встречать новичков и предупреждать их, чтобы глядели в оба. Чтобы помнили, что предметы и события на самом деле являются не тем, чем кажутся, и для постижения сути надо смотреть в корень.

Он пыхнул сигарой и сказал:

– У меня тоже есть вопрос. Можешь не отвечать сейчас, но мне хотелось бы, чтобы ты поразмыслил над ним и ответил позднее. – Монстр снова выпустил облачко дыма. – Вот мой вопрос: что ты будешь делать дальше? Пока, – добавил он на прощанье и зашагал прочь по тропинке, семеня короткими ногами, которые двигались словно сами по себе, независимо от длинного ящериного туловища. Похоже, пояснение вопроса не входило в его намерения. Еще мгновение я завороженно смотрел ему вслед, пытаясь унять дрожь, потом вернулся к дереву, под которым оставил флягу, поднял ее, закинул на спину, и мы с Алисой припустили по тропинке. Майор Льюис была в таком смятении, что даже не замечала нашей наготы. Какое-то время мы шли молча, потом она сказала:

– Я ужасно боюсь этих монстров. И как только человек может превращаться в подобное страшилище?!

– Разберемся, – ответил я с преувеличенным оптимизмом. – Думаю, нам и впредь следует быть готовыми к чему угодно.

– Получается, миссис Дарэм говорила правду?

Я кивнул. Супруга профессора рассказала мне, что буквально перед самым возникновением Зоны она решила навестить муженька, сбежавшего от нее за реку. К тому времени он уже провозгласил себя богом, но миссис Дарэм сие не испугало.

Поскольку миссис Дарэм не имела ни малейшего представления о том, что творится за рекой, она прихватила с собой на всякий случай двух адвокатов. Однако какая-то неведомая сила, которой управлял, несомненно д-р Дарэм, превратила ее в длиннохвостую обезьяну, а ее спутников – в пару скунсов. В итоге всей троице пришлось спасаться бегством.

– Одного не могу понять, – сказала Алиса, припомнив цепь этих странных событий. – Каким образом Дарэм все это делает? Из какого источника черпает силу? Что за прибор попал ему в руки?

При этих словах я, несмотря на жару, покрылся гусиной кожей. Знала бы Алиса, кто является главным виновником всей этой чудовищной неразберихи… Мне стало стыдно, что я не сказал ей всей правды. Но если поведать ей истину, она непременно решит, что я свихнулся окончательно. И тем не менее: я вызвался участвовать в предстоящей операции только потому, что сам был всему причиной. Раз я всю кашу заварил, мне ее и расхлебывать.

– Я хочу пить, папуля, – заявила Алиса. – Может, выпьем по глоточку? А то когда еще представится такой удобный случай.

– Черт подери! – ругнулся я, снимая флягу. – Не смей называть меня папулей. Во-первых, у меня есть имя – Дэниел Темпер; во-вторых, я не так уж стар, чтобы…

Пришлось прикусить язык, потому что я был как раз достаточно стар, чтобы сойти за ее отца. Во всяком случае по здешним меркам.

Угадав мои мысли, она улыбнулась и протянула мне крышку от фляги.

– Возраст человека определяется не прожитыми годами, а тем, насколько молодо он себя ощущает, – буркнул я. – А я чувствую себя тридцатилетним.

Вдруг что-то блеснуло на тропинке.

– Ложись! – скомандовал я.

Алиса нырнула в траву. А мне мешала фляга, и я решил не суетиться. Как-нибудь выкручусь.

Но тут я увидел, кто спускается по тропинке. И пожалел, что не успел отстегнуть флягу. Интересно, есть в этой богоспасаемой Зоне хоть одно человеческое существо? Сначала Аллегория. Теперь вот – осел…

– Привет, брат, – сказал он, и не успел я что-либо ответить, как осел запрокинул голову и заржал-захохотал: – И-и-и-го-го-ха-ха!

Я не видел никаких причин для смеха. И был слишком ошарашен, чтобы скрыть свое изумление. К тому же от осла так разило Пойлом, что меня едва не стошнило, пока я отступал на безопасное для моего обоняния расстояние.

Осел был, если можно так выразиться, блондином. Высокого роста, ходил на двух ногах – вполне человеческих, но с копытами. Длинные уши покрывала желтая шерсть, а во всем остальном сходство с обычным человеком было полное. Звали осла, как он не замедлил представиться, Поливайнозел.

– А чего это ты взвалил на себя флягу? – спросил он.

Хочу вынести Пойло из Зоны.

Он обнажил в улыбке желтые лошадиные зубы:

– Контрабандой промышляем, а? И чем же тебе платят? Ведь деньги для паствы Мэрада – пустой звук?

Осел поднял правую руку и сделал «козу». Я замешкался с ответом, и он уставился на меня тяжелым взглядом. Но как только я повторил его жест, Поливайнозел немного успокоился.

– Я занимаюсь этим не корысти ради, а из любви к Пойлу, – объяснил я. – Во имя проповеди святой истины.

Откуда мне в голову пришла эта фраза, ума не приложу. Наверное, из-за упоминания Поливайнозелом слова «паства» и очевидного культового происхождения приветственного жеста-символа.

Осел протянул волосатую лапу, наклонил флягу, и не успел я глазом моргнуть, как он уже набрал полную пригоршню воды. Потом поднес ладонь ко рту, с шумом отхлебнул и, отплевываясь, забрызгал меня с головы до ног:

– Тьфу! Это же вода!

– Разумеется, – подтвердил я. – Я всегда, как вынесу Пойло из Зоны, наполняю флягу водой – на случай, если меня вдруг остановит патруль. Тогда я скажу им, что занимаюсь контрабандой воды в Зону.

Поливайнозел заржал и хватил себя по ноге рукой, словно топором по дереву.

– Это еще что, – продолжал я похвальбу. – Я тут договорился кое с кем из старших офицеров, и они пропускают меня через кордон за пару кружек Пойла.

Он снова хлопнул себя по колену, заржал и заговорщицки подмигнул:

– Коррупция, а, браток? Как говорится, и медь ржавеет. Попомни мое слово: недалек уж тот день, когда Бычье Пойло растечется по всему свету.

Он опять изобразил «козу». Я повторил его жест почти мгновенно.

– Знаешь, здешняя паства, поклоняющаяся Ослу – то есть, попросту говоря, мне, – собирается отметить праздник Плодородия. Это примерно в миле отсюда и как раз по пути. Пойдешь со мной?

Меня аж передернуло:

– Нет-нет, благодарю покорно.

Дело в том, что как-то раз мне довелось подсмотреть в бинокль одну из таких оргий. Примерно в двухстах ярдах от границы Зоны был сложен огромный костер, и в отблесках его пламени копошился клубок из белых переплетенных тел совершенно распоясавшихся мужчин и женщин. Эта сцена еще долго не шла из головы. Она мне даже снилась.

Когда я отказался от приглашения, Поливайнозел снова заржал и огрел меня лапищей по спине. Хорошо еще, что попал по фляге. Но даже это меня не спасло: я свалился в высокую траву и грохнулся на четвереньки – в полном бешенстве от подобной фамильярности. К тому же этот осел мог запросто пробить дыру в тонкостенной фляге.

Впрочем, из травы я не спешил подниматься совсем по другой причине: прямо передо мной сияли из темноты синие очи Алисы.

Поливайнозел загоготал, подпрыгнул, шмякнулся и четвереньки рядом со мной и ткнулся безобразной мордой в Алису.

– Вот это да! Ай да телочка… Давно тут пасешься? – Он схватил Алису за талию, приподнял над головой, встал с земли и принялся вертеть ее так и эдак, внимательно рассматривая со всех сторон, точно диковинного жука.

Алиса завизжала.

– Пошел прочь, осел проклятый! Убери свои грязные лапы!

– Меня зовут Поливайнозел. Я местный бог плодородия, понятно?! – заржал он. – И это моя прямая обязанность и привилегия – проверить тебя на качество. Дочь моя, давно ли ты молилась о ниспослании тебе сына или дочери? Какие у тебя виды на пшеницу? Как уродилась капуста? А лук с петрушкой? Хорошо ли несутся куры?

Но Алису это не сбило с толку. Вместо того чтобы испугаться, она рассвирепела.

– Ну ладно, Ваше Ослиное Величество… Будьте так добры, опустите меня на землю… И перестань пялиться на меня, глаза твои бесстыжие! Если тебе хочется того, чего тебе, по-моему, хочется, то беги скорее на свою оргию. А то паства заждалась.

Поливайнозел разжал руки, и Алиса полетела вниз. К счастью, она была так проворна и ловка, что смогла, устоять на ногах. Потом повернулась и пошла прочь, но осел успел ухватить ее за руку:

– Ты идешь не той дорогой, дочь моя. Там, всего в нескольких сотнях ярдов, граница и патруль нечестивцев. Они могут схватить тебя, и тогда тебе никогда уже не отведать божественного Пойла. Ты ведь не хочешь этого, а?

– Я уж как-нибудь о себе позабочусь, – просипела Алиса. – Только оставьте меня в покое. Бедной девушке уж и вздремнуть в траве нельзя без того, чтобы какому-нибудь захудалому божку не приспичило с ней поваляться.

Похоже, Алиса быстро усваивала местный жаргон.

– Грешно тебе, дочь моя, осуждать за это богов. Тем более когда сама сложена как богиня! – Поливайнозел заржал, чуть не сбив нас с ног своим хвостом. Потом схватил меня с Алисой за руки и потащил за собой.

– Пойдемте, дети мои. Я вас представлю народу. И мы вдоволь попляшем на празднике! – Опять раздалось дикое ржание, и я понял, почему Дарэм превратил этого парня именно в осла.

Внезапно эта мысль навела меня на другую. Я подумал: как профессору это удалось? В сверхъестественные силы я, понятное дело, не верил. Если они и существуют, то человеку все равно неподвластны. Следовательно, все, что происходит в нашей физической Вселенной, должно подчиняться законам физики.

Вот, к примеру, уши и копыта Поливайнозела. У меня возможность хорошенько рассмотреть их, пока мы шли рядом. Тот, кто пытался превратить его уши в ослиные, имел об этом предмете, по всей вероятности, самое смутное представление, потому что уши получились человеческие – только вытянутые кверху и покрытые шерстью.

То же и с ногами. Они были человечьи, а не ослиные. Правда, пальцев на ногах не наблюдалось, но бледные отливающие перламутром копыта были, несомненно, сделаны из того же материала, что и человеческие ногти, и к тому же по-прежнему хранили очертания пяти пальцев.

То есть некий биологический скульптор сначала стесал человеческую основу ног и ушей, а затем просто удлинил их и немного переработал.

Я украдкой взглянул на Алису: как-то она реагирует на осла? В гневе майор была прекрасна. Как позволил себе заметить этот неотесанный ишак, фигура у Алисы изумительна. Она из той породы девушек, которые непременно становятся сначала президентами женского клуба колледжа, затем королевами студенческого курсового бала, а затем невестами сенаторских сынков. В общем, из той породы, с которой мне не везло начиная со времен моей службы в Трайбеллском университете.

Вдруг Поливайнозел остановился и пророкотал:

– Слушай, а как тебя зовут?

– Дэниел Темпер, – ответил я.

– Дэниел Темпер? Д.Т.? И-го-го-го-го-ха-ха! Послушай, старина Д.Т., выкинь ты эту флягу. А то сгибаешься под ее тяжестью и становишься похожим на вьючного осла. А я не желаю, чтобы мне в округе кто-то подражал. Хо-хо-хо! Понял? – Он ткнул меня большим пальцем под ребра – все равно что рогом боднул. Я еле сдержался, чтобы не врезать ему в ответ. Никогда прежде не испытывал такой ненависти к человеку – или божеству, черт бы его побрал. Если Дарэм думал его наказать превращая в осла, то он явно просчитался. Поливайнозел, судя по всему, весьма гордился своей метаморфозой и, если я правильно понял, немало преуспел в становлении и укреплении собственного культа. Что ж, не он первый превращает в предмет религиозного поклонения свою ущербность.

– Как же мне тогда выносить из Зоны Пойло? – спросил я.

– А зачем тебе это? – возразил Поливайнозел. – От твоих мелких делишек пользы никакой. Доверь уж распространение божественного Пойла земным рекам и великому Мэраду, да будет Бык ему именем.

Он сделал «козу».

Я не стал спорить. Он все равно снял бы с меня флягу. Я принялся медленно отвязывать лямки. Поливайнозел помог мне, а потом зашвырнул флягу в темную лесную чащу.

Мне сразу безумно захотелось пить.

– На кой тебе эта мерзкая вещь?! – продолжал ржать Поливайнозел. – Пойдем лучше со мной на площадь Осла. У меня там небольшой, но шикарный храм. Конечно, никакой особой роскоши – не подумай, что это Дворец Цветов Мэрада, да будет он Быком во веки веков – но местечко уютное. Повеселимся от души.

Разглагольствуя, он самым бесстыжим образом строил Алисе глазки, нисколько не скрывая своих намерений. Как и все местные дегенераты, он был начисто лишен каких бы то ни было комплексов. Будь у меня ружье, я пристрелил бы его на месте. Если бы, конечно, капсюли сработали.

– Послушай, – гневно сказал я, отбрасывая всякие предосторожности. – Мы пойдем туда, куда захотим, черт побери.

И схватил Алису за руку. Не раз еще мне предстоит хватать ее за руку…

– Пошли, Алиса. Оставим этого прославленного осла.

Поливайнозел преградил нам дорогу. Азиатский разрез глаз делал его похожим на мула. Большого, подлого и могучего. Прежде всего подлого.

– Не собираетесь ли вы, – промычал он, – разозлить меня настолько, чтобы я не сдержался и надавал вам по шее, а? А вы потом донесете на меня Мэраду, да?! Ох, не гневите меня, смертные! И не берите на душу смертный грех!

Продолжая орать, что мне никогда не поколебать его олимпийского спокойствия, он одной рукой сграбастал меня, а второй выхватил из моего рта вставную челюсть.

– Надоел ты мне со своим шамканьем! – объяснил Поливайнозел. Потом ослабил хватку и зашвырнул челюсть в кусты. Я бросился к тому месту, где, как мне показалось, упал протез. Став на четвереньки, я принялся лихорадочно шарить вокруг, но никак не мог найти челюсть.

Крик Алисы заставил меня вскочить. Сделал я это, надо признать, слишком поспешно и со всего маху ударился головой о сук. Превозмогая боль, обернулся. Увидел в чем дело. И рванул сквозь заросли! И врезался во что-то ногой!! И так грохнулся оземь, что из меня чуть не вышибло дух!!!

Еле поднявшись, я увидел, что споткнулся о собственную флягу. Но время на хвалу Господу тратить не стал, а схватил флягу, подбежал к сцепившимся Алисе и Поливайнозелу и с размаху хватил его флягой по затылку. Он кулем повалился на землю, даже не пикнув. Отбросив флягу, я подбежал к Алисе.

– С тобой все в порядке? – спросил я.

– Д-да, – ответила она, всхлипывая, и склонила голову на мое плечо.

Поняв, что плачет она скорее от страха, чем от боли, я похлопал ее по прелестному плечику и погладил по длинным черным волосам. Но она ревела не переставая.

– Грязный ублюдок! – всхлипывала майор. – Сначала сестру погубил, а теперь хотел обесчестить меня…

– Что?!

Алиса, подняв голову с моего плеча, взглянула на меня. Вернее, посмотрела сверху вниз – она была на два дюйма выше.

– Мы с Пегги единокровные сестры. Она дочь моего отца от первого брака. Ее мать вышла потом за полковника Рурка. Но у нас с ней прекрасные отношения.

Хотелось узнать обо всем подробнее, но ситуация не располагала к светским беседам.

Я перевернул Поливайнозела на спину. Сердце еще билось. Из раны на затылке сочилась обычная кровь, а не божественная сукровица.

– Полное ничтожество, – сказала Алиса. – Как и раньше. И нечего с ним возиться. Он вполне заслуживает смерти. Этот сопливый Дон Жуан принес столько неприятностей моей сестре…

Она вдруг ахнула. Я взглянул в ту сторону, был устремлен ее полный ужаса взгляд, и увидел, как из фляги вытекают в грязь последние капли воды. Меня в тот же миг вновь стала мучить жажда. Я знал, что это я себе просто внушил, но легче от этого не становилось.

Алиса схватилась за горло и прохрипела:

– Я хочу пить.

– Ничего не поделаешь, – сказал я. – Придется терпеть, пока не найдем источник неотравленной воды. И чем дольше мы тут станем болтать, тем сильнее будет жажда.

Фляга была пуста. Пока я удостоверялся в этом печальном факте, под кустом что-то блеснуло. Оказалось – мой протез. Повернувшись к Алисе спиной, я вставил челюсть на место и уже более уверенный в себе сказал, что пора двигаться в путь.

И мы пошли. Но Алиса никак не могла отвлечься от мучившей ее проблемы:

– Здесь ведь наверняка должны быть незаряженные колодцы и родники, правда? Ведь Пойло только в реке, да?

– Будь я уверен в этом, ни за что не потащил бы с собой флягу, – довольно безжалостно разрушил я ее надежды.

Она хотела что-то ответить, но тут впереди послышались какие-то голоса и заблестели огоньки приближающихся факелов. Мы с Алисой нырнули в чащу и притаились.

Процессия напевала странноватую песню: мелодия была позаимствована у «Боевого Гимна Республики», зато текст – латинский. Причем латынь певцами коверкалась безбожно – они, ничуть не смущаясь, переставляли акценты так, чтобы текст подходил под размер английского стиха. Не думаю, чтобы кто-нибудь был в состоянии разобрать эту тарабарщину:

Ориентис партибус
Адвентавит Асинус.
Пульхер эт Фортиссимус
Сарцинис аптиссимус.
Ориентис партибус
Адвентавит… Ой!

Это они, обогнув изгиб тропинки, обнаружили своего бездыханного, истекающего кровью бога.

– Пошли отсюда, – зашептала Алиса. – Если эта толпа нас схватит – растерзает на куски.

Но мне хотелось понаблюдать за ними, чтобы понять, как нам следует вести себя, дабы сойти за своих. Я сказал об этом Алисе; она согласно кивнула. Следует признать, что, несмотря на наши неприязненные отношения, вела она себя смело и разумно. А что немного нервничала, – так на то были веские причины.

Толпа тем временем вовсе и не собиралась ничего предпринимать. Вместо того чтобы суетиться над телом своего бога, они столпились поодаль в полной нерешительности. Я сначала не понял их поведения, но потом по перешептываниям и жестам догадался, что они не смеют вмешиваться в дела богов – пусть даже таких жалких, как Поливайнозел.

Их нерешительность еще более подчеркивалась молодостью. В толпе не было ни одного человека старше двадцати пяти, и все юноши и девушки были безукоризненно сложены.

Вдруг позади нас раздался громкий хруст. Мы с Алисой аж подскочили от неожиданности. Молодые люди тоже испугались и бросились наутек, точно стайка кроликов. Меня так и подмывало припустить вслед за ними, но я все же удержался. Оставалось только молиться, чтобы на сей раз незнакомец не оказался монстром.

И он действительно оказался обычным голым человеком – долговязым, худющим и длинноносым, чем-то похожим на школьного учителя. Сходство это усиливалось тем, что человек шел уткнувшись носом в книге. Я уже говорил, что луна светила так ярко, что можно было читать, но не предполагал, чтобы кто-нибудь воспользовался этим на самом деле.

В облик педагога немного не вписывалась туша огромной, размером с шотландскую овчарку, белки, свисавшая с его шеи. Похоже, учитель возвращался с охоты, хотя я никогда прежде не слышал, чтобы на белок охотились ночью, притом без ружья.

В общем, тут крылась какая-то загадка. Только размеры белки меня не удивили. Я уже видел фотографии огромных зверей, обитавших в Зоне.

Я внимательно наблюдал за ним, чтобы увидеть, что он станет делать, наткнувшись на Поливайнозела. Увы, меня ждало разочарование. Поравнявшись с распростертым телом, он, ни на миг не замешкавшись, переступил через него и пошел дальше, не отрывая носа от книги. Видимо, он даже не заметил раненого бога.

Я взял Алису за руку:

– Пошли за ним.

Пройдя примерно с полмили, я решил, что он не опасен, и окликнул его. Он остановился, положил белку на землю и подождал, пока мы подойдем.

Я спросил, не заметил ли он лежащего на тропинке.

Он удивленно покачал головой.

– Но я видел, как вы переступили через него, – настаивал я.

– Ни через кого я не переступал, – продолжал отрицать он. – На тропинке никого не было. – Он пригляделся ко мне повнимательней: – Э, да вы, я вижу, новички. Наверное, впервые попробовали Пойло? Поначалу от него бывают галлюцинации. Нужно некоторое время, чтобы привыкнуть. А потом все пройдет.

На это я возражать не стал, но насчет Поливайнозела решил поспорить. Он, похоже, не понимал, о чем речь, пока я не назвал осла по имени. Тут он снисходительно улыбнулся и посмотрел на кончик своего длинного носа:

– Ах, добрый мой приятель! Не стоит верить всему, что слышишь. Негоже такому интеллигентному человеку, как ты, доверять сплетням обывателей, которые, будучи всегда невеждами и простаками, склонны объяснять новые феномены в духе древних предрассудков. Я думаю, тебе следует выбросить из головы все, что ты до сих пор слышал – кроме моих слов, разумеется, – и привести в действие те рациональные силы, с которыми ты имел счастье родиться, а затем развить их в каком-нибудь университете при том условии, конечно, что это было настоящее учебное заведение, а не клуб для членов Торговой Палаты, Ротари, Лайонз и прочих диковинных зверей. Боюсь, что…

– Но я видел Поливайнозела! – прервал я его раздраженно. – Если бы ты не поднял ногу, ты споткнулся бы о него!

Он опять снисходительно улыбнулся:

– Ай-ай-ай! Это наверняка самогипноз, коллективная галлюцинация – или что-то в этом роде. Быть может, ты стал жертвой внушения. Поверь мне, в этой долине множество непонятных вещей. И ты не должен позволять первому попавшемуся шарлатану, у которого на все вопросы есть простой – фантасмагорический – ответ, обводить себя вокруг пальца.

– А как ты сам объяснишь происходящее? – спросил я с вызовом.

– Я думаю, доктор Дарэм изобрел некую машину, которая вырабатывает неизвестное химическое вещество. Он заразил этим веществом реку Иллинойс, а в скором будущем, надеюсь, заразит и все остальные воды. Одним из свойств нового вещества является способность разрушать большинство тех социологически и физиологически обусловленных рефлексов, которые вызывают множество комплексов и неврозов. При этом – неслыханная удача! – вещество является одновременно универсальным антибиотиком и тонизирующим средством – представляете, какое сочетание! Не говоря уже о массе других достоинств, многие из которых я, впрочем, не одобряю.

Но как бы там ни было, должен вам заметить, что Дарэм уже покончил с такими социальными и политэкономическими структурами и явлениями, как заводы, магазины, врачи, больницы, школы, – которые до сих пор тратили энергию и время на то, чтобы выпускать в жизнь недоученных болванов; бюрократия, автомобили, церкви, кинофильмы, реклама, винокуренные заводы, мыльные оперы, армия, проституция и множество других явлений, допрежь считавшихся необходимыми.

К сожалению, рациональный инстинкт в человеке задавлен, равно как и воля. Отсюда огромное количество пророков-шарлатанов, которые почем зря основывают новые религии и завлекают толпы простодушных обывателей, так и жаждущих ухватиться за любое объяснение сути неведомого…

Я бы очень хотел ему поверить, но у профессора не было ни средств, ни возможностей для постройки подобной машины. И я спросил:

– А как это объясняют обыватели?

– Нет у них никаких объяснений. Единственное, что они твердят, – будто Пойло вытекает из Бутыли, – ответил Рациональный Человек. – Они утверждают, что Дарэм черпает силы из этой Бутыли, которая, судя по их описанию, является не чем иным, как обычным пузырем из-под пива. Кое-кто, правда, говорит, что на ней есть рельефное изображение быка.

Мой лоб покрылся испариной. Так я и знал! Значит, виной всему мой подарок. А я-то хотел тогда просто подшутить над моим любимым чудаком-профессором и устроить небольшую мистификацию!

– Эта легенда произошла, наверное, от его прозвища, – сказал я поспешно. – Студенты звали профессора за глаза «Быком». Не только из-за того, что есть такая – дарэмская – порода. Жена, знаете ли, водила его как бычка окольцованного и…

– Ну, в таком случае он всех обхитрил, – сказал Рациональный Человек. – Потому что под шкурой доброго и кроткого тельца скрывался племенной бык, горячий жеребец, похотливый старый козел. Вы, наверное, знаете, – а может, и нет, – сколько нимф обитает в его Дворце Цветов? Я уж не говорю о прекрасной Пегги Рурк, ныне известной…

Алиса ахнула:

– Значит, она жива! Она с Дарэмом!

Рациональный Человек приподнял брови:

– Ну, это зависит от того, верите вы или нет этим шарлатанам. Некоторые из них утверждают, что ее преобразовали неким мистическим образом – они называют это словом «продублировать», – и теперь Пегги Рурк является каждой из этих нимф в серале Мэрада и в то же время не является ни одной из них, поскольку все они – ее дубликаты.

Он покачал головой и заключил:

– Ох уж мне этот рациональный мир, придумывающий богов и догматы…

– А кто такой Мэрад? – спросил я.

– Как кто?! Дарэм, конечно. Это его имя, произнесенное наоборот. Разве вы не знаете, что в каждой религии существует подобная тенденция – избегать упоминания всуе Истинного Имени? Хотя мне представляется, что эти жулики, эти Чокнутые Тарабары назвали его так потому, что не в состоянии правильно произнести настоящее имя. Во всяком случае, они настояли на том, чтобы Истинное Имя отличалось от прежнего, добожественного. Новое имя прижилось скорее всего из-за того, что звучит как восточное. А восточное для Чокнутых равносильно мистическому.

На меня разом вывалилось столько информации, что я совершенно запутался.

– А ты когда-нибудь видел Мэрада? – спросил я.

– Нет. И не увижу никогда. Этих так называемых богов на самом деле нет. Ни Аллегорий, ни Ослов. Ни один мало-мальски рационально мыслящий человек не может поверить в их существование. К сожалению, Пойло, при всех его великолепных достоинствах, имеет существенный недостаток – оно превращает человека в существо неловкое, иррациональное и подверженное внушению.

Он потер свой высокий лоб и добавил:

– Но я принимаю все хорошее, отвергая все плохое. И вполне счастлив.

Вскоре мы вышли на проселочную дорогу, которую я тотчас же узнал. Рациональный Человек сказал, что мы приближаемся к его дому.

– Заходите в гости, – пригласил он. – Зажарим белку, в колодце полно Пойла, побеседуете на интеллектуальные темы с моими приятелями – увидите, они конгениальны: все сплошь атеисты и агностики, – а потом устроим небольшую оргию.

Меня бросило в дрожь при одной мысли о том, что придется пить ненавистное зелье.

– Извини, – сказал я, – но нам надо идти. Я хотел спросить у тебя напоследок – из чистого любопытства – как тебе удалось поймать эту белку?

– Кант, – ответил он и показал книгу.

– Простите?

– Иммануил Кант. Видите ли, Пойло оказывает огромное стимулирующее воздействие на рост некоторых животных. Увеличивается в размерах не только их тело, но и мозг. Они гораздо умнее обычных животных. Возможно, причиной тому перемены в строении нейронов и в коре головного мозга. Наиболее впечатляющи эти перемены у грызунов. Что весьма кстати. Это ведь неисчерпаемые запасы мяса, понимаете?

Короче говоря, я обнаружил, что в наших краях ружье на охоте ни к чему. Оно здесь не стреляет. Лук со стрелами тоже не нужен. Единственное, что вам необходимо, – это найти место, где много белок, сесть под деревом и читать вслух. И пока вы расширяете кругозор, белка, привлеченная монотонным чтением, медленно спускается с верхушки дерева пониже. Но вы, не обращая на нее внимания, продолжаете читать. Тогда зверек садится рядом и, не спуская с вас глаз, начинает медленно помахивать пушистым хвостом. Вы прочитываете еще несколько страниц, закрываете книгу, встаете и спокойно забираете зверя, совершенно одуревшего от вашего чтения. Белка не выйдет из транса даже когда вы будете ее резать.

Экспериментальным путем я установил, что лучшие результаты достигаются чтением «Критики чистого разума» Канта. Белки от нее просто обалдевают. А вот кролики, например, сатанеют от «Тропика козерога» Генри Миллера. Причем во французском переводе. Один мой приятель утверждает, что птиц лучше всего ловить на «Дианетику» Хаббарда. Но тут, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет: лично я ловлю гусей и фазанов на фрейдовские «Три очерка по теории сексуальности».

Тут мы подошли к его дому и распрощались. Следующие несколько миль путь наш лежал мимо сельских домов, стоявших вдоль обочины проселочной дороги. Некоторые жилища сгорели дотла, и их обитатели переселились в хлевы. Те же, у которых не уцелел и хлев, жили под какими-то навесами.

– На фотографиях, снятых с армейского дирижабля, было видно, что в городе много пожарищ, – объяснил я Алисе. – И улицы на тех снимках заросли бурьяном. Я тогда не мог понять, куда делись погорельцы, но теперь все ясно. Они живут как дикари.

– А почему бы и нет? – возразила Алиса. – У них тут полное изобилие, достается оно им даром. За все время, пока мы в Зоне, меня, например, не укусил ни один комар. Значит, все вредные насекомые здесь уничтожены. О гигиене заботиться не надо – если верить этому Читателю-охотнику, Пойло убивает все микробы. Никаких тебе забот с отходами и мусором. Почему же им не быть счастливыми и гостеприимными? Вспомни, сколько мы отвергли приглашений разделить трапезу и отведать Пойла. И даже, – добавила она с коварной усмешкой, – поучаствовать в оргиях. Похоже, это слово у них тут в большом почете. Я видела, как та шикарная блондинка с последней фермы пыталась затащить тебя в кусты. Согласись, что за пределами Зоны такое трудно себе представить.

– Может, я и лыс, – буркнул я в ответ, – но не настолько уж омерзителен, чтобы в меня не могла влюбиться привлекательная девушка. Жалко, нет с собой фотографии Бернадетты. Ты бы сама убедилась. Мы с ней чуть не поженились. Ей всего тридцать и…

– А зубы у нее свои?

– Да, свои, – не заметил я очередную колкость. – Видишь ли, в ее челюсть не попадал осколок снаряда, и ей не пришлось после этого еще пять дней проторчать раненой в окопе под огнем противника, – меня вдруг затрясло от ярости.

– Дэн, прости, пожалуйста. Я этого не знала, – извинилась Алиса.

Но меня уже понесло:

– И вообще, – продолжал я орать, не обращая внимания на ее извинения. – Что тебе еще не нравится, кроме моей лысины и вставной челюсти? Может, то, что именно мне пришла в голову идея, которую поддержали все, включая президента? Или то, что я смог обойтись без десяти тысяч пехотинцев? Тогда какого черта ты пошла со мной? Не потому ли, что твой папаша-генерал решил отхватить кусочек славы? Что же это такое, как не милитаристский паразитизм? Более того… – Я продолжал бесноваться, не давая ей вставить ни единого слова. И орал при этом, оказывается, так громко, что на вопли сбежались любопытные. Какие-то мужчина и женщина внимательно смотрели на нас с обочины. Я сразу заткнулся, но было поздно, и как только мы поравнялись с ними, мужчина сказал:

– Эй, новичок, ты чего такой сердитый? – Он протянул мне бутылку. – На вот, выпей. Помогает от твоей хвори. У нас тут в Мэрадленде не принято ругаться.

– Спасибо, не надо, – сказал я в ответ и попытался обойти их, но женщина – помесь Джейн и Лилиан Расселл – обвилась вокруг моей шеи и заворковала:

– Пойдем со мной, лысенький. Ух какой ты милашка! Выпей Пойла и пошли. Мы идем на праздник Плодородия, на ферму Джоунза. Туда придет сам Поливайнозел. Он сегодня ночью снизойдет до нас, простых смертных. Мы с тобой займемся любовью и заложим основу хорошему урожаю. Я ведь там не какая-нибудь… Я нимфа Поливайнозела, ты не думай.

– Простите, – сказал я. – Но мне надо идти.

Вдруг на голову мне полилась струйка какой-то жидкости. Сначала я не сообразил, что это такое, но учуяв запах Пойла, рассвирепел. И пока мужчина продолжал поливать мою лысину Пойлом, я освободился из объятий его подруги и швырнул эту даму прямо в него. Оба повалились на землю, а я схватил Алису за руку и помчался по дороге.

Пробежав с четверть мили, я перешел на шаг, чтобы отдышаться. Сердце готово было выскочить из груди, голова превратилась в чугунный колокол. Видно, даже после тренировок я не был готов к подобным нагрузкам.

Впрочем, когда я заметил, что и Алиса чуть жива, настроение мое улучшилось.

– Они нас не преследуют, – сказал я. – И знаешь, мы с такой легкостью передвигаемся по Зоне, что пожалуй, рота морской пехоты могла бы сегодня ночью…

– Мы уже четыре раза пытались, – оборвала меня Алиса. – Дважды днем, дважды – ночью. Первые три отряда пропали без вести, а что случилось с четвертым, ты видел сам.

Некоторое время мы шли молча. Потом я сказал:

– Послушай, Алиса, давеча я не сдержался и едва не накликал на нас беду. Так может, нам лучше забыть прошлые обиды и начать все с начала?

– Нет уж! Я, конечно, постараюсь с тобой не ссориться, но уволь меня от «приятельских отношений». Может быть, когда я отведаю Пойла, ты мне и начнешь нравиться. Но это вряд ли.

Убедившись на собственном опыте, что язык мой – враг мой, я промолчал.

Воодушевленная моим молчанием, – а может, заинтригованная – Алиса продолжила:

– Кстати, вполне может случиться так, что нам придется в конце концов пить Пойло. Воды у нас нет, и если жажда мучит тебя так же, как меня, то я представляю, как тебе нехорошо. А нам еще часов четырнадцать, если не все двадцать, обходиться без воды. Да еще при этом постоянно двигаться. И что с нами будет, если, допустим, придется пить по необходимости, а вокруг не будет ни одного источника влаги, кроме зараженной реки? В конце концов, Пойло ведь не смертельный яд. Давай представим себе такую ситуацию.

Судя по всему, если мы выпьем Пойло, то самое страшное, что нас ждет, – это беспредельное счастье. Ведь неизвестная нам субстанция – называй ее Пойлом или еще как-нибудь – на самом деле хитроумнейший из всех известных наркотиков. Он, как и другие наркотики, дает ощущение постоянного счастья, но в отличие от них не только не вредит человеку, но приносит ему массу благ…

Я не мог больше молчать:

– Это очень опасный разговор!

– Вовсе нет, мистер Темпер! Я излагаю только факты.

– Мне это не нравится.

– И что же вас так смущает?

– Меня ничего не смущает! – сказал я немного тверже. – Лично мне нечего стыдиться. Но наркоманами были мои родители. Отец умер в государственной больнице штата. Маму вылечили, но она сгорела, когда в ресторане, где она работала, вспыхнул пожар. Оба похоронены на старом Мелтонвиллском кладбище в пригороде Онабака. Когда я был моложе, я приходил к их могилам ночью и выл от горя на небеса, которые были столь несправедливы к моим родителям…

– Мне очень жаль, Дэн, что так случилось, – тихо, но твердо сказала Алиса. – Но не кажется ли тебе, что ты переигрываешь с сентиментальностью?

Я сразу умолк.

– Ты права. Просто ты все время хочешь уколоть меня, и я…

– …И ты решил обнажить передо мною душу? Нет уж, Дэн, спасибо. Хватит с меня нагих тел. Я не хочу обижать тебя, но наркотики и Пойло – совершенно разные вещи, потому что человек, употребляющий Пойло, не деградирует.

– Откуда ты знаешь? С тех пор как они пристрастились к Пойлу, прошло совсем немного времени, чтобы делать какие-то выводы о его воздействии на организм. И потом – если здесь все такие здоровые, жизнерадостные и добрые, то почему же Поливайнозел хотел тебя изнасиловать?

– Я вовсе не собираюсь защищать этого осла, – сказала Алиса, – но, Дэн, неужели ты не чувствуешь, насколько отличается здешняя психическая атмосфера от обычной? У них тут нет никаких барьеров в отношениях между полами. Мужчины и женщины делают все, что им заблагорассудится. И никто никого ни к кому не ревнует. Вспомни сам, что говорила та девица, похожая на Джейк Расселл. Она сказала, что Поливайнозел волен выбирать себе любую из женщин и избранница не станет возражать. Может быть, приставая ко мне, он думал, что я буду просто счастлива от предоставившейся возможности заняться любовью с полубогом?

– Ну ладно, допустим, – сказал я примирительно. – Но все равно это было мерзкое зрелище, и я не могу понять, почему Дарэм назначил его богом плодородия. Ведь он ненавидит Поливайнозела.

– А что вообще представляет собой этот Дарэм?

Я рассказал Алисе, что Дарэм похож на эльфа из ирландских легенд: маленький, лысенький, толстенький человечек с лицом гнома, но с тонкой поэтической душой. Что он обожает каламбуры и афоризмы, может часами цитировать древнегреческих и древнеримских классиков. Что у него есть заветная мечта – издать сборник своих эссе «Золотой Век», а также жена, которая проела ему всю плешь.

– Можно ли сказать про него, что он мстительный? – спросила Алиса.

– Нет-нет. Он очень мягкий и незлопамятный. А почему ты вдруг спрашиваешь?

– Понимаешь, Пегги как-то писала мне, что ее возлюбленный Поливайнозел ненавидел Дарэма – никак не мог сдать ему экзамен по классической филологии. К тому же Дарэм явно симпатизировал Пегги. Вот Поливайнозел и донимал профессора при каждом удобном случае. Я получила это письмо перед самым исчезновением Пегги, а потом прочитала в газете версию о том, что Пегги и Поливайнозел могли быть убиты Дарэмом. Вот я и думаю, не лелеет ли профессор свою ненависть до сих пор?

– Только не Дарэм, – запротестовал я. – Он может, конечно, рассвирепеть, но быстро отходит.

– Что и требовалось доказать! – торжествующе воскликнула Алиса. – Профессор рассвирепел, превратил Поливайнозела в осла, а потом успокоился и простил его. Почему бы и нет? Пегги-то он себе заполучил.

– Почему же тогда Дарэм не превратил его обратно в человека?

– Этого я не знаю. Хотя Пегги писала, что Поливайнозел специализировался на сельском хозяйстве и слыл университетским Казановой.

– Теперь я понимаю, почему ты была так саркастична во время моей лекции, – сказал я. – Ты знала о них больше, чем я. Но это, кстати, никак не может оправдать твоих намеков насчет моей лысины и вставной челюсти.

Она отвернулась.

– Не знаю, почему я это делала. Наверное, ненавидела тебя в ту минуту за то, что тебе, гражданскому лицу, доверили такую важную миссию и наделили вдобавок огромными полномочиями.

Мне хотелось спросить, по-другому ли она относится ко мне теперь. Кроме того, я был уверен, что подобное поведение Алисы объяснялось причинами и другого свойства. Но я не стал заострять внимания на этой проблеме и вновь переключился на Дарэма. Я рассказал о нем все, кроме самого главного. Говорить об этом без предварительного зондажа Алисиных настроений я просто не имел права.

– Значит, получается, – сказала Алиса, выслушав меня, – что все происходящее в Зоне полностью соответствует представлениям доктора Босуэлла Дарэма о так называемом Золотом Веке?

– Именно, – подтвердил я. – Он не раз упоминал в своих лекциях об упущенном древними богами шансе. Дарэм говорил, что если бы древние боги удосужились взглянуть с заоблачных высот на несчастных смертных, они избавили бы человечество от болезней, нищеты, несчастий и войн. Объяснял он нерасторопность древних богов тем, что на самом деле эти боги были людьми, или иным способом наделенными сверхчеловеческими способностями, распорядиться которыми они не могли в силу недостаточного знания основ философской этики и науки в целом.

Дарэм не раз говорил, что, очутись он на месте тех богов – у него получилось бы гораздо лучше, и обещал как-нибудь прочесть нам лекцию под названием «Как стать богом и преуспеть на этом поприще».

– Знаю, – сказала Алиса. – Пегги писала мне. Она утверждала, что именно это больше всего и бесило По- ливайнозела. Он просто не понимал, что профессор описывает на уроках мир своей мечты. Может быть, он просто хотел спрятаться в этом выдуманном мире от жены… Бедный малый!

– Бедный малый?! Еще чего! – возмутился я. – Да он же превратил свою мечту в явь! Кто еще может похвастать тем же? Особенно мечтой таких масштабов…

– Никто, – согласилась Алиса. – Скажи мне, каков был все же главный тезис дарэмовского «Золотого Века»?

– Дарэм утверждал, будто весь ход истории доказывает, что среднему человеку требуется в жизни лишь одно: чтобы его оставили в покое. Он вполне счастлив, когда жизнь течет размеренно и плавно. Идеальной же для среднего человека является такая жизнь, в которой нет места болезням, зато полно пищи, развлечений, секса. Когда не болит голова о налогах, а работаешь столько, сколько захочешь, и то лишь для того, чтобы не наскучили постоянные развлечения. А думает за меня пусть кто-нибудь другой.

Дарэм говорил, что большинство взрослых людей просто мечтали бы иметь некое божество, которое решало бы за них те проблемы, ради которых приходится отвлекаться от прелестей жизни.

– Да он ничем не отличается от Гитлера или Сталина! – воскликнула Алиса.

– Не могу с тобой согласиться, – возразил я. – Посмотри вокруг: Дарэм ведь действительно создал им рай. И при этом он не насаждает никакую идеологию, не применяет репрессий. Он… – тут я спохватился и застыл с разинутым ртом. Я защищал профессора!

– Ты, похоже, изменил свои взгляды? – захихикала Алиса.

– Нет, – ответил я. – Нет-нет. Это профессор, как любой диктатор, изменил своим взглядам. Он применяет репрессии. Посмотри, что он сотворил с Поливайнозелом.

– Поливайнозел не в счет. Он как был ослом, так им и остался. Как знать – может, ему нравится быть ослом!

Ответить я не успел. Небо с восточной стороны озарялось ярким пламенем. Через секунду-другую до нас докатились громовые раскаты.

Мы остолбенели. Со стихиями, по нашему разумению, в Зоне было покончено.

Алиса схватила меня за руку и спросила встревоженно:

– Может, наши пошли в атаку раньше времени? Или нас об этом просто не предупредили?

– Не думаю. С какой стати начинать наступление с той стороны? Пойдем посмотрим, в чем дело.

– Ты знаешь, мне сначала показалось, что это молния. Только… как бы это сказать… молния… наоборот.

– Как негатив, да?

Она кивнула:

– Точно. Она была черная.

– Я и раньше видел такие ветвистые молнии. Они чем-то напоминают по форме крону дерева. Но это первая, которая… Нет, не может быть… – пробормотал я в смятении. – Я, пожалуй, воздержусь от комментариев, пока не увижу все на месте.

Мы свернули с посыпанной гравием дороги направо, на шоссе. Я узнал его – это шоссе шло мимо аэродрома в Мелтонвилл, до которого отсюда мили полторы. Раздался еще один взрыв, на сей раз гораздо ближе, и небо вновь залилось заревом.

Мы бросились вперед, готовые при первой же опасности скрыться в лесу. Примерно через полмили я остановился так внезапно, что Алиса налетела на меня сзади.

– Что такое? – спросила она шепотом.

– Этого ручья здесь раньше не было, – медленно произнес я – Голову даю на отсечение. Я знаю эти места как свои пять пальцев еще с тех пор как бойскаутом ходил в походы.

Но ручей-то перед нами был. Небольшая речушка, пересекая шоссе, текла с восточной стороны, от Онабака, к юго-западу. Ручей, размыв дорожное покрытие, прорыл в шоссе канаву шириной футов в тридцать. Поперек канавы кто-то перекинул два бревна и кое-как настелил на них планки.

Перейдя мост, мы пошли дальше, но оказалось, что мы немного сбились с пути, потому как следующий взрыв раздался слева от нас, у дальнего конца большого луга, на котором прежде была стоянка грузовиков транспортной компании.

Алиса принюхалась и спросила:

– Чувствуешь, пахнет горелыми листьями?

– Ага. – Я показал на противоположный берег ручья, залитый лунным светом. – Вон, посмотри.

Там валялись полуобгорелые, разнесенные в щепки стволы и стебли каких-то растений размером с сосну. Обломки раскидало взрывом футов на сорок; несколько бревен даже упало в ручей.

Решив разобраться, что все это значит, мы направились к истоку ручья, где собрались в круг человек сто. Я заработал локтями и стал пробираться сквозь толпу поближе к центру, чтобы посмотреть, что там происходит, но тут раздался женский визг:

– Он залил туда слишком много Пойла!

– Спасайся кто может! – завопил какой-то мужчина.

Засверкали пятки, поднялся крик – народ, расталкивая друг дружку, бросился врассыпную. Но, унося ноги, толпа почему-то хохотала, словно смеясь над собственной паникой.

Я схватил Алису за руку и бросился вслед за всеми. Какой-то мужчина догнал нас, и я, крикнув на бегу, спросил:

– Что происходит?

Мужчина оказался первым человеком в Зоне, на котором я увидел хоть какую-то одежду. Одет он был фантастически: на голове красовалась феска с кисточкой, а талия была обмотана широким зеленым кушаком, из-за которого торчала эдаким рулем кривая сабля. Сходство сабли с морским рулем усиливалось крейсерской скоростью незнакомца.

Услышав меня, он как-то диковато – под стать своему дикарскому наряду – покосился и что-то прокричал в ответ.

– Что?! – не расслышал я.

Он опять что-то крикнул и умчался вперед.

– Ты разобрала, что он сказал? – спросил я у Алисы. – Мне показалось что-то вроде: «Ах, Карузо! Как поет!»

– А по-моему, он сказал: «Кукуруза как рванет!»

Через секунду стало ясно, почему все улепетывают, будто сумасшедшие. Сзади раздался звук, похожий на рык исполинского льва, земля вздрогнула, в лицо ударила волна горячего воздуха, и с неба посыпался град камней и ошметков грязи. Один из булыжников, просвистев, угодил мне в ногу, и я взвыл от боли. Мне даже показалось, что у меня перелом.

Алиса завизжала и повисла на моей шее:

– Спаси меня!

Я бы с радостью, но кто меня самого спасет?

Камнепад внезапно прекратился. Крики стихли, и наступила тишина – народ с облегчением переводил дыхание. Потом послышались смешки, радостные возгласы, из травы стали подниматься голые люди, похожие в лунном свете на привидения. Мгновенно забыв о своих страхах, они пошли назад к месту взрыва, подтрунивая над недавним паническим бегством.

Остановив красивую полногрудую девицу лет двадцати – позднее я обнаружил, что все женщины, употребляющие Пойло, прекрасно сложены, красивы и молоды, – остановив ее, я спросил:

– Что здесь произошло?

– Да этот идиот залил в скважину слишком много Пойла, – ответила она улыбаясь. – Его все предупреждали, но он никого не слушает. Он же чокнутый – и все его приятели такие же, слава Мэраду.

Произнося имя своего бога, она сделала «козу». Надо отдать должное этим людям – пусть во всем остальном они легкомысленны и необузданны, но к своему богу относятся с большим почтением.

– Простите, я не понял, о ком вы говорите, – ляпнул я довольно неуклюже.

– О Чокнутых Тарабарах конечно, лысенький. – Оглядев меня с ног до головы, она задержала взгляд на моей макушке и добавила: – Не будь их, я бы подумала, что ты еще не пробовал Пойло.

Я не понял, что она имеет в виду, но на всякий случай посмотрел наверх – именно туда указывала девушка. Но мне не удалось разглядеть ничего, кроме чистого неба и перекошенной луны.

Решив не выдавать своей неосведомленности, я прекратил расспросы и вместе с Алисой пошел вслед за толпой. На месте взрыва зияла огромная дыра, взглянув на которую я понял происхождение нового русла: его вырыли при помощи серии направленных взрывов – тех самых, грохот которых мы недавно слышали.

Задев меня, мимо прошел какой-то мужчина. Заложив левую руку за спину и наклонившись вперед, он энергично работал ногами, а правой рукой почесывал мохнатую грудь. Голову его украшала нахлобученная набекрень треуголка с плюмажем (вроде тех, какие можно увидеть в ложе генералитета во время парадов), сам же он был голый, если не считать ремня с висевшей на нем шпагой и ковбойских сапог на высоком каблуке. Он хмурил брови и нервно комкал в заложенной за спину руке большую карту.

– Эй, адмирал! – окликнул я.

Он, не обращая на меня внимания, пробивался вперед.

– Генерал!

Он даже не обернулся.

– Босс! Шеф! Эй, ты!

Он поднял голову и спросил:

– Пенни сковырнул?

– Чего?

– Закрой лучше рот, а то челюсть потеряешь, – посоветовала Алиса.

Мы успели подойти к яме прежде чем вокруг нее сомкнулась толпа. Воронка имела футов тридцать в диаметре, крутые края обрывались вглубь на двадцать футов. Из самого центра воронки возвышалось догоравшее растение. Это была кукуруза. С початком, стеблем, листьями – всем чем полагается. Только высотой футов в пятьдесят. Растение угрожающе накренилось: стоит тронуть его пальцем, и весь этот пылающий факел рухнет в толпу. Истерзанные корни кукурузы, похожие на сеть канализационных труб разрушенного небоскреба, медленно вылезали из почвы.

Из-под корней во все стороны били мощные фонтаны грязи, придавая воронке полное сходство с кратером. Словно в нее только что угодил метеорит.

Это сравнение пришло мне в голову в первую минуту. Но потом я увидел, как усиливается напор грязевых струй, и сообразил, что метеорит скорее всего рванет сейчас из-под земли.

Однако осмыслить свою догадку я не успел, потому что толстый кукурузный ствол начал медленно заваливаться. И мы вместе со всеми бросились наутек.

Кукуруза со страшным грохотом повалилась на землю. Какие-то люди в причудливых одеяниях запрягли десятку лошадей и отволокли ствол в сторонку. Мы с Алисой вернулись к воронке, и я спустился на дно кратера. Почва под ногами была сухая и твердая, словно кто-то разом высосал из земли всю влагу.

Чокнутые Тарабары гурьбой ссыпались в яму и принялись ковырять раскаленную почву кирками и лопатами. Человек в адмиральской треуголке, оказавшийся вожаком, стоял посреди ямы с картой в руках и, бросая на нее хмурые взгляды, то и дело подзывал к себе царственным жестом кого-нибудь из подчиненных. Потом тыкал его носом в карту, показывая, где следует копать дальше.

– Постаршее квакни в сочность! – командовал адмирал.

– Натипак ном, иу-иу!

Раскопки, однако, шли неудачно. Чудаки никак не могли найти то, что искали. Вокруг ямы стоял невообразимый галдеж: каждый из толпившихся у края зевак считал своим долгом выдать Чокнутым ценный совет. Настроение у толпы было чудесное – там и сям мелькали бутылки с Пойлом, народ горланил песни и отпускал скабрезные шуточки в адрес землекопов.

Вдруг недоделанный Наполеон яростно фыркнул, сердито всплеснул руками, и карта, трепыхаясь, плавно опустилась на землю.

– Клинит мырзом аккурат, – простонал адмирал.

– Рерюф нйам, ьловя! – зашумели Тарабары.

– Задырявить в шум курят!

Услышав этот приказ, Чокнутые побросали лопаты. Только один из них, закованный в две дюжины кандалов, сдвинул на затылок цилиндр и занялся странными манипуляциями. Он пробурил в стене кратера горизонтальную скважину глубиной примерно в шесть футов, бросил туда зернышко, забил отверстие глиной и стал разматывать тонкий шнур, торчавший из скважины. Его приятель – малый в шутовских очках без стекол и в прусской каске времен первой мировой войны – дернул за шнур и вылил в яму целый ушат Пойла. Изжаждавшаяся земля проглотила влагу одним глотком.

Чокнутые и зеваки молча наблюдали за странной церемонией. Вдруг какая-то женщина закричала:

– Он опять заливает слишком много Пойла! Остановите этого дурака!

Наполеон сверкнул из ямы свирепым взглядом и рявкнул:

– Форникут большее жать!

В то же мгновение земля заурчала, заходила ходуном, вздулась и пошла трещинами. Что-то должно было рвануть, и рвануть со страшной силой!

– Бегите к холмам! Он таки сделал это!

Я не понял, кто и что сделал, но время для расспросов было не самое подходящее.

Выскочив из воронки, я схватил Алису за руку и помчался через луг. Пробежав полполя, я на какое-то мгновение сумел побороть страх и оглянулся через плечо. И увидел это.

Вам, наверное, доводилось видеть, как рассыпаются в небе цветочным букетом тысячи петард? Здесь все было наоборот: исполинских размеров подсолнух рванул из-под земли, рассыпавшись тысячью петард. Семечко подсолнуха, получив сверхдозу Пойла, разорвало земную поверхность, и растение в мгновение ока достигло размеров секвойи. Высвободившаяся при этом колоссальная энергия воспламенила ствол подсолнуха, еще через мгновение из земли показались корни, и огромная пылающая башня, лишившись опоры, стала медленно заваливаться.

Мы с Алисой бросились прочь, но слишком замешкались, и я обреченно подумал, что сейчас этот охваченный пламенем великан раздавит нас, как муравьев.

Ба-бах!!! Подсолнух грохнулся оземь, нас бросило в сторону, и мы с Алисой зарылись носом в землю. Меня так оглушило, что я не мог даже пальцем шевельнуть.

Но первое впечатление всегда обманчиво. Уже через секунду я носился как угорелый – задница моя поджарилась, как хороший шашлык.

– О господи, Дэн! – орала Алиса. – Как больно!

Еще бы не больно! Сам знаю, тем же местом пострадал. Похоже, наша миссия на том закончится. Нам необходима срочная медицинская помощь, а эти троглодиты давным-давно уже позабыли, что такое медицина. Придется бежать вон из Зоны – к своим, в военный госпиталь.

…Местные жители действительно напрочь забыли о медицине, но, как выяснилось чуть позднее, забыли лишь потому, что она в Зоне ни к чему.

Двое мужчин, видя, в каком мы жалком состоянии, тем не менее выплеснули на нас по бадейке Пойла.

Я заорал от ужаса, но деваться было некуда. Разве что бежать обратно в пламя. Нет-нет, даже Пойло лучше огня. К тому же, слава богу, в рот оно мне не попало.

Но все равно – каковы нахалы, а? Мы тут, можно сказать, при смерти, а им побрызгаться захотелось.

Я уже собирался бурно протестовать, но тут боль внезапно прекратилась.

Что там происходило с моей задницей, я, естественно, видеть не мог, но прямо передо мной была спина Алисы. На моих глазах страшные волдыри покрылись корочкой и стали отваливаться. Под ними розовела новехонькая кожа.

Алиса, потеряв самообладание, забыла, что мы с ней смертельные враги, и, рыдая от счастья, бросилась мне на грудь:

– О, Дэн! Дэн! Разве это не чудо!

Я был настроен более скептически. Конечно, Пойло, как и всякий наркотик, при правильном применении может дать хороший эффект. Но злоупотребление им приводит к ужасным последствиям.

– Надо посмотреть, что там. – Я взял Алису за руку, и мы отправились к новому кратеру. Я чувствовал, что мне жизненно необходимо разгадать тайну Чокнутых Тарабаров. Кроме того, меня вдруг осенила идея нового оружия. Надо начинять бомбы Пойлом и семенами, а потом сбрасывать их на Зону с дирижаблей. Или обстреливать Зону из пушек: засыпать в ствол семена, залить Пойлом, зарядить пушку с дула – и снаряд полетит как бешеный. Правда, как потом деревья из дула выковыривать? Придется к каждой пушке приставлять по плотнику… Ну что ж, тогда применим тот же принцип в реактивных ракетах. Нет, опять возникает проблема: если из хвостовой части ракеты начнет расти гигантская кукуруза или какие-нибудь анютины глазки, то, во-первых, увеличится вес ракеты, во-вторых, сместится центр тяжести, а в-третьих – как бы ракете вообще не пришлось волочить хвост по земле… Наверное, надо будет обучить ботаников основам аэродинамики. Или наоборот. Или…

Нет, ну его к черту, это новое оружие. Наши штабные крысы все равно мне не поверят.

Чокнутые Тарабары, подкрепившись Пойлом, работали так споро, что уже через пятнадцать минут погасили пламя, откатили обугленный ствол с дороги и, не мешкая ни секунды, спустились на дно нового кратера и принялись за раскопки.

Я стал наблюдать за ними. На первый взгляд, все подчинялись приказам адмирала и согласовывали с ним свои действия. На самом деле ни один из Тарабаров не понимал, что говорит другой, и все общение происходило при помощи мимики и жестов.

«Ну это-то вряд ли можно назвать новшеством Мэрада», – подумал я. Хотя никогда прежде не видел такого широкого диапазона жестов.

В чем же тут дело?

Решив узнать об этом у одного из зевак, я постарался придать своему голосу как можно более безразличную интонацию. Местная публика в основе своей совершенно не способна к серьезным рассуждениям, но, как говорится, нет правил без исключений. Мой собеседник как раз таким исключением и оказался.

– Охотно расскажу тебе, странник, – сказал он, – Эти Чокнутые Тарабары – живое воплощение тезиса «Никогда не используй религию в корыстных целях». – Отхлебнув из фляжки, висевшей на шее, незнакомец предложил глотнуть Пойла и мне, и хотя мой отказ удивил его, настаивать он не стал. – Так вот. Эти люди были сливками общества в те времена, когда Мэрад еще не провозгласил себя Истинным Быком. Понимаешь? Они были священниками, крупными и мелкими бизнесменами, редакторами газет, шулерами, адвокатами, банкирами, торговыми агентами, врачами, профессорами колледжей, литературными обозревателями… Короче, теми людьми, которые якобы знают, как лечить разные недуги – социальные, экономические, финансовые, управленческие, психологические, духовные и так далее и тому подобное. То есть как бы обладают Словом, понимаешь? Тем Словом Истины, на котором держится мироздание.

Но тут появляется Пойло, люди прикладываются к Божественной Бутыли и перестают обращать внимание на разных там столпов общества.

Тогда эти шишки зашевелились, пытаясь бороться с Пойлом. Сначала они это делали в открытую, но потом сообразили, что проще бороться скрытно, плывя по течению вместе со всеми. По принципу – если всем это нравится, то мы, шишки, считаем, что так и должно быть.

Короче говоря, выпив для храбрости немного Пойла – ровно столько, чтобы не превратиться в богобоязненных почитателей Мэрада, – эти Чокнутые объявили себя пророками новой религии, утверждая, что именно они – и только они – являются верховными жрецами большого Быка. Естественно, Поливайнозел, Аллегория и Шид-Прорицатель Погоды отвергли их притязания. Тогда «пророки» объявили их фальшивыми богами. Смешно, правда? Но так оно и было на самом деле. До тех пор, пока Мэрад – да не протрезвеют его почитатели ныне и присно и во веки веков – не рассвирепел. Он возвестил устами Прорицателя Погоды, что столпы общества – болваны и лжепророки. И что в качестве наказания он преподносит им небольшой подарок. Сюрприз вроде того, какой устроил перед этим Двенадцати Баловням В Подгузниках.

Короче, вызывает он их и говорит:

– Значит, вы владеете Истинным Словом Быка? Что ж, будь по-вашему. Владейте! Но отныне вас не будет понимать ни один человек. Слово Истины будет казаться всем тарабарщиной. А теперь – убирайтесь!

Но потом, увидев, что творится с этими бедолагами, которых никто не мог понять – они и сами друг друга не понимали и оттого впали в жесточайшую хандру, – Мэрад решил смилостивиться.

Он снова вызвал их и сказал:

– Даю вам шанс. Ключ от ваших проблем зарыт в этой долине. Ищите его. Найдете – избавитесь от вашей беды и вас снова начнут понимать.

И вручил им карту, причем одну на всех. Но этот полуголый Наполеон присвоил карту себе – на том основании, что говорит непонятнее других. Очевидно, он полагает, что это большое достоинство. С тех пор он и командует поисками ключа, который расколдовал бы их.

– Так вот почему они все взрывают и раскапывают… – понял я.

– Конечно. Они все делают по карте, – рассмеялся мой собеседник.

Я поблагодарил его и, подойдя к адмиралу, осторожно заглянул через его плечо. Карта была испещрена длинными жирными линиями, от которых ответвлялось множество более коротких придатков. Именно этой схемой и руководствовался адмирал.

Он вдруг обернулся и спросил:

– Безумеешь мальчишей?

– Ага. – Я едва не задохнулся от запаха Пойла и отошел от греха подальше.

– Представляешь, – сообщил я Алисе, захлебываясь кашлем. – Эта карта – схема человеческой нервной системы. Сейчас они следуют вдоль блуждающего нерва.

– Блуждающего нерва?! – озадаченно пробормотала Алиса. – Что все это значит?

Мы начали карабкаться вверх по склону кратера.

– Похоже, мы присутствуем при рождении новой мифологии, – сказал я. – Один из полубогов – оживший персонаж популярного комикса. Второй имеет облик осла, поскольку именно так будет звучать его фамилия в буквальном переводе с латыни. Хотя, надо сказать, в данном конкретном случае мы имеем полное соответствие формы содержанию. Наконец центральная фигура новой мифологии названа по прозвищу ее основателя, которое он носил в бытность простым смертным. Неужели прототипы богов, составивших античные мифологические пантеоны, были такими же нелепыми личностями?!

– Дэниел Темпер! – осадила меня Алиса. – Ты говоришь так, словно не подвергаешь сомнению факт существования древних языческих богов. Словно этот Мэрад и в самом деле бог!

– Раньше, пока мы с тобой не оказались в Зоне, я поднял бы на смех всякого, кто высказал бы подобную гипотезу, – признался я. – А как ты объяснишь все это?

Остаток пути вверх по склону мы преодолели молча. Выбравшись наконец из кратера, я еще раз оглянулся на Чокнутых Тарабаров – этих жалких людишек, которым Мэрад преподал столь поучительный урок. Они продолжали деловито копать, не обращая внимания на похабные шуточки зевак. «Забавно, – подумал я. – Местный люд еще не догадался, что Чокнутые Тарабары не шайка психов, а символы. И глядя на них, каждый из обывателей должен бы осознать, что именно надо делать, чтобы подняться еще на одну ступеньку развития. Ибо с той же очевидностью, с какой торчат уши местного Бога-Осла, эти вавилонские землекопы убеждают своим видом: „Ключ ко всему – в тебе самом“.

Наверняка именно эту фразу произнес первый пещерный философ.

Вдруг я увидел, как у самого края воронки блеснуло что-то металлическое. Я вернулся и вытащил из грязи серебряную отвертку с длинной рукоятью.

Не изучи я досконально повадки моего старого учителя я бы подумал, что отвертка здесь оказалась случайно. Но на меня столько раз обрушивался каскад самых причудливых методов, с помощью которых Дарэм на лекциях предлагал нам познать действительность, что я понял: в моих руках – очередная серьезная шутка профессора, которая займет достойное место в новой мифологии местного Олимпа.

В самом деле: если существуют ящик Пандоры, голова Медузы, хижина Филемона и Бавкиды, глаз Одина, то почему бы не появиться Серебряной Отвертке?

– Есть такой анекдот про человека, родившегося с золотым винтом в пупке, – напомнил я Алисе. – Он всю жизнь пытался узнать, для чего этот винт. Очень стеснялся, что не такой как все. В конце концов обратился к психотерапевту, и тот посоветовал ему вообразить, будто к нему явилась чудесная фея. И вот этот человек пришел домой, сел в кресло, закрыл глаза, принялся мечтать, и к нему по лунному лучу спустилась фея Титания. Вручила ему серебряную отвертку, он открутил винт и стал самым счастливым человеком на свете, потому что теперь он был как все, и мог жениться, и супруга не будет смеяться над ним… И вот он, весь такой счастливый, встает из кресла за сигаретами… и у него отваливается задница.

– Ты хочешь сказать… – выдохнула Алиса.

– Именно! Откуда нам знать, что легенды о Золотом Руне или о Золотых яблоках не были сначала такими же анекдотами, а свое символическое значение приобрели спустя века?

Алиса промолчала. Ей было нечего сказать. Впрочем, как любому из нас.

– Может, отдать отвертку этим Чокнутым? – предложила Алиса, – Тогда они прекратят устраивать взрывы и копаться в земле. И перестанут нести ахинею.

– Я уверен, они уже сто раз натыкались на нее и выбрасывали, не понимая ее смысла.

– А в чем ее смысл? – спросила Алиса.

– Смысл в том, – ответил я раздраженно, – что отвертка в очередной раз напоминает Чокнутым, что ключ к решению их проблемы – в них самих. Что они должны осмыслить природу своего наказания и извлечь из него урок.

Мы пошли дальше. Случай с отверткой поверг меня в уныние. У меня стало складываться ощущение, что кто-то дразнит нас, заманивая все глубже в темный беспросветный туннель. Я уже сомневался, что Аллегория со своими зловещими предсказаниями встретился нам случайно.

Но времени на размышления не было, потому что мы как раз вышли на дорогу, ведущую к городской больнице. Вдали, за проволочной оградой, белели надгробия кладбища. Задумавшись, я, по всей вероятности, на некоторое время отключился от реальности, потому что Алиса спросила:

– Что случилось?

– Там, за оградой, – больничное кладбище. А с той стороны – Мелтонвиллское. Папа похоронен здесь, а мама – в Мелтонвилле. Жили врозь и похоронены врозь.

– Дэн, – сказала Алиса мягко, – нам нужно поспать хотя бы несколько часов. Мы с тобой очень долго шли. Давай навестим могилы твоих родителей и там же, на кладбище, устроимся на ночлег. Хорошо?

– Великолепно. Спасибо тебе, Алиса, – слова давались с трудом. – Ты прекрасна.

– Не преувеличивай. Это я из уважения к приличиям.

А я-то думал, что наши отношения начинают теплеть.

Мы направились к кладбищу. Навстречу показался здоровенный мужчина с рыжей шевелюрой. Он так ел глазами Алису, что мне показалось – не избежать очередной попытки изнасилования. Но тут рыжий перевел взгляд на меня и захохотал. От него за милю несло перегаром.

– Что это с ним? – спросил я Алису, когда мы миновали его.

– Не знаю, – ответила она, разглядывая меня. Потом вдруг добавила: – Погоди-ка… Ну конечно! Поливайнозел и все остальные, встретив тебя, Дэн, с первой же секунды знают, что ты тут новичок!

– Но как?

– Ты же лысый! Видел ты здесь хоть одного лысого? То-то! Вот над чем смеялся этот парень.

– Значит я обречен. Поливайнозел очухается, велит своей пастве разыскать лысого человека, и мне крышка.

– Не все так плохо, – начала утешать Алиса. – Не забывай, что в Зону толпой валят новички. Кроме того, где-то здесь бродят наши без вести пропавшие солдаты. Ты вполне можешь сойти за одного из них.

Она потянула меня за руку:

– Пойдем спать. Утро вечера мудренее.

Мы подошли к кладбищенским воротам. По обе стороны каменной арки буйствовала зелень. Железная калитка, изъеденная ржавчиной, была распахнута настежь. Я ожидал увидеть за оградой запустение и заросли сорняков. Ничего подобного. Все сорняки были выщипаны козами и овцами, которые и сейчас паслись тут, похожие в лунном свете на серебристые статуи.

Я заорал и бросился вперед.

Могила моей матери зияла, точно разинутый земляной рот. На дне блестела черная вода, гроб валялся на боку. Наверное, кто-то вытащил его, а потом грубо спихнул обратно. Крышки не было. Гроб был пуст.

– Спокойно, Дэн, – раздался сзади голос Алисы. – Не надо так волноваться.

– Вот они – твои замечательные люди, Алиса! Твои боги и нимфы! Упыри! Гробокопатели!

– Не думаю. Им ведь не нужны ни деньги, ни драгоценности. Должно быть какое-то другое объяснение. Надо поискать вокруг.

Мы поискали. И нашли Плаксу-Ваксу.

Он сидел прислонившись к надгробию – большой, темный и такой неподвижный, что казался надгробной скульптурой. Он был похож на „Мыслителя“ Родена – если на того надеть котелок и белую набедренную повязку. Но было в нем что-то неуловимо живое, и, когда он поднял голову, в глазах его блестели слезы.

– Скажите, пожалуйста, – спросил я, волнуясь. – Почему эти могилы раскопаны?

– Здравствуй, мой мальчик, – ответил он с легким ирландским акцентом. – А кто у тебя здесь похоронен?

– Мама, – ответил я.

Слезы брызнули из его глаз.

– Правда? Что ж, тогда тебя обрадует то, что я скажу. У меня супруга тут похоронена, понимаешь?

Я не увидел в этом ничего радостного, но промолчал.

– Да, мой мальчик, – позволь мне называть тебя так. Я ведь ветеран испано-американской войны, и годков мне поболе, чем тебе. Если бы не Мэрад – чтоб он подвернул себе ногу и расквасил свою божественную рожу, прости Господи, – я бы давно уже помер от старости. Лежали бы мои косточки рядом со скелетом супруги, и плыли бы мы на барже…

– На какой еще барже? – перебил я.

– Как на какой? A-а, ты, я вижу, новенький, – Он постучал по голове, намекая, очевидно, на мою лысину. – Вот что я тебе скажу, мой мальчик. Поспеши-ка ты в Онабак. Оттуда на рассвете отплывает баржа, груженная скелетами. Там будет большой праздник – с Пойлом, шашлыком и траханьем на неделю вперед.

Я напомнил свой вопрос и в конце концов выяснил, что Мэрад велел собрать останки со всех кладбищ Зоны и свезти их в Онабак. Завтра кости погрузят на баржу, и она перевезет их на другой берег Иллинойса. Что будет дальше – не знают даже полубоги. Но все уверены, что Мэрад собирается оживлять мертвецов. И все население Зоны сейчас спешит в Онабак, чтобы своими глазами увидеть великое чудо.

Новость меня обрадовала. Если все дороги в город будут запружены народом, то я смогу легко затеряться в толпе.

Человек в котелке продолжал:

– Великий Бык зашел слишком далеко. Это так же верно, дети мои, как то, что меня зовут Плакса-Вакса. Он хочет оживить трупы, и у него это не получится. Что тогда делать нам, бедным верующим? Что делать мне? – Он всхлипнул. – Я опять останусь без дела, опять все потеряю. Когда-то я верой и правдой служил старому Богу, но потом понял, что дни его сочтены и на смену грядет Мэрад. Он похож на тех богов, что обитали в старые добрые времена в Эрине, милой моей Ирландии, когда бога были богами, а люди гигантами. И вот теперь Мэрад – да будет Бык ему именем, и будь он проклят – потерпит крах, и тогда ему уже никогда не оправиться от позора. А я превращусь в самого поганого человечка – лживого пророка без стыда и совести. А ведь меня собирались назначить полубогом – за мое старание, веру и умение держать язык за зубами. Я так быстро шел в гору, и вдруг Мэраду втемяшивается в голову этот пропагандистский трюк. Почему бы ему не оставить всех в покое?

Тут выяснилось, что Плакса боится успеха затеваемого предприятия гораздо больше, чем провала.

– Если Мэраду удастся нарастить на старые кости новую плоть, то моя любимая супруга, ожив, тут же бросится на мои поиски. И тогда за жизнь мою никто не даст и ломаного гроша – были такие монеты в доПойловые времена. Она ни за что меня не пощадит. Ведь это я столкнул ее с лестницы десять лет назад, когда она сломала шею. Если бы я на ее месте воскрес ладно скроенной молодой девицей с красивым лицом вместо той хари, что была раньше, – я бы своему убийце только спасибо сказал. Но разве эта неблагодарная женщина, эта стерва, оценит мое благородство?!

Бедный я бедный! Горе преследует меня с того самого дня, как я, безгрешный (если, конечно, не брать в расчет первородный грех, но Мэрад говорит, что он этот догмат не приемлет), открыл свои невинные синие глазки и впервые увидел свет. Несчастным я родился, несчастным я живу. Даже умереть не могу – и это столь же верно, как то, что солнце встает на востоке, и как то, что Дарэм превратился в быка и переплыл Иллинойс с прекрасной Пегги на спине, и назвал ее своей невестой. Не могу я умереть – потому что любимая супруга выкопает мои кости, отвезет их к Мэраду и будет стоять наготове, когда я воскресну.

Мне стал надоедать этот поток гипербол, нескончаемый, как река Иллинойс. Поблагодарив Плаксу, я пожелал ему спокойной ночи:

– Нам рано вставать, Плакса-Вакса. Долгий путь предстоит.

– Понимаю, мой мальчик. А Плакса – это мое прозвище, а не имя. Меня так мальчишки в детстве дразнили, потому что…

Но я уже не слушал. Свернувшись калачиком возле маминой могилы, я пытался уснуть, но мне мешал разговор Алисы с Плаксой. Наконец я задремал, но меня вдруг растолкала Алиса. Она настаивала, чтобы я немедленно выслушал то, что рассказал ей Плакса.

– Ты видел его набедренную повязку? – спросила Алиса. – Так вот, это вовсе не набедренная повязка, а подгузник. И носит он его не случайно. Плакса, оказывается, один из Двенадцати Баловней В Подгузниках. Но это еще не всё. Когда он встал, я увидела, что от его задницы исходит желтое сияние – знаешь, у него там нимб вроде светлячка: похож и по цвету, и по размеру.

Короче говоря, дело, оказывается, было так. Вскоре после того как появилось Пойло и население Онабака отгородилось от внешнего мира, в городе расплодилось великое множество самозваных пророков, решивших нагреть руки на новой религии. Каждый из них толковал новое и пока еще туманное учение по-своему. Среди пророков выделялись двенадцать местных политиканов долгое время опустошавших городскую казну. Поначалу Пойло действовало на окружающую среду незаметно, и эти политики никак не могли понять, что происходит.

А в городе тем временем снижались темпы производства. Улицы и тротуары зарастали травой. Люди теряли интерес к повседневным житейским заботам. Раскрепощались нравы. Исчезли болезни, преступления. Прекратилась вражда. Люди забыли, что такое горе. Страхи и скука рассеялись, словно утренний туман.

Прошло еще немного времени, и люди перестали летать по делам в Чикаго. Никто не ходил в библиотеку. Журналисты и типографские рабочие оказались не нужны. В конце концов закрылись две крупнейшие в своих отраслях компании – Винокуренные заводы Майрона Малкера и Дизельная Компания Эрфгриппера. Люди начали понимать, что прежний мир был несовершенен, но теперь все уже позади и будущее светло и прекрасно.

Примерно в то же время прекратилась почтовая связь. В Вашингтон и столицу штата полетели тревожные телеграммы – из других городов, разумеется: в самом Онабаке телеграф давно уже не работал.

Тогда-то и были направлены в Онабак первые агенты ФБР и Управления по контролю за качеством продовольствия и медикаментов. Агенты как в воду канули. Послали других – Пойло сгубило и этих.

Оно еще не достигло своей окончательной кондиции, когда пришла благая весть. Устами пророка Шида Дарэм возвестил о пришествии Мэрада.

Однако в городе нашлись люди, решившие дать отпор новому богу. Самыми рьяными были двенадцать политиканов. Они собрали митинг на площади перед зданием суда и призвали народ свергнуть Мэрада. План восстания они предложили такой: сначала захватывается метеостанция Трайбеллского университета, где засел Шид, а потом…

– А потом, – витийствовал один из двенадцати, грозя кулаком тоненькой струйке Пойла, которая била фонтаном из Бутыли на вершине дальнего холма, – потом мы линчуем этого сумасшедшего ученого, провозгласившего себя Мэрадом, этого лунатика, который является не кем иным, как свихнувшимся университетским профессором философии и классической филологии. Друзья! Сограждане! Американцы! Если пресловутый Мэрад действительно является богом, как утверждает еще один чокнутый профессор по имени Шид, то пусть он прямо сейчас испепелит нас молнией. Я и мои друзья бросаем ему вызов.

Двенадцать политиканов стояли посреди двора на трибуне, с которой просматривались вся Главная улица, противоположный берег реки и дальние холмы. Двенадцать политиканов с вызовом смотрели на восток. Громов и молний не последовало. Но в следующее мгновение двенадцати политиканам пришлось позорно бежать с трибуны. И больше они вызовов Великому Быку не бросали.

Алиса захихикала:

– Они наложили в штаны. В прямом смысле слова. Мэрад не стал тратить на них столь опустошительную и зрелищную стихию, как молния. Он наслал на них другую, гораздо более деморализующую, беду, которая вынудила политиканов надеть подгузники – по той же причине, по какой их надевают младенцам.

Естественно, этот аргумент Мэрада охладил пыл Двенадцати Баловней В Подгузниках. Но нервы у кучки бывших прихлебателей оказались железными. Они тут же переменили свои убеждения на прямо противоположные и стали вещать, что именно Мэрад является Истинным Быком, и знают они об этом давным-давно. Двенадцать Баловней В Подгузниках снова созвали митинг и объявили присутствующим о драматических переменах, происшедших в их сердцах. Они сообщили, что Мэрад даровал им монополию на божественное откровение, и отныне всякий, кто возжелает пообщаться с Мэрадом, должен будет предварительно уплатить Двенадцати Баловням В Подгузниках соответствующую мзду. Они никак не могли понять, что деньги утратили свой смысл.

По недальновидности своей они даже вознесли Мэраду молитву, дабы тот даровал им какой-нибудь отличительный символ, свидетельствующий об их богоизбранности. И Мэрад пометил их знаком святости – светящимся желтым нимбом.

Алиса прямо корчилась от смеха.

– Вроде бы Баловни должны были визжать от восторга. Но увы… Хитроумный Мэрад поместил нимбы в таком месте, что Баловням приходилось вставать всякий раз, когда они хотели продемонстрировать свою святость.

Но представь себе, эти тупоголовые Баловни отказываются признать, что Мэрад наказал их. Наоборот, они без конца хвастают расположением своих нимбов и даже пытались как-то заставить всех носить подгузники. Дескать, подгузник для истинно верующего в Мэрада такая же неотъемлемая часть одеяния, как тюрбан или феска для последователей Мухаммеда. На самом деле они просто не хотели выделяться. Не потому, что им претит святость, а потому, что, завидев подгузники Баловней, все сразу вспоминают об их недуге.

От смеха на глазах Алисы выступили слезы.

Я же не видел никаких причин для веселья, о чем и не преминул ей сообщить.

– Ты не понял, Темпер, – сказала она, захлебываясь от хохота. – Баловни в любую минуту могут избавиться от своего недуга, стоит им только помолиться Мэраду. Но им гордость не позволяет. Они продолжают настаивать, что это не болезнь, а знак высшего расположения Быка. Они страдают, но им это нравится, понимаешь? Так же, как Плаксе нравится сидеть у могилы жены – словно это удержит ее под землей – и сокрушаться о своей судьбинушке. Он и ему подобные не откажутся от своего наказания ни за что на свете. В прямом смысле слова.

Она опять захохотала. Я привстал, схватил ее за плечи и притянул к себе, чтобы понюхать, не несет ли от нее перегаром. Нет, Пойлом не пахло. Значит обычная истерика.

Для того чтобы привести в чувство истеричку, нужно просто влепить ей пощечину. Молча. Но Алиса, как всегда, все испортила: взяла и влепила пощечину мне. Молча. Как ни странно, истерика все равно прекратилась. Алиса перестала смеяться и уставилась на меня.

– За что?! – схватился я за пылающую щеку.

– За то, что приставал ко мне.

Я был так обескуражен, что не нашелся, что сказать:

– Да я… просто… Я…

– Руки не распускай! – рявкнула она. – Не принимай мою симпатию за проявление любви. И не думай, что если эти наклюкавшиеся Пойла шлюшки вешаются тебе на шею, то и я потеряю голову.

Я лег, отвернулся от нее и закрыл глаза. Но заснуть не мог. Я думал о несправедливой пощечине и все больше свирепел. Наконец, не выдержав, я рывком сел и, кипя от возмущения, глухо произнес:

– Алиса!

Очевидно, ей тоже не спалось. Она тут же приподнялась и воззрилась на меня своими очами:

– Что такое?

– Забыл вернуть тебе должок, – сказал я и влепил ей пощечину.

Затем, даже не взглянув на произведенный моей оплеухой эффект, лег и опять повернулся к Алисе спиной. Надо сказать, что примерно минуту я лежал готовый к тому, что она вцепится мне в спину ногтями.

Но ничего подобного не произошло. Сначала повисла напряженная тишина, потом послышалось прерывистое дыхание, сопение, всхлипы и – под конец – рыдания.

Я терпел сколько мог. Потом приподнялся и сказал:

– Может быть, я и не прав. Но с какой стати тебе взбрело в голову, что я хотел заняться с тобой любовью? Я ведь знаю, что омерзителен тебе, и именно по этой причине никогда не стану добиваться твоей благосклонности. У меня, в конце концов, тоже есть гордость. К тому же я отнюдь не изнываю от страсти по тебе. Кем ты себе кажешься – Еленой Прекрасной или Клеопатрой?

Вот так всегда. Хочу как лучше, а получается наоборот. Алиса рассвирепела. Она вскочила и побежала прочь. Я нагнал ее только у кладбищенских ворот.

– Куда это ты собралась?

– На Главную улицу города Онабак, штат Иллинойс. Возьму там образец Пойла и постараюсь как можно быстрее вернуться к отцу.

– Послушай, глупышка, ты этого не сделаешь. Тебе велено быть все время со мной.

Она откинула свои длинные черные волосы.

– В моих предписаниях такой пункт отсутствует. Если я сочту, что твое присутствие начинает угрожать моей миссии, я вправе покинуть тебя. А я полагаю, что сейчас ты представляешь угрозу – если не моей миссии, то по крайней мере мне самой!

Я стиснул ее запястье и развернул к себе:

– Что ты ведешь себя как девчонка?! Ты же майор морской пехоты! Что происходит?

Она попыталась выдернуть руку. Я стиснул ее еще крепче. Алиса изловчилась и врезала мне по роже кулаком. Я ослеп от ярости. Но не настолько, чтобы не попасть ладонью по ее щеке. Тогда Алиса применила захват и не проведи я вовремя контрприем, сломала бы мне руку. Заломив Алисе руки за спину, я прижал ее к земле. Тот случай, когда маленький мужчина лучше большой девочки.

– Ну? В чем дело? – заскрежетал я зубами.

Алиса не отвечала. Извиваясь змеей, она стонала от бессилия, потому что знала, что ей не вырваться.

– Ты бесишься по той же причине, что и я?

Она перестала дергаться и очень тихо произнесла:

– Да.

Я освободил ее руки. Она перевернулась на спину, но даже не попыталась встать.

– Ты хочешь сказать, – спросил я, все еще не веря своему счастью, – что любишь меня? Как я – тебя?

Она кивнула. Я вложил в поцелуй всю ту страсть, которую минуту назад собирался истратить в рукопашной.

– Все еще не могу поверить. В том, что я в тебя влюблен, нет ничего удивительного, хоть ты и ведешь себя так, будто мерзее меня нет ничего на свете. Но ты-то с какой радости в меня влюбилась? И если была влюблена, то почему так мучила?

– Тебе не понравится то, что я скажу, – ответила она. – Конечно, я могла бы наплести что-нибудь из того, что в таких случаях говорят психологи: схожие профессиональные и иные интересы, одинаковый образовательный уровень… Но какое это имеет значение теперь? Это случилось со мной, и все. Хотя противилась я изо всех сил. Старалась придерживаться вывернутого наизнанку принципа Джемса: если притворишься кем-то, то станешь таким на самом деле. Я и пыталась притвориться, будто ненавижу тебя.

– Но почему? – настаивал я. Она отвернулась, но я взял ее за подбородок и развернул к себе. – Давай выясним все до конца.

– Помнишь, как я все время подтрунивала над твоей лысиной? На самом деле я была просто без ума от нее. Это-то меня и мучило. Все проанализировав, я поняла, что люблю тебя из-за моего комплекса Электры. Я…

– Ты хочешь сказать, – возвысил я голос, – что влюбилась в меня потому, что я лыс, как твой отец, и одного с ним возраста?!

– Нет-нет. Это я себе внушила так. Чтобы возненавидеть тебя и положить конец моим любовным страданиям.

Сказать, что я был как громом поражен – значит не казать ничего. Если бы я не лежал на земле, то, наверное, от удивления не устоял бы на ногах. Алиса Льюис оказалась типичным продуктом своего времени – малейший всплеск теплых чувств по отношению к родителям служит нынешней молодежи сигналом: пора бежать на прием к ближайшему психотерапевту.

– Я в ужасном положении, – продолжала Алиса. – Не могу понять, люблю ли я в тебе образ отца или тебя самого. Мне кажется все же…

Она подняла руку, чтобы погладить меня по голове. Я отстранился и, обиженный, хотел отвести ее руку, но Алиса все же провела ладонью по моей лысине. И вдруг воскликнула:

– Дэн! У тебя ежик на голове!

– Что? – охнул я и поспешно провел рукой по черепу. На макушке пробивались первые ершистые волоски. – Так вот что имела в виду та девица! Помнишь, там, на дороге, одна из нимф Поливайнозела, показав на мою голову, сказала, что, если бы не это, она бы подумала, что я еще не пил Пойла? Они начали расти из-за Пойла, понимаешь?! Помнишь, тот мужик вылил его на мою голову? – я был на седьмом небе. Подпрыгнув, я заорал как сумасшедший: – Иа-хха-ха!

И вдруг, едва успело стихнуть эхо, в ответ раздалось ржание, от которого кровь застыла в моих жилах. Ясное дело:

– Поливайнозел!

Я схватил Алису за руку, и мы помчались по дороге, остановившись только через полмили на пригорке возле 24-го шоссе. После такого марафона и я, и Алиса просто изнывали от жажды. Но все же кое-как отдышались и влились в процессию, которая направлялась в Онабак. До городской черты оставалось примерно полмили.

Я то и дело оглядывался, стараясь разглядеть осла. Но его нигде не было. Впрочем, это отнюдь не означало, что Поливайнозел прекратил погоню. Он вполне мог затеряться в толпе. А толпа, надо сказать, была огромная. Люди шли, нагруженные корзинами и бутылями, у многих в руках горели факелы.

От одного из попутчиков я узнал, что народ спешит на церемонию отплытия баржи, которая отправляется от причала на дальнем конце Главной улицы.

– Говорят, что Мэрад – да будет Бык ему именем – собирается воскрешать мертвецов у подножия холма, с которого бьет фонтан из Бутыли. Что ж, поживем – увидим. В любом случае повеселимся от души – шашлыки, Пойло, трахайся сколько влезет…

Что на это возразишь? Для местной публики эти три пункта программы составляют основу всех увеселений.

Попутчик, которого звали Джо Доу, оказался малым весьма словоохотливым – как, впрочем, почти все приверженцы Пойла, – и за то время, пока мы пробирались по Адамс-стрит, он успел рассказать мне о структуре местного общества. На низшей ступени иерархической лестницы стоят обыватели вроде него самого. Затем следуют жрецы. Они собирают жалобы и петиции, сортируют их по темам, и то, что сочтут нужным, передают на рассмотрение пророкам вроде Шида-Прорицателя Погоды. Пророки просматривают все бумаги еще раз, часть отбраковывают, а остальное направляют полубогам – Поливайнозелу, Аллегории и еще дюжине других, о которых я ничего не слышал. Полубоги же подчиняются непосредственно Мэраду и Пегги.

В общем, управление своим Олимпом Мэрад поставил на деловую основу. Часть своих полномочий ой делегировал своим вице-президентам. Так, Осел ведал плодородием, а Шид отвечал за погоду. Когда-то он был профессором физики Трайбеллского университета и одновременно директором городской метеостанции. Теперь Шид стал единственным в мире синоптиком, чьи прогнозы сбывались на сто процентов. Еще бы. Он сам делал погоду.

Рассказ был чрезвычайно интересный, но я постоянно отвлекался: во-первых, никак не шел из головы Поливайнозел и мне то и дело приходилось оглядываться. Во-вторых, меня беспокоило будущее наших с Алисой отношений. Не охладеет ли она ко мне после того как у меня вырастут волосы? Нравится ей моя лысина – тут уж я занялся психоанализом – или я сам?

Не будь положение так серьезно, я, наверное, посмеялся бы над собой. Мог ли я предположить, что наступит день, когда у меня начнут расти волосы и прекрасная девушка признается мне в любви, а я, узнав об этом, стану скакать от радости?

Впрочем, в следующее мгновение я таки подскочил. Но не от радости. За моей спиной раздалось ржание. Сомнений не было – осел. Заметавшись, я увидел, как, блестя золотом в свете факелов и луны, прямо на нас галопом несется Поливайнозел. Народ с воплями расступался перед ним, но топот копыт заглушал даже эти вопли. Осел нагонял нас, дико крича на ходу:

– Что теперь, человече? Что теперь?

Он почти схватил меня, но я рывком распластался на земле, и осел, не сумев затормозить, пронесся мимо. Он еще пытался удержать равновесие, но Алиса подтолкнула его, и Поливайнозел врезался в толпу, сминая бутылки, корзины с фруктами и клетки с живностью. Поднялась суматоха, зазвенело стекло, завизжали женщины, закудахтали выпорхнувшие из сломанных клеток куры – Поливайнозела похоронила куча-мала.

Мы с Алисой продрались сквозь толпу, свернули за угол и помчались вниз по Вашингтон-стрит. Эта улица шла параллельно Адамс-стрит, и народу здесь было гораздо меньше, но мы кое-как схоронились в толпе.

Вдруг впереди, примерно в квартале от нас, вновь послышались вопли осла:

– Что теперь, человече? Что теперь?

Я готов поклясться, что он скакал к нам, но вопли стали удаляться, а вскоре стих и стук копыт.

Тяжело дыша, мы с Алисой пошли вниз по Вашингтон-стрит. Трех мостов через Иллинойс как не бывало. Один из местных сообщил, что однажды ночью Мэрад спалил все мосты молнией:

– Чтобы не шлялись на тот берег почем зря, – объяснил он. – Видите, вся восточная часть Онабака теперь – священные владения Хозяина Бутыли.

Да, хоть Пойло и лишало местных жителей всех комплексов, тем не менее привычку трепетать перед богами оно, похоже, пощадило; чем иначе объяснить тот факт, что боги владеют огромными богатствами, присвоенными у народа, а сам народ вполне доволен тем, что ниспошлют жрецы.

Выйдя к Главной улице, которая упиралась прямо в реку, мы решили как-нибудь устроиться на ночлег. Мы еле держались на ногах, и если сейчас не поспать немного, то вряд ли нам справиться с предстоящей тяжелой работой.

Однако прежде мы все же решили взглянуть на Фонтан. Так называлась тонкая струя Пойла, бившая из горлышка Бутыли, зарытой на вершине холма на противоположном берегу. Струя, не рассыпаясь, падала прямо в середину реки. Водяная арка, освещенная луной, переливалась всеми цветами радуги. Не знаю, как был устроен фокус со струей, но более яркого зрелища мне видеть не доводилось.

Поразмыслив немного, я пришел к выводу, что струя не рассыпается скорее всего из-за некоего линейного поля, которое заслоняет ее от всех ветров. Так или иначе, но благодаря струе можно легко добраться до Бутыли. Надо просто следовать за ней, и она сама приведет к источнику. До Бутыли, наверное, мили полторы, не больше. Я заберусь на холм, разобью Бутылку – и конец могуществу Быка. А потом развалюсь себе на холме и буду смотреть, как морская пехота вступает в город.

Элементарно.

Порыскав по прибрежному парку, мы отыскали укромное местечко и улеглись. Алиса, прижавшись ко мне сказала:

– Дэн, я умираю от жажды. А ты?

Я сказал, что тоже очень хочу пить, но надо потерпеть. Потом осторожно спросил:

– Алиса, после того как ты возьмешь пробу Пойла – ты сразу вернешься в штаб?

– Нет, – ответила она, целуя мою грудь. – Нет. Я останусь с тобой. Хочу посмотреть, какие у тебя будут волосы – прямые или кучерявые. И не отговаривай меня.

– Я и не собираюсь. Просто придется еще немного помучиться от жажды.

В душе я был рад, что Алиса остается. Если она хочет быть со мной, то, быть может, моя шевелюра не преграда нашей любви? Может, это и вправду любовь, а не комплексы? Может быть…


…Я сидел в таверне маленького ирландского городишка Кронкоччин. Я. только что исполнил предсмертное желание матушки: посетил ее маму – мою бабку, – которая еще жила тут, когда я садился в самолет, летевший в Ирландию, и уже была мертва, когда мой самолет приземлился.

После похорон я зашел перекусить в заведение Билла О’Бейзина, и Билл, рогатый, как техасский бычок, сняв какую-то бутылку с полочки, где у хранились разные диковинные вещи, проревел:

– Дэнни Темпер! Взгляни-ка на быка на сей бутылке! Знаешь, что означает сей символ? А то означает сей символ, что перед тобой неиссякаемый суд божественного кузнеца Гоибниу. А в нем магический напиток, дарующий власть над миром Тому, кто знает Слово. Тому, в ком сокрыт Бог.

– А где же законный владелец? – спросил я.

И Билл ответил:

– Долгая история… В давние времена все боги жили в Ирландии. Все – ирландские, греческие, славянские, китайские, индийские… А потом им вдруг стало тесно на острове. Собрали они тогда совет и разбрелись кому куда назначили. Остался тут только Пан. Прошло еще несколько веков, и на остров заявились новые боги. Пан тогда улетел на крыльях света. Ты не верь злым языкам, что твердят, будто Пан умер. Вот… Потом, в восемнадцатом веке, новые боги, которых теперь все зовут старыми, тоже решили удалиться с острова. Их тут тоже расплодилось слишком много, они все время мешались друг у дружки под ногами, и на острове царила жуткая неразбериха. Короче, они ушли, а Бутыль Гоибниу забыли. И вот она лежит тут, пылится среди всякой рухляди. Десять американских долларов, мой мальчик, – и делай с ней все, что твоей душе угодно.

Тогда я говорю:

– Пошлю-ка я ее шутки ради старичку профессору. И приложу записку – дескать, подлинный неиссякаемый сосуд Гоибниу. Представляешь, как он обрадуется?

А Билл О’Бейзин подмигивает и говорит:

– А жена-то его – старая ведьма – как обрадуется, а?

А я говорю:

– Представляешь, если он решит, что это и вправду бутылка Гоибниу?

А Билл О’Бейзин вдруг оборачивается Рациональным Человеком, смотрит на меня строго и говорит белке, сидящей на его плече:

– О Питающаяся Орехами! О чем толкует сей болван? Неужели не может он дойти умишком своим, что Бутыль сия со дня изготовления предназначена Босуэллу Дарэму? Ибо „бос“ по латыни – „бык“; „уэлл“ – производная от англосаксонского существительного „уэлла“, что означает „фонтан“, „источник“; глагола „уэллен“, что означает „бить струей“; англосаксонского же наречия „уэл“» означающего «обильно», и синонимичного наречию прилагательного, значение которого – «здоровый». Что мы в итоге имеем? «Босуэлл» – «фонтанирующий здоровьем бык». Я уж не говорю о его фамилии. Всем известно, что сказать про быка «Дарэм» – все равно что назвать медведя «Мишкой».

– И родился он под знаком Тельца, – поддакиваю я.

А бармен вдруг оказывается облысевшей Алисой, протягивает мне бутылку и говорит:

– Выпей за дом, принявший тебя под свою крышу.

И я вдруг оказываюсь на крыше, скольжу вниз, к краю, и слышу крик Алисы:

– Пей, пей, пей! А не то пропадешь, пропадешь, про…


Я проснулся. Солнце било в глаза. Алиса трясла меня за плечо:

– Очнись, Дэн! Что с тобой?

Я рассказал ей свой сон, в котором перемешались вымысел и реальность. Ведь я на самом деле купил у О’Бейзина бутылку и послал ее профессору, который… Алиса не слушала. Ее, как и меня, мучило другое: жажда. Это чувство было похоже на шершавую жаркую ящерицу, которая пробралась в глотку и разбухает с каждым вдохом.

Облизнув потрескавшиеся губы, Алиса бросила вожделенный взгляд на реку, в которой резвились купальщики, и спросила:

– Если я просто войду в речку, со мной ведь ничего не случится?

– Только будь осторожна, – предупредил я. Слова перекатывались в глотке, словно камешки по дну высохшего озера.

Я очень хотел присоединиться к Алисе, но не мог даже близко подойти к реке. Меня охватывала паника от запаха Пойла, ароматом которого был напоен дующий с реки утренний бриз.

Алиса вошла в реку по пояс, зачерпнула «воду» и принялась обливаться. Пока она занималась процедурами, я решил оглядеться вокруг при свете дня. Слева от меня находились пакгауз и пристань, у которой была ошвартована старая угольная баржа, выкрашенная в ярко-зеленый цвет.

От пакгауза к барже и обратно сновали мужчины и женщины. Они, не обращая внимания на царившее вокруг веселье, перетаскивали на судно баулы и длинные свертки. В баулах находились кости, а в свертках – мумии мертвецов, которым вскоре предстояло вернуться к жизни. Если полученная мною информация верна, то после торжественной церемонии останки перевезут на противоположный берег.

Это было очень кстати. Я решил переправиться на тот берег на барже. Сейчас Алиса выйдет из воды, я изложу ей свой план, и если она согласится пой…

Из-под воды позади Алисы показалась огромная улыбающаяся рожа. Рожа принадлежала одному из тех шутников, которых можно встретить на любом пляже. Им обычно не терпится разок-другой окунуть тебя с головой. Я хотел закричать, но было поздно. И даже если бы я успел крикнуть, Алиса вряд ли услышала бы меня из-за невообразимого гвалта толпы.

Наконец Алиса, отфыркиваясь, вынырнула и застыла с блаженной улыбкой. Потом наклонилась и стала пригоршнями хлебать Пойло.

Это конец. Я очень бы хотел ей помочь. Но мне нельзя этого делать. Теперь она – враг.

Надо бежать. Я успел нырнуть в толпу и услышал ее крик:

– Дэн, иди сюда! Пиво просто отличное!

Горько стеная о потерянной навсегда возлюбленной, я пробрался сквозь толпу и очутился у пакгауза. Убедившись, что Алиса не может меня заметить, я зашел внутрь и остановился в нерешительности, не зная, что делать. Потом, заметив в углу возле канатов корзину со снедью, я схватил ее, развязал один из кожаных мешков, сунул корзину в мешок, вновь завязал его, взвалил на спину и, незаметно пристроившись к цепочке грузчиков, быстренько поднялся по сходням.

Очутившись на барже, я, выждав момент, отделился от остальных, обошел груду сваленных на палубе мешков и, удостоверившись, что с берега меня никто не видит, развязал мешок, вынул корзину, отложил ее в сторону, а содержимое мешка высыпал за борт. Потом украдкой глянул по сторонам – Алисы нигде не было.

Успокоенный, что она не сможет обнаружить меня, я спрятался в мешок, прихватив с собой корзину. Хорошо, что прошлой ночью я не стал раскрывать свой план Алисе.

Не в силах более бороться с тремя мучившими меня чувствами – горем, жаждой и голодом, – я сдался. Сидя в мешке, я думал об Алисе и обливался горючими слезами – что не мешало мне одновременно жадно поглощать оказавшуюся в корзине снедь: апельсин, полтушки цыпленка, полбуханки хлеба и две большие сливы я проглотил одним махом.

Голод я утолил, а фрукты немного приглушили жажду, но полностью избавить от саднящей боли в горле могла только вода. Как назло, кожаный мешок лежал на солнцепеке, очень сильно нагрелся, и хотя я старался держаться как можно ближе к горловине – духота в бауле стояла невообразимая. Я обливался потом, но это был добрый знак: если человек потеет, значит организм не совсем еще обезвожен и мне достаточно время от времени глотать свежего воздуха, чтобы продержаться до конца. Слишком долго я шел к цели, чтобы теперь сходить с дистанции у финишной черты.

Я лежал в кожаном мешке – не могу удержаться от сравнения, – похожий на зародыш в утробе матери. Потел я так, что, казалось, еще секунда – и захлебнусь аммиаком. Снаружи смутно доносились какие-то звуки. Изредка раздавались громкие возгласы толпы.

Когда грузчики, закончив работу, покинули баржу, я рискнул высунуться и глотнуть свежего воздуха. Судя по солнцу, время было около одиннадцати часов, хотя солнце в Онабаке, как и луна, так скособочилось, что полагаться на него с уверенностью было нельзя. Наши ученые говорят, что теплый климат в долине и продолговатая форма солнца и луны объясняются «присутствием в нижних слоях стратосферы силового поля, фокусирующего лучи». С тем же успехом они могли утверждать, что на светила навели порчу злые колдуны, – однако гипотеза ученых мужей вполне удовлетворяла и гражданское население, и военных.

Празднества начались около полудня. Я доел две последние сливы и обнаружил на дне корзины бутылку – судя по всему, с вином. Но рисковать не стал: в вино вполне могли подмешать Пойло.

До меня доносилась музыка. На берегу гремел оркестр, народ распевал псалмы. Потом оркестр внезапно умолк и толпа заревела:

– Да здравствует Мэрад! Мэрад – это Бык! Слава Шиду-Прорицателю!

Оркестр грянул увертюру к «Семирамиде». Ближе к концу музыкального вступления баржа вдруг вздрогнула и отошла от причала. Я не услышал ни стука мотора, ни скрипа паромных канатов. Баржа двигалась сама по себе – еще одно чудо Мэрада.

Увертюра завершилась бурным каскадом аккордов, и кто-то закричал:

– Аллегории – гип-гип-ура!

Толпа отозвалась троекратным возгласом восторга, и наступила тишина. Слышно было только, как волны бьются о борт. Некоторое время никаких других звуков я уловить не мог. Потом послышались тяжелые шаги. Я нырнул в мешок и замер. Кто-то подошел к мешку и сказал:

– Похоже, забыли завязать.

Я узнал рокочущий голос Аллегории.

– Ах, Алли, какая разница? Оставь ты его в покое, – отозвался женский голос.

Я готов был благословлять этот голос, если бы не одно обстоятельство: он принадлежал Алисе.

Я был в шоке. Но настоящий ужас охватил меня через минуту, когда в горловине мешка показалась зеленая четырехпалая лапа. Нащупав шнур, Аллегория стал затягивать горловину, и я увидел перед самым своим носом бирку, прикрепленную к шнуру. На ней было написано:

Миссис Дэниел Темпер.

…Я выбросил в реку останки своей матери!

Этот факт настолько ошеломил меня, что я на время позабыл о другом печальном обстоятельстве: мешок мой наглухо завязан, а у меня нет даже ножа. Похоже, мне суждено умереть от удушья.

Надо мной продолжал громыхать голос Аллегории:

– Как прошла встреча с сестрой, Пегги? Она обрадовалась?

– Конечно! Мы с ней расцеловались, как и подобает сестрам, не видевшимся три года. – Значит я перепутал голос Алисы с голосом Пегги Рурк. – Я ей сообщила обо всем, что случилось со мной. Она тоже начала рассказать о своих приключениях, но я сказала, что мне все известно. Она не могла поверить, что мы следили за ней и ее возлюбленным с той минуты, как они перешли принцу Зоны. Кстати, она очень переживает, что потеряла Темпера. Говорит, что не может без него и обязательно его найдет.

– Жалко, что мы упустили его след на Адамс-стрит, когда он удрал от Поливайнозела, – сказал Аллегория. – Окажись мы там минутой раньше – он был бы уже в наших руках. Впрочем, какая разница? Он ведь полезет разрушать Бутылку. Там его и возьмем.

– Если Темпер доберется до Бутылки, он станет первым, кому это удалось. Тот агент ФБР добрался только до подножия холма, помнишь? – спросила Пегги.

– Если кто и может добраться до Бутылки, – хмыкнул Аллегория, – то это Дэниел X. Темпер. Так говорит Мэрад. А он знает что говорит.

– Вот Дэн удивится, когда узнает, что каждый его поступок в Зоне имел кроме прикладного еще и символическое значение. И что мы буквально тащили его сквозь лабиринт аллегорий, – хихикнула Пегги.

Аллегория захохотал во всю мощь своей крокодильей глотки:

– Мне кажется, Мэрад переоценивает его способности. Вряд ли Темпер понимает иносказательный смысл приключившихся с ним событий. Например, он наверняка не понял, что вошел в Зону, как входит в мир ребенок, – беззубым и безволосым. Понял ли он, что встретил и победил того осла, который сидит в каждом из нас? Что одолел он его лишь тогда, когда отказался от мнимого оружия – фляги с водой – и стал полагаться лишь на собственные силы? Или, допустим, догадался Темпер, что Чокнутые Тарабары являются ходячим укором людям, возомнившим о себе слишком много?

– Он, наверное, помрет, когда узнает, что настоящий Поливайнозел за много миль отсюда, а под его маской скрывался ты, – прыснула Пегги.

– Ну, смысл этого символа он, надеюсь, понял, – заурчал Аллегория. – Поливайнозел – пример того, что богом может стать любой осел, не говоря уже о нормальном человеке. Если же Темпер не смог даже этого понять, то он изрядный болван.

Как ни странно, это я понял.

…Вдруг из винной бутылки, лежавшей на дне корзины, вылетела пробка, и меня окатило – чем бы вы думали – конечно же Пойлом.

Кровь застыла в моих жилах. Если они услышали хлопок пробки… Но, похоже, Пегги с Альбертом ничего не заметили. Аллегория громыхал как ни в чем. не бывало:

– Он встретил Любовь, Юность и Красоту – их нигде нет в таком изобилии, как в нашей долине, – в образе Алисы Льюис. Завоевать ее благосклонность оказалось делом непростым, ибо страждущему Любви, Юности и Красоты нужно преодолеть самого себя. Она отвергала его, дразнила, соблазняла – и чуть не свела с ума. Алиса желала его, но мучилась сомнениями. И Темперу пришлось одолеть свои слабости – комплексы, связанные с беззубостью и облысением, – чтобы добиться ее. И лишь тогда он понял, что его мнимые пороки в глазах возлюбленной были достоинствами.

– Как ты думаешь – он нашел ответ на тот вопрос, который ты задал ему, превратившись в осла?

– Не знаю. Я теперь склоняюсь к мысли, что сначала надо было превратиться в Сфинкса и задать ему наводящий вопрос. Темпер ведь наверняка знает, что ответ на вопрос Сфинкса простой, – это сам Человек. Да, Человек – это ответ на все древние как мир вопросы. Быть может, тогда Темпер догадался бы, к чему я клоню, спрашивая: «Что дальше, человече?»

– А если Темпер ответит на этот вопрос, он тоже станет богом?

– Вот именно что «если», – сказал Аллегория. – Мэрад утверждает, что Темпер стоит на несколько ступеней выше среднего обитателя Мэрадленда. Он реформатор по натуре, идеалист, для которого битва с ветряными мельницами – счастье. В нашем случае Темперу предстоит не только победить ветряные мельницы, которые крутятся в нем самом – неврозы и комплексы, – но и попытаться отыскать запрятанного в нем бога. И вытащить его на свет божий – хоть за волосы. Если Темпер это не сделает – он погибнет.

– Ой, нет! Только не это! – воскликнула Пегги. – я не знала, что Мэрад имел в виду именно это.

– Тем не менее, – зарокотал Аллегория, – именно это он и подразумевал. Мэрад говорит: Темпер либо обретет себя, либо погибнет, потому что не сможет мириться с положением рядового пожирателя Пойла, упивающегося бездельем и живущего по принципу «будь что будет». Он либо станет первым лицом в этом новом Риме, либо погибнет.

Слушать их разговор было, конечно, безумно интересно, но следующие несколько реплик я пропустил мимо ушей. Дело в том, что Пойло продолжало течь из бутылки нескончаемой струей, и мне вдруг пришло в голову, что жидкость может просочиться через горловину мешка, и тогда меня сразу обнаружат. Перепугавшись, я заткнул горлышко пальцем. И стал слушать дальше.

– …потом он пришел на кладбище, – продолжал громыхать Аллегория, – и встретил там Плаксу-Ваксу. Плакса будет вечно причитать и требовать, чтобы мертвецов возвратили в могилы. Он нипочем не согласится оторвать святую задницу от надгробия своей так называемой возлюбленной. Он ведь – оживший символ самого Дэниела Темпера, который горюет о своей лысине с младых ногтей, проклиная лихорадку, лишившую его волос. Он, как и Плакса, в глубине души не желает воскрешения мертвых – ожившая мать будет ему обузой.

В эту секунду давление в бутылке вдруг резко подскочило, палец мой вытолкнуло из горлышка, и меня с головы до ног облило Пойлом. Я стал лихорадочно затыкать бутылку, но Пойло хлынуло мощным потоком, прибывая с ужасающей быстротой. Ситуация была мерзкая: либо я захлебнусь, либо Пойло польется через горловину мешка и выдаст меня с головой.

А тут, вдобавок ко всем моим бедам, кто-то, проходя мимо, тяжело наступил на мешок и едва не раздавил меня. А потом вдруг раздался голос этого нахала:

– Все закончено, Дэниел Темпер! Маски долой!

Я похолодел от ужаса. Это был д-р Босуэлл Дарэм – бог по имени Мэрад. Я узнал его голос, хоть он и приобрел сочность и басовые нотки, которых прежде не было и в помине.

– Я сбросил шкуру Аллегории и вновь принял свой истинный облик, – продолжал Дарэм. – Да-да, это я был Аллегорией, которую ты не хотел признавать. Твой старый учитель. А ведь ты еще со студенческой скамьи не признавал моих аллегорий, не правда ли?

Что ты скажешь теперь по поводу еще одной? Слушай: сначала ты забрался в лодку Харона – старую угольную баржу; затем – в мешок с костями матери. Потом выбросил останки за борт – повинуясь подсознанию, которое не желает ее воскрешения. Разве ты не заметил бирку на мешке? А почему? Не по злому ли умыслу?

Я молчал, боясь пошевелиться.

– Что ж, Дэнни, мальчик мой, – продолжал Дарэм. – Вот ты и вернулся к самому началу. Ты сейчас в утробе матери. Ты всегда хотел сюда вернуться. Знаешь, откуда мне это известно? Ты только не падай в обморок. Помнишь готовившего тебя к походу в Зону психотерапевта? Так вот: доктор д’Йерф – это я. Вспомни-ка, как я люблю каламбуры, и прочитай фамилию доктора задом наперед.

Я не мог поверить своим ушам. И это профессор – добрый, милый человек с превосходным чувством юмора? Я бы и сейчас подумал, что профессор шутит, если бы не Пойло. Еще немного, и я захлебнусь. Шутки профессора заходят слишком далеко.

Не выдержав, я сказал ему об этом.

– «Жизнь не шутка». Помнишь свою любимую поговорку, Дэн? – отозвался Дарэм. – Сейчас посмотрим, как ты ей будешь следовать. Итак, ты в утробе матери. Что ты предпочтешь: захлебнуться родовыми водами или вновь родиться на свет? Я, образно говоря, выносил плод. Дальнейшее зависит только от тебя. Ребенок сам решает, когда ему появиться на свет – и появляться ли вообще. Роженица ничего не в силах изменить. Я, конечно, знаю, как ускорить роды, но ты ведь неродившийся плод и можешь неправильно истолковать мои советы.

Я хотел крикнуть, чтобы он прекратил кривлянье и выпустил меня на волю. Но мне не позволяла гордость.

– Что я должен сделать? – спросил я сиплым голосом.

– Ответить на вопросы, которые я задавал тебе, приняв облик Аллегории и Осла. Тогда ты сумеешь выбраться из мешка. И не надейся, Дэн, я мешок не развяжу.

О чем же он меня тогда спрашивал? Я судорожно пытался вспомнить вопросы Аллегории и Осла. Голова, одурманенная парами Пойла, соображала с трудом. Хотелось выть и царапать мешок ногтями. Но это не выход: чего доброго, Пойла хлебнешь ненароком.

Стиснув кулаки, я усилием воли заставил себя сосредоточиться.

Что же он говорил?.. Что?..

Вспомнил!

Аллегория спрашивал: «Что ты будешь делать дальше?»

А Поливайнозел, погнавшись за мной по Адамс-стрит – улице Адама? – все время кричал: «Что теперь, человече? Что теперь?»

И на что там намекает Сфинкс?

Что ответ на все древние вопросы – Человек.

…Ну конечно же! Как и положено корректным вопросам, загадки Аллегории и Осла содержали в себе ответ.

Вот он: Человек – это больше, чем просто Человек.

Теперь я знаю, что буду делать дальше.

Стряхнув с себя разом шелуху предрассудков, я глотнул Пойла. Жажды как не бывало. От комплексов не осталось и следа. И я приказал бутылке заткнуться. А потом рванулся и, разметав по палубе лоскуты мешка, выпрямился во весь рост.

Мэрад смотрел на меня улыбаясь. Я сразу узнал его, хотя старик превратился в моложавого красавца. Он вырос до шести с половиной футов. Голову украшала пышная шевелюра темных волос. Рядом стояла Пегги. Она была очень похожа на свою сестру. Только волосы рыжие. А я всегда предпочитал брюнеток. Особенно одну из них – Алису Льюис.

– Теперь ты все понял? – спросил Мэрад.

– Все, – ответил я. – Даже то, что весь этот треп про символы – экспромт чистой воды. Вы просто хотели произвести на меня впечатление. Так ведь? Ну, утонул бы я. Вы же сразу могли воскресить меня из мертвых.

– Конечно, но тогда ты не стал бы богом. И не смог бы заменить меня.

– Что это значит? – спросил я озадаченно.

– Мы с Пегги упрямо вели вас с Алисой к этой развязке потому, что нам нужно кому-то передать свое дело. Этот рукотворный мир нам немного прискучил, и мы решили удалиться на покой. А наследником я выбрал тебя. Во-первых, ты отличаешься редкой добросовестностью, во-вторых, идеалист по натуре и в-третьих, обладаешь огромными способностями, которые наконец-то сумел в себе открыть. Дэниел, я просто уверен, что ты преуспеешь в деле отмены «естественных» законов больше, чем я. Твой мир будет гораздо лучше сотворенного мною. Да и не пристало мне, Старому Быку, вечно резвиться по-телячьи.

Мы с Пегги отправляемся в Большое Путешествие. Навестим бывших земных богов. Они расселились теперь по всей Галактике. Знаешь, боги ведь еще очень юны. Особенно по сравнению с нашей Вселенной. Можно сказать, Земля для них вроде начальной школы, закончив которую, боги отправляются совершенствоваться в центры подлинной культуры.

– А что будет со мной?

– Ты теперь бог, Дэнни. Принимай решения сам… Ну, пока. Нам с Пегги предстоит дальняя дорога, – улыбнулся Дарэм той мечтательной улыбкой, которая всегда озаряла лицо профессора, когда он цитировал нам, студентам, свои любимые строки:

…Послушай: там, за дверью, – по соседству,
Не счесть диковинных миров!
Вперед, мой друг!

Пегги с Дарэмом испарились, умчавшись на крыльях космических ветров.

А я стоял и смотрел на реку, холмы, небо, город, на исполненный благоговейного трепета народ… Все это теперь принадлежит мне.

Включая ту черноволосую фигурку – и какую фигурку! – которая машет мне с пристани рукой.

Вы, небось, думаете, что я погрузился в глубокие размышления о том, какая ответственность перед человечеством ложится на мои плечи, – ведь я теперь тот гончар, который будет лепить новый мир по собственному разумению.

Ничего подобного. Я подпрыгнул, исполненный восторга, и выделал, наверное, штук шестнадцать коленцев. А потом пошел к Алисе – по воде.


На следующее утро я сидел на вершине холма, зорко всматриваясь в даль. Как только на горизонте показались огромные десантные планеры, я остановил их полет при помощи телекинеза и пошвырял в реку. А когда морские пехотинцы, побросав оружие, начали барахтаться в реке, я сорвал с них кислородные маски и оставил на произвол судьбы. Правда, потом увидел, что многие не умеют плавать, и перенес их на берег.

Думаю, я обошелся с ними достаточно милостиво – особенно если учесть мое паршивое настроение: всю ночь и утро промаялся болями в ногах и в деснах. Даже Пойло не помогало.

Впрочем, ради такого случая, наверное, не грех и пострадать немного: я ведь начал расти.

И у меня резались зубы.


© Перевод на русский язык, Куртишвили Ш.С., 1994

Взлетевшие из тьмы (рассказы)

Фред Сейберхаген Взлетевшие из тьмы

В первой и единственной атаке, на которую решился Мэлори, берсеркер предстал перед его внутренним взором священником секты, в лоне которой Мэлори был рожден на планете Йетти. В похожем на сон видении, вспыхнувшем в его мозгу, но бывшем аналогией, увы, вполне реального сражения, перед ним возникла высокая, облаченная в сутану фигура за странно деформированной церковной кафедрой, с неистово горящими глазами и угрожающе воздетыми руками-крыльями в широких трепещущих рукавах. Руки-крылья опустились, разом потускнел за окнами церкви свет Вселенной, – и Мэлори был проклят.

Бешено колотившееся сердце сжималось от ужаса перед проклятием, но какой-то частью сознания Мэлори все же воспринимал и себя, и истинную природу своего противника, и то, что сам он вовсе не бессилен перед ним. Ему казалось, что ставшие призрачными ноги сами несут его все ближе к кафедре и демоническому священнику, а вокруг лопаются стекла в окнах церкви и на него с грохотом обрушиваются осколки его собственного жалкого страха. Он уклонился от тех плит гладкого пола, на которых священник, судорожно дергаясь и гримасничая, создавал из ничего злобно ощеренные, щелкающие зубами каменные пасти. Мэлори казалось, что время вдруг застыло и он спокойно может обдумать, куда сделать следующий шаг.

– Оружие, – подумал он, как хирург, дающий указание невидимому ассистенту, – здесь, в моей правой руке!..

От тех, кто пережил подобные сражения и вернулся, Мэлори знал, что нечеловеческий противник являлся каждому в ином обличье и что любое человеческое существо воспринимало и переживало битву лишь как затянувшийся ночной кошмар. Одним берсеркер казался хищным голодным зверем, другим представлялся дьяволом, богом или человеком. Некоторых охватывал ужас до того искажавший реальность, что они не воспринимали зрительного образа, с каким можно было бы встретиться лицом к лицу.

Но так или иначе каждое сражение было кошмарным сном и шло на уровне подсознания. Сознательное мышление подавлялось мягкими электрическими импульсами, глаза и уши были завязаны – это облегчало подавление сознательного мышления, подбородок тоже фиксировался, чтобы не прикусить язык, а обнаженное тело неподвижно висело внутри кокона из силовых полей, предохранявшего от тысяч грав, возникавших при каждом маневре одноместного корабля. Это был кошмарный сон, но сон, когда нельзя проснуться, вскрикнув от ужаса; пробуждение наступало только потом – после победы или отключения компьютера. Или не наступало уже никогда.

В призрачной руке Мэлори внезапно возник мясницкий нож, острый как бритва и тяжелый, как топор гильотины. И столь громаден был он, что, происходи это на самом деле, не то что замахнуться, а даже поднять его было бы нелегко. Мясная лавка его дядюшки на Йетти, как и прочие плоды трудов человеческих на этой планете, давно ушла в небытие, но разделочный нож, заколдованный и совершенный, вновь вернулся к нему, вернулся помочь в беде.

Крепко схватив нож обеими руками, Мэлори шагнул вперед. Кафедра внезапно начала расти и, когда он оказался рядом, уже башней возвышалась над ним. Вырезанный на ней дракон (вообще-то, там полагалось быть ангелу) вдруг ожил и опалил его ярко-красными языками огня. Щитом, возникшим из ничего, Мэлори отразил пламя.

Там, за уцелевшими осколками церковных окон, разливался мрак, пожирая последние отсветы Вселенной. Но Мэлори стоял уже у подножия кафедры и заносил разделочный нож, будто надеясь разрубить от плеча священника, оказавшегося где-то высоко над ним. Затем, не думая больше ни о чем, кроме своей цели, он нанес сокрушительный удар по цоколю кафедры. Та покачнулась, дернулась, но устояла. Снова прогремело проклятие.

Но прежде чем дьявольское наваждение полностью одолело его, прекратилась подача энергии, подпитывавшей сон. Менее чем за секунду реального времени он превратился в расплывчатое видение, а еще через несколько секунд осталось лишь ускользающее воспоминание. Сознание вернулось к Мэлори, хотя глаза и уши были еще завязаны, а сам он парил в мягком и успокаивающем забытьи. Прежде чем полное изнеможение и отключение всех органов чувств подвели разум к черте, за которой начиналось безумие, закрепленные на голове электроды начали колоть его мозг слабыми электрическими разрядами, воспринимавшимися как какие-то зудящие толчки: на грани провала в бездну мозг нуждался в стимуляции. Зуд вызывали клубящийся рассеянный свет перед глазами и странные звуки, казалось, целиком заполнившие его голову, но странным образом возвратившие ему утраченное чувство собственного тела.

И первой вполне осознанной мыслью было: да, только что он сражался с берсеркером и остался в живых. Он победил, или по крайней мере не дал победить себя – иначе его бы не было здесь. Уже одно это – удача, и немалая.


Берсеркеры были врагами, отличными от всех, с какими когда-нибудь приходилось столкнуться человеческим существам, чьи предки назывались землянами. Они обладали хитростью и разумом, но живыми существами не были. Кибернетические реликты отбушевавших тысячелетия назад межзвездных войн, боевые звездолеты-роботы, они подчинялись одной-единственной программе: убивать всякое живое существо, уничтожать любую жизнь, где бы ее ни встретили. Йетти стала последним из множества заселенных человечеством миров, подвергшихся нападению странствующей армады берсеркеров, и можно сказать, ей еще повезло: удалось эвакуировать почти все население. И теперь в ледяной бездне космоса Мэлори и другие пытались защитить и спасти «Хоуп» – последний из гигантских галактических лайнеров с эвакуированными на борту. Внутри этой бронированной сферы в несколько миль диаметром спала, окруженная стасисными полями, бóльшая часть населения планеты. Локальное ослабление полей давало возможность дышать, поддерживая жизнь при искусственно замедленном метаболизме.

Полет до безопасного сектора Галактики должен был занять несколько месяцев – отчаянный бросок сквозь боковые рукава туманности Тэйнарус. Плотность газопылевой материи была здесь столь велика, что не позволяла «Хоупу» разогнаться до субсветовой скорости и уйти в подпространство. Хуже того, приходилось двигаться – по космическим меркам – не быстрее черепахи. При встрече с газовым скоплением плотностью даже на несколько порядков меньшей человеческого дыхания любой звездолет будь то корабль с живым экипажем на борту или машина-берсеркер, уже при скорости в десятки тысяч километров в секунду обрекал себя на неминуемую гибель.

Тэйнарус, не нанесенный ни на одну звездную карту дикий клубок газовых облаков и частиц рассеянной материи, пронизывали извилистые коридоры относительно чистого пространства. Большая часть скопления полностью экранировалась межзвездной пылью от света внешних солнц. Петляя по темным безднам, трясинам и потокам туманности, неслись, стремясь к спасению, «Хоуп» и крейсер конвоя «Джудит», преследуемые сворой берсеркеров. Некоторые корабли-берсеркеры превосходили размерами даже «Хоуп», но сейчас их преследовали только те, что были невелики. В областях с повышенной плотностью межзвездной материи рост массы корабля неизбежно уменьшал возможный предел его скорости, и, осознав это, раса, некогда породившая берсеркеров, стала строить небольшие, зато весьма скоростные корабли.

Слабо вооруженный и неповоротливый «Хоуп» в одиночку не имел ни малейших шансов ускользнуть от быстрых и юрких врагов. Поэтому его и охранял крейсер, маневрировавший так, чтобы постоянно занимать позицию между «Хоупом» и эскадрой преследователей-берсеркеров. «Джудит» нес на борту маленькие истребители, выбрасывая их навстречу приближавшемуся противнику и забирая на борт уцелевших после очередного сражения. В начале этой гонки-охоты их было много – пятнадцать одноместных кораблей-капсул. Теперь же оставалось только девять…

Компьютер жизнеобеспечения капсулы Мэлори постепенно снимал управление мозгом человека, зуд в голове стал стихать и пропал совсем. Вернулось сознание. Ослабление защитных полей подсказало Мэлори, что очень скоро он вновь окажется в мире реальных вещей и живых людей.

Едва дождавшись, пока автоматика введет его «четверку» в док «Джудит», Мэлори принялся торопливо отсоединять контакты, связывавшие его с системами корабля-малютки. Натянув на свое жилистое, сухопарое тело мешковато сидевший комбинезон, он с трудом вылез из тесной кабины и заковылял по гулкому ангару. Краем глаза он заметил, что вместе с его кораблем вернулись три или четыре других и стояли, уже готовые к бою, на своих пусковых платформах. Колебания искусственной гравитации были невелики, но Мэлори то и дело спотыкался и едва не упал, сбегая по короткой лесенке на палубу.

Там его поджидал Петерсен, мрачный широкоплечий мужчина с, казалось, навеки закаменевшими чертами лица и капитанскими нашивками на мундире.

– Я… я… сбил его? – заикаясь пролепетал Мэлори. На борту «Джудит» не слишком придерживались уставных форм обращения, да к тому же Мэлори и не был военным. Конечно, ему доверили боевой корабль, но это было всего лишь жестом отчаяния капитана.

Петерсен угрюмо взглянул на него. Прозвучал беспощадный ответ:

– Мэлори, вы были просто ужасны. Вы даже не представляете, насколько ужасны…

Мир покачнулся перед глазами Мэлори. До этого мгновения он и не догадывался, как важны для него неосознанные мечты о славе, гнездившиеся где-то в самых потаенных уголках души. И только жалкие, нелепые слова сорвались с его губ:

– Но… я думал… мне казалось, я все делал правильно…

Он попытался снова вызвать в памяти тот недавний кошмар. Да, что-то такое… в церкви.

– Ваша жизнь обошлась нам недешево. Двоим пришлось отклониться от намеченных целей, чтобы спасти вас. Я просмотрел ленты памяти орудийного блока – вы на своей «четверке» просто проскочили мимо берсеркера, будто и в мыслях не имели расстрелять его!

Петерсен еще раз внимательно взглянул на Мэлори, пожал плечами и добавил немного мягче:

– Я вас не виню, вы, конечно, просто не сознавали что происходит. Я только констатирую факт. Хорошо хоть, что «Хоуп» находился в этот момент в двух с половиной световых часах впереди и пересекал облако формальдегида. Будь он в зоне видимости, они бы его достали!

– Я… – Мэлори пытался найти хоть какое-нибудь возражение, но капитан молча повернулся и ушел, оставив его стоять на палубе. Возвращались другие корабли. Вздыхали воздушные шлюзы, поскрипывали под корпусами капсул пусковые платформы, и Петерсена ждала масса неотложных дел, куда более важных, чем дискуссия с неудачником. Несколько мгновений Мэлори потерянно топтался на месте, чувствуя себя побитым мальчишкой, побежденным и униженным, потом с тоской оглянулся на свою «четверку». Короткий черный цилиндр диаметром немногим больше человеческого роста покоился на платформе пусковой катапульты, а вокруг уже суетилась команда техников. Еще не остывшее после боя тупое жерло главного лазера отдавало воздуху свой жар, и дымные облачка тянулись к потолку ангара. Это был его «разделочный нож».

Никто из людей не сравнится с машиной, когда речь идет о пилотировании корабля или управлении оружием. Тягучая медлительность нервных импульсов и сознательного мышления исключали для человека прямой контроль над системами корабля в сражении с берсеркером. Подсознание же подобных ограничений не знало. Некоторые из подсознательных процессов не удавалось объяснить просто особой синаптической активностью мозга, и кое-кто из теоретиков предполагал, что процессы эти происходят вне времени. Подобным толкованием возмущалось большинство физиков, но факт оставался фактом: в космических сражениях было не до теоретизирования, а эта теория хотя бы позволяла применять себя на практике.

В бою компьютеры берсеркеров подключались к хитроумным устройствам разброса факторов случайности, обладавшим тончайшей восприимчивостью к внешним условиям и неким подобием предвидения: именно это обеспечивало им преимущество над любым противником, следовавшим одной лишь логике.

Разумеется, компьютеры для управления кораблями применяли и люди, причем добились серьезных успехов в использовании преимуществ, которые давали устройства разброса факторов случайности. И преимущества эти были велики, ибо человек строил такие системы, основываясь на свойствах собственного мозга, отдельные участки которого оперировали как бы во вневременных категориях. Свободный от рамок времени, спешки и торопливости, соединенный с компьютером мозг пребывал в некоем условном мире, где даже летящий свет был неподвижен и застывал подобно кускам льда…

Но скоро обнаружилась и оборотная сторона медали. Некоторые из людей (включая и Мэлори, как он не без оснований полагал теперь) были просто психически не способны выполнить боевую задачу. Казалось, подсознание этих людей совсем не волновали такие преходящие вещи, как жизнь и смерть. Но и это было еще не все. Подсознание даже тех, кто справлялся с задачей, все равно подвергалось жесточайшему стрессу. Один за другим возвращались после сражений корабли, но далеко не все пилоты могли сами покинуть их. И товарищи вытаскивали пилотов из капсул кого в глубочайшей депрессии, кого в жестокой истерике. О нет, пилоты не становились ни безумцами, ни идиотами, но пережившие подобное были раз и навсегда потеряны как партнеры боевого компьютера. На борту «Джудит» слишком поздно осознали гибельный смысл этого обстоятельства. Уже не осталось никого из специально подготовленных пилотов капсул-истребителей, не осталось даже дублеров. И вот настал момент, когда в борьбу вступили и историк Мэлори, и другие столь же бесполезные и необученные люди. Но они были людьми, и, поскольку решающим фактором в сражении был мозг, мозг человека, все еще оставался шанс на отсрочку конца.


Покинув боевую палубу, Мэлори опустошенно побрел в свою маленькую каюту. Последние несколько часов он ничего не ел, но совсем не чувствовал голода. Переодевшись, он устало опустился в кресло и, даже не пытаясь чем-нибудь заняться или просто отдохнуть, бездумно переводил взгляд с койки на стол, книги и катушки с лентами на нем, потом долго рассматривал лежавшую рядом скрипку. Одна-единственная мысль ползала в голове: скоро, очень скоро его должен вызвать Петерсен. Иного выхода капитану теперь просто не остается.

Он даже чуть не улыбнулся, когда как бы в ответ на мысли вдруг ожил коммуникатор и прозвучал приказ немедленно явиться для беседы с капитаном и офицерами крейсера. Отключив связь, Мэлори взял коричневую об- тянутую кожей коробку размером не больше портфеля, выбрав ее из нескольких сотен других, уложенных в отдельном отсеке каюты. На коробке виднелась надпись: «Бешеная Лошадь».

Петерсен мельком взглянул на него, когда он переступил порог овальной стратегической рубки, где вокруг центрального пульта уже сидели все корабельные офицеры, потом задержался на коробке в руках Мэлори.

– Ну что ж, мистер историк, другого выбора у нас, кажется, нет. Люди выбывают из строя один за другим и нам придется воззвать к вашим псевдоличностям. К счастью, мы успели переоборудовать для этого все боевые капсулы.

– Мне кажется, виды на успех прекрасны, – сперва нерешительно, но затем все увлеченнее заговорил Мэлори, усаживаясь в предложенное ему кресло и водружая коробку перед собой. – Псевдоличности, конечно, не обладают подсознанием в прямом смысле слова, но, на чем мы и порешили в нашем недавнем споре, смогут управлять устройствами разброса факторов случайности лучше, чем если бы мы попытались обеспечить управление любым другим путем. Каждая… – он кивнул на коробку, – содержит выдающуюся, хотя и искусственную, личность.

Один из офицеров резко повернулся к Мэлори:

– Большинство из нас не присутствовало при том споре. Нельзя ли объяснить поподробнее?

– Разумеется, – Мэлори откашлялся. – Эти, как их обычно называют, псевдоличности используются при моделировании исторических процессов. Мне удалось забрать их с Йетти несколько сотен. Многие из них – модели личностей военных… – Рука Мэлори мягко легла на коробку, – Вот здесь – реконструкция личности одного из индейских вождей древней Земли. Она не из тех, что мы отобрали для первой попытки, и я принес ее только затем, чтобы продемонстрировать кому это интересно. Каждая из псевдоличностей содержит около четырех миллионов информационных микрокристаллов.

Поднял руку другой офицер:

– Но как удалось создать точную реконструкцию личности, умершей задолго до того, как появилась первая технология прямой перезаписи информации мозга?

– Конечно, мы не можем быть уверены в полной идентичности. Реконструкция проводилась по историческим хроникам и результатам компьютерного моделирования соответствующего периода истории. Это всего лишь модели. Но они смогут послужить военным целям не хуже, чем служили историческим изысканиям, для которых и были созданы. В конце концов, всеми их действиями движет агрессивность и умение принимать самостоятельные решения…

Грохот внезапного взрыва заставил офицеров вскочить. Секундой позже по кораблю разнеслось эхо второго удара. Мэлори успел сделать лишь несколько шагов к двери, когда грянул третий, стократ более сильный взрыв. Словно сама Галактика взорвалась в ушах Мэлори, а перед глазами рушились, падали и летели в никуда обломки оборудования и кресел. Он еще заметил, как начали сдвигаться непроницаемые переборки стратегической рубки, и прежде чем полностью отключилось сознание, отстранение и совершенно спокойно подумал:

– Ну до чего же это нелепо, умереть именно теперь…


Пробуждение было медленным и не слишком радостным. Мэлори осознал, что крейсер, судя по всему, не разрушен полностью, поскольку он мог дышать, а искусственная гравитация позволяла стоять – пока, правда, на четвереньках.

В невесомости, – мелькнула мысль, – было бы, пожалуй, приятнее… – Все тело казалось ему сплошным комком боли, пульсирующей боли, центр которой засел где-то в мозгу. Определить, что именно болит, он даже и не пытался. Мучительной была сама мысль о том, чтобы повернуть голову.

Наконец желание узнать, что же все-таки случилось, пересилило и страх и боль; приподняв голову, он со стоном ощупал ее. Здоровенная шишка на лбу, на лице запеклась кровь из многочисленных порезов. Судя по всему, без сознания он провалялся довольно долго.

Стратегическая рубка выглядела так, словно главное сражение развернулось именно здесь: все завалено обломками, совсем рядом – изувеченное тело, чуть подальше – еще один мертвец… и еще один, наполовину погребенный под пультом управления. Что же… только он и остался в живых? В одной из герметичных переборок зияла громадная дыра, сквозь нее виднелся разгромленный стол кают-компании.

Но что это… что за громадная чужеродная штука тут в дальнем углу? Высотой с хороший шкаф и явно весьма сложной конструкции. Тумбообразные опоры-ноги были казалось, способны двигаться. И эта штука действительно задвигалась, повернулась и направила в его сторону некое подобие орудийной башенки с оптическим прицелом. Леденея от ужаса, Мэлори понял, что перед ним одна из машин берсеркеров, созданная специально для ближнего боя и контрольных операций, и что машина эта видит его.

– Подойди, – сказала машина странным квакающим голосом, пародией на человеческие голоса, некогда принадлежавшие пленным. Электроника механически составляла и воспроизводила записанные на ленту слова и слоги. – Скверна жизни проснулась.

Почти ничего не соображая от страха, Мэлори подумал, что слова, должно быть, относятся к нему, но никак не мог заставить себя сдвинуться с места. В этот момент сквозь дыру в переборке к Мэлори шагнул человек, которого он никогда не видел прежде, – диковатого вида неопрятный парень в грязном комбинезоне без знаков различия, бывшем когда-то военной формой.

– Я вижу, господин, – произнес парень, кланяясь машине. Незнакомец говорил на стандартном межзвездном языке, и хоть голос его был груб, в нем еще слышались отзвуки нормальной речи культурного человека. Он перевел взгляд на Мэлори:

– Эй ты, там, можешь понимать меня?

Пробурчав в ответ нечто нечленораздельное, Мэлори попытался кивнуть и, собрав все силы, приподнялся, но тут же снова беспомощно уселся на пол.

– Есть вопрос, – продолжал человек, делая еще несколько шагов вперед. – Как хочешь – чтобы потом полегче было или потяжелей? Ну, я имею в виду, когда приканчивать будут. Для себя я уже давно решил: хочу, чтоб безболезненно, быстро и не слишком скоро по возможности. Да чтобы и удовольствия кое-какие перепадали, пока не сдох.

Несмотря на все еще пульсирующую в голове боль, Мэлори задумался – и начал понимать. Человек перед ним был одним из тех немногих, кто более или менее добровольно соглашался служить машинам. Таких называли как-то по-особому. Но сейчас Мэлори вовсе не горел желанием произносить это прозвище вслух.

– Хочу, чтобы быстро и безболезненно, – только и сказал он и, морщась от боли при каждом движении, попытался потереть затылок.

Человек смерил его взглядом. – Хорошо, – процедил он наконец и, снова повернувшись к машине, прибавил уже совсем другим, покорным тоном: – Я легко справлюсь с этой раненой скверной жизни. Совсем не опасно оставить нас здесь одних.

Машина обратила оправленную в металл линзу глаза на своего слугу: – Не забывай, – прогудела она, – вспомогательные группы должны быть в боевой готовности. Времени мало. Неудача повлечет за собой неприятные последствия.

– Как я могу забыть, господин, – снова рабски покорно, но с ноткой искренности ответил человек. Еще с минуту машина рассматривала обоих, затем развернулась и двинулась прочь – металлические ноги передвигались неожиданно легко и почти грациозно. Чуть позже Мэлори различил приглушенный шорох закрывающегося воздушного шлюза.

– Ну вот, теперь мы одни, – произнес незнакомец, глядя на Мэлори сверху вниз. – Если хочешь как-то обращаться ко мне, называй меня Гринлиф. Что, есть мыслишка отделаться от меня, а? Если так, уж решим все на месте и сразу.

Он был лишь немногим крупнее Мэлори, но даже внешняя неприглядность опустившегося человека не могла скрыть крепости мышц и силы громадных кулаков.

– Нет? Ну что ж, тогда порядок. Разумное решение. Должен сказать, тебе действительно повезло, если ты сам еще не понял. Берсеркеры – господа совсем другого рода, не то что у людей – правительства, партии, профсоюзы и все такое прочее. Те возьмут у человека все, что им надо, используют да и бросят. У берсеркеров иначе – если ты машине больше не нужен, она просто прикончит тебя, сработает быстро и аккуратно. Конечно, когда ты как следует послужишь ей. Я-то знаю, видел, как это было с другими. Ну а почему бы и нет? Все, что они хотят сделать с нами, – это отнять жизнь, а не мучить.

Мэлори промолчал. Он надеялся, что сможет подняться. Гринлиф («…уж до того не подходит ему имя, что вполне может быть настоящим», – промелькнуло у Мэлори) поколдовал между тем над каким-то приборчиком, который извлек из кармана и держал теперь, почти загородив от Мэлори своей широкой ладонью, и внезапно спросил:

– Сколько кораблей конвоя, кроме этого, прикрывают «Хоуп»?

– Не знаю, – соврал Мэлори. («Джудит» был единственным.)

– Как тебя зовут? – Гринлиф все еще не отрывал взгляда от прибора.

– Эйен Мэлори.

Гринлиф кивнул, причем на его лице не отразилось абсолютно никаких чувств. Он просто отступил на пару шагов и, размахнувшись, изо всех сил нанес Мэлори жестокий удар ногой в живот.

– Это за то, что пытался обмануть меня, Эйен Мэлори, – глухо донесся до него сверху голос укротителя, пока распластавшийся на палубе Мэлори судорожно пытался схватить глоток воздуха. – Пойми наконец, я всегда узнаю, когда ты врешь. Итак, сколько же кораблей конвоя?

Прошло немало времени, прежде чем Мэлори снова смог сесть и выдавить из себя: – Один, только этот.

Действительно ли Гринлиф пользуется детектором лжи или просто пытается представить дело так, задавая вопрос, ответ на который ему известен, – этого Мэлори не знал. Но для себя решил, что отныне будет без тени сомнения говорить одну только чистую правду. Еще пара таких пинков, и он потеряет последние силы, будет беспомощен, ни на что не годен – и машины прикончат его. Он удивился, ибо сделал открытие: умирать ему ни при каких обстоятельствах не хотелось.

– Воинское звание, Мэлори?

– Я штатский.

– А именно?

– Историк.

– Тогда почему ты здесь?

Мэлори снова попытался встать, но, решив, что это все равно ничего не изменит, остался сидеть на полу. Он должен заставить себя ни на секунду не задумываться над случившимся. Стоило только вспомнить об истинном положении вещей, как страх буквально парализовывал его и в голове не оставалось ни единой связной мысли.

– У нас был проект… знаете, я забрал с Йетти несколько сотен… того, что мы называем историческими моделями, – запрограммированных функциональных для исследований по истории…

– Припоминаю, я что-то слышал о таких вещах. А что это за проект?

– Мы хотели попытаться использовать моделирование личности военных в качестве устройств разброса факторов случайности для боевых компьютеров на одноместных кораблях.

– Ага, – Гринлиф по-кошачьи гибко и даже изящно, что совсем не соответствовало его расхристанной внешности, присел перед Мэлори, – и как они действуют в бою? Лучше, чем подсознание живых пилотов? Помни, машины и так знают всё, что можно об этом знать.

– Мы не успели провести пробный полет. Скажите… из экипажа никого не осталось, все погибли?

Гринлиф ответил равнодушным кивком.

– Абордаж был делом плевым – накрылась ваша автоматическая защита. Но я рад, что ты уцелел и у тебя достаточно мозгов, чтобы сотрудничать с нами. Это поможет моей карьере.

Он взглянул на дорогой хронометр, нелепый на грязном запястье. – Пошли, Эйен Мэлори. Нас ждут великие дела.

Мэлори с трудом поднялся и последовал за ним в сторону боевой палубы.

– Машины и я, мы уже осмотрели здесь все, Мэлори. Эти девять маленьких боевых кораблей, которые у вас на борту, – большая ценность и должны быть использованы в деле. Машины теперь уже уверены, что достанут «Хоуп», но там наверняка действуют автоматические защитные установки, и, думаю, они покрепче, чем на этой барже. За время охоты машины потеряли уже много своих и поэтому хотят теперь использовать эти девять капсул; они будут чем-то вроде передового отряда. Ты, точечно, знаком с военной историей?

– Немного, – ответ не вполне соответствовал действительности, но возражений не последовало. Детектор лжи, если это действительно был он, снова лежал у Гринлифа в кармане. Но Мэлори все равно не хотел рисковать больше, чем было необходимо.

– Ну тогда тебе наверняка известно, как некоторые генералы на древней Земле использовали вспомогательные отряды. Они просто гнали их впереди основной армии, которой доверяли. При первой попытке к бегству их ждала смерть от своих же, и, естественно, они были первыми, кого уничтожал в бою противник!..


На боевой палубе Мэлори почти не заметил разрушений. Девять маленьких мощных кораблей ждали на пусковых платформах, заправленные топливом, с полным боекомплектом. Все, что следовало сделать после возвращения последних экипажей, было как всегда выполнено техниками за считанные минуты.

– Мэлори, пока ты тут отдыхал без сознания, я заглянул в блоки управления. Они что, вроде бы не полностью автоматические?..

– Не полностью. На борту должен находиться управляющий интеллект или устройство разброса факторов случайности.

– Мы должны выслать помощь берсеркерам, Мэлори, – Гринлиф снова взглянул на свой хронометр. – У нас меньше часа, чтобы что-нибудь придумать, плюс еще два часа на саму работу. И чем быстрее, тем лучше. Если опоздаем, о нас можно будет только пожалеть. – Казалось, эта мысль доставляла ему прямо-таки чувственное удовольствие. – Так что ты предложишь?

Мэлори открыл рот, словно собирался что-то сказать, но не произнес ни слова.

Гринлиф продолжал: – Не может быть и речи, чтобы сунуть сюда модели вояк – они вряд ли пожелают добровольно сыграть роль простого пушечного мяса. Это же, я думаю, личности каких-нибудь полководцев? Но может, у тебя найдется парочка типов другой профессии, более покладистого сорта?

Мэлори привалился к спинке пустого кресла офицера-координатора. Он помолчал, заставив себя как следует продумать мелькнувшую мысль, и лишь тогда заговорил:

– Случайно у меня есть несколько таких личностей, но они представляют интерес только для меня самого как для историка. Впрочем, пойдемте…

Мэлори провел Гринлифа в свою каюту и удивился, обнаружив, что ничего здесь не изменилось. На койке все так же лежала его скрипка, на столе – ленты с музыкальными записями, книги и несколько псевдоличностей – аккуратно уложенные в стопку округлые кожаные коробки.

Мэлори взял верхнюю: – Этот человек – из того же клана, к которому я охотно причисляю и себя, – он был скрипачом. Его имя, вероятно, ничего вам не скажет.

– Я не слишком силен в истории музыки.

– Он был землянином, жил в двадцатом веке новой эры и, как я слышал, очень верил в Бога. Если сомневаетесь, можем включить его псевдоличность – спросите у него сами, что он думает о войнах и сражениях.

– Да, уж это не помешает.

Мэлори показал нужную розетку рядом с небольшой консолью компьютера, и Гринлиф сам подключил коробку.

– Ну и как с ним общаться?

– Просто говорите.

Хмыкнув, Гринлиф обратился к кожаной коробке: – Ваше имя?

– Альберт Бэлл. – Доносившийся из динамика голос оказался намного ближе к человеческому, чем недавний голос машины-берсеркера.

– Как бы вам понравилась мысль заняться войной, Альберт?

– Даже подумать противно.

– А не хотите сыграть нам что-нибудь на скрипке?

– С удовольствием. – Скрипка однако не зазвучала.

Вмешался Мэлори: – Если действительно хотите послушать музыку, нужно подключить еще несколько контактов.

– Не будем терять время. – Гринлиф отсоединил блок Альберта Бэлла и начал перебирать другие коробки. Нахмурился, читая незнакомые имена. В стопке было всего двенадцать-пятнадцать коробок.

– Что это за люди?

– Современники Альберта Бэлла. Тоже люди искусства. – Мэлори опустился на койку, чтобы хоть немного прийти в себя. Ему казалось, еще минута – и он снова потеряет сознание. Когда чуть полегчало, он с трудом поднялся и встал рядом с Гринлифом, все еще перебиравшим коробки.

– Вот это – модель Эдварда Мэннока. Он был слеп на один глаз и не годился ни к какой военной службе. Просто физически не годился. – Мэлори показал на другую коробку: – А этот человек служил в кавалерии, правда, совсем недолго, потому что любая лошадь почему-то обязательно сбрасывала его, так что он очень скоро оказался в обозе. А вот этот – этот был хрупким юношей, страдал туберкулезом и умер, когда ему исполнилось всего лишь двадцать три стандартных года.

Гринлиф отложил коробки и повернулся – Мэлори почувствовал, как мускулы избитого тела сжались в ожидании нового зверского удара. Нет, это будет уж слишком, это убьет его, еще один такой удар – и все…

– Порядок. – Гринлиф опять бросил долгий взгляд на хронометр. Потом со слабой улыбкой уставился на Мэлори. Улыбка эта, как ни странно, выражала что угодно, кроме того чувства, которое должна была выражать, – человеческой радости.

– Порядок. Музыканты, я так думаю, злейшие враги вояк. Если машины согласятся, мы вмонтируем их в корабли и пошлем в бой. Эйен Мэлори, я, быть может повышу твою награду. – Улыбка стала шире. – Не исключено, что, сложись все, как я задумал, мы купим себе еще один стандартный год жизни.

Когда через несколько минут машина вновь объявилась на «Джудит» и Гринлиф принялся с поклонами излагать свой план, Мэлори к своему ужасу обнаружил, что тоже кланяется.

– Продолжайте, – утвердительно объявила машина, – иначе зараженный жизнью корабль может ускользнуть от нас в грядущей битве.

С этими словами машина удалилась – должно быть, спешила закончить ремонт на корабле-роботе.

Вдвоем они справились быстро: все, что им нужно было сделать, – это открыть люк корабля, вынуть псевдоличность из ее ящика-обиталища, подсоединить стандартные контакты и снова задраить люк. Работа шла в спешке, и контроль псевдоличности ограничивался короткими диалогами. Большинство ответов было ничего не значащими общими фразами (о несуществующей погоде, блюдах древней кухни и напитках), звучавшими, как знал Мэлори, дружелюбно и непринужденно.

Все шло вроде бы нормально, но в последнюю минуту Гринлифа снова одолели сомнения: – Надеюсь, эти чувствительные джентльмены будут все же мужественно защищаться, когда дойдет до дела? Они же в состоянии разобраться что к чему, не правда ли? Машины не ждут от них геройских подвигов, но допустить, чтобы они перетрусили, мы тоже не можем…

Мэлори на грани полного изнеможения дергал в этот момент заклинившийся люк «восьмерки», и когда тот внезапно отошел, чуть не свалился с покатого бока капсулы.

– …Они должны врубиться в ситуацию в первую же минуту после запуска, по крайней мере в общих чертах. Вряд ли они поймут, что находятся в космосе, но я на это и не рассчитываю. Ну а дальше… Полагаю, ты сам побывал в шкуре солдата. И если они уклонятся от боя… ты знаешь, что делают с непокорными передовыми спецотрядами!

Когда они уже подключали контакты псевдоличности к компьютеру восьмой капсулы, на контрольный вопрос вдруг последовало:

– Я хочу, чтобы мою машину покрасили в красный цвет.

– Будет сделано, сэр, – быстро ответил Мэлори, захлопнул люк и поспешил к «девятке».

– Это еще что? – Гринлиф хмуро взглянул на хронометр и тоже шагнул к следующей капсуле.

– Я думаю, маэстро заметил, что ему предстоит путешествие на каком-то виде транспорта. Ну а почему он желает ехать на красном… – Мэлори буркнул что-то невразумительное и взялся за люк «девятки», оставив вопрос висеть в воздухе.

Наконец все истребители были готовы. Гринлиф положил было палец на пусковую клавишу, но вдруг снова заколебался и испытующе вгляделся в глаза Мэлори. – Мы неплохо поработали вместе и заслуживаем награды: пока все идет как нужно… Тебе когда-нибудь приходилось видеть, как сдирают кожу с живого человека?

Чтобы не упасть, Мэлори прислонился к переборке:

– Я же сделал все что мог…

Гринлиф нажал пусковую клавишу. Многоголосый вздох воздушных шлюзов – и капсулы вышли в пространство. Экран над консолью офицера-координатора вспыхнул голографическим изображением.

В самом центре экрана жирной зеленой кляксой висел «Джудит» в окружении девяти неуверенно рыскавших зеленых точек. Много дальше застыл плотный комок других точек – красных. Это было все, что осталось от так долго и беспощадно преследовавшей «Хоуп» своры берсеркеров. «По меньшей мере пятнадцать красных точек», – мрачно подытожил про себя Мэлори.

– Вся штука в том, – буркнул Гринлиф, словно размышляя вслух, – чтобы правильно обработать их. Обработать так, чтобы своих начальников они боялись больше врага.

Он потянулся к приборной панели и включил связь. Теперь его голос звучал в каждой из капсул.

– Внимание, боевые корабли с первого по девятый! – пролаял он. – На вас нацелены орудия превосходящих вас сил, при первой же попытке к неповиновению или бегству последует жестокое наказание…

Еще целую минуту он продолжал в том же духе, а Мэлори всматривался в экран. Он чувствовал приближение схватки, о которой говорил берсеркер. Поток экранирующих частиц прорезал участок туманности, где находились «Джудит» и диковинная гибридная эскадра, и этот поток должен был пересечься с их курсом. «Хоуп» из-за расстояния совершенно невидимый в черной глубине голограммы, мог бы воспользоваться этим, чтобы уйти от преследования, но берсеркеры действовали быстрее…

Экран словно подернулся туманом, и Гринлиф умолк – стало ясно, что связь скоро оборвется. Некоторое время сквозь треск помех прорывались механические голоса берсеркеров, что-то приказывавших отряду вспомогательных кораблей, но и они вскоре потонули в общем шуме и треске – связь пропала окончательно. Как ни странно, преследование «Хоупа» все не начиналось.


На боевой палубе повисла тишина, лишь изредка нарушаемая потрескиванием экрана. Пусковые платформы вокруг, казалось, молча ждали возвращения ушедших.

– Вот и все, – сказал наконец Гринлиф. – Теперь остается только ждать. – Он снова скривил лицо в некоем подобии улыбки и, судя по всему, явно наслаждался ситуацией.

Мэлори с любопытством взглянул на него: – Как это у вас получается – так легко идти на все это?

– А почему бы и нет? – Гринлиф поднялся и встал перед бесполезной теперь консолью. – Знаешь, если в один прекрасный день человек отказывается от всех своих прежних привычек, привычек скверны жизни, и сам себе признаётся в этом, понимая, что действительно покончил со всем, то новый способ существования оказывается не столь уж плох. Иногда, если машины берут пленных, есть даже женщины.

– Сладость жизни, – сказал Мэлори. Он произнес вызывающее, почти скабрезное прозвище вслух и не почувствовал страха.

– Сам «сладость жизни», малыш, – Гринлиф все еще улыбался. – Впрочем, кажется, ты смотришь на меня свысока. Но теперь сам засел так же глубоко, как и я. Нe припоминаешь?

– А мне жаль вас…

Гринлиф коротко и презрительно хмыкнул, сочувственно покачав головой. – У меня будет, пожалуй, более долгая и безболезненная жизнь, чем у большинства людей. Говоришь, одна из этих моделированных личностей умерла в 23 года? Это что, средняя продолжительность жизни была тогда такая?

На лице Мэлори показалась странная полуулыбка-полугримаса. – Ну, для его поколения в Европе – пожалуй. Там как раз была большая война. Ее называли Первой мировой…

– Но ты же сказал, что он умер от болезни?

– Ни в коем случае. Я сказал только, что у него была болезнь, туберкулез, и, конечно, рано или поздно он бы от нее умер. Но он погиб на войне, в 1917 году новой эры, в местности, называвшейся Бельгией. Насколько я помню, тело его не было найдено – огонь заградительной артиллерии полностью уничтожил и его самого, и аэроплан.

Гринлиф примолк было и вдруг взорвался: – Аэроплан! Что ты плетешь?!

Мэлори выпрямился и, хоть стоять было больно, уже не опирался на кресло. – Теперь я расскажу: Георг Гойнемер, так звали его, сбил пятьдесят три вражеских аэроплана, прежде чем погиб сам. Стой! – В голосе Мэлори послышались такие сила и твердость, что Гринлиф, угрожающе шагнувший к нему, опешил. – Прежде чем ты это сделаешь, подумай хорошенько, на чьей стороне – твоей или моей – будет победа в бою там, снаружи.

– В бою…

– Там девять кораблей против пятнадцати, если не больше, берсеркеров, но мне есть на что надеяться. Псевдоличности, которых мы послали в бой, не дадут перерезать себя, как баранов.

Гринлиф еще несколько мгновений пристально смотрел на него, потом вдруг метнулся к консоли координатора. Экран все еще был белым как молоко, лишь полосы помех пробегали по его поверхности; увидеть или предпринять что-либо было невозможно. Гринлиф медленно опустился в кресло.

– Что же это ты со мной натворил? – выдохнул он. – Сборище увечных музыкантов… Ты не мог солгать обо всех!

– О, каждое сказанное мной слово было правдой. Конечно, не все летчики Первой мировой войны были инвалидами. Многие были в отличной форме, прямо-таки фанатично заботились о своем здоровье. И что все они были музыкантами, я тоже не говорил, хотя, разумеется хотел, чтобы ты решил именно так. Бэлл – самый талантливый музыкант из всех летчиков его времени, но и он был всего лишь любителем. Правда, всегда повторял, что терпеть не может свою основную профессию.

Гринлиф по-стариковски скорчился в своем кресле:

– Но один же был слепой… это невозможно!..

– Так думали и его враги, когда в начале войны выпустили его из лагеря. Да, Мэннок был слепой на один глаз. Ему пришлось обмануть врачей из комиссии, чтобы попасть в армию. Трагедия выдающихся людей прошлого в том, что они расходовали все свои силы на уничтожение друг друга. В те времена воевали не с берсеркерами, а с теми, кого можно лихо разгромить, пустив в дело аэропланы и пулеметы. Правда, как мне кажется, человечество всегда противостояло берсеркерам в том или ином обличье…

– Погодите, я хочу убедиться, что правильно вас понял, – теперь Гринлиф говорил почти просительно: – Мы что, послали псевдоличности девяти военных летчиков?

– Девяти лучших из лучших. Историки считают, что эти девять вместе взятые могут засчитать себе более пятисот побед в воздушных боях. Конечно, не обошлось без преувеличений, но все же…

Снова молчание и тишина. Гринлиф медленно развернул свое кресло к экрану. Поток частиц стал иссякать. Сидевший на полу Мэлори снова встал, на этот раз совсем не чувствуя боли. Почти свободная от помех голограмма показывала одну-единственную светящуюся точку, выплывшую из эпицентра боя и стремительно приближавшуюся к «Джудит». И эта точка была красной.

– Конец, – сказал Гринлиф и встал. Медленно вытянув из кармана незнакомое, но явно огнестрельное оружие, он направил его на сжавшегося в комок Мэлори, но вдруг снова изобразил дружелюбную улыбку и покачал головой.

– Не-ет, тобой пусть лучше займутся машины. это будет тебе более чем неприятно…

Как только послышался шорох воздушного шлюза, Гринлиф поднял оружие к виску. Взгляд Мэлори неотрывно следил за ним. Щелкнул замок внутренней двери шлюза, и Гринлиф нажал на спуск.

Одним прыжком Мэлори оказался возле Гринлифа и выхватил из обмякшей руки оружие прежде чем мертвое тело коснулось пола. Крутнувшись на месте, он направил дуло в сторону раздвигавшихся створок шлюза. Стоявший в шлюзе берсеркер был тем же самым, что и раньше, или, во всяком случае, той же модели. Но вид его изменился почти до неузнаваемости. Одна металлическая лапа была наполовину срезана – из обрубка свисали оборванные провода. Весь корпус был изрешечен небольшими пробоинами, а над головой, словно нимб, переливалась корона электрических разрядов.

Мэлори выстрелил, но машина не прореагировала на разрывную пулю. Ну да, ясно, разве они дали бы человеку оружие, опасное для них же? Изуродованная машина, все еще словно не видя Мэлори, сделала несколько неуверенных шагов вперед и склонилась над Гринлифом, голова которого была наполовину снесена выстрелом.

– Про… про… пре-дательство, – проквакал берсеркер. – Весьма неприятные… весьма неприятные сти… сти… стимулы… скверна жизни… скверна жизни… она…

В это мгновение Мэлори, подкравшись к машине сзади, сунул дуло своего оружия в одну из все еще исходивших жаром лазерных пробоин – отличная работа, проделанная для него Альбертом Бэллом, а может, Фрэнком Люком или Вернером Фоссом. Всего-то две разрывные пули, и берсеркер рухнул на тело Гринлифа. Он лежал теперь так же тихо, как человек под ним. Медленно растаял электрический нимб.

Мэлори отступил, не отрывая взгляда от лежащих, затем повернулся к экрану. Красная точка, изображение корабля-робота, стремительно удалялась от «Джудит». Лишенный управляющего начала берсеркеров, бессмысленный и никчемный теперь механизм…

Из редеющего облака атомных частиц внезапно вынырнула точка. Зеленая точка. Через минуту вернувшаяся «восьмерка» мягко опустилась на палубу, с легким щелчком уткнувшись в демпферы пусковой платформы. Раскаленное жерло лазера сразу начало дымиться. Глубокие шрамы почти целиком покрывали броню корабля.

– Я могу записать на свой счет еще четыре победы, – сообщила псевдоличность, едва Мэлори открыл люк. – Моя эскадрилья принесла сегодня большие жертвы во имя отечества, но люди сделали все возможное чтобы обеспечить мне хорошее прикрытие с тыла. Противник по численности превосходил нас более чем вдвое, но не думаю, что ушел хоть один. Однако я должен заявить решительный протест: моя машина до сих пор не покрашена в красный цвет!

– Я тотчас позабочусь об этом, сэр, – пробормотал Мэлори, отсоединяя клеммы боевого корабля. Он понимал, что выглядит довольно глупо, давая какие-то заверения начиненному электроникой блоку. Но движения его были осторожны и почти нежны, когда он нес псевдоличность к коробкам, все еще лежавшим на палубе. На коробках было крупно начертано:

АЛЬБЕРТ БЭЛЛ… УИЛЬЯМ ЭВЕРИ БИШОП… РЕНЕ ПОЛЬ ФОНК… ГЕОРГ МАРИ ГОЙНЕМЕР… ФРЭНК ЛЮК… ЭДВАРД МЭННОК… ШАРЛЬ НЮНЖЕСЕР… МАНФРЕД ФОН РИХТГОФЕН… ВЕРНЕР ФОСС…

Они были англичанами, американцами, немцами, французами… Они были евреями, скрипачами, инвалидами, пруссаками, озлобленными бунтарями, весельчаками, гуляками, христианами… И еще многим-многим другим были эти девять. Наверное, существует лишь одно слово, способное объять все разом, – ЧЕЛОВЕК.

И хотя в эту минуту ближайшие люди были за много миллионов миль от него, Мэлори не чувствовал себя одиноким. Заботливо и бережно опустил он псевдоличность в футляр, хотя и знал, что даже сила, тысячекратно превосходящая силу его рук, не способна повредить ей. Может, в «восьмерке» хватит места и для этой коробки, когда он попытается догнать «Хоуп».

– Похоже, мы остались только вдвоем, Красный Барон.

Человек, которого моделировала копия, погиб в небе Франции в возрасте немногим более 26 лет, после восемнадцати месяцев непрерывных боев, приносивших ему лишь победы и славу…


А до этого, в кавалерии, каждая лошадь снова и снова сбрасывала его.


© Перевод на русский язык, Башлакова Н.В., 1994

Альфред Э. Ван-Вогт Черный разрушитель

Вперед, рыщущий Кёрл! Черная, безлунная, почти беззвездная ночь нехотя отступала перед неумолимой багровой зарей, подкрадывающейся слева. То был неверный унылый свет, в котором не чувствовалось ни тепла, ни успокоения, и этот холодный свет медленно прояснял пейзаж, подобный ночному кошмару.

И когда тускло-красное солнце поднялось наконец над изломанным горизонтом, обозначив черные зубчатые скалы и черную же безжизненную равнину, – тут Кёрл понял, что это все он уже видел.

Он внезапно застыл. Дрожь пробежала по его телу, мускулы свело жестокой судорогой. Огромные передние лапы – вдвое длиннее задних – дернулись, выпустив сразу все острые как бритва когти. Толстые щупальца, торчащие из шеи, напряглись, прекратив волнообразное движение.

Устрашающего вида зверь принялся вертеть во все стороны громадной кошачьей головой, слуховые волоски на его ушах нервно затрепетали, ловя каждое дуновение ветерка, каждый шорох в эфире.

Увы! Волоски-антенны не могли уловить знакомых импульсов-покалываний, приятно щекотавших его нервы в прежние времена. Нигде не чувствовалось даже намека так необходимых ему ид-созданий. В отчаянии Кёрл припал к скале; его мощная, похожая на кошачью, фигура вырисовывалась на фоне багровеющего неба грубым силуэтом черного тигра, отдыхающего на черном камне посреди сумрачного мира.

Он всегда знал, что день этот придет. Все бесчисленные века непрерывной охоты неминуемо приближали тот ужасный час, когда он должен был возвратиться туда, откуда начинал свою методичную охоту, но уже в мир, почти лишенный ид-созданий.

Горькая истина волной накатилась на него – бесконечная пульсирующая боль в самой глубине его существа. Он начинал здесь, когда на каждой сотне миль его бескрайних владений было несколько ид-созданий, обреченных безжалостному уничтожению. Но теперь, в этот последний час, Кёрл слишком хорошо знал, что не пропустил ни единого. Ид-созданий не осталось. На всех сотнях тысяч квадратных миль, которые он по праву жестокого завоевателя сделал своей вотчиной – еще до того как соседние кёрлы ограничили его владения, – не было больше ни одного ид-создания, чтобы дать пищу бессмертному во всех прочих отношениях механизму, каким было его тело.

Фут за футом он прошел эти мили. И сейчас сразу узнал скалу впереди, и черный каменный мост, и причудливый извилистый туннель под ним. Именно здесь он долгие дни лежал когда-то, поджидая, пока безмозглое змееподобное ид-создание выползет из своей норы погреться на солнышке, – это был его первый охотничий трофей после того как он осознал абсолютную необходимость организованного истребления.

Кёрл облизнулся, со злорадством припомнив, как его истекающая слюной пасть разрывала добычу на вкуснейшие кусочки. Но жуткая мысль о вселенной без ид-созданий заставила улетучиться сладкие воспоминания, оставив лишь предчувствие неизбежной смерти.

От безысходной тоски он зарычал; злобный дьявольский звук завибрировал в воздухе, отразившись многократным эхом от нагромождения скал, вернулся назад, отзываясь в Кёрле неистовой дрожью. О, как ему хотелось жить.

И тут он заметил ее…

Вдалеке, над пологим холмом, – крошечную светящуюся точку, почти мгновенно выросшую в металлический шар. Огромная сияющая сфера просвистела над Кёрлом, промчалась над темной линией холмов, на секунду зависла почти неподвижно, затем провалилась вниз и исчезла из виду.

Кёрл словно очнулся. Быстрее любого тигра он помчался меж скал, круглые черные глаза его зажглись адским желанием. Слуховые волоски вибрировали, принося весть об ид-созданиях, – их было так много, что тело слабело от приступов безумного голода.

Маленькое солнце висело малиновым диском в темно-пурпурных небесах, когда он, прячась за скалой, глядел вниз на осыпавшиеся руины гигантского города. Серебряный шар, несмотря на свои громадные размеры, выглядел удивительно неприметным среди бесконечного моря руин. Сокрушающая своей тяжестью скалы металлическая штуковина покоилась в люльке, выдавленной в грубой и неподатливой породе.

Кёрл пристально вглядывался в ярко освещенное отверстие, открывшееся в нижней части шара. Оттуда выходили странные двуногие существа. Кёрл судорожно сглотнул; разум его на мгновение затуманил дикий порыв, он едва не бросился вперед, готовый растерзать эти хлипкие тела, источавшие аромат ид-колебаний.

Однако какие-то смутные воспоминания остановили этот безумный бросок. Воспоминания разбудили в нем страх: почему двуногие поверх своих настоящих тел напялили на себя вторую, поблескивающую на солнце полупрозрачную шкуру?

Внезапно нахлынули новые воспоминания. О тех полузабытых днях, когда раскинувшийся внизу город был огромным метрополисом в зените славы и могущества, но менее чем за век пришел в упадок, еще до появления огненных пушек, обладатели которых знали только одно: чем меньше будет выживших, тем больше останется для каждого ид-созданий…

Оружие! Вот что удержало его на месте, заставив корчиться в туманящих рассудок волнах ужаса. Он видел себя убитым летящими металлическими шариками, сожженным струей адского огня.

Но Кёрл уже понял, откуда взялись эти существа. Это ведь просто научная экспедиция с другой звезды. В давно минувшие времена кёрлы тоже думали о космических полетах, но катастрофа случилась слишком быстро, чтобы эти мечты стали чем-то бóльшим, чем просто мечтами.

И ученые наверняка прилетели сюда исследовать, а не убивать. Ученые по-своему глупы. Это придало ему смелости, и он рискнул показаться на открытом месте. И тут же увидел, что двуногие заметили его: все они повернулись и смотрели в его сторону. Один, самый маленький в группе, вытащил из коробки на поясе блестящую металлическую трубку и держал ее наготове. Кёрл прыжками понесся вперед, всем своим существом содрогаясь от страха, но поворачивать было уже поздно.


В наушниках командира корабля Эла Мортона раздался нервный смешок Грегори Кента, химика экспедиции. Этот булькающий звук неизменно означал, что Кента терзают сомнения. Мортон оглянулся и увидел, что химик вертит в руках извлеченный из кобуры пистолет.

– Похоже, у меня не будет больше случая встретиться с более крупной дичью, – пробормотал Кент.

Мортон гоготнул в микрофон.

– Это как раз одна из причин, почему ты оказался в экспедиции: ты никогда не упускаешь случая.

Смех Мортона повис в тишине. Увидев мчащегося к ним меж черных скал монстра, командир невольно шагнул вперед – сквозь полупрозрачный металлитовый скафандр угадывалась его мощная фигура с внушительными мышцами. Из наушников до него доносились комментарии:

– Не хотел бы я повстречать эту крошку темной ночью в переулке…

– Да брось ты! Это наверняка разумное существо. Возможно, даже представитель господствующей расы.

– Обычная большая кошка, если не считать этих щупалец и слишком длинных передних лап…

– Судя по физическому развитию, это существо адаптировано к окружающей среде скорее как животное, нежели как мыслящий субъект. – Мортон узнал голос Зиделя, психолога экспедиции.

– Хотя, с другой стороны, приближается оно к нам не как безмозглая тварь, а как существо, вполне отдающее себе отчет в том, что мы можем представлять для него опасность. Взгляните, как он скован в движениях, как на- сторожен – очевидно, он боится вооруженных людей. Хотел бы я взглянуть на его щупальца. Если они оканчиваются чем-то вроде пальцев, то перед нами безусловно потомок некогда населявших город существ. Попробуем наладить с ним контакт – это здорово нам поможет, даже если и выяснится, что он деградировал в не помнящего истории примитива