загрузка...
Перескочить к меню

Криминальная история христианства. Поздняя античность. Книга 2 (fb2)

файл не оценён - Криминальная история христианства. Поздняя античность. Книга 2 (пер. В. Хмара) 2215K, 751с. (скачать fb2) - Карлхайнц Дешнер

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




КРИМИНАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ ХРИСТИАНСТВА

ПОЗДНЯЯ АНТИЧНОСТЬ

Книга вторая


KARLHEINZ DESCHNER

KRIMINALGESCHICHTE DES CHRISTENTUMS

ROWOHLT


ERSTER BAND DIE FRUHZEIT


Карлхайнц Дешнер


Пер. с нем. В. Хмары. — М.:

ТЕРРА, 1999. - 544 с.

ISBN 5-300-02658-1 (кн. 2)

ISBN 5-300-00789-7

© 1986 by Rowohlt Verlag GmbH, Reinbek bei Hamburg

ГЛАВА 1 КАТОЛИЧЕСКИЕ «ДЕТИ-ИМПЕРАТОРЫ»

«Эти правители следовали примеру великого Феодосия».

Историк Церкви кардинал Гергенретер1

«Императоры тоже были благочестивыми католиками».

Петер Браун2

«Мир гибнет».

Св. Иероним3
РАЗДЕЛ ИМПЕРИИ. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДВУХ ДЕСПОТИЧЕСКИХ КАТОЛИЧЕСКИХ ГОСУДАРСТВ

В год посвящения Августина в епископы (395 г.) в Милане скончался император Феодосии I. Высший клир церкви постоянно натравливал его на язычников, евреев, «еретиков», а также на внешних врагов империи. Св. Амвросий и? Августин его восхваляли, И уже в V в. церковники дали человеку, который мог проливать кровь как воду, прозвище «Великий».

После кончины Феодосия Римская империя была разделена между его двумя сыновьями. Западная Римская империя прекратила существование уже в 476 г., а Восточная Римская империя под названием Византийская — просуществовала до 1453 г.

Но видимость единства оставалась. Некоторые законы издавались от имени обоих правителей; принятые же сепаратно зачастую действовали в обеих частях. Однако постепенно нарастало отчуждение. Политически каждая часть Империи вела обособленное существование, и возникшая вскоре конкуренция способствовала взаимному ослаблению. И в культурном отношении части империи чем дальше, тем больше отдалялись друг от друга. На Западе греческий язык вскоре почти забывается, а на Востоке латинский, сохраняя свой официальный статус, в реальной жизни все заметнее вытесняется греческим. Еще при сыновьях Феодосия начинаются конфликты, в которых германские племена уже играют существенную роль. На Востоке происходит стремительная смена фактических властителей. На Западе свыше десяти лет государственными делами руководит Стилихон, женившийся на Серене, племяннице Феодосия4.

После этого раздела никогда впредь ни один монарх не объединял всю Римскую империю под своей властью. В Константинополе семнадцатилетний Аркадий (395—408 гг.) правил восточной частью империи. Ее территория все ещё была огромна: вся современная Румыния, Сербия, Болгария, Македония, Греция, кроме того Малая Азия, полуостров Крым, Сирия, Палестина, Египет, часть Ливии и Пятиградье. Из Милана одиннадцатилетний Гонорий (395—423 гг.) повелевал западной частью, которая была больше и богаче восточной, но политически менее значимой.

Оба малолетних императора, опекаемые церковью и превозносимые за благочестивость, продолжали религиозную политику своего отца. Так, Феодосии, считая борьбу с «ересью» одной из своих важнейших задач, издал более двадцати указов против еретиков, а его сыновья и их преемники продолжали поддерживать католицизм множеством новых законов. Они способствовали ему в религиозном, юридическом и финансовом отношении, они приумножали его собственность, они освободили клир от определенных повинностей, от некоторых налогов, от воинской службы. Короче, существовавшее уже при Феодосии отождествление верховной власти с делом ортодоксии теперь стало вполне рутинным (Антон/ Anton)5.

При этом это католическое государство постоянно, все больше и больше терроризировало адептов других религий, хотя язычники все еще занимали даже самые высокие посты; пятеро, насколько известно, при Аркадии и четырнадцать при Гонории. Что не следует рассматривать как проявление терпимости: ведь по-прежнему сохранялась необходимость использовать на высоких должностях надежных, давно проверенных людей, хотя и не обратившихся в новую веру. Лишь в V в., осЬбенно при Феодосии II, положение меняется. Однако поначалу отдельных иноверующих граждан притесняли в меньшей степени, нежели их веру; в руководящую верхушку попадали даже ариане (четыре, как известно, при Аркадии и один при Гонории), Проводилась скорее прохристианская кадровая политика, а не политика благоволения к христианской религии в целом, короче говоря, политика «терпимости к персоне, нетерпимости к идее» (tolerance pour le personnes, intolerance pour les idees», Кастаньоль). А «Римская Имперская Церковь», возникшая в IV в., в ответ на это еще более решительно встала на сторону поощрявшего ее государства. Она молится за него, провозглашает, что власть от Бога, она оберегает его, так сказать, метафизически: старый торг трона и алтаря6.

Хотя именно в раннем христианстве была широко распространена ненависть к мирскому: в Новом Завете государство названо «великой блудницей» и «мерзостью земной», императора издавна рассматривали как слугу дьявола. Однако, начиная с Павла, существовало и дружественное государству направление, сознательно приспосабливающееся и все больше добивающееся успеха. Ириней писал: «Не дьявол распределил царства этого мира, но Бог». Тертуллиан уверял: «Христиане никому не враги; меньше всего императору». Историк церкви епископ Евсевий утверждал после признания Константином христианства, что руководители отдельных церквей пользовались у всех гражданских и военных должностных лиц большой любовью. Св. Иоанн Златоуст уверен, что хотя Господь поначалу и предписал «только одну власть власть мужчины над женщиной», потом, однако, разрешил и «другие власти», а именно «князей и начальников». При этом он хотел, «чтобы одна часть господствовала, другая повиновалась; чтобы власть была монархической, а не демократической, а также, что к князьям и подлинным, к богатым и бедным должно относиться совсем по-разному: к одним приноравливаться, к другим — нет! Короче, с развернутыми знаменами — навстречу власть имущим! А если кто-то противился Церкви, в ход пускался и до сих пор пускается аргумент: Богу должно повиноваться больше, чем людям... «Бог» — придется повториться — суть церковники, не теоретически, конечно, а in praxi (на практике)7.

На Востоке и на Западе христианские центры правления представляли одно и то же зрелище: непрерывные дворцовые интриги, борьба за власть, министерские кризисы и убийства. Католические «дети^императоры» — Аркадий, Гонории, а затем Валентиниан III и Феодосии II — были несамостоятельными, неспособными принимать какие бы то ни было решения коронованными нулями, вокруг которых роились алчные придворные льстецы, важные сановники, германские военачальники и, не в последнюю очередь, евнухи. Удостоенные личного благоволения Их Величеств, кастраты окружают их постоянно, более того, старший из них, дворцовый управитель, хотя и купленный зачастую на рынке рабов, сплошь и рядом соперничает с высшими имперскими чиновниками, а при незначительных властелинах — даже задает тон. Но иногда реальными правителями выступают и многие magister offi-ciorum* — на Западе Олимпий, на Востоке Гелио, Ном и Евфимий. «Большая» политика оказывается также в руках magister militum**, сражающихся на всех фронтах, а порой и между собою, имперских полководцев — частично германцев, постепенно ставших абсолютно незаменимыми при защите границ (Стилихон на Западе, Аспар на Востоке); частично римлян (Аэций, Бонифаций). Бонифаций погибает в сражении с Аэцием; Аспар и Стилихон убиты. Нельзя недооценивать, как это часто бывает во времена упадка (как будто не все времена заканчиваются этим), некоторых женщин императорского дома — на Востоке Пульхерию, Евдокию и Евдоксию, на Западе — Галлу Плациду8.

* Magister officio rum (лат.) — начальник канцелярии. (Примеч. peд.)

** Magister militum (лат.) — главнокомандующий. (Примеч. ред.)

Но за всеми дворцовыми перипетиями (однако не только за ними и не только за ними) незримо присутствовал интригующий клир: высшие иерархи церкви, опасавшиеся за свое положение и искавшие защиту в новых указах против «еретиков». А епископы уже в IV в. и тем более в V в. постоянно вмешивались в прерогативы имперских чиновников, присваивая их полномочия. Лучше всего им удавалось расширять объемы церковной юрисдикции, episcopalis audientia, episcopate judicium, архипастырские «третейские функции». Конечно, им не удавалось окончательно вытеснить государственное судопроизводство, тем более что многие граждане пока еще предпочитали избегать епископских судов. Они готовы были предстать перед любым другим судом. И это говорило о многом. В землях германцев клерикальный арбитраж вообще не укоренился. Между тем уже со времен Константина I каждый, в принципе, мог обратиться к епископу со своим гражданским делом. Хотя равнозначность епископского суда и суда светского — сомнительна. Все это еще больше разрушало и без того пришедшее в упадок управление. Возникло христианское деспотическое государство, которое на Западе было разрушено вторгшимися «варварами». Церковь же (отнюдь не единственная причина крушения) не столько укрепляла государство, сколько постоянно подтачивала его, чтобы в конце концов его и унаследовать9.

АРКАДИЙ, РУФИН И ЕВТРОПИЙ

Аркадий еще ребенком был в 383 году провозглашен августом, а с 384 года самостоятельно правил Востоком. Сначала его воспитывала его мать Элия Флацилла, ревностная католичка; а затем римский диакон Арсений. Этот монарх был достаточно образован (даже язычник Фемистий, префект Константинополя, занимался с ним), но тем не менее постоянно зависел от советников и жены Элии Евдоксии (матери св. Пульхерии и Феодосия II), настроенной крайне антигермански. Она подстрекала его против язычников и «еретиков» и вообще существенно влияла на его внутреннюю политику. Уже 7 августа 395 года семнадцатилетний император осудил власти за недостаточное усердие в преследовании языческих культов10.

Но еще раньше, сразу после кончины отца, юный государь оказался под влиянием своего опекуна, галла Флавия Руфина.

Этот praefectus praetorio Orientis, кстати, почти не упоминаемый в церковных историях, по всей видимости, посоветовал своему покровителю Феодосию устроить кровавую бойню в Фессалониках, одну из самых отвратительных в истории античности, поистине безобразно описанную у Августина (кн. 1, стр. 383). Руфин Аквитанский, брат св. Сильвии, был «фанатичным христианином» (Клаус/ Clauss). Он прекратил связи с язычниками Симмахом и Либанием. Он построил апостольскую церковь в Халкидоне и преподнес ей (якобы) реликвии Петра и Павла из Рима. Рядом с ней он основал монастырь для монахов из Египта. Он кичился щедрыми пожертвованиями на церковь, равно как и своей строгой «правоверностью». Епископы льстили ему наперебой. Сам святой учитель церкви Амвросий называл его своим другом, правда, признавая при этом, что Руфина сильно ненавидели и боялись.

Для начала Руфин избавился от своего соперника при дворе полководца-язычника и бывшего консула Промота, добившись его высылки в армию, где тот и был убит. Все винили в этой смерти Руфина. В 392 г. он организовал падение praefectus praetorio Татиана, блестяще образованного язычника, и сам занял его место. 6 декабря 393 г. он приказал немедленно, чтобы императорское помилование запоздало, обезглавить на глазах Татиана его сына Прокула, префекта Константинополя. Самого Татиана он лишил имущества и отправил в ссылку. Делом его рук стало и убийство, предположительно в 395 г., Лукиана, христианина и поразительно честно мыслившего человека, чье имущество Руфин присвоил. По жалобе одного из родственников императора он приказал арестовать Лукиана прямо среди ночи в Антиохии, его официальной резиденции, и без предъявления обвинения забить свинчаткой. Всеми способами этот друг святош обогащался за счет и богатых, и бедных. Он продавал государственные должности любому, кто предлагал более высокую цену. Он продавал государственных рабов. Он поощрял доносчиков. Он не чурался лживых обвинений и принимал судебные взятки. Он накопил столь несметные сокровища, что Симмах, наиболее видный представитель традиционного самосознания римлян той эпохи, говорит о «вселенском грабеже». Помимо его алчности, которую с негодованием отмечал поэт Клавдиан, античные историки указывали на его высокомерие, жестокость, порочность и трусливость. Ему приписывают организацию вражды между восточной и западной частями империи. Наконец, добиваясь женитьбы Аркадия на своей дочери, он пытался завладеть всей империей11.

Однако, когда Руфин надеялся вот-вот стать соправителем, он сам лишился головы. Ибо все его планы были перечеркнуты его злейшим врагом, старым евнухом министром Евтропием. Этот сириец, некогда приобретенный на рынке рабов и кастрированный в ранней юности, de facto правил Восточной империей. Про него говорили, что он направляет тупого императора «как скотину» (Зосима).

Возможно, сговорившись с Стилихоном, Евтропий в ноябре 395 г. на константинопольском поле для парадов приказал готским частям искромсать Руфина на глазах у императора: размозжить лицо, вырвать глаза и расчленить тело. Затем его голова была пронесена на копье через весь город. После этого Евтропий захватил большую часть награбленного Руфином имущества. Да и все остальное он унаследовал от Руфина: и чудовищную алчность, и властолюбие, и страсть к беззаконным ссылкам, конфискациям и вымогательству, и его интриганство. При этом он был, правда, менее жестоким12.

Но постепенно Евтропий рассорился со всеми — с землевладельцами, с правоверной императрицей, с церковью, привилегии которой он урезал в пользу государства. Он проводил политику ограничения епископальной юрисдикции и права на убежище в церквах. Ставший в 398 г. Patricius, а в 399 г. (как первый евнух) консулом, он в том же году впал в немилость. И не кто иной, как Иоанн Златоуст, обязанный Евтропию своим патриаршеством, теперь объяснил тому, укрывшее муся в церкви, что он «чинил несправедливости» клиру. И сделал это в своей по-поповски двусмысленной, но ставшей знаменитой проповеди: «Ты борешься против Церкви и сам низвергаешь себя в пропасть». При этом святой, однако, не хотел «хулить» евнуха, «издеваться» над ним, «потешаться над его бедой». Вскоре после этого Аркадий, некогда осыпавший Евтропия милостями, назвал его" в своем эдикте «позором века» и «грязным чудовищем». Евтропий был сослан на Кипр, и в том же году Аркадий, несправедливо обвинив его в присвоении императорских регалий, приказал ликвидировать его в Халкидоне. (Обычной формой экзекуции было обезглавливание или удушение.)13.

«ЖАРКОЕ ЛЕТО» 400 г. — СВ. ИОАНН ЗЛАТОУСТ И ИЗБИЕНИЕ ГОТОВ В КОНСТАНТИНОПОЛЕ

Тем временем генералу Гайнасу, готу и арианину, сделавшему стремительную карьеру в римской армии, удалось пробиться на самый верх. В 394 г. он принимал участие в войне с Евгением, в 395 г. в походе Стилихона против Алариха, после этого в убийстве Руфина, а в 396 — 399 гг., так сказать при Евтропий, был comes et magister utriusque militiae*. Однажды Гайнасу были выданы вожди враждебной германцам партии и его злейшие враги: консул Аврелиан, проконсул Сатурний и личный секретарь Иоанна. Но гот лишь коснулся их мечом, очевидно, давая понять, что они заслуживают смерти, после чего отправил их в ссылку14.

Однако в 399 г. после неудавшейся военной операции против своих соплеменников, восставших под предводительством Трибигильда, Гайнас попал в двусмысленное положение. В Константинополе в ответ на набеги, грабежи и вымогательства восставших готов усилилась антиготская агитация и возникло активное национальное движение ярко выраженной антигерманской направленности, которое «опиралось в основном на строго верующих христиан» (Гейнцбергер/ Не-inzberger). Подогреваемый слухами народ и без того ненавидел германцев, «варваров» и арианских «еретиков», которые претендовали даже на создание в столице арианского храма. Из-за этого у Гайнаса был острый диспут с Иоанном Златоустом, который ревностно пытался «обратить» готов; даже предоставил тем из них, которые исповедовали католичество, специальный молельный дом — церковь св. Павла, и тем самым стал «основателем «немецкой» национальной Церкви в Константинополе» (католик Баур/Bauer).

Но арианское богослужение епископ запретил настрого. Он опротестовал перед императором требование Гайнаса о допущении арианства. Он метал громы и молнии на ариан и прочих «еретиков». Он заклинал императора, который всецело находился под влиянием Евдоксии, фанатичной антигерманистки, ставшей в 400 г. императрицей, ни в коем случае не допускать, чтобы святое было отдано на потребу собакам. Ведь лучше потерять трон, чем предать Божий дом. Сравним со схожими советами его коллеги Амвросия (кн. 1, стр. 353, 362, 369)! Вмешательство патриарха воодушевило граждан. И «жарким летом» 400 г. они взбунтовались, ослепленные ненавистью к чужакам и верой в незыблемость национальных различий. «Решающим же было противостояние верований; примечательно, что кровавая бойня разразилась именно тогда, когда Гайнас потребовал разрешить готам-арианам открыть свой храм» (Аланд/ Aland).

* Gomes et magister utriusque militae (лат.) — наместник и/или главнокомандующий. (Примеч. ред.)

Национальная партия вооружила граждан, и вместе со столичным гарнизоном и дворцовой охраной они напали на готское меньшинство. Гайнасу и части его войска удалось спастись: ночью 12-го июля 400 г. они с боем прорвались через одни из городских ворот. Но очень многие его солдаты, а также их жены и дети в тот же день были вырезаны или сожжены вместе с «готской церковью», где они пытались укрыться. Утверждается, что всего погибло более 7 тысяч человек. Людвиг/ Ludwig полагал, что инициатором этих событий являлся св. Иоанн Златоуст, но, скорее всего, им был епископ Синесий, чьи разглагольствования были типичны для царившего тогда в Константинополе антигерманизма. А авторитет Иоанна Златоуста «в это смутное время» укрепился, разумеется, не потому, что он, как считает католик Штокмейер/ Stockmeier, встал «над партиями», а потому, что он изначально примыкал к победившим. Католики, трусившие вступить в открытую схватку с готами, снесли крышу церкви, в которой те укрывались, и истребляли их градом камней и горящих бревен. 34 годами ранее подобный способ действий был успешно опробирован в Риме, во время борьбы двух пап. По* еле этой битвы все воссылали благодарственные молитвы небесам, а Иоанн Златоуст с тех пор еще чаще восхвалял в проповедях Того, Кто управляет человеческими судьбами15.

Бежавший Гайнас, ставший отныне государственным преступником, пробивался через Фракию к своим соплеменникам на другом берегу Нижнего Дуная. Однако после разгрома его войск при попытке переправиться через Геллеспонт он пал 23 декабря 400 г. от руки мелкого гуннского вождя Улдина, подкупленного правительством. В начале следующего года голова Гайнаса была отправлена в Константинополь, где зимой 401— 402 гг. praefectus praetorio Orientis уже вновь был Аврелиан16.

ОХОТА ЗА ГОЛОВАМИ, ПРЕСЛЕДОВАНИЕ ЯЗЫЧНИКОВ И «ЕРЕТИКОВ»

Христианский мир с удовольствием взирал на головы павших врагов; их видом наслаждался и знатный, и простолюдин. Обычной практикой было возить по империи головы подвергшихся каре высокопоставленных особ и выставлять их на всеобщее обозрение как почетные трофеи. Марк Твен полагал, что убийство представляет собой не только важнейшую страсть рода человеческого, но и является изначальным фактом его истории. Но только христианству удалось достичь тех высот, которыми оно может гордиться. В два-три столетия будет признано, что христиане самые способные охотники за головами17.

Уже Константин, первый император, принявший христианство, в 312 г. после битвы у Мильвийского моста приказал во время триумфального марша через Рим забросать отрубленную голову своего бывшего соправителя Максенция камнями и дерьмом и пронести ее до Африки (кн. 1, стр. 193). Голова узурпатора Юлия Непоциана, восставшего предположительно по заданию Константинополя, также была в 350 г., уже на 28-й день его правления пронесена через весь Рим. Через три года голову узурпатора Магненция (кн. 1, стр. 269 ) можно было лицезреть во многих провинциях империи. Символами христианских побед стали головы Прокопа, родственника императора Юлиана, в 366 г. (кн. 1, стр. 301), Магнуса Максима в 388 г. и Евгения в 394 г. (кн. 1, стр. 393). На обозрение выставлялись в конце IV в. и в начале V в. головы Руфина, Константина III, Иовина, Себастьяна, а иногда — даже головы родственников неугодных лиц18.

Помимо антиготской политики, правления Аркадия и Го-нория ознаменовались преследованиями язычников и «еретиков». Причем эти преследования были еще более жестокими, чем во времена их отца, которого в 388 г. в городе Эмоне, тогда принадлежавшем Италии, еще приветствовали языческие жрецы в полном облачении19.

Едва придя к власти, новые повелетгели угрожают отпавшим христианам более строгим применением существующих законов, а чиновникам, которые не будут им следовать — смертной казнью. В 396 г. все привилегии и доходы, которыми еще обладали жрецы, были отменены, а языческие праздники — запрещены. В 399 г. был принят указ о снесении сельских храмов — первый закон об их искоренении. Полученные таким образом материалы используются на строительстве дорог, мостов, водопроводов и городских стен. Места поклонений в городской черте передавались горожанам. Произведения искусства хотя и находились под охраной, но епископам и монахам было до этого мало дела. Все языческие алтари подлежали уничтожению, а оставшиеся статуи богов следовало удалить. Их запрещалось использовать не только в культовых целях, но даже для установки в купальнях. Об этом говорят указы Аркадия от 399 г. и Гонория — от 408 и 416 гг. Отсюда можно сделать вывод, что закон об окончательной конфискации изображений языческих богов всякий раз оказывался не более эффективным, чем предыдущие20.

Указы, издававшиеся от имени обоих императоров, имели силу в обеих частях Империи, но на Западе они применялись мягче. Здесь, как правило, придерживались более ранних постановлений21.

Само собой разумеется, что оба императора боролись с «еретиками», как ужесточая существующие законы, так и принимая новые.

На рубеже IV—V вв. они грозили им конфискацией имущества, изгнанием или ссылкой. Даже дети, противившиеся обращению, лишались всего имущества. Иноверущие христиане должны были передать свои церкви «правоверным». Они не имели права строить новые храмы, использовать частные дома в культовых целях, проводить собрания и богослужения как открыто, так и тайно, а также приглашать священников. «Еретиков» лишили прав гражданского состояния, им запретили называть себя христианами, составлять завещания и наследовать по ним. А в 398 г. для них вводится смертная казнь, прежде применявшаяся только в отношении манихеев, которых преследовали с наибольшей жестокостью. Все эти меры по подавлению и истреблению обычно инспирировались «большой церковью»22.

ГОНОРИЙ, СТИЛИХОН, АЛАРИХ И ПЕРВЫЕ РАЗБОЙНИЧЬИ НАБЕГИ ХРИСТИАНИЗИРОВАННЫХ ГЕРМАНЦЕВ

Вместо Гонория (395—423 гг.), который стал императором Западной Римской империи в одиннадцатилетнем возрасте после смерти своего отца, вначале правил назначенный Феодосием уже на смертном одре Флавий Стилихон — имперский полководец и наполовину вандал по происхождению.

Сын офицера-вандала, командовавшего при Валенте конным полком, он хотя и был католиком, но его политика в религиозных вопросах была подвержена колебаниям. С одной стороны, он приказал сорвать с дверей храма Юпитера на Кайитолии золотые украшения и сжечь древние прорицательские книги. После вмешательства императора он распорядился о привлечении к суду «еретиков», прежде всего донатистов. Он возобновляет привилегии церкви. С другой стороны, Стилихон разрешил вновь воздвигнуть статую Виктории (кн.1, стр. 362). Исходя из государственных соображений, он оказывал протекцию отдельным язычникам, продвигая их вплоть до уровня римской городской префектуры/Все еще существовали идолопоклонники, которым шли на уступки, чтобы привязать их к христианскому императорскому дому, так как тот нуждался в сенате как в противовесе авторитету Константинополя. Таким образом, честолюбие знатных язычников ловко удовлетворяли, предоставляя им важный с точки зрения традиции пост городского префекта Рима, но одновременно держа их в отдалении от постов, важных в реальной политике23.

С 384 г. Стилихон был женат на племяннице Феодосия Серене, ревностно верующей и энергичной особе, которая приобрела заметный авторитет при дворе Гонория, чьей няней она некогда была. В 398 г. Стилихон женил императора Гонория на своей дочери Марии, а после ее кончины в 408 г. — на ее младшей сестре Ферманции. Это еще больше усилило его влияние на государя, всю жизнь зависящего от других24.

При Стилихоне в Италию вторглись вестготы (кн. 1, стр. 393 ), германское племя, принявшее христианство раньше других. Ведь готы были главнейшими миссионерами среди германских племен. Большинство «варваров», которые с середины IV в. устремились в Дунайские провинции, прежде всего в Паннонию и Мезию, где уже существовали «епископства», вскоре отошли от язычества и восприняли арианство. Согласно церковному историку Сократу, готы под впечатлением поражения от Константина, то есть принужденные мечом, «впервые поверили христианской религии». Снова и снова — в 315, 323 и 328 гг. — они подвергались нападению этого жаждущего власти деспота и всякий раз терпели поражение (кн. 1, стр. 214), Особенно тяжелым стало поражение в 332 г., когда их потери, среди которых, видимо, было много женщин и детей, исчислялись сотнями тысяч. Новейшее исследование также полагает, что успехи Константина на полях сражений и политическое вхождение готов в Римскую империю дали «толчок» их христианизации. С тех пор неоднократно оправдывалось достопамятное высказывание епископа блаженного Феодорита: «Исторические факты свидетельствуют, что война приносит нам больше пользы, нежели мир»25.

После того как готы, усиленные гуннами и аланами, в 378 г. уничтожили армию Валента при Адрианополе (кн. 1, стр. 356 ), они наводнили Восточную Римскую империю. Но потом Аларих I, основатель вестготского королевства, вступил в союз с императором Феодосией, и в сражении с Евгением в 394 г. при Фригиде (кн. 1, стр. 393) сильный отряд вестготов понес самые большие потери — около 10 тысяч воинов. Это породило подозрение, что Феодосии намеренно принес их в жертву.

Сразу после смерти последнего Стилихон отослал опасных союзников обратно на Восток. Но там уже Аркадий отказал вестготам, поселившимся на Дунае, в дальнейших выплатах. После этого они под предводительством Алариха вторглись в Империю как писал Аланд, «они почти без исключения были христианами... и даже убежденными христианами», они имели собственное церковное устройство, омийского* епископа Сигисхари и, пожалуй, даже монахов. Они пронеслись по Балканам до самой южной оконечности почти беззащитной Греции. Согласно Евнапию Сардскому (ок. 345—420 гг.), правда, закоренелому врагу христиан, даже монахи пошли на государственную измену, способствуя проходу Алариха через Фермопилы. Во всяком случае, ни до, ни после Греция не была разорена сильнее: Македония, Фессалия, Беотия, Аттика. Фивы спасли их мощные стены. Афины подверглись страшному разграблению. (То, что город защищали Афина и Ахилл — тенденциозная языческая сказка.) Страшно пострадала и вся остальная Греция: ее дворцы, храмы, произведения искусства. Коринф сожжен. Беотия даже спустя десятилетия оставалась опустошенной. Вообще, готы-христиане полностью разрушали взятые города. Об этом свидетельствуют многие источники, «При этом они повсюду вырезали мужчин, а детей и женщин вместе с их пожитками, толпами утоняли за собой как добычу». (Зосима). Пусть это и преувеличение, но катастрофа была ужасной. Она не миновала и язычников, но была мудро использована церковными миссионерами: теперь св. Иероним мог утверждать, что «вся Греция находится под владычеством варваров». Он писал: «Душа содрогается при виде руин века нынешнего»26.

Император Аркадий между тем назначил Алариха магистром militum per Illyricum, и Стилихон прекратил борьбу против него. В течение пяти лет вождь готов сохранял спокойствие. Затем Византия из-за страха перед Западной Римской империей, а также из-за личной ревности Руфина к Стилихону, сговорилась с варварами. Тем самым она впервые защитила себя способом, достойным подражания, переключив интерес Алариха на Запад27.

* Партия омиев — наряду с аномеями и омиусианами, одно из направлений арианства. (Примеч. ред.)

Со времени кимвров и тевтонов, почти полностью истребленных Марием при Аквах Секстиевых и Верцеллах (102 — 101 гг. до н. э), это стало первым вторжением «варваров» в Италию28.

Явившись из уже жестоко разоренных дунайских областей, вестготы в ноябре 401 г. достигли Италии. Они шли через альпийские перевалы, хорошо известные им со времен их походов под предводительством Феодосия, и через Бирн-баумер-Вальд (северо-восточнее Триеста). Время похода было выбрано удачно. Стилихон оттянул из Италии все наличные войска для отражения нападения вандалов на Ретию, тем самым обнажив все границы. Гонорий уже готовился к бегству на запад, но по совету Стилихона императорский двор укрывается в Милане, куда сам он поспешил с частями из Галлии и Британии для снятия осады. Готы, которые тем временем захватили Венецию, под Миланом потерпели поражение. Битва при Полленцо, принесшая огромные потери, была начата Стилихоном в воскресенье 6 апреля 402 г., на Пасху, когда его арианские противники не хотели воевать. Она продолжалась до глубокой ночи, но не выявила победителя. Однако готский лагерь, семья Алариха и все их военные трофеи попали в руки Стилихона. Было заключено перемирие. При Вероне же, которую готы сожгли в том же или в следующем году, они попали в окружение и уступили военачальнику императора. Правда, тот не отдал приказ уничтожить готские полчища, и без того ослабленные голодом, чумой и дезертирством. После их неудачной попытки пробиться к Бреннерскому перевалу, он дал им уйти из Италии через Юлийские Альпы29.

Последний значительный римский поэт Клавдий Клавдиан в свое время воспевал резню под Вероной: «Когда изможденный (римский) солдат покидает поле брани, он (Стилихон) бросает в бой (варварские) вспомогательные части, чтобы выправить положение. Таким хитроумным способом он ослабляет диких дунайских соседей силами их же соплеменников и приносит римлянам двойную пользу, поскольку варвары гибнут с обеих сторон» (Et duplici lucro committens proelia vertit / In se barbariem nibis utrimque cadentem,)30.

Неприязнь римлян к «варварам» и желание уничтожать германцев руками самих германцев, используя их распри (о чем мечтал еще Тацит), снова и снова проявляется во время великого переселения народов— каков эвфемизм! В это время, когда обострились религиозные противоречия, католики все больше и больше отождествляли себя с римско-имперским идеалом. Такие понятия, как «Рим» и «римский», теперь и для них означают божественный «порядок» мироздания: Наряду с представителями римской знати, жуткую картину зверств «варваров» рисуют отцы церкви: Амвросий, Иероп ним, Августин, Орозий и даже Проспер Тирон Аквитанский. Диснер/ Diesner же считает, что очень часто речь идет о чистом вымысле31.

Согласно Пруденцию (348 — после 405 гг.), величайшему раннекатолическому поэту, которым восхищались и зачитывались в средние века, римляне отличались от «варваров», как человек от зверя! Не языческим богам обязан ты своими победами, обращался он к Гонорию. Легионы закалила христианская вера. Ведь Пруденций, желая славить церковь и даже свою жизнь «всецело отдать Христу» (Алтанер/ Штуйбер // Altaner/ Stuiber), тут же восхваляет христианскую веру за то, что она укрепляет патриотизм и милитаризм32. (Она и по сей день продолжает крепить их словом и делом!)

На Востоке антигерманскую пропаганду проводил Синесий (умер в 413/414 г.). Совершенно неприкрыто этот выходец из старой провинциальной аристократии и крупный землевладелец подстрекал императора к большей активности. Позднее он же, некрещеный, отрицающий христианство и открыто критикующий его эсхатологию, становится епископом Птолемаиды (Ливия) и митрополитом Пятиградия!

В 410 г. Синесий согласился, чтобы патриарх Феофил Александрийский посвятил его в сан, при условии, что ему будет позволено сохранить свои нехристианские воззрения и остаться в браке. Особенно он настаивал на праве иметь «многих и удачных детей». Бог дает ему закон — пусть же патриарх оставит ему жену. Изобретатель нового оружия против «варваров» организовал войну против племен пустыни, произносил пламенные речи и не был в этом исключением (ср. кн. 1, стр. 260). Впоследствии епископы организовывали выступления уже против германцев и персов. (Нападение последних на один из городов Фракии, к примеру, отбил местный архипастырь, самолично поразив вражеского предводителя снарядом мощной метательной машины. Рассказывают и об истинных чудесах героизма епископа в Тулузе, командовавшего во время осады.)

Синесий же, неверующий прелат, действительно павший в бою против племен пустыни, резко выступал и против проявлений ереси. Он призывал к тому, чтобы супротивных христиан «отсекали, как неизлечимо больной орган, дабы не пострадали здоровые. Ибо грязь заразна, и кто прикоснется к нечистому, тот разделяет вину... Поэтому церковь Птолемаиды предписывает всем своим сестрам на земле нижеследующее...» И тут следует самый ранний пример буллы об отлучении ставших неугодными христиан: «И церкви, и святые места должны быть для них закрыты. У дьявола нет доли в раю; если же он тайно проскользнет, то подлежит изгнанию. Итак, я предостерегаю горожан и должностных лиц от того, чтобы они делили с ним крышу или стол. В особенности это касается священников: они не должны привечать их при жизни и отпевать после смерти...»33.

Дьявол для адептов Благой Вести и любви к ближнему и к врагам — это христианин, верующий иначе!

Неверующий церковник Синесий читал проповеди о «безупречной справедливости догм»! И сколько же было ему подобных! Смущает ли это церковь? Ведь конфликт с ней возникает лишь там, где теологи преувеличивают значение своей профессии и свои своеобразные взгляды на христианство объявляют обязательными для всей церкви (фон Кампенхаузен/ v. Campenhausen)34.

... Гонории однажды на триумфальной колеснице, в которой рядом с ним стоял Стилихон, поспешал в Рим через Мильвийский мост, со славной добычей и осененный Христом, — так воспел это Пруденций. Одни христиане-германцы сражались с другими христианами-германцами и вновь спасли Италию от германцев.

ВТОРЖЕНИЕ РАДАГЕСА, УБИЙСТВО СТИЛИХОНА И ПРОДОЛЖЕНИЕ РИМСКО-КАТОЛИЧЕСКОЙ РЕЗНИ ГОТОВ

В конце 405 г. новый, мощный союз германских племен, состоявший в основном из язычников остготов, во главе с королем кочевников Радагесом выступил из Паннонии и в начале 406 г. вторгся в Италию. Согласно Орозию, он насчитывал 200 тысяч, а по Зосиме, — даже 400 тысяч; что является полной чепухой. Как бы то ни было, всю Италию охватила паника. Готы осадили Флоренцию, но вынуждены были отступить в горную местность Фезуле (Фьезоле). Там, «по Божьей воле»

(Орозий), Стилихон, опытный стратег, окружил их и уморил голодом. «Гораздо больше 100 тысяч человек, не потеряв при этом ни одного римлянина не только убитым, но и раненым», - что Августин приписывает «милости Божьей». 23 августа 406 г. Радагес при попытке ускользнуть через римское окружение был схвачен и вскоре обезглавлен. Его войско капитулировало. Пленных, превращенных в рабов, оказалось такое множество, что это сбило рыночную цену. Раба можно было приобрести за один золотой динарий. Бог помог, ликует Августин, «удивительный и милосердный».

Спаситель Италии Стилихон тогда на Форуме получил в подарок статую с надписью на постаменте: «Его превосходительству (inlustrissimo viro) Флавию Стилихону, дважды действительному консулу, магистру обоих родов войск, командующему гвардией, главному конюшему, который с юности продвигался по ступеням блестящей военной карьеры и поднялся до высочайшего родства, сподвижнику блаженной памяти императора Феодосия во всех его походах и победах, породнившемуся с ним, а также тестю нашего государя императора Гонория, римский народ решил, отдавая дань его исключительной популярности, в озаменование его трудов и непреходящей славы, воздвигнуть у ораторской трибуны статую...»

Однако в конце 406 г. в Галлию вторглись вандалы, аланы, свевы и захватили ее. В то время (так часто оплакиваемое как mala tempora*), узурпатор следовал за узурпатором.

Сначала, в конце 406 г. в Британии объявился некто Марк, но вскоре, в 407 г., он был убит. Спустя четыре месяца погиб и его преемник Грациан. В том же году в Британии взбунтовались части под командованием Флавия Константина Ш (407—411 гг.). Некогда рядовой солдат, он стал императором. Как и большинство узурпаторов, начиная с Константина I, он был христианином, о чем свидетельствуют литературные источники и монеты. Константин III переправился с войском в Галлию и затем отправил своего сына Константа, бывшего монаха, в Испанию. Там он разбил войска под предводительством родственников Гонория, а Константин приказал казнить двух из них — Дидима и Венериана. Прочие предводители побежденных бежали в Италию, туда же направился и Констант, после того как отец провозгласил его правителем. Но теперь против Константина III взбунтовался его собственный magister militum Геронтий, которому грозило разжалование. В пику Константу Геронтий провозгласил своего сына Максима императором, разгромил Константа и преследовал его до Галлии. В начале 411 г. Геронтий, незадолго до того, как его самого принудили к самоубийству в Испании, приказал обезглавить Константа в Вьенне. Константин III, в свою очередь, потерпел поражение от полководца Гонория. был рукоположен в священники, после чего сдался в своей столице Арле, заручившись гарантией сохранения жизни. Но в августе 411 г. католический император приказал обезглавить его и его младшего сына Юлиана у Минца. Два высопоставлен-ных сановника Константина III и галльского императора Иовина Децим Рустик и Агроэций вместе с их ближайшим окружением были зверски убиты в Клермоне.

* Mala tempora (лат.) — дурные времена. (Примеч. ред.)

Впрочем, мы забежали на несколько лет вперед.

Между тем Аларих грозил вновь вторгнуться в Италию. Стилихон оказался в тяжелом положении. Он советовал пойти на уступки. Католики протестовали. Они ненавидели этого потомка вандала и римской провинциалки — человека, который, пренебрегая законами против «еретиков», прекратил разрушение их храмов и даже распорядился вновь установить статую Виктории в зале заседаний сената; пусть и не как культовое изображение, а просто для красоты35.

Антигерманизм Востока все больше проникал на Запад.

Учитель церкви Иероним в это время натиска «варваров» на Италию подвергал нападкам политику Стилихона. В германцах он видел знаки Антихриста, если не самого Антихриста. В письме к молодой вдове Герухии (ах, сколь многим юным дамам писал этот святой, и какие непристойности он иногда себе позволял на бумаге!), которую он пытался отговорить от вступления в повторный брак, он прерывается и делает экскурс во всемирную историю: «Но что я делаю? Корабль идет ко дну, а я твержу о грузе. С путей человеческих устранили Того, Кто устранял заразу и приостановил порчу — а мы все еще не разумеем, что Антихрист уже в пути... Бесчисленные дикие племена разлились по всей Галлии. Вся область между Альпами и Пиренеями, между океаном и Рейном опустошена квадами и вандалами, сарматами и аланами, гепидами и геруленами, саксами, бургундами, алеманнами и — о несчастная страна! — нашими врагами из Паннонии. Ассур идет с ними. Майнц, некогда знаменитый город, захвачен ими и разрушен, и многие тысячи людей погибли в храмах. После продолжительной осады пал и Вормс. Укрепленный Реймс, а за ним Амьен, Аррас и все побережье, Турней,

Шпейер и Страсбург — все это теперь во власти германцев. Аквитания, Нейнгауланд, окрестности Лиона...» Иероним неистощим в своем красноречии. Он то заливается слезами, то не в силах даже рыдать. «Кто же мог предполагать, что подобное случится? Какому историку удастся описать все это? Что Рим на своей земле будет сражаться не за умножение славы, но за самое свое существование! Нет, даже не сражаться, а за золото и все свое достояние выкупать свою жизнь! Мы не вправе возлагать вину за наше бедственное положение на наших богобоязненных императоров. Это случилось из-за гнусности полуварварского предателя, который вооружил наших врагов на наши же деньги»36.

Итак, по Иерониму, виноваты отнюдь не благочестивые католические правители, но Стилихон, чье участие во всех войнах и победах императора, увековечено в надписи на постаменте его статуи. (Правда, впоследствии имя Стилихона было удалено.) Полуварварский изменник римскими же деньгами проложил путь врагам. К слову сказать, того же мнения придерживались и римские язычники, и йсе антигермански настроенные противники Стилихона «как в гражданской администрации, так и в церкви» (Эльберн/Elbern). Его снова и снова подозревали в намерении заполучить корону для своего сына Евхерия либо на Востоке, либо, избавившись от Гонория, на Западе. Далее утверждалось, что Евхерий, который, возможно, и сам был христианином, замышлял гонения на христиан. Конечно, и самого Стилихона подозревали в жажде власти, в узурпаторских намерениях. Распространялись слухи, что он уже приказал отчеканить для себя монеты, что его жена Серена препятствует беременности своих дочерей от императора, тем самым содействуя узурпаторским планам мужа. Однако, едвд ли можно сомневаться в верности Стилихона императору, отвергшему теперь его дочь Ферманцию, несмотря на то, что он вслед за Аларихом, уже дошедшим до Эпира, намеревался выступить против Восточной Римской империи, противостояние с которой не прекращалось со времен Руфина.

Но больше всего настраивал императора против Стилихона католик Олимпий, глава враждебной тому партии. Когда Гонорий 13 августа 408 г. принимал парад войск в Тицинуме (Павия), Олимпий, католический поборник «строжайших правил» (Клаусе/ Clauss), многим обязанный лично Стилихо-ну, приказал расправиться с его друзьями, находившимися в свите императора: praefectus praetorio Галии Лимесием, magister mUitum per Gallias Халиобадом, magister equitum Винцентием, прежним praefectum praetorio Италии Лонгвианом, comes domesticorum Сальвием, magister officiorum Неморием, место которого занял Олимпий, Questor sacri palatii был убит, когда он обнимал колено императора. В городе солдаты убивали всех попавшихся им чиновников37.

После того как были истреблены сторонники Стилихона, а преданная ему охрана, набраннная из гуннов, была перебита во сне, он был смещен и 21 августа, под покровом ночи, укрылся в церкви Равенны. Благодаря своему защищенному положению на мысе между Адриатическим морем и лагунами, Равенна с 400 г. становится столицей Западной империи вместо лежащего на открытой равнине Милана. Предательство и вероломные убийства расцвели здесь пышным цветом. Утром 28 августа солдаты выманили Стилихона из церкви, В присутствии епископа они клятвенно заверили его, что император— его зять — поручил им вовсе не убийство, а охрану. Да и послание католического величества гарантировало Стилихону неприкосновенность. Но едва он покинул церковь, вторым посланием императора ему был оглашен смертный приговор за государственную измену. На следующий день он был обезглавлен.

Олимпий же после спровоцированной им кровавой бойни Тицинума возвысился до magister officiorum (титул, который современные историки трактуют весьма произвольно — от министра иностранных дел до министра внутренних дел). Во всяком случае, среди четырех высших придворных должностей этот пост с середины IV в. был важнейшим. Помимо всего прочего, занятие этого поста означало ответственность за большую часть церковно-политических дел и полный контроль за деятельностью «agentes in rebus»* — одиозной, ненавидимой всеми организации, ответственной за рассылку императорских писем и приказов. Сыск и шпионаж также входили в ее функции, а иногда ею же выполнялись и «особые поручения», например, ликвидация высокопоставленных лиц.

* «Agentes in rebus» (лат.) — секретная служба. (Примеч. ред.)

Итак, Олимпий становится ведущей фигурой. Он приказал одних друзей Стилихона пытать и забивать до смерти, а у других просто конфисковать имущество. По его инициативе с 14 ноября 408 г. враги католической церкви («catholicae saecte») отрешались от придворных званий и дворцовой службы. Спорным остается, однако, распространялся ли этот запрет «только» на «еретиков», что наиболее вероятно, или и на идолопоклонников тоже. За этим последовали новые карательные меры против донатистов: 24 ноября 408 г. и 15 января 409 г. Последующие законы были направлены на борьбу с вышедшими из католичества и на укрепление епископской власти. С приходом Олимпия антигерманская партия победила. По всей Западной Римской империи преследовались сторонники Стилихона и германцы вообще. Евхерию, единственному сыну Стилихона и Серены, который в 400 г. был помолвлен с сестрой императора Галлой Плацидой, правда, удалось бежать, но его выманили из церкви, расположенной к северу от Рима, и он был убит евнухами Гонория. Однако, выставляя окровавленную голову на всеобщее обозрение римлян, они, как пишет Фердинанд Грегоровий/ Ferdinand Gregorovius, «догадывались о своей собственной судьбе». (Ученик Августина Орозий приписывает сыну Стилихона планы языческой реставрации.) Также погибла и вдова Стилихона, племянница императора Феодосия Серена; по распоряжению сената она была задушена в Риме. И муж сестры Стилихона, comes Africae, Бафанарий был убит, а его пост занял Гераклиан, которому тоже суждено было быть убитым. Одновременно в городах Италии было вырезано множество жен и детей германских наемников. И, наконец, власти конфисковали имущество всех тех, кто был обязан Стилихону своей должностью38.

Столь охотно превозносимые за их «милосердие», христианские правители, на самом деле, далеко не всегда возлагали на всю семью ответственность за деяния, совершенные одним из ее членов. Но сплошь и рядом сыновья приговоренных разделяли участь своих отцов. Порой гибли и более дальние родственники, как, например, в случае с особенно ненавидимым Стилихоном. А нередко жестоко мстили и сторонникам уничтоженных противников.

Когда оратор на празднике в честь битвы у Мильвийского моста славил «благую победу» Константина I и его «милосердие», весь дом императора Максенция был истреблен, на смерть обрекли даже его ближайших сторонников. То же самое произошло и после победы над Лицинием, который в свое время, под ликование отцов церкви, приказал вырезать императорские семьи (кн. 1, стр. 223, 229, 232). Истребляя родственников после смерти Константина I, совершеннейший из католиков и «епископ епископов» Констанций И, приказал убить большинство родственников императора мужского пола: двух дядей, шестерых двоюродных братьев, не говоря уже о множестве неугодных царедворцев (кн. 1, стр. 265). И после самоубийства Магнеция, первого германца, провозгласившего себя императором, в Лионе скатилось множество голов врагов Констанция. Таким же образом спустя два года, при устранении франка Сильвана, которого забили насмерть подкупленные солдаты, он приказал умертвить его приближенных. В 366 г. при ликвидации узурпатора Прокопа, которого, выданного собственными офицерами, обезглавили, и Марцелла, которого мучительно растерзали, были казнены и их родственники (кн. 1, стр. 301). Не прошло и десяти лет, как в Африке полководец Феодосии, отец будущего императора, с невероятной жестокостью расправился со сторонниками Фирма. Когда самого полководца, жертву дворцовой интриги, обезглавили в 376 г. в Карфагене, его судьбу разделили и многие его приверженцы. После провала брата Фирма, берберского вождя Гильда, которого задушили в конце июля 398 г., часть его приближенных закончила жизнь от руки палача, но многие предпочли самоубийство. Его союзник епископ-донатист Оптат Милевский умер в темнице (кн. 1, стр. 288, 406)39.

Жён поверженных врагов обычно щадили. Но бывали и исключения. Так, жена magister peditum Барбация после раскрытия заговора своего мужа была казнена вместе с ним в 359 г. в Сирмии (недалеко от Белграда). Как правило же, жены и близкие впадали в нищету. Законом Аркадия от 397 г. сыновья государственных преступников подлежали помилованию, но этот же закон лишал их права наследования и запрещал для них государственную службу; дочери же получали четверть унаследованного матерью40.

Но одно дело бумага, другое — действительность. Ведь падение Стилихона погубило не только его сына и свояка, но и его жену.

За слабым императором Гонорием стояла национал-римская и католическая придворная клика Равенны, стояли христиане самых строгих правил и, прежде всего, глава заговорщиков — азиат и magister officiorum Олимпий, на молитвы которого Гонорий возлагал большие надежды. Олимпий, поначалу протеже Стилихона, благодаря последнему назначенный императором на важный пост при дворе, затем становится его противником, больше всех интригует против него, а его сторонников жестоко преследует и после его смерти. Правда, св. Августин столь высоко ценил благочестивого выскочку, что поздравил его аж дважды. Первый раз — как только пошли слухи, а вторично — после официального сообщения. Повышение в дожности, пишет Августин, было «заслуженным». И тут же напоминает Олимпию о необходимости строгого применения антиязыческих законов. Пора, мол, наконец, показать врагам церкви всю силу этих законов. Позиция Августина доказывает, что христиане именно теперь ожидают от Олимпия окончательного претворения в жизнь тех мер против язычников и «еретиков», которые предусматривались указами от 22 февраля и 15 ноября 407 г. и которые даже Стилихон выполнял под нажимом христиан — «своего рода окончательная расправа с противниками католической веры, а в политической сфере — с противниками христианского государства» (Гейнцбергер/ Heinzberger). Ведь католики были убеждены, что победа над «варварами» является предпосылкой для уничтожения язычества41.

ПАДЕНИЕ РИМА (410 г.) И УЛОВКИ АВГУСТИНА

Возмущенные римско-католическими зверствами, германские солдаты, по-видимому, в количестве 30 тысяч, перешли на сторону Алариха. Они бежали из Италии в зону политического влияния готского короля, который тщетно дожидался в Эпире армии Стилихона. Тщетными были и ожидания денег, которые римляне должны были выплатить готскому войску. Поэтому Аларих двинулся через Паннонию в Италию. С пути он направил к Стилихону гонцов с требованием выплаты 4 тысяч фунтов золота за свой поход на Эпир. Это была весьма внушительная сумма, и сенат крайне неохотно и только после вмешательства Стилихона принял решение о ее выплате. Но вследствие радикальных изменений, произошедших в правительстве Западной Римской империи, так и не выплатил. Аларих, тем временем вторгшийся в Италию через незащищенные Юлийские Альпы, переправился у Кремоны через По. Опустошив страну, он в 408 г. появился под Римом и окружил город. В Риме разразился голод, свирепствовала чума. Заручившись обещанием, что ему будет выплачена колоссальная контрибуция (5 тысяч фунтов золота, которое получали, расплавляя изображения богов, 30 тысяч фунтов серебра, 4 тысячи шелковых облачений, 3 тысячи шкур, окрашенных пурпуром, и 3 тысячи фунтов перца), Аларих двинулся на Тусциену, после чего его войско пополнило 40 тысяч бежавших из Рима рабов.

Олимпий пытался всеми способами помешать выполнению требований Алариха. Поэтому в январе 409 г. magister officiorum потерял свой пост, и хотя и вернулся на него после победы над готами при Пизе, но уже весной был снова и на этот раз окончательно вышвырнут Гонорием. Он бежал в Далмацию, где в 411 или 412 г. magister militum Констанций Приказал схватить его, отрезать ему уши и забить дубинками. Аларих после очередного провала переговоров в 409 г. во второй раз направился к Риму. На этот раз он решил обеспечить в Риме сговорчивого правителя: он навязал горожанам в качестве антиимператора их городского префекта Приска Аттала, которому было около шестидесяти лет и которому пришлось принять крещение в лагере Алариха от готского епископа Сигезария. Новоиспеченный христианин и император (409—410 гг.) направил в Африку небольшой воинский отряд, чтобы обеспечить Рим зерном, сам же выступил против Равенны, дабы принудить Гонория к отречению. Там praefectus praetorio Иовий, самый важный муж при дворе, к тому же представлявший Гонория на переговорах, переметнулся на сторону Аттала да еще и предложил изувечить Гонория. Того спасли 4 тысячи константинопольских солдат, приближавшихся к Равенне. Аларих опять сместил Аттала за то, что тот отказался позволить ему захватить Африку, поскольку опасался водворения там готов. Теперь король в очередной раз (и вновь тщетно) попытался договориться с Гонорием, после чего пошел на Рим в третий раз. И 24 августа 410 г., Когда голод довел горожан уже до каннибализма, Рим пал. Говорили, что когда опьяненные победой вестготы ворвались в город через распахнутые Саларские ворота, поток беженцев хлынул в Южную Италию и дальше — в Африку и Палестину42.

Рим, все еще один из самых богатых городов мира, грабили в течение трех дней, но все же опустошили не слишком сильно. Более того, матрон и девушек почти не трогали. Большинство из них от изнасилования охранил, богохульствует Гиббон, недостаток молодости, красоты и добродетели. Конечно, происходили и ужасные вещи. Так, «ревностные ариа-не» или «идолопоклонники» ворвались в женский монастырь, чтобы силой «освободить монахинь от обета девственности» (Григоровий/ Gregorovius). Отдельные христианские авторы даже утверждают, что часть города была сожжена. Но как бы то ни было, люди типа Августина ни перед чем не останавливались. Ибо, отмечает он, «все разрушения, убийства, грабежи, поджоги и прочие зверства, совершенные во время падения Рима, должны быть приписаны обычаям войны. Неожиданная же новизна состояла в том, что при всей жестокости варваров люди все же могли собираться и укрываться в просторных церквах, где никто не был убит, откуда никто не был насильственно уведен... Это следует приписать имени Христа и наступлению христианской эры... Нет, кровожадность и жестокость варваров усмирил Один, лишь Один», — как выясняется, — «Тот, кто задолго до этого говорил устами пророка: «Я хочу наказать ваши грехи розгами, а ваши злодеяния — бедствиями. Но Я не отвращу от вас Моей милости».

Действительно, церкви и церковное имущество, по категорическому приказанию Алариха, остались нетронутыми. И ранее, в ходе осад 408 и 409 гг., готы пощадили церковь Святых Апостолов Петра и Павла, которая находилась вне пределов городских стен. Правда, вплоть до Нового времени, в папском Риме, где царило невежество, верили, что город и его памятники были разрушены готами. На самом деле, в гораздо большей степени его разрушали века упадка, средневековые христиане и даже некоторые папы43.

Вот уже 800 лет Рим стоял неприступно — город, в котором, как верили, покоились Петр, Павел и многие мученики. И вдруг, в христианское время, пал! Язычники считали, что причиной этого было цренебрежение к старым богам. «Смотрите, — говорили они, — Рим погиб при христианах. Пока мы приносили жертвы нашим богам, Рим стоял и процветал...» Плюс ко всему, правительство незадолго до падения города, 14 ноября 408 г., законодательно закрепило исключительное положение христианской религии. Язычники возмущались, как и в прежние времена, когда при наступлении всяческих бед они кричали: «Christianos ad leones»*44.

Мир (прежде всего католический) содрогнулся и оцепенел. Правда, Амвросия, который после поражения Валента от готов при Адрианополе предвидел полное крушение (кн. 1, стр. 356 ), уже не было в живых.Теперь же коллега Иероним, комментируя в далеком Вифлееме не кого-нибудь, но самого пророка Иезекииля, увидел угрозу конца света, низвержения в вечную ночь. Перед его гпазами стояло падение Трои и Иерусалима: мир гибнет (orbis terrarum ruit)45.

«Если может погибнуть Рим, то что же прочно?» Почему небеса допустили это? Почему Христос не защитил Рим? «Где Бог?» (Ubi ist deus tuus?) В410и411 гг. Августин касался этого волнующего всех вопроса во многих проповедях (первая из них прозвучала уже через три дня после того, как готы покинули Рим). Причем его мудрость простирается от «Такова Божья воля» («Quia voluit Deus») до «Возблагодарим Госиода» («Deo gratias»). При этом он утверждает, что существование земного государства имеет второстепенное значение. Так и сегодня, в век атомного оружия, теологов мало заботит сохранение всего мира — теология тоже идет в ногу со временем! Августин вообще не увидел никакой катастрофы; он увидел только Бога, возлюбленного, справедливого, хотя и строгого Отца. Он «бьет всякого сына, которого принимает» (Евр., 12, 6). И хотя епископ восклицает: «Резня, поджоги, грабежи, убийства, пытки!», но и утешает в обычной поповской манере (ср. кн. 1, стр. 413, 448): «По сравнению с муками ада, эти испытания не так уж страшны! К тому же многим удалось спастись, а мертвые обрели вечный покой! Так возрадуемся, возблагодарим Господа за то, что Он не допустил полного разрушения Рима! (manet civitas, quae nos carnaliter genuit. Deo gratias!)»46.

* «Сhгistiапоs ad lеоnеs» (лат.) — «Христиан — Львам!» (Примеч. peд.)

Священники бесстыдны, их ничто и никогда не смущает (ср. кн. 1, стр. 441).

Впоследствии Августин аж в 22 книгах своего произведения «О граде Божьем», которое он считал своим «opus ingens»*, подхватывает вопрос и язвительный упрек язычников: «Так где же твой Бог?», издевку тех, которые сами должны бы прекрасно сознавать, «где их боги», находя в этом повод для историко-теологических фантазий о civitas dei и civitas terrena**47.

* Opus ingens (лат.) — главнейшим трудом. (Примеч. ред.)

** Civitas dei, civitas terrena (лат.) — Божье государство, земное государство. (Примеч. ред.)

Ах, с каким риторическим усердием защищает святой отец своего Бога от упреков по поводу падения Рима! Этот «философ des Orbis universus christianus» (Бернхарт/ Bernhart), объявляемый даже «первым вселенским историком и теологом» (фон Кампенхаузен/v. Campenhausen) полагал, что не имеет значения, что думают люди о разрушении Рима, о том, скольких христиан замучили, убили, насильно увели из родных мест, сколько покончило с собой, умерло с голода, сколько женщин было обесчещено, сколь часто «удовлетворялась похоть варваров». Все это не важно. Даже в изнасиловании были свои плюсы. Разве была бы у изнасилованных иначе возможность, кичиться своей былой добропорядочностью, разве увидела бы иначе свет их «поруганная гордость»? Да, «их насильно лишили невинности, так пусть же уцелеет их скромность». Так говорил философ «des Orbis universus christianus», «титан духа», «универсальный гений» (кн. 1, стр. 399 ), которого все эти бедствия не могли потрясти: ведь на то была Божья воля! А в чем же она состояла? Изрядно покорпев над Библией и воодушевившись изречениями из нее, Августин сообщает, что Бог желал не уничтожения Рима. Он просто хотел «испытать и просветить бедствиями» его жителей, всю Свою паству. Он хотел наказать их, очистить, пробудить в них раскаяние и удовлетворить таким образом Свой гнев» а римлянам вновь подарить Свою милость — высокая, высочайшая педагогика. Род человеческий следует держать в узде. «Они не погибнут, пока славят Бога, они погибнут, если будут его хулить». «Велик промысел Творца, и неисповедимы его пути».

Зато пути тех, кто служит Ему, очень даже понятны: священники бесстыдны, их ничто и никогда не смущает.

По мнению Августина, к падению Рима Аларих, его завоеватель, которого он в своих писаниях упоминает лишь дважды (причем один раз, не называя по имени), не имеет никакого или почти никакого отношения. Все дело в справедливом и милосердном решении Бога. Он всегда преподает нам наилучшие уроки, а Его тайны еще раскроются нам в день Страшного Суда. Даже допустив разрушения, Он проявил милосердие, он смягчил жестокость, потому что хотел не гибели римлян, но их обращения и «новой жизни»! Короче говоря, с этим городом случилось вот что: как рука наша замахивается для удара, но застывает из-за сострадания, ибо достойный наказания и без того низко пал, так и Господь без колебаний пощадил Рим. Большая часть горожан смогла покинуть город, прежде чем враги подожгли егр. Его покинули беженцы, его покинули ранее умершие... Итак, рукою все исправляющего Господа Рим скорее исправлен, чем уничтожен48.

Вот вам и философ des Orbis universus christianus!

И пресвитер Орозий, который берется доказать, что в христианские времена отношения между людьми стали намного лучше (кн 1, стр. 437), подобно своему учителю Августину, находит положение дел вполне удовлетворительным. И уж совершенно очевидно, что христиан упрекать не в чем. Орозий со знанием дела сравнивает поход Алариха на Рим с аналогичным событием, имевшим место во времена язычества: с гораздо более продолжительным и тяжелым вторжением галлов под предводительством Бренна, вождя зеннонов. Тогда, в 387 г. до Рождества Христова, — шесть месяцев «miseriae»*, кровавого разграбления города; теперь — просто сказка, по меньшей мере miraculum**; всего три дня оккупации, практически без жертв. Хотя на самом деле улицы были полны трупов, обугленные руины еще долгие годы глядели в небо, дворцы были безжалостно разграблены, а беженцы по всему миру рассказывали о падении города. Однако христиан, которые искали спасения в церквах, Аларих пощадил своим первым же приказом; лишнее доказательство мягкости христианского времени (tempora Christiana) — времени милосерд дия49.

* Мisеriае (лат.) — бедствия. (Примеч. ред.)

** Miraculum (лат.) — чудо. (Примеч. ред.)

Примечательным было поведение епископа Рима Иннокентия I (401—417 гг.). В 408 г., когда впервые возникла угроза городу, он закрывал глаза — во всяком случае, согласно антихристианскому историку Зосиме — на языческие жертвоприношения, совершаемые в частных домах. Полагают, что он также дал свое согласие на то, чтобы городской префект Помпеян испросил совета у haruspices, гадальщиков по внутренностям животных, Зосима, наверняка не самый надежный и не самый проницательный историограф своего времени, Прославляет этот шаг как проявление патриотизма, ибо «он поставил благо города выше своей веры». При взятии города высокий патрон блистал своим отсутствием; впрочем, и другие пастыри своевременно оставили свои стада. Ученик Августина Орозий сообщает, что Святой Отец «удалился, как праведный Лот из Содома, и пребывал, по непостижимому совету Господа, в Равенне и не видел гибели греховного народа». Уж не на попечение ли св. Петра он фактически оставил город? Как член сенатской комиссии, он целый год отсиживался в защищенной болотами, почти неприступной Равенне, куда отправился то ли по делам, то ли ради личной безопасности. Сожжение Рима его, во всяком случае, нимало не смутило. Как ведомо (непонятно откуда) иезуиту Гризару/Grisar, он с большим удовольствием пребывал бы «среди пострадавших, чтобы дать им помощь и утешение». На самом деле, Иннокентий в своих многочисленных письмах один-единственный раз упоминает об этом, причем предельно сдержанно и коротко, в придаточном предложении50.

Это была величайшая, самая чудовищная катастрофа того времени. Но папа и глазом не моргнул. Орозий явно пытается его оправдать, должно быть, в свете презрительных высказываний беженцев. Иероним славит его предшественника Анастасия I. Риму, полагает он, суждено было лишь очень короткое время иметь такою папу, ибо столица мира при таком епископе не могла быть поверженной в прах. А Иннокентия I он обходит многозначительным молчанием. Историк папства Каспар/ Caspar видит в этом «острую критику» и утверждает, что гибель Римской империи «не затронула глубин души» Иннокентия. Погрузившийся в его письма — первичные и почти единственные источники по истории его понтификата, не ощутит себя «в том мире, где низвергались троны и распадались империи; патриарший пафос направлен только на сохранение папских притязаний на универсальное господство»51.

Вряд ли отыщется христианский хронист той эпохи, который оправдывал бы забавный равеннский эпизод римлянина. Легенд о нем не слагали, как позднее о Льве I, выступившем против Аттилы. И это не случайно.

Утверждали, что пока готы грабили Рим, император Гонорий был занят исключительно разведением кур. Спустя три дня победители удалились с колоссальной добычей и множеством пленных, среди которых было и политически бесценное сокровище — сестра Гонория и дочь Феодосия I Галла Плацида, двадцатиоднолетняя девушка, которой вскоре предстояло стать одной из самых влиятельных женщин своего времени.

Готы двинулись через Кампанью, где они захватили и ограбили Нолу. А епископа города, «бессеребренника во имя вящей святости» (Августин), взяли в плен. Они устремились в Калабрию, на Сицилию и в житницу Италии — Африку. Но их флот погиб во время шторма в Мессинском проливе. При возвращении из похода Аларих скоропостижно скончался близ Косенце и был похоронен в Бузенто. Еще год христианские разбойники под предводительством его свояка Атаульфа (410—415 гг.) прочесывали Италию и пожирали «как саранча все, что оставили в прошлый раз» (Иордан). Затем они повернули на запад. В 414 г. в Нарбонне Атаульф женился на Галле Плациде, которая когда-то была помолвлена с сыном Стилихона, впоследствии убитым. Атаульф основал южно-галльско-испанское государство со столицей в Тулузе. Всего год спустя он был принужден к отступлению через Пиренеи и убит в Барселоне52.

БОРЬБА ГОНОРИЯ ПРОТИВ «ЕРЕТИКОВ», ЯЗЫЧНИКОВ И ЕВРЕЕВ

Через несколько лет после устранения Стилихона, его семьи, офицеров и солдат, Гонорий приказал жестоко казнить его преемника Олимпия, бежавшего в Далмацию. Напомним, что также поступили при Минцио с узурпатором Константином III, которого признавали Британия и Галлия и отчасти сам император: он клятвенно обещал ему пощаду. Был убит младший сын Константина Юлиан. Comes Africae Гераклиан, некогда руководивший арестом Стилихона и, более того, собственноручно его обезглавивший, позднее, будучи консулом в 413 г., напал на Италию с огромным флотом из 3700 кораблей. Он был также казнен. Magister militum Аллобих был в августе 410 г. казнен в Равенне; то же произошло с галльским узурпатором Себастианом (он пал от руки вестгота Атаульфа). Dito* с его братом Иовином, успевшим распространить свое господство и на Британию , прежде чем praefecto praetorio Дадан собственноручно прикончил его весной 413 г. в Нарбонне. Головы обоих братьев были отосланы в Константинополь, также как до того голова Константина III. Прежний противник Константина Максим был казнен в 422 г. по случаю празднования тридцатилетия императора Гонория. Атгал, бежавший с вестготами в южную Галлию и в 414 г., вновь произведенный Атаульфом в императоры, был, в конце концов, схвачен на море; ему сильно искалечили руку и сослали на Лепарские острова53.

* D i t о (лат.) — равно как. (Примеч. ред.)

Юный император Гонорий был благочестив и всецело находился под влиянием клерикалов. Он «жил двумя идеями, которым и был обязан своим восшествием на трон, а именно: наследственная передача власти и нерушимая приверженность христианской церкви» (Ранке/ Ranke). Он защищал церковь и расширил ее права. Он дал прелатам почти неограниченные возможности влиять на исполнение законов. Его религиозные эдикты, в отличие от аналогичных эдиктов императоров Валентиниана I или Грациана, уже не попыка толкования, что такое «ересь», а что — «правоверность», но мощная опора ортодоксии. Они полностью соответствовали ее целям и представляли собой «прямое руководство к действию при их осуществлении» (Антон/ Anton), Отныне монарх претендует на право не только наказывать вероотступников, но и принуждать их к отказу от своей веры54.

Уже 23 марта 395 г. он подтверждает все привилегии, предоставленные клиру его предшественниками. Так называемым математикам он предписывает сжечь на глазах епископов свои книги и принять католичество. Сопротивляющихся надлежало выявлять, а особо упорствующих — ссылать55.

Вероятно, уже Олимпий инициировал императорское предписание, согласно которому «католическая вера» объявлялась единственно допустимой. Указ от 12 февраля 405 г. направлен против донатистов; а от 22 февраля 407 г. — против присциллиан и манихеев. Этот эдикт, прямо или косвенно, был инициирован папой Иннокентием I. В нем «еретическое» поведение отождествляется с «общественным преступлением» (crimen publicum), а «всеобщее благо» (salus communis) с «пользой католической церкви». Mutatis mutandis* — принцип, на котором основывались преследования самих христиан языческими правителями. 15 ноября 407 г. предписывается уничтожение всех языческих алтарей и культовых изображений, а также конфискация еще оставшихся храмов вместе с их имуществом и доходами. 14 ноября 408 г., вскоре после убийства Стилихона, все некатолики, все «враги католической веры» (catholica secta) отстраняются от дворцовой службы, а против донатистов издаются самые строгие предписания. В то же самое время закон лишает языческие храмы всех доходов, дабы передать их особенно «преданным» солдатам: разумется, отечественным, с помощью которых антигерманское правительство не так давно вырезало в городах Италии семьи германских наемников. Далее предписывается упразднение изображений богов, которые «все еще» остаются в храмах, «потому что это, как известно, уже неоднократно предписывалось императорским повелением». Затем следует запрет языческих праздненств, а владельцы частных языческих капелл обязаны их разрушить. За этим следует целый поток предписаний, направленных против язычников и «еретиков»: 24 и 27 января 408 г., 15 января 409 г., 1 февраля, 1 апреля и 26 июня 409 г.56.

* Mutatis mutandis (лет.) — изменив то, что следует изменить. (Примеч. ред.)

Особенно обширное постановление против «нечестивого суеверия» было издано равеннским правительством в 415 г. Этим указом вся недвижимость храмов подлежала изъятию в пользу государства. Все доходы, которые прежде доставались «справедливо проклятому суеверию», теперь должны были

принадлежать «нашему дому». Все языческие церемонии отменяются, запрещаются некие, непоименованные языческие объединения, а их руководителям, хилиархам и центонариям, грозят смертью. Наконец, 7 декабря 415 г. впервые законодательно запрещен прием нехристиан на государственную службу. Отныне им недоступны любые посты в управлении, судебной системе и армии. De facto уже до этого указа на высших государственных должностях на 47 христиан приходилось только 3 язычника. А в последние годы правления Го-нория, начиная с 418 г., ни один высокопоставленный чиновник-язычник не засвидетельствован56.

Очевидно, по наущению африканских епископов Гонорий в необычайно категоричном рескрипте 418 г. потребовал преследования «лжеучителей» Пелагия и Целестия, их розыска и депортации вместе с последователями. В том же году церковь добилась устранения евреев, которых император приравнял к язычникам и «еретикам», со всех должностей и лишения их всех званий. Удалены они были и из армии. На острове Минорка дело дошло даже до их принудительного крещения. Сотни евреев насильственно превращают в католиков. Позднее, уже в средневековой Испании, такому же насилию были подвергнуты несметные тысячи евреев. Однако акция 418 г. была, пожалуй, первой в своем роде58.

Тем временем император Гонорий вновь назначил выслужившегося офицера из Наиса (Ниссы) Констанция (III) консулом и magister militum и женил его на своей сестре Галле Плациде, причем против ее воли. Это явилось признанием заслуг Констанция в борьбе против узурпатора Константина III, в 41 г. против вестготов, а также, пожалуй, против «еретиков», в преследовании которых он был непреклонен. Констанций, христианин, который охотно вершил церковные дела, в 412 г. продвинул на епископскую кафедру города Арля своего друга и конфидента Патрокла, а в 418 г. Бонифация I — на папский престол в Риме, Когда мужем Галлы Плациды был вестготский король Атаульф, Констанций изгнал его за Пиренеи уже через год после их бракосочетания. Король был убит в Барселоне, а его преемник король Валлий в 416 г. выдал Галлу Плациду Равенне. 8 февраля 421 г. Гонорий возвысил Констанция до своего соправителя. Константинополь, однако, не признал Констанция, и тот начал готовиться к войне. В числе прочих причин свою роль сыграли и папские притязания на назначение епископов в Иллирии, которая политически подчинялась Восточной Римской империи, а теперь перешла и под церковную юрисдикцию патриарха Константинополя. Но Констанций III 2 сентября 421 г. умер в Равенне, где 15 августа 423 г. скончался и Гонорий. Императором Западной Римской империи становится четырехлетний сын Констанция Валентиниан III. До 437 г. (когда он вступил в брак с дочерью Феодосия II Евдоксией) за него правила его благочестивая мать Галла Плацида. С 421 г. она была августой, но затем, поссорившись с Гонорием, вместе с детьми Гонорией и Валентинианом бежала в Константинополь, где Феодосии II возвел Валентиниана в императорском достоинстве, а Галле Плациде вернул ее титул59.

ФЕОДОСИИ II — ИСПОЛНИТЕЛЬ «ВСЕХ ПРЕДПИСАНИЙ ХРИСТИАНСТВА»

Сын Аркадия Феодосии II (408—450 гг.) стал императором в семилетнем возрасте. Поэтому поначалу вместо него правил преторианский префект Анфимий, антигермански настроенный Поенный, имевший большое влияние уже на Аркадия. А в 414 г. ему на смену пришла столь же набожная, сколь и властолюбивая сестра Феодосия60.

Св. Пульхерия, давшая обет вечной девственности, тем не менее осчастливила старого рубаку Марциана «целомудренным браком». Находясь под сильнейшим влиянием епископов и монахов, она имела над своим братом императором огромную власть. Временами сильно влияла на него и его красотка-жена Евдокия. Дочь языческого профессора риторики из Афин; крещенная в Константинополе епископом Аттиком, она становится деятельной прозелиткой* и конкуренткой Пульхерии в окружении императора. В 441 г. она оставила (вероятно, не по своей воле; во всяком случае, позднейшие византийцы рассматривали это как ссылку) императорский двор. Два последних десятилетия своей жизни она провела в Иерусалиме, строя церкви, сочиняя богоугодные тексты и разжигая мятежи. Ее духовные наставники: священник Север и диакон Иоанн были убиты comes domesticorum Сатурни-ном, которого благочестивый правитель с этой целью командировал в Палестину. После чего Сатурнин был умерщвлен по приказанию благочестивой Евдокии, а не исключено, что и ее собственной рукой61.

* Новообращенная, сторонница новой веры. (Примеч. ред.)

Окруженный своими честолюбивыми сестрами во Христе и фанатичными попами, Феодосии II. как славит его церковный историк Сократ, «строго соблюдал все предписания христианской веры и превзошел всех в кротости и человечности». Высоко превозносимый за свою веру, в апреле 423 г. он дает официальную оценку своим стараниям в борьбе с «еретиками», язычниками и евреями: «Известны и повсеместно распространились наши и наших предшественников декреты, которыми мы сокрушили образ мыслей и дерзость гнусных язычников, евреев, а также еретиков». Теперь тенденция к поддержке католицизма принуждением и силой становится все более очевидной. Иноверие объявляется «болезныЪ», против которой он, император, как «врач» обязан принять профилактические меры. Отныне его первейшей обязанностью становится забота об истинной вере (Vera religio), а сама она объявляется залогом всеобщего блага. Еретики для него — все вместе и каждый в отдельности — «una perfidia» (сплошное неверие)62.

Что касается язычников, то в 423 г. Феодосии предполагал, что их более не существует. Благочестивое желание. На самом деле, в 415 г. он закрыл для них высокие гражданские посты и военную службу как таковую. В 416 г. он вычистил всех нехристиан с государственных должностей. С 423 г. он ввел, как наказание за участие в жертвоприношениях, ссылку и лишение имущества. В 435 и 438 гг. людей казнили за отправление языческих культов, мотивируя это тем, что поклонение языческим богам вызвало в одном году неурожай, а в другом — эпидемию. «Мы запрещаем все достойные порицания жертвоприношения животных и другие заслуживающие проклятия жертвоприношения преступных язычников, а также все прочее, что запрещено авторитетом старых предписаний. Мы повелеваем и даем официальное распоряжение: все их святыни, храмы и святилища, буде таковые уцелели, разрушить и очистить установлением на их местах знаков уважаемой христанской религии. Пусть же все знают: кто будет компетентным судьей и при надлежащих доказательствах изоблечен в нарушении данного закона, тот подлежит смертной казни».

И этот католический император, который столь яростно отдавал приказы к разрушению храмов и очищению их крестом, считался «добросердечным монархом и прекрасным семьянином, как известно, ни разу не подписавшим смертного приговора» (Тисе/ Thiess). Во всяком случае, фактом остается то, что появившийся при нем, в 438 г., сборник имперского уголовного законодательства (после чего восточно-римские императоры вряд ли отправляли свои декреты на Запад, а западно-римские не делали этого совершенно точно) содержит не менее 61 антиеретического указа, которые были приняты за период между 381 и 435 гг., в то время как до 381 г. таковых было только пять63.

В 418 г. семнадцатилетний государь повелел предать огню всю антихристианскую литературу. В конце IV и в V вв. вся некатолическая литература систематически уничтожалась, а хранение «еретических» трактатов уже с 398 г. каралось смертью. В 418 г., при Феодосии в огонь полетели последние экземпляры пятнадцати книг Порфирия «Против христиан». Ведь еще Константин I на Никейском Соборе (325 г.) распорядился о сожжении всех порфирианских трудов (ср. кн. 1, стр. 180)64.

ВОИНСТВУЮЩАЯ ЮДОФОБИЯ ХРИСТИАНСКОГО ВОСТОКА

При втором Феодосии больше всех страдали евреи.

Уже в 408 г. был запрещен праздник радости Пурим, за то, что евреи якобы сожгли имитацию Святого Креста. В 415 г. к иудейскому первосвященнику Гамалиелю VI был применен жестокий закон, за которым стояла фактическая правительница Империи св. Пульхерия, благочестивая сестра четырнадцатилетнего императора. Гамалиель был лишен звания почетного префекта и всех связанных с этим прав. Отныне ему было запрещено строительство синагог и, более того, предписано — верх высокомерной наглости — сравнять с землей «лишние»! Ему было запрещено улаживать споры не только между христианами, но даже между христианами и иудеями. Последним вновь запретили принимать в свою веру неевреев и иметь рабов-христиан. Эти люди должны были быть переданы церкви. Таким образом они не обретали свободы, а просто доставались церкви! Правда, в последующие годы, как и прежде (ср. кн. 1, стр. 378), издавались законы, вводящие некоторые ограничения становящемуся все более беззастенчивым притеснению евреев. Судите сами: «Не следует сжигать их синагоги и жилища повсеместно (!) или безоглядно (!) и, если на то нет причин (!), их не следует даже повреждать...» Сколь мало действенны были эти законы видно уже из того, что за тридцать лет их десять раз подправляли. А если здание синагоги однажды переиначивалось в церковь, как это произошло с синагогами Сард (Малая Азия) или Герасы (Восточная Иордания) — так тому и быть. Предоставление в компенсацию земельного участка считалось достаточным. В 423 г. император рапорядился карать за обрезание христиан конфискацией имущества и вечной ссылкой. У иудейского первосвященника было отнято право на сбор религиозного налога, его лишили почетного титула и запретили (ок. 425 г.) назначать себе преемника. Закон Феодосия от 8 апреля 426 г., регулирующий наследственное право, подталкивал иудеев к переходу в христианство: ведь еврей или самаритянин, принявший христианство не мог быть лишен наследству. Даже если (обращенные) дети или внуки были уличены в совершении «тяжкого преступления» в отношении ближайших родственников: матери, отца, деда, бабушки — «родители тем не менее обязаны передать им часть причитающегося им наследства». А именно, четвертую часть обязательной доли, «так как они этого заслуживают, хотя бы из уважения к избранной ими вере»! В 429 г. окончательно упраздняется институт иудейского первосвященства, веками служивший залогом единства все более тяжко гонимого народа. При этом предстоятели евреев как в обоих синедрионах Палестины, так и в других провинциях Империи должны были возвратить «все, что они получили в виде пожертвований при кончине последнего первосвященника». Между тем продолжается разорение еврейских крестьян в Палестине, уничтожение синагог, незаконное присвоение имущества евреев... Все чаще убийства евреев остаются безнаказанными. И все это — будь то нажива или убийство — норовят обосновать богословски! Ведь Феодосии И, подобно Гонорию, выдвигает тезис о тождестве евреев язычникам и «еретикам»66.

Когда в 438 г. торжественно встречали святые мощи высокочтимого антисемита и учителя церкви Иоанна Златоуста, для императора настало время издать очередной суровый закон против «ослепленных евреев, самаритян, язычников и прочих еретических чудовищ». Во вступительной части к постановлению от 31 января 438 г. он заявляет, что неусыпное радение об истинной вере является краеугольным камнем его политики. Посему (еще более юдофобские законы Западной Римской империи служат ему образцами) он повелевает: отстранить евреев от всех должностей и лишить их всяческих почестей, а также очистить от них органы гражданского управления и не допускать их на место гражданского защитника (defensor civitatis), дабы лишить их всякой возможности вынесения приговора по делу христианина. Он запретил строительство новых синагог и расширение существующих. «Кто воздвигнет синагогу, пусть знает, что плоды его трудов достанутся католической церкви... Тот же, кто подрядится на строительство синагоги и ремонт существующих, за свою дерзость подвергается штрафу в пятьдесят фунтов золота». Для склонивших христианина к отречению от веры Феодосии ввел смертную казнь66.

Не ошибется тот, кто увидит, что за всеми этими fc высшей степени агрессивными, а зачастую и разрушительными указами христанского правителя стоит христианская церковь и богословие. Подводя итог, Франц Тиннефельд/ Franz Tinne-feld пишет о политике государства в отношении евреев, применительно к трехсотлетней ранневизантийской эпохе, от IV до VI века включительно: «Именно императоры, воспринявшие христианство особенно серьезно, обрекли евреев на максимальные трудности/Образ еврея, как врага, как закоренелого противника Христа, сильнее идеи христианской любви и примирения. Этот образ врага создали христианские богословы и тем самым дали теоретическое обоснование агрессии христиан»67.

УБИЙСТВО ЗА УБИЙСТВОМ НА КАТОЛИЧЕСКОМ ЗАПАДЕ

После смерти Гонория Феодосии II, видимо, стремился к единовластию во всей Римской империи. Поэтому, когда в начале 423 г. Галла Плацида и ее дети: Гонория и Валентиниан, прибыли к константинопольскому двору, их приняли не совсем дружелюбно. Однако после того, как императором Запада становится бывший primicerius notariorum Иоанн, ей и ее сыну были возвращены прежние титулы, чтобы таким образом спасти Запад для династии. Узурпатор Иоанн, правление которого считалось мягким, справедливым и, что достаточно редко для того времени, антиклерикальным (он урезал привилегии церкви и проявлял полную терпимость ко всем вероисповеданиям), в конце концов, был предан в Равенне и оказался в руках врагов. Плацида повелела отрубить ему правую руку и провести на осле по арене цирка в Аквилеи. Его всячески истязали, прежде чем обезглавить в мае или июне 425 г. — «не применявшееся к прежним узурпаторам варварское ужесточение смертной казни, в котором обнаруживается совсем уж средневековое удовольствие от применения пыток» (Штейн/Stein)68.

После падения Иоанна Флавий Плацид Валентиниан III 23 октября 425 г. был провозглашен императором Западной Римской империи. Но в продолжение двенадцати лет Империей управляла исключительно его мать — Галла Плацида, советниками которой были три авторитетнейших царедворца: Феликс, Бонифаций и Аэций.

Флавий Констанций Феликс, с 425 г. magister utriusque mi-litiae, был имперским полководцем и христианином. Он и его супруга, во исполнение данного обета, обогатили Латеранскую базилику апсидной мозаикой, что не помешало ему убить диакона Рима Тита. На его же совести и убийство епископа Арля Патрокла. Однако в мае 430 г., возможно, вследствие его интриг против Аэция, он и сам был убит в Равенне во время солдатского мятежа. На его место Галла Плацида назначила Бонифация, comes Africae и друга Блаженного Августина (кн. 1, стр. 452). Спустя два года между Бонифацием и Аэцием начинается война. Хотя Бонифаций и одержал победу при Римини, но через три месяца скончался от раны, нанесенной ему лично Аэцием.

Флавий Аэций, крупнейший римский полковедец первой половины столетия, некогда в продолжение трех лет бывший заложником у вестготов, а затем и у гуннов (как впоследствии и его сын), был верховным командующим римских войск, «в жестких битвах принудивших германцев к покорности» (Иордан). После побед над вестготами и франками, он в 436—437 гг. при содействии гуннских наемных отрядов уничтожил государство бургундов на Рейне. И наконец, в сражении при Каталаунских полях («битва народов») наголову разгромил полчища гуннов Аттилы. В этой битве обе сто^ роны понесли чудовищные потери; причем германцы сражались на обеих сторонах: за гуннов — прежде всего, остготы, а за римлян — бургунды, франки и особо отличившиеся вестготы69.

Валентиниан и Галла Плацида все больше опасались чрезмерного влияния военной верхушки, в значительной мере руководившей внешней политикой государства. Императору внушали, что Аэций хочет свергнуть его и сам занять трон. Шестидесятилетний полководец, десятки лет отдавший ратным трудам во имя Империи, зачастую прибегал к помощи гуннов, что обеспечивало ему некоторый тыл. Когда же гуннская империя распалась, император осмелел. 21 сентября 454 г. этот благочестивый, как и его возводящая Божьи храмы мать, католик во время аудиенции на Палатинском холме в Риме нанес Аэцию первую рану, а довершили дело кинжалы дворцовых евнухов. Всегда сопровождавший Аэция друг — префект преторианцев Боэций — также был заколот. Оба трупа были выставлены на Форуме для обозрения. А уже 16 марта следующего года Валентиниан III, последний законный правитель Запада, был убит на Марсовом поле Рима во время смотра гвардии. Он стал жертвой заговора офицеров из бывшей свиты Аэция. Так династия Феодосия Великого, на Востоке прекратившаяся уже в 450 г. после смерти Феодосия II, угасла и на Западе. Предполагаемый инициатор заговора патриций Петроний Максим немедленно становится императором. Вдову Валентиниана Евдоксию он принуждает стать своей женой. Но уже через три месяца, спасаясь бегством от вандалов, он погибает, предположительно от руки собственного телохранителя70.

Среди высших чиновников при дворе Валентиниана III на 29 христиан приходилось три идолопоклонника: Валюсиан и Феодосии занимали высокие посты италийских имперских префектов, а третий язычник, Литорий, был военачальником. Уже в начале правления Валентиниана стали издаваться законы, предусматривавшие строгие санкции против всех иноверцев: язычников, иудеев, пелагиан и целестианцев, манихеев и даже против схизматиков, не желавших иметь ничего общего с «venerabilis рара»*. Этоттермид впервые появляется в «Кодексе Феодосия*, где «террор возводится в ранг ultima ratio** государственной религиозной политики» (Антон/ Anton). Последствия такой политики не замедлили сказаться. Нечто подобное содержится уже в одном из писем папы Льва I, первого действительно значительного римского епископа, который рука об руку трудился с императором, с 439 г. часто пребывавшем в Риме. Император, как и его мать, был весьма благорасположен к церкви71.

* Venerabilis papa (лат.) — уважаемый папа. (Примеч. ред.)

** Ultima ratio (лат.) — последний довод. (Примеч. ред.)

Однако прежде чем перейти к Льву I и к никогда не прекращавшейся борьбе прелатов за власть на Западе и на Востоке, которая более подробно описана светскими историками, необходим ретроспективный взгляд на клерикальный Рим. Прежде всего на возникновение папства и утверждение — обманным путем — догмата о главенстве пап.

ГЛАВА 2 ВЕРХОВЕНСТВО ПАПЫ, ИЛИ «PETRA SCANDALI» ТРИУМФ ОБМАНА И ЖАЖДА ВЛАСТИ

«Когда же Петр пришел в Антиохию, то я лично противостоял ему».

Апостол народов1

«У нас нет епископа епископов».

Св. Кшгриан2

«Мы христиане, а не петрианцы».

Бл. Августин3

«Кто сохраняет трезвость суждения, которая всюду является первой заповедью исследования, для того легенда о Петре, основателе и первом епископе римской Церкви, является тем, чем она является: легендой без исторического зерна, вымыслом без правды».

Иоганнес Галлер4

«Прорицание Петру в Евангелии от Матфея (16, 17—19) представляет собой позднейшую вставку. Эта вставка... является не словом земного Иисуса, но вымыслом евангелиста». «Новозаветные тексты, которыми вплоть до настоящего времени было принято обосновывать догмат о главенстве епископа Рима, не содержат ничего подобного. Этот традиционный способ аргументации несостоятелен как экзегетически, так и исторически».

Католический теолог Йозеф Бланк5

«Несмотря на попытку последнего Собора ввести папу в Церковь, на Втором Ватиканском Соборе речь о папстве заходит больше и чаще, нежели на Первом. «Nota Praevia», добавленная в церковные установления по указанию «высшего авторитета», выразила папские полномочия с такой определенностью, которая превосходит формулировки Первого Ватиканского Собора. Констатируется: «Папа как высший пастырь Церкви может отправлять свои полномочия во всех случаях по собственному разумению (ad placitum), так, как того требует его сан».

Католический теолог Вальтер Каспер6

«Мы совершенно уверены, что папа — величайшее препятствие на пути к экуменизму».

Папа Павел VI (1967 г.)7

«Мы —>Петр».

Папа Павел VI (1969 г.)8
ИИСУС НЕ УЧРЕЖДАЛ ПАПСТВА, А ПЕТР НЕ БЫЛ ЕПИСКОПОМ РИМА

Католическая церковь обосновывает учреждение папства и свое собственное возникновение ссылкой на Матфея: «...ты — Петр*, и на сем камне Я создам Церковь Мою...» (Мф., 16, 18).

Это изречение, пожалуй, наиболее оспариваемое из всех библейских, огромными буквами, выполненными из золотой мозаики сияет с купола работы Микеланджело в соборе Св. Петра. Однако в трех из четырех Евангелий оно отсутствует; и прежде всего у старейшего евангелиста — Марка. Потому что этих слов Иисус никогда не произносил. Сегодня — «это бесспорный результат интерпретирования библейских текстов» (Брокс/ Вгох). Для подобного вывода имеется целый ряд убедительных оснований9.

* Камень (греч.).

Правда, католическая церковь стоит на том, что эти слова являются «богодобавленными». Она не может иначе. Она твердила это вот уже два тысячелетия. Ныне многие из ее теологов капитулируют. Некоторые при этом развивают нечто на первый взгляд Совершенно новое (на самом же деле, запоздало повторяя консервативных протестантов). Это позволяет им, с одной стороны, хотя бы отчасти сохранить «научное» лицо, а с другой — не потерять всего в глазах их высокого начальства. Вот что они говорят о недостоверности «изречения об основании церкви»: дескать, Матфей — не докладчик-историк, но теолог-созидатель. Или трактуют «пассаж о камне» как добавление, которое поручил произвести евангелисту «воскресший из мертвых Христос». Менее же изворотливые истолковывают «пророчество Петру» просто как позднейшую вставку, как чистый вымысел евангелиста10.

Не исключено, что Петр и обладал чем-то вроде главенства, некоей руководящей функцией. Возможно, она принадлежала ему только на время, или только на определенных территориях, но во всяком случае, лишь до первого собрания апостолов без своего Учителя. Павел, который в Антиохии прямо противостоял Петру и в лицо обвинял того в лицемерии, кроме того, по-видимому, и закулисно оспаривал притязания Петра на первенство. И в иных местах «Священного писания» наличествуют «антипетрианские» тенденции. Упоминание же о том, что Петр удержал первенство, если таковое когда-либо и имело место, а не является легендой, созданной «петрианцами» — в «Новом Завете» отсутствует. Об этом нет ни слова11.

Но даже если допустить недопустимое, а именно: «слово о первенстве» произнесено самим Иисусом — Церкви все равно никогда не удалось бы объяснить, каким образом оно распространяется на пап. Ей никогда не удалось бы доказать, что оно относится не только к самому Петру, но и ко всем его «преемникам по должности». Ни Библия, ни какой-либо иной исторический источник не содержит указаний на то, что Петр назначил себе преемника. И речи быть не может об исторической непрерывности «рукоположения».

В свете этого иной католик находит «дискуссию по толкованию библейских текстов крайне схоластической», и это открытие ввергает его «в некоторое смущение, если он пытается исторически и критически подойти к достоверности Библии как источника для обоснования папства» (Штокмейер/ Stock-meier). Несколько более отважные теологи этого лагеря тем временем соглашаются, что о преемничестве Петру «речь не шла» (Де Врие/ de Vries), что этого не удалось «обнаружить нигде в Новом Завете» (Шнакенбург/ Schnackenburg). Йозеф Бланк/ Joseph Blank считает роль Петра как камня в основании Церкви не только уникальной, не только не подлежащей обмену или передаче по наследству и неповторимой, но чувствует внутреннюю несуразность идеи о непрерывно растущем фундаменте и отказывается принять ее даже образно. Следовательно, и папство не может рассматриваться как нечто, стоящее на Петре-камне церкви. Более того, этот католик ничтоже сумняшеся заявляет: «Смотря на историю церкви ретроспективно, надлежало бы сказать: даже папству,., не удалось разрушить церковь», И наконец, теолог задается вопросом: как донималось это изречение в раннем христианстве? Соотносили ли его с Римом или с верховенством римского епископа как преемника апостола Петра? «Ответ предельно прост, нет!»12.

Апологетика, правда, приводит в доказательство и другие слова Иисуса, а также его указания Петру: он будет ловить человеков; получит ключи Царства Небесного; и то, что он свяжет на земле, то будет связано на небесах; и то, что он разрешит на земле, будет разрешено на небесах. А также: «Укрепи своих братьев» и «паси моих овец». Но ко всему этому в Евангелиях имеются параллельные места, из которых следует: пять заветов Христа не были адресованы Петру персонально. И еще раз о главном. О преемнике, а тем более о предстоятеле римской общины как о руководителе церкви в целом речь не идет ни в одном из ранних христианских текстов13.

ПРЕБЫВАНИЕ И СМЕРТЬ ПЕТРА В РИМЕ НЕ ДОКАЗАНЫ

Петр никогда не был епископом Рима. Но это абсурдное предположение легло в основу всей петродоктрины, превозносимой буквально до небес папами и обслуживающими их богословами. Не установлен даже факт пребывания Петра в Риме.

Римская христианская община основана не Петром и не Павлом, по словам Иринея, «блаженными апостолами-основателями», которым архиепископ VI в. Дорофен Фессалоникий ский приписывал даже двойное епископство, но безвестными иудео-христианами. Причем они и ортодоксальные иудеи выясняли свои отношения столь бурно, что император Клавдий в середине I в. приказал высылать из Рима и тех и других без разбора: «Judaeos impulsore Chresto assidue tumuttuantes Roma expulit» (Светоний). Акила и Прискила, супружеская дара изгнанников того времени, повстречалась с Павлом, когда он во второй раз направлялся в Коринф. Согласно Тациту, христиане Рима — это преступники родом из Иудеи14.

И на сегодняшний день, когда христианские церкви сближаются на базе экуменизма и даже многие протестантские ученые полагают, что Петр был в Риме, доказательств его пребывния там по-прежнему не существует. Ведь предположение не является доказательством. Легенды, приписывающие Петру мученичество в Риме: драматическое распятие на кресте, подобно его Господу и Спасителю, но только по собственному желанию и в знак особого смирения вниз головой — тоже ничего не доказывают. И пусть некто Гай Почти полтора столетия спустя «уже» считал, что знает место казни, а именно: «под Ватиканом» (читай: в Нероновых садах) — Евсевий впервые сообщит об этом только в IV в.! И даже тот, кто попытается доказать факт посещения Петром Рима с таким же рвением как Даниель О'Коннор/ O'Connor, который уже названием своего труда однозначно утверждает: «Peter in Rome: the Literary, Liturgical and Archaeological Ecidence»*, noлучит весьма скудный результат: это пребывание «mоrе plausible than not»15.

* «Петр в Риме: литературные, литургические и археологические доказательства» (англ). (Примеч. пер.)

На самом деле, этому нет ни одного надежного доказательства. Прежде всего, об этом ничего не известно Павлу, который якобы вместе с Петром основал римскую общину и именно в Риме пишет свои последние послания, но ни разу не упоминает в них Петра — своего противника. Ничего об этом не написано и в «Деяниях Апостолов». Важнейшее 1-е Послание Климента Римского, очевидно, относящееся к концу 1 в., ничего не знает ни о предопределении Иисусом миссии Петра, ни вообще о какой-то решающей и особой роли этого апостола. В нем всего лишь весьма невнятно сообщается о мученичестве Петра, Короче говоря, все первое столетие молчит об этом. Молчание еще долго длится и во втором столетии16.

Дионисий Коринфский, самый ранний из тех, кто твердо убежден в пребывании Петра в Риме, впрочем, вызывает подозрения. Во-первых, потому что его свидетельство датировано 170 г. Во-вторых, потому что этот епископ пребывает в отдалении от Рима. И в* третьих, поскольку он утверждает, что Петр и Павел совместно основали церковь не только в Риме, но и в Коринфе. Что, в отношении Коринфа, противоречит собственному утверждению Павла. Можно ли, исходя из римского права, доверять такому свидетелю?17.

Но тот, кто усомнится — лжец! Он возводит «позорный памятник своему невежеству и фанатизму» (католик Грене/ Grdne). Быть может, все-таки наоборот? Или среди скептиков фанатики и невежды встречаются чаще, чем среди верующих? Разве как раз не благодаря фанатикам и невеждам существуют религии, христианство и папство? Разве их догмы не зиждятся на том, что противоречит разуму и логике, разве не опираются они на веру в сверхъестественное? Разве они не боятся как огня истинного просвещения и настоящей критики? Разве не они ввели жесткую цензуру, индекс запрещенных книг, контроль церкви за книгопечатанием, антимодернистскую присягу**, наконец, костры?18.

* Скорее вероятно, чем нет (англ.). (Примеч. ред.)

** Так называемая «присяга вере», введенная папой Пием X в 1907 г., которую должны были давать священники при рукоположении и ежегодно повторять ее, осуждая ересь «модернизма». (Примеч. пер.)

Визит Петра и соответствующая деятельность этого мужа в Риме необходимы католикам. Ведь он в качестве «апостола-основателя» открывает список епископов Рима, возглавляя череду своих «преемников». Прежде всего из этого исходит «апостольское» предание и догмат о верховенстве римских пап. Они витийствуют, особенно в научно-популярных изданиях, о пребывании Петра в Риме: «вне всякого сомнения доказано историческими исследованиями» (Ф. Й. Кох/ F. J. Koch); «является общепризнанным результатом исследований» (Кестере/ Kosters); «с несомненностью установлено» (Францен/ Franzen); «засвидетельствовано всем раннехристианским миром» (Щук/ Schuck); «никогда не было более надежных сведений из того времени» (Кун/ Kuhn)». Не убедительны и попытки заставить читателя наглядно представить «восседание Петра на епископском престоле» или «расположение его римской резиденции» (Шцехт/ Specht и Бауэр/ Bauer)19.

В 1982 г. у католика Пеша/ Pesch «более не вызывает сомнений», что Петр принял мученическую смерть в Риме при императоре Нероне. Он предлагает всей современной науке отбросить сомнения. (А ведь мученник И в. Игнатий Богоносец (Антиохийский) об этом даже не заикается!) Ни Пеш, ни кто-либо другой никаких доказательств не представляют. Для него всего лишь «восхительным ощущением становится обретение веры в то, что Петр отправился в Рим...»20.

Также восхительно для многих католиков обретение могилы св. Петра. Ну а как тут обстоят дела с доказательствами?

СКАЗКА ОБ ОБРЕТЕНИИ МОГИЛЫ ПЕТРА

Согласно древнему преданию, могила «князя Апостолов» находится у Аппиевой дороги, а по другой версии — под собором св. Петра21.

Там эту могилу искали еще в середине II в.. Между 1940 и 1949 годами под сводами собора заново принялись копать: археолог Энрико Йоси, архитектор Бруно АполлониТетги и иезуиты Антонио Ферруа и Энгельберт Киршбаум. Руководил раскопками бывший председатель Католического Центра прелат Каас. Препоручив Гитлеру заниматься делами современности в Берлине, сам он приблизительно с тем же успехом занялся прошлым22.

Мировая война пришла и ушла. И накануне Рождества 1950 г. папа Пий XII известил (католическое) человечество; «исследования, которые Мы планировали с первых месяцев Нашего понтификата, по крайней мере, в отношении могилы Апостола... благополучно завершены». Результаты этих «весьма точных» исследований папа назвал исключительно содержательными и важными. «На важнейший вопрос: обретена ли вновь истинная могила святого Петра — итоги работ дают совершенно однозначный ответ: да. Могила князя апостолов вновь обретена»23.

Однако уже в следующем году католический орган «Herder- Korrespondenz Orbis Catholicus» сбавляет тон: место захоронения Петра «несомненно найдено, но сама могила апостола не обнаружена» — пример католической выучки по части искусства формулировок. Мало кто захочет напрямую противоречить папе.

Правда, согласно этой заметке, представлено «убедительное вещественное доказательство» того, что могила Петра «находится под центром собора Св. Петра». А «вещественным доказательством» было объявлено то, что «на предполагаемом месте... было обнаружено некоторое количество человеческих костей, которые и были с осторожностью извлечены». Помимо этого были открыты и другие христианские и языческие захоронения, причем последние «в несколько слоев друг над другом». Могила апостола — не найденная, но, согласно отчету комиссии, вновь обретенная — опустела когда-то в прошлом, когда останки Петра во времена гонений были перенесены в укромное место. А уже позднее Константин Великий воздвиг храм «на почитаемом месте»24.

В конце же заметки сообщается, что «посещение широкой публикой данного почитаемого места в обозримом будущем исключено». По причинам: узости прохода, угрозы повреждения археологических памятников, расположенных по соседству, и, наконец, приводится настоящая причина, причем достаточно откровенно: «археологически ненаметанному глазу там не откроется ничего или почти ничего достопримечательного»25.

Вот так обстоят с этим дела, равно как и со всеми великими тайнами этой веры: ничего достопримечательного.

Около 200 г. римскому пресвитеру Гаю мерещилось, что ему известна могила Петра «на Ватикане» и могила Павла — близ «дороги на Остию». Со времен же Константина Великого могилу Петра чтили в соборе Св. Петра, одновременно продолжая ее там искать. Историческая достоверность захоронения Петра на месте собора этим не доказывается, этим доказывается, в лучшем случае, что во времена Константина уже существовала вера в это. Тогдашняя же вера не более доказательна, чем вера сегодняшняя26.

В действительности под собором Св. Петра (на месте, близ которого некогда находился Фригианум, святилище богини Кибелы) находили множество языческих захоронений — только в ходе последних раскопок было обнаружено не менее 22 гробниц и два кладбища27.

Насколько ничтожным оказался результат ватиканских исследований, настолько пышным цветом цветет литература вокруг этого. К 1964 г. на эту тему уже имелось около 400 публикаций с разнообразными мнениями — «от самых наивных восторгов до самого решительного отрицания выводов из археологического исследования». Таков вердикт Энгельберта Киршбаума/ Engelbert Kirschbaum, которому самому следовало бы отказаться от прежних слишком оптимистических суждений. Раскопки Гризара/ Grisar, его товарища по Ордену, «недостаточно финансировались», а раскопки археолога из Силезии Йозефа Вильперта, которого Киршбаум величает «уважаемым», научная общественность обходит молчанием как «прискорбную неудачу ученого весьма преклонного возраста»28.

Иезуит Киршбаум, в свою очередь, выстраивает «целую цепь доказательств» подлинности могилы Петра. Однако затем он вынужден «признать, что отдельные ее звенья могут иметь иное толкование: ныне мы имеем только место, место захоронения апостола, но мы не имеем никаких материальных остатков той могилы». Итак, мы имеем старую могилу — какое счастье! Но «никогда не сможем узнать, кто же был в ней захоронен». Даже о том, как выглядела знаменитая могила, Киршбаум «не может сказать ничего определенного... Скорее всего, это была бедная могила...» Короче, так что же они нашли? Иезуит говорит уклончиво: «могила, состоявшая всего из пары камней. Когда их подняли, от могилы ничего не осталось...»29.

Все говорит как раз за то, что речь может идти не о могиле Петра под так называемым тропайоном*, но что она сама является всего лишь кенотафом**, то есть памятником. Киршбаум же, сообщается в отчете о раскопках, «трактует тропайон как могилу апостола; правда, с учетом последующих изменений»30.

* Тропайон (греч.) — памятник. В данном случае речь идет о надгробном камне. (Примеч. ред.)

** Кенотаф (от греч. kenotaphos — пустая могила) — погребальный памятник у народов Др. Греции, Рима, Египта и др. в виде гробницы, в действительности не содержащей тела умершего (сооружался в том случае, когда прах покойного оказывался недоступным для погребения. (Примеч. ред.)

Критика со стороны Адриано Пранди, Армина фон Герка-на, Теодора Клаузера, А. М. Шнейдера и др. вынуждает иезуита все же признать, что (католический) отчет о раскопках «не безупречен». Он допускает «неполноту описаний» отчета; упоминает о его «больших или меньших противоречиях»; и, наконец, сокрушается, что крылатая фраза «errare humanum est»* все еще сохраняет свою верность. Но главного — так ему хочется верить — критике «поколебать ни в коей мере не удалось». Но даже он в конце концов может лишь констатировать: «Итак, найдена ли могила Петра? Мы отвечаем: найден тропайон середины II в., но могила апостола, которая должна была под ним находиться, не была «обнаружена» в полном смысле этого слова. Было доказано, то есть цепью вещественных доказательств подтверждено ее существование, хотя «материальные части» этой некогда существовавшей могилы уже отсутствуют4». Вывод: могила там вообще-то была — да вся вышла!31.

«Мне очень хотелось бы представить себе, как тело первого папы предавали земле», — пишет Киршбаум/ Kirschbaum и датирует изъятие останков Петра из его могилы 258 г. Само собой, без всякого намека на доказательность. И в то, что «отделили и захоронили в другом месте только голову», он может тоже только «верить». Потому что хотелось бы верить, что все остальное в могиле все-таки нашли — то, чего, правда, тоже не нашли! Научно доказано, что так называемая голова Петра (и голова Павла) находится в Латеранском дворце лишь с конца XI в.! На предполагаемом месте могилы Петра нашли всего лишь «горстку костей», и все они принадлежали «одному и тому же лицу», что подтверждается «медицинским заключением». Да, установлено, «что это действительно кости старого мужчины. А Петр, на момент смерти, таковым и был» (Киршбаум/ Kirschbaum). Доказательство столь «потрясающее», что даже сам Киршбаум не осмеливается «ничего к сему добавить»32.

* Errare humanum est (лат.) — человеку свойственно ошибаться. (Примеч. ред.)

В 1965 г. Маргарита Гуардуччи/ Margherita Guarducci, профессор древней истории Римского университета, в своей нашумевшей книге утверждала, что ею были обнаружены несомненные останки Петра. Но так как не было даже могилы, то, по крайней мере, научная общественность сначала весьма сдержанно отреагировала на новое «открытие», а затем отзывалась о нем «откровенно уничижительно» (Дассман/ Das-smann). Эрнст Дассман, проанализировав корпус доказательств, содержащихся в изданном Ватиканом труде профессора Гуардуччи, заключил свои высказанные в дружественной форме сомнения ссылкой на признанного знатока агиографии* Г. Делайе, полагавшего, что любые мощи, вызывающие сомнения, следует считать фальшивыми. «Единственное, что остается несомненным, это сомнения, с которыми необходимо подходить к аргументации профессора М. Гуардуччи»33.

Когда признанный антрополог Венерандо Корренти исследовал «vecchio robusto» — предполагаемые кости Петра, он пришел к выводу, что они представляют собой останки трех индивидуумов, среди которых, практически несомненно (quasi certamente), была и примерно семидесятилетняя женщина34.

26 июня 1968 г. папа Павел VI возвестил: «Мощи святого Петра идентифицированы должным образом, который Мы можем признать убедительным»35.

* Агиография — церковно-житийная литература. (Прим. ред.)

Но разумеется, даже если бы Петр действительно был похоронен на этом месте, то идентификация его останков среди множества других покойников, все равно была бы заведомо невозможна. Еще Эрих Каспар подчеркивал — справедливо, хотя и достаточно осторожно — что сомнения по этому поводу «никогда не удастся рассеять». В этой связи Иоганн Галлер справедливо ссылается на сомнения относительно подлинности черепов Шиллера и Баха, хотя временная дистация короче и условия, соответственно, много лучше. И так же справедливы доводы Армина фон Геркана: даже если бы была вскрыта могила именно Петра, даже если бы об этом свидетельствовала надпись на надгробии (чего в действительности нет) — все равно это ничего не доказывает, поскольку это погребение в любом случае следовало бы отнести ко времени Константина. И все равно существовали бы сомнения, если не вероятность того, что все это — подделка IV в. Ведь археологического материала I в. нет как нет. А была и навеки останется всего лишь традиция, пусть и восходящая ко времени Константина36.

О сухом остатке сомнительной истории с могилой Петра пишет католик Фукс/ Fuchs (которому мы обязаны захватывающим сообщением: «На многометровой глубине, под современным папским алтарем была найдена высеченная надпись PETR...*, там же найдены человеческие кости и надгробие...») Тот же Фукс поясняет, в чем суть всей этой сомнительной истории: «Эти раскопки пришлись весьма кстати, и прежде асею, для того, чтобы нести в народ идею о существовании могилы Петра». И это действительно самое важное. Ибо верховенство пап покоится не на том, что Петр погребен в Риме, но вера в это укрепляет благочестивость народа, множит ряды паломников на «святую землю» (Terra santa) и, как следствие — ряды усердных жертвователей на нужды Церкви!37

Вот и монсеньер Ратгебер/ Rathgeber подчеркивает, что это место, которое, по его мнению, наверняка является могилой Петра, с древнейших христианских времен «служило местом многочисленных паломничеств». Прелат упоминает найденный там камень не только с надписью: «Петр, попроси Иисуса Христа за святых христиан, упокоенных рядом с тобой», но и с изображением, которое принято считать портретом апостола Петра — лысая голова, крупный нос, борода и мясистые губы... Эх, если бы чудеса еще случались — да разве не вытащили бы Петра, а заодно и Павла, уже давным-давно на свет Божий, свеженькими и «нетленными», подобно мученикам, найденным Амвросием Медиоланским (см. кн. 1, стр. 371)?! Но не те пошли времена... Послушаем Лихтенберга/ Lichtenberg: «Если хочется верить в чудеса, то не следует к ним приближаться, как и к облакам, если хочется верить, что они являются твердыми телами»38.

* На латинском языке имя апостола пишется Petrus (Петрус). Следовательно, эти четыре буквы нельзя однозначно принимать за начало имени Петр, т.к. они вполне могут быть и началом другого имени, например, Petronius (Петроний), который, кстати, тоже умер в I в. (66 г.). (Примеч. ред.)

Что ж, быть может, Петр, вопреки всему, и побывал в Риме. Возможно даже, он и умер там. Но только не как епископ и первый владыка трона, впоследствии названного его именем**. «Об этом», — пишет в 1981 г. Курт Аланд/ Aland, — «сейчас не может быть и речи». И Норберт Брокс/ Norbert Brqx, который в 1983 г. утверждал, что «с большой долей вероятности», Петр бывал в Риме, все же признает, что о его роли в тамошней общине ничего не известно. «То, что он был ее епископом — исключено...» Во всяком случае, автор «Первого послания Петра» понимал служение «апостола Иисуса Христа в Вавилоне», т. е. в Риме, не как епископское, но как «служение проповедническое, служение одного из старейшин». Таково мнение протестантского теолога Феликса Криста/ Felix Christ. И католик Бланк/ Blank не считает Петра первым епископом Рима, а тем более основателем римской общины. Даже для верного паписта Рудольфа Пеша/ Rudolf Pesch ясно, что «в начале» (!) не было никакого епископата. Ни у Петра, ни у Павла «не было прямых преемников среди римских епископов». Но в завершении труда этого католика верховенство пап предстает «проистекающим из первенства Петра на службе одной святой церкви и тезиса об апостольском наследовании». Что провозглашается автором как «factum theologicum»: по-ихнему — богословский факт, а по-нашему — обман и подтасовка. Впрочем, можно вернуться к Пешу, с его «восхитительным ощущением...»39.

** Папский престол принято называть «троном Св. Петра». (Примеч. ред.)

Но прежде чем перейти к проблеме возникновения верховенства римских пап, естественно рассмотреть вопрос: откуда вообще взялись попы, епископы и папы?

ВОЗНИКНОВЕНИЕ ЦЕРКОВНОЙ ИЕРАРХИИ. МИТРОПОЛИТЫ, ПАТРИАРХИ, ПАПЫ

Исходя из историко-критического анализа новозаветных текстов, можно сделать вывод, что Иисус — апокалиптик, целиком и полностью находившийся в традиции ветхозаветных пророков — верил в близость Страшного Суда и пришествия Царства Божия (в чем он — и это не подлежит сомнению — полностью заблуждался). Разумеется, он не собирался учреждать каких-либо церковных институтов и вводить церковные должности: всех этих священников, епископов, патриархов, пап. Историк церкви и женщина-теолог Магдалена Бусманн/ Magdalene Bussmann в письме, направленном папе Иоанну Павлу II в 1987 г. не без издевки пишет: «Иисус никому, ни женщинам, ни мужчинам, не поручал священнических функций, как Вы и Ваши коллеги их понимаете. Все люди, которых Господь наделил харизмой, должны отдавать себя на благо всей общины. Таково общепринятое мнение теологов, как мужчин, так и женщин. И уж от Рима можно было бы ожидать хотя бы Минимального знакомства с основами экзегетики*, необходимого для серьезных богословских исследований»40.

* Экзегетика — раздел богословия, занимающийся трактовкой Библии. (Примеч. ред.)

В ранних христианских общинах тон задавали апостолы, пророки и учителя. Епископы, дьяконы и пресвитеры находились на втором плане. Тогда это был технический персонал, наделенный г определенными административными, организационными и хозяйственными функциями. Позднее должность епископа стала выделяться. Сначала он возвысился над пресвитерами, которым был равен в течение всего I в., а затем и над харизматиками, апостолами, пророками и учителями. С конца II в. епископ окончательно перехватывает первенство и замыкает на себя все руководство общиной41.

Но по мере того как епископ из подчиненного сначала превращается в равного, а затем и вышестоящего, среди самих епископов начинают возникать градации. Это в прямую зависело от значимости населенного пункта, в котором тот или иной еписиоп отправлял службу. Епископ провинциального центра (такие города назывались метрополиями), как правило, приобретал звание митрополита (причем некоторые из них, например, в провинции Иллирия, называли себя даже архиепископами) и превращался в главу всех остальных епископов. Причем границы области такого церковного управления, как правило, совпадали с административными границами соответствующей провинции. Этот процесс протекал не вполне безболезненно, но на Востоке в общем завершился к началу III в.; самое позднее, к концу этого века каждая провинция имела своего митрополита42.

Но и среди самих высших епископов появляются еще более высокие. Например, епископ Милана, города в Северной Италии, ставшего со времени Диоклетиана императорской резиденцией, представлял высшую церковную власть на территориях сразу нескольких провинций. Наконец, имелись и более обширные церковные образования, не укладывавшиеся в рамки административных конструкций империи, руководители которых приобрели еще более широкие полномочия: во-первых, предстоятель Александрии по отношению к доброй сотне епископов всего Египта; во-вторых, предстоятель Антиохии по отношению к большей части епископата Сирии (территории менее однородной в политическом и культурном отношении). Аналогичные привилегии получили на Никейском соборе (325 г.): менее значительный предстоятель Иерусалима (подчинение ему священнослужителей трех палестинских провинций произошло только в 451 г., благодаря бесстыдному соглашателю и фальсификатору архиепископу Ювеналию), а также предстоятели городов Эфеса, Кесарии в провинции Каппадокия и Гераклеи, а на Константинопольском соборе (381 г.) и столицы Востока — Константинополя. Титул патриарха (праотца), поначалу носимый даже простыми епископами, с V в. остается прерогативой только пяти высших епископов («экзархов», согласно документам Халкидонского Собора) — предстоятелей церквей Александрии, Антиохии, Константинополя, Рима и Иерусалима.

Однако именно в Риме должность правящего епископа появилась поздно, только при четвертом или пятом поколении христиан, во всяком случае, гораздо позднее, нежели в Сирии или Малой Азии. Еще в середине II в., когда римская христианская община насчитывала около 30 тысяч человек и 155 священнослужителей, там никто не ведал, что основана она Петром! И никто слыхом не слыхивал о его пребывании и мученической смерти в Риме43.

ПОДЛОЖНЫЙ СПИСОК РИМСКИХ ЕПИСКОПОВ

Самый ранний список римских епископов приводится Отцом Церкви Иринеем, епископом Лиона, в его труде «Adver-sus haereses» («Против ересей»). Книга эта написана между 180 и 185 гг. Греческий оригинал утрачен, зато в латинском переводе третьего или четвертого, если даже не пятого века, она сохранилась полностью. Литература об этом едва ли обозрима, а текст, по-видимому, «испорчен». Что же касается того, каким образом составлялся сам список — то это дело темное. Ириней не приводит ничего, кроме имен. О первенстве Петра нет ни слова! Ведь в конце II в. Петр не считался епископом Рима. Правда, в IV в. утверждалось, что Петр провел в Риме 25 лет! В свое время очередность римских епископов представил епископ Евсевий, недобросовестный, сам грешивший фальсификациями, историограф (ср. также: кн. 1, стр. 172). Евсевий «улучшил» также список епископов Александрии, а равно и Антиохии, причем епископам Корнелию, Эросу и Теофилу выделил строго по четыре года. Также искусственно он рассчитывал и список епископов Иерусалима, о сроках деятельности которых у него, по его собственному признанию, не было «никаких письменных сведений». Позднее епископ Епифаний подогнал даты деятельности иерусалимских епископов под даты правления императоров. Около 354 г. «Catologus Liberianus» («Реестр Либерия»), простиравшийся от Петра до этого папы, занимавшего престол с 352 до 366 года, продолжил и «усовершенствовал» процесс датировки добавлением месяцев и дней. Об этом сообщает католик Гельми/ Gelmi, оговариваясь, «что все эти даты не имеют никакой исторической ценности». Сегодня с этим соглашаются все католики, но всякий раз подчеркивают, что тем драгоценнее сам ряд имен — древний и подлинный!

«Liber Pontificalis» («Книга римских понтификов»), официальный и старейший список римских епископов, содержащий «уйму сфальсифицированного или мифического материала и дополнивший его дальнейшими вымыслами» (Каспар/ Caspar) — короче настолько мошеннический, что до рубежа VI в. не имеет никакой исторической ценности, называет первым епископом Рима не Петра, а некоего Лина. Затем Лина передвигают на второе место, а Петра — на первое. В довершение, сконструировали «"службу" Петра», которая в «античных обстоятельствах», ясное дело, «проявлялась от случая к случаю» (Каррер/ Каггег) и которая затем тихой сапой трансформировалась в «папство». Иезуит Ганс Гротц/ Hans Grotz поэтически повествует: «Как зерно пал Петр на римскую почву». После этого еще многие упадали и продолжают упадать — можно перечислить всех «преемников» Петра, с датами смерти, в так называемой непрерывной последовательности. Но с течением времени список римских епископов переписывали, улучшали, дополняли; так что, в конце концов, таблица дат правления первых 28 епископов Рима, сведенная из данных пяти византийских хронистов, дает совпадения только в четырех случаях. Более того, тот, кто окончательно редактировал текст, по-видимому, папа Григорий I, расширяет список «святых» пап до двенадцати — по аналогии с двенадцатью апостолами. Во всяком случае, данные о римских епископах первых двух веков так же ненадежны, как и списки александрийских или антиохийских епископов, а «относительно первых десятилетий — полный произвол». (Хойси/ Heussi)44.

Добавим, что официальная папская книга открывается поддельной перепиской между св. Иеронимом и папой Дамасием I! (И это не единственный образец: Псевдо-Исидор дает еще одну фальсификацию.)45

Правда, иезуит Гризар подчеркивает то «обстоятельство, что список старых римских епископов, начиная со св. Петра, относительно достоверности очередности и имен выгодно отличается от очень многих (!) других перечней епископов. Туда якобы не проникали измышления и подлоги, в то время как списки древних предстоятелей других церквей были излюбленным полем, на котором упражнялись выдумщики».

Фактически дело с римским епископским перечнем (для католиков, без сомнения, особенно важного) обстояло никак не иначе, чем в других случаях46.

В общем-то, подобные, местами сконструированные, но по большей части полностью высосанные из пальца, либо искусственно объединенные перечни имен, существовали задолго до христианства и его точно так же сфальсифицированных епископских реестров. Таковы: перечни лиц, занимавших высшие выборные должности в греческих городах-государствах, царей Спарты, диадохов, руководителей философских школ Греции и победителей Олимпийских игр. Но прежде всего приходят на ум ветхозаветные генеалогии, бесконечным перечислением имен гарантирующие преемственность участия в божественном обете, особенно список высших священников — правителей народа Израилева в изгнании. Возможно, к этому иудейскому принципу восходит стремление ислама гарантировать преемственность устной традиции последовательной цепью начинающихся от Пророка свидетелей (isnad)47.

Во всяком случае, исторические причины возникновения папства имеют совсем иную природу, нежели ту, которую нам пытаются навязать при помощи теологических спекуляций. Оно проистекает не из гипотетического основания апостолом трона римских епископов, но прежде всего из политического, идеологического и культурного значения миллионного города, его исключительного положения как центра Римской империи, «caput orbis» — «главы мира» — языческих поэтов. Именно это стало решающим фактором, что римские иерархи весьма примечательно обходят молчанием.

Не только в случае Рима, но и повсеместно церковный ранг города более или менее соответствует его политическому значению. И в других правительственных центрах Империи местные церкви также извлекали большую или меньшую выгоду из своего положения. Это относится, например, к Милану или к Сирмии, расположенной в соседней Паннонии, которая также некоторое время была резиденцией императора и praefectus praetorio. Когда же в конце IV в. префектура провинции Галлия переместилась в Арль, тамошний епископ тотчас же заявил о своих претензиях на митрополичье достоинство.

Особенно быстро выдвинулся на первый план Византии, ибо между 326 и 330 гг. он из небольшого, но благодаря своему географическому положению, имевшего важное стратегическое и экономическое значение, города превращается при Константине I в Константинополь, «Второй» или «Новый» Рим. Основанный на семи холмах, он соперничал со старой столицей на Тибре и уже в IV—V вв. превзошел ее в великолепии и мировом значениии. Так что и тысячу лет спустя поздневизантийский ученый Мануэль Хризолор славит его: «Мать красива и статна, но во многом дочь прекрасней». Константинополь играл ведущую политическую, военную и экономическую роль во всей Империи. Константинопольский патриарх постепенно стал вровень с патриархами Александрии и Антиохии, а в конце концов — «имперским епископом» и соперником епископа Рима. При этом ссылались на то, что христианство зародилось на Востоке: «на Востоке родился Христос», как козыряли перед Западом синодалы I Константинопольского Вселенского Собора 381 года,-А после арабских завоеваний VII в. один лишь Константинополь остался значительным патриархатом Востока49.

Следующей важной причиной возникновения папства стало ислючительное положение римского епископа — единственного патриарха на всем Западе — подкрепленное вскоре его фантастическим богатством, в Италии и во всей латинской церкви после крушения Римской империи (на Востоке же три-четыре патриарха конкурировали друг с другом). Когда же главенство пап стало явью, под фактическую власть начали подводить теологический фундамент в виде так называемого апостольского аргумента, бесцеремонной апелляции к имени апостола Петра, петрологии50.

ЗАРОЖДЕНИЕ ПРИТЯЗАНИЙ НА ВЕРХОВЕНСТВО

Эти притязания римских епископов на верховенство, подкрепляемые, как правило, ссылкой на Евангелие от Матфея (16,18) вообще-то совершенно беспочвенны. На протяжение более чем двух столетий они и сами никогда не настаивали на том, что они якобы назначены самим Иисусом! Они никогда не утверждали, что являются преемниками Петра! «Не просматривается, чтобы обет Петру у Матфея, — подчеркивает Генри Чедвик/ Henry Chadwick, — до середины третьего века играл какую-либо роль в римских притязаниях на руководство и власть». Лишь к этому времени относится достоверно зафиксированное утверждение о верховенстве римского епископа. С этим иезуит Де Врие/ de Vries соглашается почти цинично: «Мы должны признать, что потребовалось достаточно много времени, чтобы в Риме осознали все значение пророчества о Камне для обоснования римских претензий. Но в конце концов это было осознано...» Даже представление об особом статусе римского «престолодержателя» как о «преемнике» апостола Петра не получило развития! Любая епископская резиденция, даже самая незначительная, не имеющая ни традиций, ни особого авторитета, изначально рассматривалась как «sedes apostolica» — «апостольская резиденция». И всякий епископ при определении его звания и служения притязал на эпитет: «апостольский», на «апостольство». «Именование простого епископа как summus pontifex — верховный жрец — впервые обнаруживается в папском послании» (католик Баус/ Baus). Да и первые верховные пастыри Рима вовсе не воспринимали себя как «пап». У них долгое время «не было иного титула... по сравнению с остальными эпископами» (католик Бильмейер/ Bihljneyer). Напротив. Если на Востоке патриархи, едискоцы и настоятели монастырей давным-давно именовались «папами» (pappus, papa, Vater, отец), то такой же титул в Риме впервые обнаруживается на надгробии, относящемся ко времени папы Либерия (352 — 366 гг.). Он прижился на Западе к концу V в., но римскими епископами, как и всеми другими, употреблялся до конца VIII в. нерегулярно. И только с второго тысячелетия слово «папа» становится исключительной прерогативой епископа Рима. Но даже в XI—XII вв. прочие епископы называют себя «vicarius Petri» — «наместник Петра». Титул же «Sum-mus Pontifex» сохраняется за всеми (епископами вплоть до позднего средневековья51.

Подытожим: с тех пор как о нем зашла речь, верховенство «папы» оспаривается. В первую очередь самими католическими богословами, отцами церкви и епископами.

РАННЯЯ ЦЕРКОВЬ НЕ ЗНАЛА НИКАКОГО УЧРЕЖДЕННОГО ИИСУСОМ ПРИОРИТЕТА РИМСКОГО ЕПИСКОПА НИ В ПОЧЕСТЯХ, НИ В ПРАВЕ

Первым сослался на Матфея (16,18), по-видимому, властолюбивый Стефан I (254—257 гг.). Его взгляд на церковное устройство был скорее иерархически-монархическим, чем коллегиально-епископским. Это, в известной степени, и есть первый папа, несмотря на то, что от него самого мы и не имеем непосредственных высказываний на этот счет. Однако тотчас отреагировал влиятельный епископ Фирмилиан из Кесарии Каппадокийской. Согласно католической «Энциклопедии теологии и церкви»/ «Lexikon fur Theologie und Kirche», он не знает «никакого приоритета римского епископа в праве». Более того, Фирмилиан порицает Стефана за то, что тот кичится своим положением, полагая, что он является «преемником Петра» (sucessionem Petri tenere contendit). He колеблясь, Фирмилиан говорит об «уцорной и очевидной глупости Стефана» и, обращаясь непосредственно к нему, называет того «schismaticus» — «раскольником», который сам отделяет себя от церкви. Он упрекает его в «наглости и бесстыдстве» (audacia et insolencia), «слепоте» (caecitas) и «глупости» (stulti-tia). В гневе он называет Стефана Иудой и утверждает, что тот «создает блаженным апостолам Петру и Павлу дурную славу»52.

«Как ревностно, — язвит Фирмилиан в письме к Киприану Карфагенскому, — последовал Стефан благотворным предостережениям апостола и сохранил, главным образом, смирение и кротость! Ибо что может быть более смиренным и кротким, как не ссориться со столь многими епископами во всем мире... то с восточными (о чем Вам, вероятно/известно), то с западными». И прямо и торжественно обращается к римлянину: «Ты сам себя исключил — не обманывайся на сей счет!.. Ибо полагая, что ты можешь исключить всех, ты тем самым лишь от всех отдаляешься»53.

Тогда же, в споре о крещении еретиков 255—256 гг., сутью которого было: следует ли перекрещивать переходящих в католичество иноверущих или, как учил Рим, такой необходимости нет, чем затрагивались дисциплинарные и догматические проблемы, свою точку зрения на вопрос о папском верховенстве высказал не кто иной, как Киприан. Епископ, мученик и католический святой, он, очевидно, в полном согласии с господствующим мнением, никогда не признавал абсолютного приоритета Рима. Вторя Тертуллиану и разделяя заявленную в свою время точку зрения синодов Северной Африки, а также Востока, он язвительно отвергает существование «епископа епископов» как в периоды открытых конфликтов внутри церкви, так и в более спокойные времена.

Для Киприана римский епископ принципиально является не более чем епископом. «Он и помыслить не мог о том, чтобы признать за ним, хотя бы частично, право юрисдикции над другими общинами, помимо его собственной. Преемник Петра для него даже не является первым среди равных (primus inter pares)» (Виккерт/ Wickert). Для Киприана все апостолы были равны, все они обладали той же властью, что и Петр, «были равны в почитании». Точно так же не должно быть ни выше-, ни нижестоящих епископов. Им не должно судить друг друга. Короче говоря, каждый пусть несет ответственность за свою епархию только перед Богом: из-за этого высказываний Римом было даже сфальсифицировано важнейшее место в его трудах! Однако даже сфальсифицированная четвертая глава «De imitate ecclesiae» («О единстве Церкви») не может пониматься как утверждение примата Рима. Точку зрения Киприана разделяли как синоды в Карфагене и Малой Азии, состоявшиеся до его вступления в полемику, так и два синода, созванные после этого. Причем на синоде в Карфагене 1 сентября 256 г. 87 епископов согласились с ним при поименном голосовании. Но «папа» не принял делегацию Киприана, доставившую решения синода, и даже не допустил ее членов до сот-munio (церковного причастия), что было верхом негостеприимства. Он решительно запретил повторное крещение, ибо «никому не дано пересматривать традицию» (nihil innoventur nisi quod traditum est) — это изречение, вероятно, является наиболее древним универсальным принципом папства, не нарушавшимся никем, кроме самого папства. Стефан I обзывал св. Киприана «псевдохристианином», «лжеапостолом» и «товарным интриганом» (Pseudochristum et pseudoapostolum et dolosum operarium). В свою очередь, Киприан разоблачал заблуждения, упрямство «папы», его высокомерие, богохульство и даже нарекал его «другом еретиков и врагом христиан» — вот таким образом общались двое святых54.

И все-таки, насколько известно, Киприан в этот период жесточайшего противостояния со Стефаном не отлучил того от Церкви, чего, как считает Маршалл/ Marschall, «вполне можно было ожидать». С другой стороны, из-за скудости источников по сей день неизвестно, отлучил ли Стефан Римский от церкви св. Киприана. Многое свидетельствует за это. Известные протестантские исследователи, например, Зееберг/ Se-eberg и Литцман/ Lietzmann, утверждают это, в чем их недавно скорее поддержал, чем опроверг католический «Справочник по церковной истории»/ «Handbuch der Kir-chengeschichte». Позднее Августин распустил слух об отказе Киприана от своих убеждений, что явно противоречит фактам (но с чем очень сдержанно соглашается историография)55.

Но так как Киприан считается наиболее типичным представителем западного католицизма, этапом в его становлении, католики очень любят сомневаться в том, что он сомневался в папском верховенстве. Действительно, именно им введены понятия: «cathedra Petri» и «primatus Petri». Именно он наиболее часто цитировал в своих трудах Матфея: «Tu est Petrus», тем самым прокладывая путь петродоктрине, если не вообще наталкивая Рим на этот путь — путь постижения истории посредством Библии, догматики и доктринерства56.

Киприан ведь тоже присягает «Ecclesia principalis» (Имперской церкви), откуда пошло единство священничества. А когда-то, прежде чем превратиться в важнейший аргумент римского первенства, этот тезис вызывал большие споры. В 1912 году католический церковный историк Хуго Кох/ Hutjo Koch лишился своей кафедры, когда доказал противоположное (и не только в одной книге). Между тем многие католики разделяют убеждение, что из «Ecclesia principalis» не проистекает никакого папского первенства, что и Киприан не приписывал римским епископам никакого особого положения в иерархии, никакой «высшей власти» (Бильмейер/ Bihl-meyer), никакой «верховной власти» (Бернгарт/ Bernhart); что этого первенства в тогдашнем католицизме практически не было57.

Крайне важно, что вся ранняя церковь не знала никакого учрежденного Иисусом приоритета римского епископа ни в почестях, ни в праве. Что подобное первенство противоречит учению всех старых отцов церкви, в том числе Вселенских Отцов и Учителей. Ибо, подобно Киприану, Ориген, крупнейший, хотя и обвиненный в ереси богослов первых трех столетий христианства, трактует «первенство» как коллективное. И в знаменитом месте из Матфея (16,18) под Петром надо понимать всех апостолов, более того — всех христиан: «Все мы — Петр, и все мы — камень, и на всех нас воздвигнута Церковь Христова»58.

Подобно Киприану и Оригену в III в., в IV в. Амвросий, также более влиятельный, чем его современники папы, не считает это первенство прерогативой одного лица. Выражение о вратах ада, для многих католиков locus clasicus — классическое, Амвросий относит не к самому Петру, но к его вере. Амвросий нигде не упоминает ни о главенстве Петра, ни о его приоритете, ни о его преемниках. Амвросий, чья епископская резиденция соперничала с Римом, принимал синодальные решения без Рима, а при случае и вопреки ему. С очевидной антиримской риторикой миланец признавал за Петром первенство «покаяния, но не почести» (поп honoris), первенство «веры, но не чина» (поп ordinis). Аналогично у Учителя церкви Афанасия «нигде не идет речь о правах Рима, хотя бы в смысле церковного арбитража» (Хагель/ Hagel). Афанасий признает право на созыв Вселенского собора только за (христианским) императором. Что же касается Учителя церкви Иоанна Златоуста, то бенедиктинец Баур/ Ваuг, его современный биограф, «нигде не находит у него прямых указаний на верховную юрисдикцию пап»59.

Подобно уже перечисленным церковным корифеям, Василий «Великий» не признает римских притязаний (на Востоке). Для Василия, который, за одним исключением, адресует свои послания на Запад не римскому епископу Дамасию, но всем верховным пастырям Запада или Италии и Галлий, церковная иерархия — это сообщество равноправных. Антиохия тоже называла себя «кафедрой Петра». Теологически для Василия главой мира и главой церкви является только Христос. Другого главу восточная церковь никогда не признавала! Она считала епископа Рима лишь главой западных епископов. Отдельные апелляции к нему восточных прелатов ничего не доказывают. Когда папа Дамасий добивается принятия Востоком римского символа веры, Василий решительно протестует. (Друг и соратник Василия Учитель церкви Григорий Богослов (Назианзин) говорил о «суровом ветре Запада» и называл христианский Запад «чужбиной».)60.

Правда, Учитель церкви Иероним, будучи римлянином, часто покорно следовал римским постановлениям, поскольку сам надеялся стать папой. Однако, разделяя общепринятые взгляды своего времени, он полагал, что епископ, вне зависимости от размеров епископства и богатства его резиденции — он и есть епископ. Где бы ни отправлял свои обязанности епископ — в Риме или в Губбио, в Константинополе или в Регии, в Александрии или в Танаисе — «повсюду он — епископ, и служение его одно»61.

Даже Августин, уже весьма послушный Риму и временами вынужденный искусно лавировать между папой и своими африканскими собратьями-епископами, не разделял мнения о каком-либо юридическом первенстве пап или об их приоритете в вопросах веры. Прямо не выступая против римской петродоктрины, Августин, как и Киприан в свое время, считал, что «первенство» Петра Петром и заканчивается. Для него важнее не «solus Petrus» (сам Петр), но «universa ecclesia» (соборная Церковь), которой и принадлежит вся власть. Не Петр как глава апостолов, не римский престол, не авторитет Рима стоят для него на первом месте и определяют учение, порядок жизни и обычаи христиан, но авторитет соборной церкви, символом которой, согласно Матфею, и является Петр. Пленарный собор выше римского епископа. Так что еще Первому Ватиканскому Собору 1870 г. пришлось упрекнуть самого знаменитого Учителя церкви в «превратном мнении» (pravae sententiae)! «Summus christiani, non petriani» (Мы христиане, а не петрианцы), — провозглашал Августин, а пресловутое место из Матфея «никогда не понимал и не принимал в римской трактовке» (Каспар/ Caspar). Вряд ли случайно ученик Августина Орозий — в средние века много читаемый и излишне много почитаемый — не отводит римскому епископу никакого центрального места, но в лучшем случае — духовное преимущество62.

Эта позиция самых прославленных католиков античности тем более примечательна, что писания «святых отцов» созданы благодаря Духу Святому, они боговдохновленны. так утверждал Учитель церкви св. Кирилл (вероетно, имея при этом в виду не в последнюю очередь и свою собственную продукцию)63.

РАННИЕ СОБОРЫ, ПОДОБНО ЕПИСКОПАМ И ОТЦАМ ЦЕРКВИ, ТАКЖЕ НЕ ЗНАЛИ ПРАВОВОГО ПЕРВЕНСТВА РИМА

С середины II в. церковь устраивает съезды, называвшиеся synodus или concilium. Сначала местные, провинциальные, очевидно, по образцу государственных провинциальных представительных собраний. Затем — межпровинциальные, поместные, как, например, в Египте, Антиохии, Африке й Италии. И наконец, общецерковные форумы — всеобщие или Вселенские Соборы. До сих пор в католицизме насчитывают 21 подобное (зачастую объявленное таковым только задним числом) «вселенское» собрание, у которых нет неизменных признаков. (Источники — и мы вслед за ними — понимают термины «синод» и «собор» как синониму.)64.

При всей важности вселенских форумов для католиков, даже первые из них никогда не провозглашали примата Рима. И, вполне понятно, эти съезды не нуждались в подтверждении их решений каким-то «папой», которого тогда и не существовало! Правда, иногда они доводили свои решения до сведения римского епископа, но и до прочих епископов тоже. Так, Арльский Собор, состоявшийся в 314 году «со Святым Духом и Его ангелами (angelis eius)», довел до сведения римского епископа Сильвестра «то, что мы приняли общим решением, дабы все ведали, что им надлежит соблюдать впредь», но не для одобрения их римским епископом! Никому и в голову не приходило, что тот должен что-то утверждать или решать! Решения по спорным вопросам тогда выносили не папы, но соборы. «Важные проблемы должны решать не иначе как соборы»,— пишет епископ Евсевий Кесарийский. Того же мнения придерживался епископ Епифаний: «Соборы вносят ясность (asphaleia) в возникающие время от времени вопросы»65.

Все важные церковные собрания античности созывались ведь не папой (чьи легаты иногда даже не присутствовали на Вселенских Соборах, как например, на двух Константинопольских — 381 и 553 гг.), но императором. На это у него были все права, а у папы никаких. Император назначал дату и предмет обсуждения, уточнял состав участников. Он открывал эти съезды, председательствовал на них, утверждал их решения и придавал им силу закона. Ему принадлежало право объявлять об их завершении/изменять время или место их проведения, Для их проведения он мог направить вместо себя представителя из числа чиновников высокого ранга, а также наказать неявившихся епископов. Ни один собор, ни один папа не оспаривал тогда этих прав императора. И даже такой самоуверенный понтифик, как Лев I, просит императора Феодосия II «повелеть» созвать собор. Сократ Схоластик, почитаемый всеми как правдивейший церковный историк античности, в середине V в. без малейшего преувеличения констатирует: «С тех пор у власти находятся императоры-христиане, именно от них зависят все дела Церкви. Важнейшие соборы проводились и проводятся по их усмотрению». Разумеется, светские правители не признавали за папами никакого первенства. Лишь в конце IV в, император Грациан наделяет римского престолодержателя неким подобием юрисдикции, но лишь по отношению к епископам Запада. С 378 г. папа Дамасий является верховным судьей для митрополитов, но еще не для викарных епископов, которые находились под юрисдикцией судов по месту их пребывания66.

Тогда-то и намечается перелом, возникает новое учение, новая концепция, согласно которой римский епископ руководит церковью в целом и обладает властью над всеми христианами. Эту тенденцию, впервые возобладавшую при Льве I, развивают папы Дамасий I (при котором на Римском Соборе 382 г. впервые говорят о «примате римской церкви», а не о «примате Петра», как прежде) и Сириций, который на все стороны предостерегает, указывает, повелевает и угрожает: «decernimus», «iudicamus», «pronuntiamus» — «мы постановляем», «мы предписываем», «мы узакониваем». Подобные обороты в кратчайшие сроки заполонили лексикон папской канцелярии, декреталии которой подражали стилю имперского законодательства и ничем не отличались от императорских декретов. Однако ни Дамасий, ни Сириций не претендуют на право повелевать соборами. Еще Анастасий I (399—401 гг.) рассматривает себя лишь как главу Запада. В глазах восточной церкви и в VI в. папа — всего лишь патриарх Запада. В ту эпоху Рим не верховодит и в миссионерской деятельности. «Все потуги приписать папству ведущую роль в христианском миссионерстве ранее эпохи Григория Великого выглядят несостоятельными в свете данных источников» (католик Баус/ Baus). Напротив, в те времена резиденцию епископов Константинополя все чаще называют «апостольской». Начиная с VII в. там все в более антиримском духе интерпретируется легенда об основании ее Андреем, апостолом Константинополя, тем более что, согласно Евангелию от Иоанна (1,40), Иисус призвал Андрея прежде Петра. В IX в. величайший константинопольский патриарх Фотий разыгрывает против претензий на первенство Рима и его первого «папы»* карту более старшего, «первозванного» апостола Андрея. «Ибо задолго до того, как его собрат стал епископом римлян, он занял епископский трон города Византия»67.

Правда, и на Западе нараставшие в конце IV в. властные замашки римских иерархов, претендующих на главенство над всеми епископами, и их неугомонное честолюбие по-прежнему наталкивались на сопротивление. Так, синод итальянских епископов, состоявшийся при папе Дамасий в 378 г. в городе Урбине, сообщает: «Епископ Пармы, несмотря на то, что он был смещен нашим судом, бесстыдно продолжает удерживать храм в своих руках. Флоренции из Путеоли, через шесть лет прокравшийся в свой город, держит храм в осаде и провоцирует беспорядки»68.

* Имеется в виду апостол Петр. (Примеч. ред.)

Особенно явно Рим игнорировался в крупных епископствах: Карфагене, Вьенне, Нарбонне или Марселе. В этом городе епископ Прокл, уважаемый, Иеронимом восхваляемый за святость и обширные познания, клирик, наплевав на протест из Рима, продолжал осуществлять митрополичьи полномочия, определенные ему Туринским синодом — «с безмерной наглостью, твердолобостью и совершенно бесстыдно», как неистовствовал папа Зосима, порицая туринские привилегии Прокла, «бессовестно и нечестно добытые». Но Прокл проигнорировал вызов в Рим, также как и митрополит Симплиций из Вьенна, которого папа Зосима также упрекал в «бесстыдстве». Этот папа так и не сумел урегулировать кофликт с верховными пастырями Галлии: особо ненавистным ему епископом Экса Лазарем и епископами Туенцием и Урсом. В пределах Италии римлянин имел большой авторитет, но ему не принадлежало руководство над всеми епископствами Запада. Милан соперничал с Римом. Западные синоды еще на рубеже IV—V вв. по важным вопросам запрашивали мнения епископов Рима и Милана одновременно, как, например, Карфагенский синод 397 г. Или, подобно Толедскому синоду 400 г., откладывали принятие решений до тех пор, пока «папа... епископ Милана и прочие предстоятели церквей» не выскажут свое мнение на этот счет. Похоже, что из Галлии и Иллирии порой обращались в Милан чаще, нежели в Рим. Принципом отношений между Римом и Миланом служило «коллегиальное соседство». «Апостольский» престол имел, по-видимому, больший авторитет, но римский епископ не имел никаких особых прав и привилегий. «Соборы существовали независимо от папства и были равноправны ему» (Войтович/ Wojto-wytsch). Они были «не только главнейшим источником церковного права, но и, наряду с Библией, важнейшим источником веры» (Х.-Г. Бек/ H.-G. Beck)69.

Особенно резкой была оппозиция Риму в Африке, где в начале V в. существовало около 470 епископств.

Один из поместных синодов Африки выразил в то время как сомнение в способности римского pontifex maximus принимать правильные решения, так и несогласие с тем, что его вердикт выше. Северо-африканские иерархи категорически отвергают любые претензии на чье-либо право отдавать им приказы и не оставляют за Римом никаких верховных полномочий в вопросах веры и устава. Прелаты уверены в своей способности распознавать истинную веру. И только вторжение вандалов, хозяйничание в Африке арианских «еретиков» способствовало единению тамошних католиков с римским епископом, у которого Карфагенский и Милевский синоды (416 и 417 гг.) испросили утверждения собственных решений. Вторжение вестготов в Испанию привело к усилению связей испанских церквей с Римом. Но еще синод Карфагена в мае 418 г., возродив один из прежних принципов церковного права, грозит отлучением за «заморские апелляции»70.

Сколь мизерно было послушание Риму со стороны именно африканцев демонстрирует инцидент, судебное разбирательство которого затронуло многих понтификов начала V в.

ДЕЛО АПИАРИЯ

Епископ Урбан из Сикки, ученик Августина, отлучил от Церкви пресвитера Апиария за скандальный образ жизни («неслыханные бесчестные поступки»), АпиариЙ же через голову своего митрополита обратился в Рим. Однако африканский епископат еще в 393 г. запретил своим священникам апеллировать к Риму, а всеобщий синод в Карфагене в мае 418 г. запретил какие бы то ни было обращения «в Суд по ту сторону моря» (ad transmarina). Но папа Зосима вступился за отставленного священника и, игнорируя соответствующего митрополита, вызвал Урбана к себе для объяснений. Но так как требования римлянина были в свою очередь тоже проигнорированы, он направил в Африку делегацию из трех человек, как будто речь шла о папском представительстве на Вселенском Соборе, во главе с епископом Фаустином из Потенцы. Эта делегация, согласно инструкциям, ссылалась якобы на каноны Первого Никейского Вселенского Собора 325 г., а на самом деле — на каноны Сардикийского поместного собора 343 г. Кроме того, цитировавшиеся положения противоречили папскому procedere, поскольку они, хотя и дозволяли обращение отстраненного пресвитера или дьякона к соседнему епископу, но нй словом не упоминали о праве обращения с жалобой в Рим, а тем более о праве римского епископа на вмешательство в рассмотрение подобных дел71.

Африканцы реагировали сдержанно. Правда, они восстановили Апиария, просившего о прощении за все свои «заблуждения», в должности пресвитера, но не в Сикке, а в Фабраке. К тому, что папские посланники пытались выдать за каноны Никеи, они отнеслись с недоверием. Они бы, мол, без промедления подчинились всем предписаниям Никеи — но не «папе»! — да не нашли в своих экземплярах Никейских канонов ничего подобного, а посему решили навести справки у предстоятелей Константинополя и Александрии. Папский легат Фаустин неоднократно пытался воспрепятствовать этому, но тщетно72.

Тем временем скончался папа Зосима, и папский престол занял Бонифаций I. Африканский епископат осудил деяния его предшественника и заявил, что если бы истинные каноны Никеи соблюдались ив Италии; то «нам не пришлось бы выносить такое, о чем и вспоминать не хочется, и находиться под подозрением в совершении непотребств. Но мы верим... что, покуда Ваше Святейшество возглавляет римскую Церковь, нам не придется вновь сталкиваться с столь высокомерным к нам отношением и впредь доказывать, что мы заслуживаем уважения». Коротко и ясно. Одновременно Карфагенский Собор 419 г. под председательством Аврелия Карфагенского и при участии самого Августина подтвердил постановление большого Карфагенского Собора предыдущего 418 г. в части запрета любому африканскому клирику, вплоть до священника, обращения во внеафриканские инстанции, а следовательно, и к папе тоже. Запретил категорически и под страхом отлучения. Вскоре после этого из Константинополя и Александрии были доставлены запрошенные документы Никейского Собора. Как и следовало ожидать, они подтвердили неправоту Зосимы, после чего их отправили а Рим, где Сардикийские каноны, впрочем, и впредь выдавались за Никейские!73.

Между тем дело Апиария возобновилось в 424 г. при папе Целестине I. Апиарий впал в рецидив, вновь был отлучен и вновь обратился в Рим, где новый папа отнесся к нему весьма благосклонно и вновь отрядил в Африку все того же Фаусти-на из Потенцы. В течение трех дней он дебатировал с африканцами еще более неудачно, чем в прошлый раз, но вел себя высокомерно й оскорбительно, о чем не преминули пожаловаться Целестину соборные отцы в своей челобитной «Optaremus». Его же подзащитный Апиарий пал под тяжестью улик, принял приговор синодами фиаско папских легатов было полным. «Что касается нашего брата Фаустина, — писали синодалы, — то, во имя братской любви, мы хотели бы заручиться согласием Вашего Святейшества, чтобы Африка впредь и навсегда была избавлена от него»74.

Но и сам Целестин получил из Африки такую отповедь, как никакой римский епископ до него. «Ибо в установлениях старых соборов мы не нашли абсолютно (in nullo) никаких указаний на право Вашей стороны направлять к нам своих людей; а то, что Вами прислано с тем же Фаустином как якобы выдержка из канонов Никеи, то мы не смогли обнаружить ничего подобного ни в одном из заслуживающих доверия Codices*, всеми признаваемыми как Никейские». Епископы не желали впредь видеть никаких папских клириков в качестве судебных исполнителей, дабы не поощрять «дурно чадящее мирское высокомерие» (fumosum tufum saeculi)75.

* Документов. (Примеч. ред.)

С исключительной бескомпромиссностью африканский епископат восставал против папского вмешательства в свои судебные дела. Он не признавал за Римом права принимать жалобы священнослужителей своей страны и занимал принципиальную позицию, согласно которой каждый синод является последней судебной инстанцией, «Ведь не найдется человек, который бы думал, что наш Господь дал одиночке способность принимать справедливые решения, но отказал в этой способности представительному собранию епископов!»76.

Таким образом, римский епископ еще в начале V в. не является для самой большой из западных церквей высшей инстанцией ни в вопросах веры и церковной дисциплины, ни, как показывает дело Апиария, в вопросах юрисдикции. Именно африканские синодалы считали себя вполне полномочными на принятие окончательных решений во всех этих областях. Не без оснований историк папства Эрих Каспар/ Erich Caspar убежден, что мощная африканская церковь никогда не склонилась бы перед римским престолом и перед новой теорией папского верховенства и идеей о субординации церквей, если бы вторжение вандалов* не перерезало ее жизненный нерв, а ислам не сокрушил ее в VII в. Несчастья других были — и по сей день остаются! —счастьем для Рима. И Каспар вправе назвать фиаско мощной африканской церкви «неслыханным благом Провидения» в истории папства, так как это крушение избавило папство в решающий момент его продвижения к господству от единственного серьезного соперника на Западе. «Подобно пораженному молнией исполину девственного леса, карфагенское первенство рухнуло под одним ударом и освободило дорогу римскому первенству»77.

ВЕРХОВЕНСТВО ПАП ОСПАРИВАЛОСЬ ВПЛОТЬ ДО НОВОГО ВРЕМЕНИ

В первые столетия раннего средневековья Вселенские Соборы не признавали притязаний Рима на монопольное представительство. Принятие решений осуществлялось коллегиально, и при торжественном оглашении канонов имя папы не произносилось. Не Он являлся иерархически высшей инстанцией с распорядительными полномочиями, но — собор; не в его компетенции — а собора — находились абсолютно обязательные решения в вопросах веры. Римский теолог Вильгельм де Врие/ Wilhelm de Vries подытоживает в конце своего труда о соборах первого тысячелетия: «Согласно этим соборам, как минимум норма, что решения по вопросам веры и важным дисциплинарным вопросам принимаются коллегиально. Трудно вообразить, как абсолютистски трактуемое первенство могло опираться Hja традиции первого тысячелетия»78.

Однако и во втором тысячелетии против этого столь же бесчестно, сколь и алчно захваченного преимущества продолжали бороться: само собой разумеется, греческая церковь, многочисленные «еретики» — катары, альбигойцы, вальденсы, фратицеллы. В начале XIV в. — Марсилий Падуанский и профессор Иоанн Парижский. И, наконец, Джон Виклиф, Гус, Лютер и все деятели Реформации. Продолжали борьбу и католики. На различных церковных собраниях предпринимались попытки ограничить в пользу епископата или вовсе ликвидировать римские притязания на власть. На соборе в Пизе, в Констанце (где собор в декрете Sacrosancta 6 апреля 1415 г. провозгласил себя стоящим над папой) или на соборе в Базеле (где точка зрения, что Вселенский Собор выше папы, 16 мая 1439 г. была возведена в догму). В те времена оспаривали папскую непогрешимость в вопросах веры, а также настаивали на праве смещения пап в случае злоупотребления служебным положением либо в случае служебного несоответствия. Следует упомянуть и «Заявление галликанского духовенства» (Declaratio Cleri Gallicani) 1682 г., которое в Германии стало известно как «фебронианство» — от Юстина Феброния — псевдоним, который взял Трирский викарий Иоанн-Николаус Гонтгеймский и использовал его до 1778 г.79.

Episkopalismus — представление о том, что Вселенские Соборы, а вовсе не римские епископы (Kurialismus) воплощают единство Церкви, — было распространено среди католического духовенства и в новое время, хотя оно и было осуждено как лжеучение в 1516 г. Львом X, папой, который, кстати сказать, был кардиналом уже в четырнадцатилетнем возрасте, а также сделал кардиналами трех своих двоюродных братьев, в том числе и незаконнорожденного Джулио Медичи, впоследствии ставшего папой под именем Климента VII. Не следует забывать, что при папе Льве X, «Солнечном Боге», число выставлявшихся на продажу церковных должностей возросло до 2200! Auri sacra fames*. Episkopalismus достиг кульминации в XVII и XVIII вв. В XIX в. Первый Ватиканский Собор положил ему конец догматами о примате Папы Римского и его непогрешимости.

* Auгi sacra fames (лат.) — проклятая жажда золота. (Примеч. пер.)

Но в XX в. — «ибо Церковь всюду проповедует истину», как учит св. Ириней — апологеты католицизма пытаются убедить нас, что не только ко времени «обращения Константина», т. е. к началу IV в., но — как следует из цитаты — и гораздо раньше «существование папства или главенствующего положения епископа Рима было свершившимся фактом» (Мефферт/ Meffert). Епископы Рима — как сообщает с «верховнопастырского разрешения к печати» член капитула Йозеф Шилле/ Joseph Schielle — «издревле обладали верховенством». Они — как, опять-таки с церковного благословения, полагает теолог-нацист Лортц/ Lortz — «всегда претендовали на первенство Рима перед всеми другими церквами». Верховенство пап — сообщает благословленный к печати бывший тайный надворный советник, а впоследствии епископальный советник и церковный историк при университете города Мюнхена Алоиз Кнепфлер/ Alois Knopfler — в античности было «не только просто признано церковью в бесчисленных (!) спонтанных высказываниях, но часто прямо-таки алкалось... римский епископ всегда (!) рассматривался и почитался как глава церкви, осененный высшим, божественным авторитетом». Свидетельства «святых отцов», как провозглашают апологеты Томас Шпехт/ Thomas Specht и Георг Лоренц Бауер/ Georg Lorenz Bauer, «совокупно доказывают, что епископ Рима или римская Церковь обладают верховенством». Короче, почти вся римско-католическая теология утверждала вплоть до середины XX в., а в значительной своей части утверждает и по сей день: «Примат римского папы был единодушно признан отцами Церкви и церковными соборами на протяжении веков» (Ф. Й. Кох/ F. J. Koch и Зибенгартнер/ Siebengartner). Несомненная ложь!80.

Фактом, однако, является то, что «Nota Praevia», приложение к Церковной конституции, принятое на Втором Ватиканском Соборе по настоянию «высшего авторитета», наделяет папу полномочиями, которые — по крайней мере с точки зрения формулировок — намного превосходят те, что были определены Первым Ватиканским Собором, поскольку папе разрешается осуществлять свои полномочия «в любое время по своему усмотрению (ad placitum)». И хотя Павел VI в 1967 г. был убежден в том, что «папа представляет собой величайшее препятствие на пути к экуменизму», это не помешало ему спустя два года гордо заявить «Мы — Петр»81.

Уже в античности влияние Рима на церковь Востока было весьма слабым. На этом вряд ли стоит останавливаться. Восточные синоды совсем не ведали такого понятия — возникшего много позже — как папство. Да и откуда бы им его знать! На Никейском Соборе 325 г. (кн. 1, стр. 362) папа и не присутствовал, и не имел никакого веса. После синода в Тире 335 г. папа не претендовал ни на какие особые права для своей кафедры. На синоде в Сардике в 342 или 343 г. потерпела неудачу попытка сделать папу верховной апелляционной инстанцией по спорным вопросам. Напротив! Восточные епископы не только выступили против «св. Афанасия и прочих преступников», но и отлучили от церкви папу Юлия I «как зачинщика и подстрекателя». Не Юлий I (337—352 гг.), но Афанасий (кн. 1, гл. 8) был лидером правоверия82.

Папству никогда не удавалось подчинить себе церкви Востока, но еще со времен античности ему было проще расправляться с оппозицией на Западе. Там, в обществе Осии Кордовского, Люцифера Каларийского или Илария Пйктавийского, римские епископы долго ничем не выделялись в плане теологии. Именно благодаря, а не вопреки тому, что власть занимала их больше, чем богословие, они постепенно (чему исключительно способствовало их местонахождение — в древней столице, с ее значением, богатством и блеском) отняли у других важных епископских резиденций на Западе их изначальную самостоятельность: у Милана (Амвросий, хоть и не «папа», но неоднократно назывался первым среди «епископов Италии»), Аквилеи, Лиона, Толедо, Браги. В результате этого Италия, Галлия, Испания и Португалия, да и Шотландия с Ирландией стали послушны римским епископам. А с крахом Западной Римской империи их власть еще более усилилась. Власть, которую они все более успешно основывали на петродоктрине. В конце концов римская Церковь практически унаследовала (западно) римскую империю. Подчинила ее себе, так сказать, встала на ее место83.

Это увеличение власти Рима за счет других западных митрополитов, а также за счет соборов, испокон века представлявших собой высшие церковные инстанции, было достигнуто не без борьбы.

Об этом свидетельствует похожая на дело Апиария, но предшествовавшая ему по времени история с испанскими епископами Василидом и Марциалем, о которой сообщает Киприан. Отрекшиеся во время гонений, они лишились своих кафедр, но — первый известный случай такого рода — обратились с апелляцией в Рим. Римский епископ Стефан распорядился об их восстановлении, но испанские общины воспротивились этому, поставили в известность Африку и получили поддержку от тамошнего синода. Их решительно поддержали в том, чтобы они «не общались с безбожными и запятнавшими себя священниками и не обращали внимания на заблуждение римского епископа»84.

Наглядным примером борьбы Рима за власть является также «пасхальный спор» Виктора I (189—198? гг.), в ходе которого римлянин, к негодованию св. Иринея, заявил, что никто, празднующий Пасху в другой день, нежели в Риме, не может считаться католиком-христианином. В Риме же Пасха праздновалась в первое воскресенье после 14 числа месяца нисана по еврейскому календарю, что соответствует первому полнолунию после весеннего равноденствия. Однако еще недавно, как утверждал Ириней, праздник вообще отмечался не ежегодно! Многие епископы тогда, согласно историку церкви Евсевию, «задали жару» римскому епископу. Еще одним примером згой борьбы предстает «спор о крещении еретиков» между римским епископом Стефаном и самоутверждающимися в середине III в. африканцами. И сразу вслед за этим «спор двух Дионисиев» — богословская дискуссия о триединстве между римским епископом Дионисием (259—268 гг.) и его высокочтимым александрийским тезкой, который отстаивал крайний субординационизм. Причем в этом споре впервые появляется тезис о равносущности Отца и Сына (кн. 1, стр. 305)85.

Власть римского понтифика, при всем его авторитете, на протяжении II—III вв. была ограниченной. При всем его значении, он не обладал верховными юридическими и властными полномочиями. Ни церковная практика, ни общественная мысль современников не знали папства в его позднейшем понимании. В основном такое положение сохранялось вплоть до последних десятилетий IV в.86.

Разумеется, с ростом значения римского престола схватки вокруг него происходили на протяжении эпох. Уже во времена (большей частью сильно преувеличенных) гонений на христиан он был лакомым куском, хотя епископы Рима располагались, так сказать, бок о бок со своими имперскими преследователями! Соперничество за римский престол началось с незапамятных времен; вскоре расколы становятся в порядке вещей; порой враждуют так, что улицы и церкви сочатся кровью — и все это во имя Христа...

ГЛАВА 3 ПЕРВЫЕ СХВАТКИ И СУЕТА ВОКРУГ ТРОНА РИМСКИХ ЕПИСКОПОВ

«Когда в 430 г. епископ Гиппона во время штурма города вандалами закрыл глаза... престол Петра уже представал во всем очаровании блеска и власти. Подношения богатых господ позволяют господам Рима отринуть простоту рыбака из Капернаума. Роскошество и пышность пиршеств оскорбляли нравственность благочестивых. Не самые благородные страсти вызывают расколы».

Католический теолог Йозеф Бернхарт1

«С зачастую удивительной беззаботностью преемники Петра на троне римских епископов окружают себя... роскошью мира... Так возникает форма существования должности Петра, которая, например, своим монархическим антуражем некоторым образом скорее напоминает античное имперство, а не библейский образ Петра».

Католический теолог Петер Штокмайер2

Антипапство существовало в католицизме — столь охоч был высший клир до «Святого трона» — на протяжении тринадцати столетий, до конца средневековья. Первый антипапа — термин этот впервые употребляется лишь в XIV в., заменив более ранние: pseudopapa, antichristus, schismaticus — появляется в начале III в. Последний — Феликс V — в XV в. (Согласно некоторым источникам, он был 39-м антипапой, но число их колеблется между 25 и 40, поскольку даже христианские эксперты не всегда уверены, кто же был настоящим папой, а кто кет.)4

Антипапы — это князья церкви, которых их собственная церковь представляет в самом черном свете, правда, не всегда- Например, Феликс V, овдовевший, весьма состоятельный герцог Амадей VIII Савойский, в 1439 г. на Базельском Соборе был объявлен антипапой I*. В конце концов он получил почетную отставку и титул «кардинала Сабины» — первый чин в так называемой Священной коллегии кардиналов. Хотя он был далеко не беден, ему была назначена пожизненная пенсия (ибо кто имеет, тому да будет дано). Более того, иногда антипапу объявляли святым, и он становился (настоящим) папой. В этой церкви нет (почти) ничего невозможного5.

* Автор ошибается. Герцог Амадей Савойский был избран папой в 1439 г., а сложил с себя сан в 1449 г. (Примеч. ред.)

СВ. ИППОЛИТ ПРОТИВ СВ. КАЛИКСТА

Первый же антипапа удостоился высшей чести алтарей. Он стал святым католической и православной церквей (поминается у католиков 13 августа, а в качестве епископа римской гавани, т. е. Порта, или Остерии близ Рима на Тибре — 22 августа; у православных 30 января). Ипполит, ученик св. Иринея, был последним писавшим по-гречески автором на Западе. Его кипучая литературная деятельность не имеет аналогов в III в. Он был первым ученым прелатом Рима, за что его и превозносила наиболее продвинутая часть христиан — раскольническое меньшинство. Сам себя он неоднократно называл епископом Рима, а своего предшественника папу св. Зеферина — невеждой и неучем6.

Святым стал (поминается 14 октября) и конкурент Ипполита Каликст (217—222 гг). Одновременно «муж, во зле многоопытный» а во Лжи ловкий, лицемер, который хитрыми речами соблазняет правоверных в ересь», а сам — лишь накипь в истории ересей. Каликст, о котором напоминают огромные катакомбы Сан-Каллисто вблизи Аппйевой дороги, в которых он не похоронен, но служил дьяконом, вначале тяготел к моделизму, который до его осуждения был официальной религиозной доктриной Рима. Модализм видел в лицах Святой Троицы не индивидуумов, а только образы (modi) и формы одного Бога, и, таким образом, в Нем— неделимую личность. По меньшей мере три папы подряд были сторонниками этой «ереси»: св. Виктор I, Св. Зеферин и св. Каликст, который, в свою очередь, обвинял св. Ипполита в «ереси двубожия» (Ditheismus)7.

Ипполит же, чьи религиозные воззрения позднее рассматривались как правоверные, чтобы морально уничтожить соперника, язвительно надписал на экземпляре «Vita Callisti»*: «Мучения Каликста при praefectus Urbi Fuscianus»**.

Каликст, воспитанный в христианском духе раб из портового квартала, предположительно сын рабыни Каллистраты и, согласно Ипполиту, в прошлом предводителя шайки разбойников, начал свою карьеру, так сказать, в качестве банкира.

* «Жизнеописание Каликста». (Примеч. ред.)

**Городском префекте Фусциане. (Примеч. ред.)

По поручению некоего Карпофора, богатого христианина и императорского чиновника, он управлял банком на рыбном рынке (piscina publica), в котором христиане Рима держали крупные вклады. Однако Каликст (предшественник Ватиканского банкира и компаньона мафии архиепископа Марцинкуса) спекулирует деньгами своего господина, а также деньгами бесчисленных христианских вдов и братьев во Христе и «все проматывает». Обанкротившись в 187—188 гг., ои бежит на корабль , направляющийся в Остию, преследуемый Карпофором прыгает за борт, но его вылавливают, возвращают в Рим и приговаривают к каторжным работам. Он продолжает мошенничать, вскоре вступает в конфликт с евреями якобы из-за задолженности. Таким образом, в шаббат* в синагоге вспыхнула ссора. Евреи избивают его и тащут к городскому префекту, где он заявляет, что он христианин. Но подоспевший Карпофор разъясняет: «Не верьте ему. Он не христианин, он растратил огромные деньги, и я докажу это». Городской префект Фусциан приказывает высечь Каликста и отправить его ad metalila, на рудники Сардинии — острова смерти. Здесь его спасает вмешательство любовницы императора Коммода христианки Марции, а римский епископ Виктор приблизительно на десять лет укрывает его в безопасной Анции, одном из излюбленнейших мест загородного отдыха римской знати, включая императорскую фамилию. К тому же — в каком ярком свете предстает факт «банкротства» банкира! — он получает еще и ежемесячный пенсион, чем Каликсту оказана «высокая честь» (кардинал Хергенретер/ Hergenrdther). Более ранняя литература рассматривает это даже как ссылку, а в церкви он на полном серьезе считается исповедником. При преемнике Виктора Зеферине (199— 217 гг.) — «безграмотном и необразованном человеке, который не знал церковных предписаний, но был падок на подарки и деньги» (епископ Ипполит) — Каликст, благодаря тому, что «он постоянно мозолил глаза и интриговал», добивается все большего влияния, становится финансовым советником верховного пастыря, а после того, как он «расправился с Зеферином» и выжил Ипполита, становится епископом Рима. «Он был просто лжецом и интриганом», — пишет Ипполит о св. Каликсге. У него «яд в глубине сердца», «насквозь ложные взгляды» и хроническое неприятие истины8.

* Шаббат — день отдыха по канонам иудаизма. (Примеч. ред.)

Стоит ли удивляться, что с тех пор, как Каликст усвоил норму римского права о неприкосновенности чиновничьих должностей, служебные полномочия сохранялись даже за недостойными (церковными) сановниками?! Именно Каликст требовал и впервые претворил в жизнь на Западе запрет на смещение епископов, даже в случае совершения ими «смертного греха». И это несмотря на то, что столь высоко ценимое церковью, а в Сирии даже причисленное к Священному писанию «Послание Климента» считает недопустимым смещение лишь нравственно безупречных! Позднее в борьбе с раскольниками-донатистами получила развитие — в полном отрыве от традиции — беспринципная линия, приводящая к типично католическому и абсолютно циничному выводу, оправдывающему любую подлость. А именно: церковь (объективно) всегда свята, сколь бы продажны ни были (субъективно) ее пастыри (кн. 1, стр. 238)9.

Св. Ипполит утверждает, что число сторонников его противника умножалось, так как он, св. Каликст, первым дозволял греховные деяния, t «служащие удовлетворению похоти», которые Христос запрещал. Каликст «допускал к рукоположению дважды и трижды женатых епископов, священников и дьяконов...» «Высокородным дамам, которые еще в юном возрасте воспылали страстью к сожительству с мужчиной, однако не хотели лишаться своего положения из-за брака с простолюдином, он разрешал выбирать сожителя по их усмотрению, не важно — раба или свободного, и считать его мужем без бракосочетания. Так называемые христианки начали принимать противозачаточные средства и туго зашнуровываться, чтобы изгнать плод, так как они, будучи от рождения знатными и очень богатыми, не хотели иметь детей от раба или простолюдина. Взгляните, как далеко заходит в своем безбожии этот подлец! Он одновременно проповедует и прелюбодеяние, и убийство. И после всего этого эти бесстыжие осмеливаются называть себя «католической церковью», а некоторые устремляются к ним, полагая, что поступают верно... Учение этого человека распространилось по всему миру»10.

Римские епископы и святые в своем кругу!

Разумеется, здесь боролись друг с другом два карьериста. Разумеется, Ипполит был движим ненавистью и ревностью — альфой и омегой многих попов. Но, видимо, его обвинения попадали в точку. Расхождение с учением Христа очевидно: «...всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем». А теперь «папа» Каликст позволяет прощать прелюбодеяние. Он разрешает знатным юным девам выбирать себе любовников и без брака! Он безответственно расшатывает христианскую мораль, и христианский плебс с благодарностью льнет к нему11.

Даже Тертуллиан, один из красноречивейших «еретиков», один из величайших «протестантов», предшествовавших Лютеру, с негодованием обрушивается на Каликста: «Да кто ты такой, чтобы извращать и переиначивать...», набрасывается на распоряжение «Pontifex maximum» (этим языческим титулом он с издевкой награждает его, «епископа епископов») как на «неслыханное новшество», место которому в борделях. «Именно там, куда приходят в надежде получить подобное, следовало бы прочесть об этом послаблении. Так нет же! Оно вывешено в церкви»12.

Без сомнения, Каликст проявил свою священническую прозорливость, осознал «истинное положение вещей» (католики Зеппельт/ Лефлер // Seppelt/ Loffler) и «практическую необходимость» (протестант Аланд/ Aland), проложил дорогу тенденции, за которой было будущее. При этом в своем эдикте «edictum perpetuum» (в том, что он его опубликовал, ныне сомневаются почти все) он ссылается на «апостольскую власть связывать и разрешать» (Мф., 16,19) Правда, на Мф., 5,27 он не ссылается. Равно, как и на: Быт., 38,24; Лев., 20,10; Втор., 22,22; 1 Кор., 6,9; Бвр., 13,4 и т. д. и т. п. Ведь в Библии каждый черпает то, что ему нужно. Разумеется, отступнические послабления в угоду насущным потребностям толпы снискали Каликсту популярность. Напротив, ученый и старомодный Ипполит, автор знаменитой «Traditio apostolica» («Апостольских постановлений»), который запрещал убийство даже солдатам и охотникам (кн. 1, стр. 216) и которому, как и всем излишне принципиальным верующим, клерикальные круги клеили ярлык «ригоризма», был сторонником традиционного учения, согласно которому ни один священник и епископ не в праве прощать грех вероотступничества, убийства и блуда. А Каликст теперь объявил прелюбодеяние простительным, После массового отступничества во время гонений Деция, когда многие, особенно наиболее знатные, «тут же» (епископ Евсевий) предали свою веру, церковь, жадная до паствы и до власти, начинает прощать и грех вероотступничества. И в 314 г., с появлением первых полковых священников (кн. 1, стр. 213—214), даже убийство перестает быть абсолютно недопустимым. Так торжествуют что характерно для держащих нос по ветру иерархов — новаторы. Считается, что Каликст претерпел мученичество, о чем впервые упоминается в 254 г; Позднее был сфабрикован passio Callisti — целый роман о его муках/ Ищейки Александра Севера выследили Каликста во время богослужения и сбросили его в колодец. Утверждается, что его то ли линчевали, то ли он сам выбросился из окна — и все это «после длительного и мучительного заточения» (Ветцер/ Вельте // Wetzer/ Welte), которое, однако, не мешало ему проповедовать, исцелять и крестить. В XII в. немцы нарисовали леденящую душу картину его страданий! На протяжение двух тысячелетий церковь чтила его как мученика. Сегодня даже ее богословы признают, что это подлог.

Раскол продолжался. Ипполит выстоял и при Урбане I (222—230 гг.), и при Понтиане (230—235 гг.), В конце концов, «святые отцы» довраждовались до того, что в 235 г. император Максимин выслал Обоих — и Ипполита, и Понтиана — на Сардинию, где они и скончались. Но не в рудниках и не в «каменоломнях» (Гельми/ Gelmi). Католикам все еще очень хочется, чтобы Понтиан скончался именно там, дабы заиметь еще один редкостный экземпляр папы-мученика. Ибо в отношении honestiores (знатных), к которым уже причисляли епископов, закон разрешал только ссылку (in insulam), а не каторгу (ad metal la). Утверждается, что Понтиан отрекся от сана 28 сентября 235 г. — и это самое раннее событие, датируемое с точностью до дня и месяца во всей истории римского епископства! Потом тела обоих соперников были одновременно доставлены в Рим и одновременно, но в разных местах, преданы земле. Их обоих почитали как мучеников. Каликст, Понтиан и Ипполит — это самые первые римляне, упоминаемые в календаре мучеников и святых римской общины (Depositio Martyrum), начиная с 354 г.

Никто не был мучеником. Но праздник св. Ипполита, дослужившегося до покровителя лошадей, отмечается католической церковью 13 августа с конца III в. и по сей день непрерывно. Это был особенный праздник древнейшей римской богини Дианы, соответствующей греческой Артемиде, богине охоты и покровительницы диких зверей. Легенда быстро и без остатка поглотила личность Ипполита и, в конце концов, ни единой чертой не напоминает исторического прототипа13.

* Passio Callisti (лат.)— страдания Каликста. (Примеч. ред.)

Вскоре после его смерти языком западной церкви становится латынь. Она приходит на смену греческому языку, который, как всемирный, преобладал даже в Риме и превратил столицу, как сокрушался Ювенал, в «Graeca urbs»*. Может быть, и с этим связано то, что многогранный и плодовитый церковный писатель, к чьему творчеству обращались Амвросий и Иероним, на Западе был предан забвению: уже Иеро-ним и Евсевий не знали даже, где находилась его епископская резиденция. Его последователь Дамас I (366—384 гг.) в надписи в честь ученого умалчивает о его епископском сане и говорит только о пресвитере, вероятно, чтобы вытравить воспоминания о первом римском расколе. Только в 1551 г. в катакомбах, по-видимому, в склепе Ипполита была найдена мраморная статуя, без головы, в мантии философа, восседающая на епископском кресле, по бокам которого, хоть и не полностью, приведены названия его трудов. Тот, кто столь долго был «Великим неизвестным» церковной истории Запада, вернулся из забвения14.

* Graeca urbs (лат.) — греческий город. (Примеч. ред.)

КОРНЕЛИЙ ПРОТИВ НОВАЦИАНА

Не успело смениться поколение, как возник новый и еще более глубокий раскол между римскими епископами Корнелием (251—253 гг.) и Новацианом. Вновь важную роль в этом расколе, помимо личного противостояния, сыграла все более беспринципно проводимая практика покаяния.

В то время как великодушный Корнелий — святой, особенно помогающий при эпилепсии и судорогах — принимал назад в церковь христиан, толпами отпадавших от христианства во время гонений Деция (что, конечно же, способствовало его победе), Новациан решительно отказывал в этом. Вопреки большинству римских и всем африканским церквам, он требовал для отпавших (lapsi) пожизненного отлучения, так как церковь — таково ее исконное учение! — не должна отпускать «смертные грехи», как то: убийство, прелюбодеяние, вероотступничество.

Новациан, в прошлом профессиональный оратор, находчивый, строгий, превосходный стилист, был поклонником Вергилия и стоиков. Во времена гонений он властно руководил римской христианской общиной после смерти епископа Фабиана (236—250 гг.). Фабиан — первый «папа»-мученик, но смертного приговора ему не выносили, он скончался в тюрьме. Ни Киприан, ни надпись на его саркофаге не называют его мучеником. Но старая церковь из семнадцати первых римских епископов выдала на гора одиннадцать мучеников! «...Для документирования времени не доставало, но ни одна могила, ни одно имя не вымышлены, а «обилие свидетельств» вызывет изумление по сей день», — решительно заявляет Фритц ван дер Мер/ Frits van derMeer). Почему же не было времени для документирования? Ведь его вполне хватало для подробного описания огромного количества ложных мученичеств. И разве не сообщает ван дер Мер уже на первой странице об «огромном наследии отцов церкви»? А времени задокументировать страдальцев и уж тем более пап-«мучеников», стало быть, не хватало?

Новациан имел все Основания рассчитывать на епископское кресло. Ожидал его избрания и Киприан Карфагенский. Однако вскоре о фаворите стали распространить самые невероятные клеветнические измышления, которые исходили, прежде всего, от самого Корнелия. Уступая своему врагу и интеллектом, и характером, он язвительно называет того «светилом», «догматиком и покровителем церковной науки», упрекает его в «ненасытной алчности», «коварстве ядовитой змеи», «хитрости, двуличии, клятвопреступничестве и лживости». Он клеймит его как «хитрого и отпетого злоумышленника, преступника», называет его «коварной и злобной бестией». Сравнения с животными особенно популярны у полемизирующих христиан (кн. 1, стр. 134). Епископ Корнелий сообщает, что Новациан-епископ «обрушился на народ внезапно, словно был выпущен из метательного орудия, когда он, под надуманным предлогом, заманил в Рим трех епископов, наивных и простодушных людей». Тутчго он — распространяет сплетню о своем конкуренте св. Корнелий приказал «нескольким своим сообщникам, специально нанятым для этой цели, запереть их, и в четыре часа пополудни, когда они были пьяны и продолжали пьянку, он принудил их незаконно рукоположить его в епископы. И это свое незаконное епископство он отстаивает теперь кознями и хитростью»15.

Корнелий продолжает клеветать и порочить: еще до крещения, возможно при катехизации, Новациана терзали злые духи, и им занимались христианские экзорцисты; «дьявол долго жил в нем». Однако «наихудшей глупостью» своего антипода Корнелий считает то, что Новациан даже во время причастия умолял своих приверженцев сохранять ему верность. Он вцеплялся в руку каждого и произносил: «Поклянись мне кровью и телом Господа нашего Иисуса Христа, что ты никогда меня не покинешь и не перейдешь к Корнелию». И приняв из его рук облатку, люди, вместо «Аминь», должны были клясться: «Я никогда не вернусь к Корнелию»16.

Епископ Корнелий, которому Киприан в конце концов выдал «самое великолепное свидетельство добродетели и веры», упрекает своего антиепископа в «трусости и жадности к жизни» и в вероотступничестве во время гонений. В 258 г. Новациан умер мучеником, хотя церковь это и отрицает. В то же время она утверждает, что Корнелия «обезглавили», а на самом деле он умер естественной смертью в 253 г, в Центумелле*. «Документы, согласно которым папа Корнелий является мучеником, не представляют никакой ценности», — пишет католический теолог Эрхард/ Ehrhard. То есть — это фальсификация, и сегодня это практически никем не оспаривается17.

В 251 г. Корнелий на синоде шестидесяти епископов отлучил от церкви Новациана со товарищи; и после мучительных колебаний к Корнелию примкнул Киприан Карфагенский (который, впрочем, и сам на раскольничьем мини-соборе в мае 252 г. заполучил собственного антиепископа в лице Фортуната) и вскоре ни в чем не отставал от Корнелия по части травли.

* Современная Чивитавеккья. (Примеч. ред.)

Как и Корнелий, Киприан бичует «отступников», «предателей», их «заблуждения, безумие, провокации и неистовство». Главным объектом нападок Киприана становится Новат, карфагенский пресвитер, один из его основных противников, боровшийся против посвящения Киприана в епископы, а вскоре после этого поддержавший Новациана, «закоренелого злодея», «оголтелого раскольника». «Он вечно жаждет новаций, его алчность неистова и ненасытна... он всегда готов предать; льстец, который всех вводит в заблуждение... Он — пылающий факел, готовый разжечь пламя возмущения, он крушит веру, подобно шторму, губящему корабль; нарушитель спокойствия, враг тишины, противник мира». В своих тирадах Киприан заклинает вспомнить «о сиротах, которых он ограбил, о вдовах, которых он обманул, и о церковных деньгах, которые на его совести...». «Ведь и отец его скончался прямо на улице, а он даже не предал его тело земле. Свою жену он бил в живот ногами, от чего она преждевременно разродилась, а ребенок погиб. И вот...»18

Довольно. Христиане о христианах. Священник о священнике.

Церковь новациан, которую поспешили объявить исчезнувшей, продолжала жить долгие века. Более того, «ее историческое бытие было скрытым, но, наверное/осознаваемым большой церковью, доказательством своей нечистой совести. Церкви, которая была вынуждена идти на постоянные компромиссы с окружающим миром» (Андресен/ Andresen). Позднее новациане считались более догматичными, чем католики; хотя они и полностью разделяли точку зрения католиков даже в таком спорном богословском вопросе, как учение о триединстве. Даже Феодосии I относился к ним вполне терпимо, не говоря уже об императоре Юлиане. От Испании и Галлии, где к новацианам примкнул и епископ Марциан Арелатский (Арль), вплоть до Востока вскоре в каждом крупном городе соседствовали два епископа, две противостоящие друг другу общины, несмотря на то, что «возвращение» в католицизм было в то время значительно упрощено. В Константинополе в IV в. у новациан было три храма; при Константине епископом там был Ацесий. Даже в Риме схизма новациан имела многочисленных приверженцев и много храмов вплоть до V в. На Востоке (в Сирии, Малой Азии, Палестине ит, д.), где Новациан нашел самую благодатную почву, секта существовала гораздо дольше; здесь к ней примкнули и многие монтанисты. Новациан даже зачастую называли монтанистами. Сами себя они, «община святых», также называли (как полагал Евсевий, «в духовном высокомерии») — «katharoi» («чистые»), так как их церковь была «очищена» от смертных грехов. Название, от которого произошел всемирно-исторический термин «катары» и немецкое слово Ketzer — еретик.

В IV—V вв. христианские императоры по всей Империи обычно боролись с новацианами. Гонорий и Феодосии II обращались с ними строго. Папы Иннокентий I и Целестин I грабили их храмы, так что их епископ Рустикула вынужден был совершать богослужение в частных домах (или мне следует упомянуть, что Целестин ввел в мессу Introitus*?) И св. Кирилл Александрийский отобрал у новациан их храмы вместе со всей церковной утварью, а личное состояние их епископа Феопемпта присвоил. Иногда их Божьи дома даже разрушали. Например, епископ Евлесий из Кизикоса на Геллеспонте. И не случайно, что из трудов, которые подкованный в философии Новациан первым из римских теологов опубликовал на латыни, мало что сохранилось. Вряд ли случайно также, что именно для наиболее образованных христиан новацианство было особенно привлекательным19.

* Introitus (лат.) — вступительная часть литургии. (Примеч. ред.)

Христианский Рим имел в III в. лишь двух ученых мужей. Оба они были антипапами. С одним из них, как писал Галлер/ Haller, боролись на протяжение всей его жизни, второй — отлучен от церкви20.

«МАРШАЛ БОГА» И «ПОКРОВИТЕЛЬ РОГАТОГО СКОТА»

Но Корнелий (зачастую изображаемый с рогом для винопития) не только отнял у своего конкурента сан, но и стал популярным. Как законный «папа», как истинный святой (поминается 16 сентября), но ложный «мученик», ои продвинулся до одного из четырех так называемых маршалов, «гофмаршалов Бога»» «небесных покровителей», к которым обычно взывают при чумных эпидемиях. В католической же Рейнской области их почитают как «скоропомощников», наряду с четырнадцатью основными чудотворцами («за их несравненные заслуги и повседневную помощь», как записано в Кельнской грамоте 1479 г.). Эти четверо: отшельник св. Антоний (Великий), почитаемый прежде всего в Везеле, епископ Губерт (Льежский) — в Арденнах, трибун Квирин — в Нейсе, и собственно Корнелий — в Силикуме, Санкт-Северине (Кельне) и в кафедральном соборе св. Корнелия близ Аахена. Этот чрезвычайно богатый бенедиктинский монастырь был разрушен ахейцами в 1310 г., но затем был полностью восстановлен и секуляризован в 1802 г. Но если почитание вышеперечисленных лиц как «маршалов Бога» сошло на нет с началом Просвещения, то почитание их же как четырех святых продолжалось. Даже в XX в. тысячи людей устремляются в праздник св. Корнелия в этот собор, где находится цель паломников — голова гофмаршала в отставке, его бюст из серебра. В позднем средневековье здесь почитали как основные реликвии «пояс, которым был подпоясан Спаситель во время вечери... и плащаницу, которую возложили на лик нашего Господа во гробе» (Байсель/ Beissel). Помимо этого Корнелий стал «покровителем рогатого скота», а следовательно, по-видимому, и всех круглых дураков*. К нему взывают при судорогах, при падучей (эпилепсии) и т. п. Правда, св. Валентин в этом компетентнее21.

* Здесь игра слов: Hornochse (от нем. Horn — рогатый, и Ochse — бык): круглый дурак, идиот. (Примеч. ред.)

СМУТА, УБИЙСТВА И ЛОЖНЫЕ МУЧЕНИЧЕСКИЕ ВЕНЦЫ. МАРЦЕЛЛИН, МАРЦЕЛЛ, МЕЛЬХИАД СИЛЬВЕСТР И ДРУГИЕ

Спорный вопрос о покаянии вызывал и в начале IV в. противоречия при Марцелле I и Евсевий, В период гонений Диоклетиана папа Марцеллин (296—304 ? гг.), как и многие христиане, предпочел мученичеству жизнь. Он, thurificatus и traditor (предатель, перебежчик), приносил жертвы богам и выдавал «Священные писания»; хотя свидетельства на этот счет и вызывают сомнения, так как исходят от донатистов. Однако папа Николай I считал их достоверными. Весьма примечательно, что некоторые старые папские каталоги вовсе не упоминают Марцеллина. Видимо, его, отпавшего во время гонений, покарали радикально — damnatio memoriae — забвением.

После пережитого погрома христиане, и приверженцы строгих правил, и оппортунисты — те и другие имели собственных епископов — принялись громить друг друга. Дважды в это вмешивались власти. Епископу Марцеллу, епископу Евсевию и вожаку клерикальной оппозиции Гераклию пришлось отправиться в ссылку. Похоже, что до 335 г. существовало двойное епископство. Антиепископом был Марк, человек особой «святости». Даже папа Дамас I подчеркивал остроту конфликта: «furor, odium, discordia, lites, seditio, caedes, helium, solvuntur foedera pacis». И в эпитафии, посвященной Дамасом строгому ригористу Марцеллу, последний запечатлен как «ярый враг всех страждущих», упоминается «жгучая ненависть» среди христиан, «раскол и споры, смута и убийства»22.

Считается, что Марцеллин приносил жертвы богам вместе с тремя своими пресвитерами и преемниками: папами Марцеллом I (308—309? гг.), который пришел на епископский трон после того, как тот пустовал почти четыре года (самый длительный перерыв во всей истории папства), Мельхиадом (311?—314 гг.) и Сильвестром I (314—335 гг.). Как это часто случается, эти сведения недостоверны, расплывчаты и сознательно искажены клерикальными фальсификаторами и лакировщиками. Более того, возможно, что Марцеллин и Марцелл — это одно и то же лицо (тот самый человек, которого император Максенций, весьма терпимо относившийся к христианам (кн. 1, стр. 188), неоднократно отсылал на работу в хлев (catabulum), где тот и умер, естественно, как мученик). Во всяком случае, церковь по сей день почитает всех троих (или четверых) как мучеников. Но даже «Liber Pontificalis», официальная папская книга, называет Марцеллина перебежчиком (traditor) и сообщает, что он приносил в жертву ладан, но искупил свой грех, приняв мученическую смерть: по приказу Диоклетиана он был обезглавлен. На короткий период правления Мельхиада пришлись: решающее сражение у Мильвийского моста, Миланский эдикт о терпимости и осуждение донатистов.

Современником Константина, собственно говоря, был Сильвестр I, о котором историк папства Грене/ Grone пишет, что он был «велик, как время». На самом деле, римлянин практически никак не влиял на принимаемые императором решения. Хотя он «правил» полных 22 года, о нем известно меньше, чем о любом другом епископе IV в. Зато он хорошо известен по позднейшим измышлениям и фальсификациям, которым папы и обязаны всем своим положением. Подлинных трудов св. Сильвестра не сохранилось. Предание же здорово напоминает сказку. «Увенчанный пышным венком легенд» (Зеппельт и Леффлер/ Seppelt und ШПег), Сильвестр исцеляет императора от проказы, он избавляет Рим от ядовитого дыхания дракона. А поскольку он, вполне возможно, приносил жертвы богам, христианские байки особенно обстоятельно подчеркивают его стойкость. Наместник же, который пытался принудить его отказаться от имущества церкви, подавился рыбьей костью. А в противостоянии с двенадцатью иудейскими учителями, он сумел воскресить быка, которого убил один из них. «Твой Бог умеет убивать, а мой — воскрешать». (И действительно: на главном алтаре, созданном в 1493—1494 гг. Г. Эрхартом и Б. Цайтбломом в городе Блаубойрен, а также на многочисленных более поздних картинах у ног Сильвестра лежит бык.)23

О ВСЕВОЗМОЖНЫХ КРОВОПРОЛИТИЯХ И ДАЛЬНЕЙШИХ МУЧЕНИКАХ. СХИЗМАТИК ФЕЛИКС II

В середине IV в. Либерии (352—366 гг.) развязал в Риме гражданскую войну.

С этим папой мы уже встречались, когда говорили об императоре Констанции. Тогда Либерии предпочел «принять смерть за Бога», нежели согласиться с вещами, противоречащими Евангелию. Но в ссылке он отказался от своей веры и отлучил от церкви «правоверного» Афанасия (кн. 1, стр. 337). Об этом свидетельствуют учителя церкви Афанасий и Иеро-ним. Однако даже в XX в. теолог-фундаменталист Кестере/ Kosters из Франкфуртской высшей школы иезуитов им. св. Георгия лжет (с двойного церковного благословения), что папа «наверняка не подписывался под еретическими формулировками». В отличие от него, католический теолог Альберт Эрхард/ Albert Ehrhard, едва ли не в том же самом году, но без imprimatur*, так подытоживает результат своих исследований: «Не подлежит сомнению, что Либерии подписал так называемую 3-ю сирмийскую формулу. Тем самым он предал не только самого Афанасия, но и ключевое слово никейского символа веры «Homousios» — «единосущный»24.

Это уже давно допускают и другие католики. Так, историк папства Сеппельт/ Seppelt не сомневается не только в том, что Либерии «поставил свою подпись под так называемой 3-й сирмийской формулой», но и в том, что «он добровольно принял и подписал 1-ю сирмийскую формулу (351 г.), которая также отрицала Homousios». Сеппельт также «уверен в том, что Либерии предал Афанасия»25.

* (Церковное) разрешение к печати. (Примеч. ред.)

Когда изменник Никейской веры возвратился в Рим 2 августа 358 г., там правил (анти)папа Феликс II (355—358 гг.). Либерию пришлось признать его равноправным соправителем (что и было обещано им императору) и руководить римской церковью совместно с Феликсом — страшное унижение, к тому же находящееся в противоречии с церковным правом. Однако только на этих условиях, за которые высказался и синод в Сирмии (358 г.), Либерию было позволено возвращение. С другой стороны, при изгнании Либерия, Феликс совместно с диаконом Дамасом, впоследствии папой, и со всем римским клиром, торжественно поклялся, что, пока жив Либерии, он не признает в Риме никакого другого епископа. Однако всего лишь через несколько месяцев Феликс принял папский сан, как утверждается, с подачи арианской партии и по приказу императора. Ариан он возвратил в церковь, а римский клир перешел на его сторону. И клир, и новый папа нарушили клятву. Но и Либерии, в свою очередь, не сдержал данного им повелителю слова не нападать на Феликса и его бессильное окружение, поскольку народ остался верен изгнаннику и с ликованием встретил его возвращение, восклицая: «Один Бог, один император, один епископ!». Схизма Феликса, борьба двух римских епископов, ради собственной выгоды предавших «правоверный» никейский символ веры, привела к кровавым столкновениям, к так называемым фелицианским убийствам. Феликс II, чье имя содержится в официальном епископском списке, был изгнал в 358 г. и отправился в свое имение близ римской Гавани. Позднее он попытался вернуться, занял базилику Юлия на другом берегу Тибра, но вскоре был выдворен оттуда, скончался в Гавани 22 ноября 365 г. и был надолго забыт. Папа Либерии, подписавший при арианском императоре Констанции полуарианский символ веры, при католическом императоре Валентиниане I возобновил гонения на ариан26.

И все же официальная римская традиция воскресила память о Феликсе II и, в конце концов, даже признала его настоящим папой и причислила к лику святых. Либерии же в последние годы своей жизни не имел особого влияния за пределами собственно Рима и был безнадежно скомпрометирован в моральном отношении. Вероломный Феликс, которого, видимо, почему-то начали путать с мучеником Феликсом с Via Portuensis или с одноименным мучеником с Via Aurelia, начиная с VI в. считается настоящим папой и святым мучеником (поминается 29 июля).

Официальная папская книга, которая, правда, для целой половины тысячелетия не пригодна как исторический источник, ручается за его мученичество. «Феликс был римлянином... он правил год, три месяца и три дня. Он объявил Констанция еретиком, за что император приказал его обезглавить... В ноябре месяце он принял смерть в городе Корона вместе со многими священниками и верующими...»27

Но тот факт, что Констанций, который якобы приказал обезглавить папу Феликса, умер еще в 361 г., а Феликс скончался лишь в 365 г. при католическом императоре Валентиниане I, вынудил некоторых из его преемников усомниться в мученичестве (анти) папы. Процесс формирования общественного мнения продолжался более тысячи лет — ведь Риму некуда спешить. Позднее Григорий XIII (1572—1585 гг.) — тот самый «святой отец», который не только с удовлетворением и с гимном «Тебя, Бога, славим!» воспринял массовые убийства в Варфоломеевскую ночь, но и одобрил план убийства английской королевы Елизаветы I (в твердой уверенности, «что всякий, кто уничтожит ее в праведном намерении и тем самым послужит Господу, не только не согрешит, но и приумножит свои заслуги») — этот чувствительный папа, просматривая «Римскую книгу мучеников», вознамерился вычеркнуть из нее своего отдаленного предшественника Феликса28.

Но тут в церкви святых братьев-близнецов и мучеников Космы и Дамиана, воздвигнутой папой Феликсом TV в VI в. на развалинах двух языческих храмов, случилось нечто вдвойне удивительное. В 303 г. эти мученики, Косма и Дамиан, вместе с тремя их братьями были обезглавлены. Предварительно их связанными бросили в море, но они были спасены ангелом; огонь, который должен был их уничтожить, вместо того сжег всех стоящих вокруг, а множество стрел и камней, пущенных в них, повернули и поразили палачей; за все за это весь христанский мир вскоре стал почитать их как народных святых, покровителей врачей, провизоров и медицинских факультетов. И хотя в XX в. Й. П. Кирш/ J. P. Kirsch, апостольский протонотариус и директор Римского папского археологического института с imprimatur заявляет: «Подлинных исторических сведений о жизни и мученичестве братьев-близнецов не существует», католик Хюммелер/ Hummeler возвещает нам, опять-таки в XX в. и опять-таки с imprimatur, что с тех пор, а именно с VI в., «их почитание не угасало». Более того, они — «единственные святые восточной церкви... внесенные в канон святой мессы». А Кирш добавляет: «Их предполагаемые мощи в 965 г. были доставлены в Бремен, а в 1649 г, перенесены в церковь св. Михаила в Мюнхене (в драгоценный ларь). Поминаются 27 сентября, а у православных — 27 октября29.

Здесь переплелось естественное и сверхъестественное, легенда (то есть ложь) и история (что зачастую — одно и то же). Нечто подобное случилось и с Феликсом II. Ибо именно в римской церкви этих сотворивших многие чудеса мучеников, святых Космы и Дамиана, 28 июля 1582 г. в навечерие дня поминовения (анти)папы Феликса II был найден мраморный саркофаг с «древней» надписью: «Здесь покоится прах святого папы и мученика Феликса, который проклял еретика Констанция». После чего имя Феликса продолжает оставаться в «Книге мучеников»30.

ПОБЕДА ПАПЫ-УБИЙЦЫ ДАМАСА НАД АНТИПАПОЙ УРСИНОМ И ПРОЧИМИ ДЬЯВОЛАМИ

По мере усиления власти римского трона, роста влияния, богатства и роскоши его обладателей/священники все больше стремились к обладанию им. Бросается в глаза все более частое употребление термина «sedes apostolica» (папский трон) и возникновение авторитарной тенденции в отношении других церквей. На синоде в Риме (378 г.) уже говорится о епископах, которые грозят другим епископам смертью, изгоняют их и лишают епархий. Историк Аммиан Марцеллин, язычник, стремившийся к непредвзятости и относившийся к христианству скорее благосклонно, ок. 380 г. переселяется из своей родной Антиохии в Рим. Роскошный образ жизни пап видится ему главной причиной, побуждающей к борьбе за папский престол. В то же время высокообразованный городской префект Претекстат, тоже язычник (по свидетельству Августина, почти вся римская знать придерживалась тогда язычества), саркастически парирует попытки Дамаса обратить его: «Сделайте меня епископом Рима и я немедленно стану христианином». Трапезы этого князя церкви переплюнули даже королевские пиры. «А бедные сельские священники при первой возможности отправляются в Рим, чтобы там потихоньку напиться» (Шнейдер/ Schneider)31.

У католического историка В. Грейе/ V. Grone, шокирующим образом выступающего здесь от лица фальсификаторов и лакировщиков, все это выглядит так: «К тому времени, когда Дамас стал понтификом, папство пользовалось и в миру столь высоким авторитетом, что в силу положения, которое он занимал рядом с императором и высшими должностными лицами, ему пришлось отказаться от внешних проявлений апостольской бедности и, во благо всей церкви, ограничиться духовной стороной. Верховный пастырь церкви был вынужден окружить себя мирской роскошью и расходовать большие средства на одежду, жилье и приемы, чтобы достойно представлять перед мирянами церковь с ее драгоценными библиотеками, золотыми сосудами, пурпурными облачениями и великолепными алтарями. Как некогда Петр пришел в Рим со странническим посохом, чтобы завоевать пышное, богатое и пресыщенное, так теперь его преемник по прошествии многих лет вынужден был заменить деревянный посох на золотой и обуть ноги в пурпурные сандалии, чтобы защитить и уберечь изорванное, обоздоленное, покинутое»32.

Именно при Дамасе I (366—384 гг.). который с младых дней был слугой Всевышнего и за свои сладкие, приводившие женщин в восторг речи получил прозвище «щекотун дамских ушей» (matronarum auriscalpius), конфликт достиг небывалой остроты. Интриги, оговоры и такие темные финансовые махинации, что исследователю впору вспомнить пап эпохи Ренессанса. Он был далеко не прост, этот человек, ставший первым хоть сколько-нибудь заметным «представителем» (апостола Петра на земле); в свои шестьдесят лет он вполне отчетливо ощущал всю притягательность власти и правил дольше, чем кто-либо из его предшественников: восемнадцать лет, Аммиан пишет, что Дамас и его противник Урсин «сверх всякой меры желали епископского трона». В результате с помощью террора и подкупа победил Дамас, вначале клявшийся в верности папе Либерию> который рукоположил его в диаконы, затем при антипапе Феликсе переметнувшийся на его сторону, а по возвращении Либерия вновь примкнувший к победителю33.

Не успели закончиться торжественные похороны скончавшегося 24 сентября 366 г. Либерия, как часть духовенства провозгласила его преемником диакона Урсина и позаботилась о том, чтобы епископ города Тибура (ныне Тиволи, недалеко от Рима) тотчас возвел его в сан в базилике Юлия (Сайта Мария ди Трастевере). Между тем большая часть клира уже занималась тем же в церкви Сан-Лоренцо в Луцине и выбрала Дамаса (сына священнослужителя), который вновь изменил партии Либерия, возглавил партию свергнутого (анти)пады Феликса и привел ее к победе — то была его третья по счету измена. Этим было положено начало многомесячным волнениям в «святом» Риме, «столице благочестия» (см. Созомена). Дошло до форменных сражений на улицах и площадях, базилики были залиты кровью. Дамас воспринимал всю христианскую церковь как «единственную Христову невесту», римская же церковь была для него чем-то особенным, «по слову Господа нашего и Спасителя, который наделил ее первенством, сказав в Евангелии; «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою», она — превыше других церквей». Дамас не преминул вспомнить и о св. Павле, который «при императоре Нероне в один день с Петром со славою обрел мученический венец». Этим двойным «достойным всяческого почитания триумфом» Римская церковь «поставлена над всеми другими городами мира. Следовательно, первым престолом апостола Петра был римский престол, на котором нет ни пятнышка, ни морщинки, ничего другого в подобном роде...»34

Так обстояли дела в 382 г. То, о чем я собираюсь сообщить ниже, происходило в 366 г., во время выборов папы, после которых Дамас «цродолжил начатую Либерием политику примирения» (католик Зеппельт/ Seppelt).

Сначала на собравшихся в церкви сторонников Урсина напала вооруженная дубинками орда, которую подстрекал Дамас, подкупивший толпу большим количеством денег. Три дня католики вновь бились, проливая кровь за обладание базиликой Юлия, как это уже было при Либерии. Затем Дамас, укрывшийся со своей личной охраной в Латеране, приказал полицейским ищейкам вытащить со службы клириков своего противника и задержать их. Однако толпа отбила задержанных и укрылась с ними на Эсквилинском холме в базилике Либерия (Санта Мария Маджоре). 26 октября 366 г. отряд папских штурмовиков — скопище извозчиков, циркачей и могильщиков, из которых весьма состоятельный понтифик сколотил свою личную армию — штурмовал этот собор. Они разбили ворота, ворвались в здание, подожгли его и сверху забрасывали осажденных кровельной черепицей. Ибо Дамас, «этот страстно преданный Богу священник, к тому же обладающий эстетическим чутьем, совершенно великий характер, освободил для созидания столь долго копимую силу первоначального христианства» (Хюммелер/ Hummeler, с церковного благословения к печати). Не менее 137 мужчин и женщин, сплошь сторонники Урсина, распростились тогда с жизнью на святом месте «во имя созидания». Согласно отчету сторонников Урсина, таковых было 160 человек, не считая тех, кто скончался от ран. В общей сложности, насчитывалось сотни погибших, раненых и обгоревших. Но — вот настоящее Божье чудо — не погиб ни один из сообщников Дамаса, чей «детски-благочестивый нрав» прославляется старой католической энциклопедией Ветцера/ Вельте // Wetzer/ Welte, двенадцатитомным изданием, составленным «при содействии лучших католических ученых Германии», на первой странице которого — мне трудно не упомянуть этого во имя постоянно пропагандируемого смирения — фрейбургский верховный пастырь в 1847 г. ставит: «Одобряем» и соизволяет предпослать труду следующий текст: «Мы Германн Викарский, милостью Божией и апостольского престола архиепископ Фрейбургский и митрополит Верхне-Рейнской церковной провинции, - кавалер Большого Креста Церингского ордена Льва, обладатель Почетного Креста I степени князей Гогенцоллерн-Гехинговских и Гогенцоллерн-Зигмарингенских...» — ну, наконец-то — «Мы даем этому первому тому Наше одобрение...».

Городской префект Вивенций, «integer et prudens Pannoni-us», как пишет Аммиан, был бесспорно усердным, но не обладающим достаточной властью человеком. Итак, разделяя принцип невмешательства в спорные вопросы культа, он сначала взирал на происходящий спектакль как зритель, а затем удалился на покой в безопасность своей загородной виллы. Сторонники Урсина ораторствовали на похоронах, а толпа кричала, по-видимому, вспоминая о роли Дамаса, зачинщика фелицианских убийств: «Уже в пятый раз Дамас устраивает войну! Убийцы, долой с трона Петра!» Распространялись и различные листовки. Партийный орган урсинистов славил богобоязненный народ «который сколько бы ни истязали его гонениями, не страшится ни императора, ни чиновников, ни Дамаса — убийцы, повинного во всех преступлениях». Не забудем, что этот папа стоял также за кровавыми эдиктами императора Феодосия против христиан, отпавших от него, Дамаса, которого государство поддерживало всеми имеющимися у него средствами35.

Разумеется, массовый убийца в сане папы стал святым. Поминается 11 декабря. И как бы для постоянного напоминания — кому для воодушевления, а кому в устрашение — его имя носит главная площадь перед папским дворцом. Я вновь и вновь хочу напомнить Клода Адриана Гельвеция (1715— 1771 гг.): «Когда читаешь их священные легенды, встречаешь имена тысяч преступников, причисленных к лику святых», — любезно преуменьшает великий просветитель. (Осмелюсь заявить: лично мне из всех святых больше всего нравятся священные коровы, впрочем, не менее любезны мне и все остальные коровы.)36

Дамас, при содействии властей захвативший суденышко Петра, должен был теперь стать у штурвала, «который мы приняли из рук апостола». Правда, он лицемерно признавал, что «не достоин столь высокой чести, но будет делать все возможное, дабы не умалить апостольской славы». Хотя главное сражение и было выиграно, но его право на епископство оспаривалось в течение всего времени его служения. Долгие годы продолжаются смута, насилие и пытки клириков антипапы Урсина. Интригуют и люцифериане; Дамас убеждает судью Басса принять меры против них, но тщетно. Еще существуют новациане, остатки маркионитов, монтанистов, гностиков-валентиниан. Папа выступал против ариан и полуариан, против «еретических» епископов Урзация, Валента и Авксенция Миланского, которых он приказал осудить; против зарождающегося «лжеучения» патриарха Македония («духоборство») и против «лжеучения» аполлинаристов. В Риме, где в то время противоборствовали четыре различные христианские «церкви», каждая во главе с собственным епископом, с недавних пор появились и донатисты, имевшие с начала IV в. уже шестого по счету епископа. Люцеферианскому пресвитеру Макарию папа Дамас запретил отправлять службу, и когда тот ночью проводил богослужение в частном доме, по приказу Дамаса и распоряжению государственной полиции (officiates), его выхватили из причта и с побоями поволокли к светскому судье. Так как Макария даже угрозами не удалось вынудить перейти на сторону Дамаса, он был препровожден в Остию, где и скончался от полученных ран (ср. кн. 1, стр. 336). Следует напомнить и то, что зимой 381—382 гг. св. Дамас отказался принять гонимых испанских епископов Присциллиана, Инстанция и Сальвиана, несмотря на их настоятельную просьбу («Выслушай нас... заклинаем, выслушай...»). Затем Присциллиана с наиболее богатыми из его приверженцев, в том числе с богатой вдовой Евхроцией, подвергли пыткам и обезглавили в 385 г. в Трире. После этого на Испанию обрушилась инквизиция (кн. 1, стр. 375). Штурмовики Дамаса срывали собрания и богослужения урсинистов даже на кладбищах. Урсин и его сторонники были высланы императором Валентинианом I сначала в Галлию, затем в Милан, но и издалека Урсин не прекращал активной борьбы не только против Дамаса, но и против его последователей. Когда император разрешил его возвращение в 367 г., борьба возобновилась, после чего он был изгнан навечно и заперт в Кельне. Но спор между ним и Дамасом продолжался до самой смерти последнего. Еще в 368 г. большинство участников римского синода отказывалось отлучить Урсина от церкви, несмотря на настойчивость Дамаса и его заверения: «Мы собрались здесь не для того, чтобы кого-либо осудить, не выслушав»37.

Во многих отношениях этот папа был подозрительной личностью; слишком подозрительной. И даже более чем подозрительной.

В 371 г. Дамас был обвинен в прелюбодеянии.

«Щекотун дамский ушей», чей отец был священником в Сан-Лоренцо, имел весьма тесные контакты с богатыми женщинами, что не мешало ему быть автором нескольких (не сохранившихся) трактатов о девственности. Согласно сведущему в этих вопросах Иерониму, непорочному Учителю непорочной церкви, Дамас проповедовал священнослужителям «содержать ложе в целомудрии», «производить детей для Господа» (пожалуй, несколько двусмысленная формулировка), предписывал абсолютное воздержание, так как «святым надлежит святость», а «плотское единение — есть скверна», ибо священник, живущий «нецеломудренно» уподобляется «животным» и недостоин называться священником. Мог ли такой папа быть прелюбодеем? Муж, «увенчанный всеми добродетелями», своим богоугодным образом жизни воздвигший себе «вечный памятник», как славит его епископ Феодорит? Муж, главу о котором Грене/ Grone завершает фразой: «Уже современники почитали его святым, а итальянский народ по сёй день взывает к нему о помощи при лихорадке»?38

Между тем Дамас был обвинен неким Исааком, крещен* ным, но вновь вернувшимся в иудаизм евреем, не только в прелюбодеянии, но в целом ряде других тяжких преступлений. До самой кончины Исаака в 381 г. Дамас не знал покоя. Его обвиняли даже в убийстве. Впоследствии причитали: «Урисиниане настолько обнаглели, что по наущению еврея Исаака... требовали голову нашего святого брата Дамаса». И уж если его обвиняли, несмотря на то что за ним стоял император — значит, для этих обвинений наличествовали веские основания. Валентиниан I приказал специально уполномоченному на то префекту Максимину (которого Аммиан сравнивает со сбежавшим из цирка диким зверем; его казнили в 376 г.) начать следствие. Затем император лично присутствовал на судебном процессе, в ходе которого были подвергнуты пыткам некоторые вызванные в качестве свидетелей клирики. Но в конце концов дело было прекращено. Однако маловероятно, что это произошло благодаря вмешательству Евагрия, антиохийского священника и друга юности императора, но скорее вследствие того, что власти изначально были на стороне Дамаса и теперь не могли допустить его поражения на процессе, инициированном противной стороной. И вот Валентиниан уже прославляет Дамаса как «virum mentis Sanctissimae».

Его репутация была настолько подмочена, что даже спустя семь лет на синоде в Риме, на котором он председательствовал, ему пришлось оправдываться и доказывать, что обвинения против него носили клеветнический характер. И именно на этом синоде была предпринята попытка вообще вывести римского епископа из-под юрисдикции государства! Одновременно добивались содействия того же государства в исполнении церковных судебных решений! «Карающий меч правосудия», который от себя лично святой отец отводил как можно дальше, уже тогда понимался синодом как инструмент инквизиции. Клириков всей Италии, игнорирующих решения церковного суда, следовало с помощью светских властей доставлять во вторую инстанцию — лично к епископу Рима. Для остальных священников Запада второй инстанцией являлись митрополиты, а судопроизводство в отношении митрополитов относилось к компетенции римского епископа или уполномоченных им судей. Петиция, в составлении которой значительную роль сыграл св. Амвросий, гласит: «Ваше благочестивое Величество, соблаговолите приказать, чтобы всякий, осужденный по приговору римского епископа, но противозаконно пытающийся остаться во главе своей паствы... был доставлен (в Рим) префектами Италии или имперским викарием, либо предстал перед судьями, назначенными римским епископом. Тот же, кто уклонится от подобной процедуры, не страшась Божьего Суда, тот должен быть государственным принуждением лишен возможности преумножать свои грехи...»39

Дерзкая упреждающая атака Дамаса вполне удалась. Еще очень юный, опекаемый клиром, и прежде всего Амвросием, император (кн. 1, стр. 346) исполнил прошение синода практически полностью и придал ему силу закона. А в одном из пунктов Грациан оказался католиком, больше чем сам Папа Римский, распорядившись, чтобы имперские чиновники принимали участие в исполнении епископских приговоров не только в Италии, но и по всей Западной империи. Правда, все это практически оставалось только на бумаге; патриарх Рима еще не имел на Западе такого веса, как патриархи Востока в своих патриархатах40.

На этого папу жаловался даже один из учителей церкви, а именно: св. епископ Василий «Великий». Он называл его слепым и надменным гордецом, восседающим на «благородном троне». Однажды ему пришлось горько пожалеть, что он обратился к папе с какой-то просьбой, поскольку этот высокомерный становился «еще надменнее, если к нему обращались вежливо». Василий пишет, что на Западе «не знают правды и не желают ее знать». Он утверждает, что там «с людьми, говорящими правду, спорят, сами же одобряют еретичество». Св. Иероним, всегда державший нос по ветру, к тому же великий цнтриган, лжец и фальсификатор документов, что помогло ему стать патроном католических богословских факультетов (кн. 1, стр. 146), напротив, домогался расположения этого папы. Если имеешь отношение к трону Петра, значит, ты — истинный муж. «Меня ведет только Христос, и прилепляясь к Вашему Святейшеству, я единяюсь с троном Петра; верую — на этом камне создана Церковь»41.

Пресмыкательское рвение Иеронима нашло благосклонное понимание у властолюбивого иерарха Рима. В этот город Иероним отправился в 382 г. Вскоре он начал играть при Дамасе важную роль: стал его личным секретарем, составлял — как он сам утверждает — ответы на запросы синодов Востока и Запада; превозносил папу как «светоч мира и соль земли» и льстил ему; «Сегодня солнце справедливости восходит на Западе». Также он поддерживал борьбу Дамаса против люцифериан. И хотя Иероним некогда славил Люцифера Каларийского (кн. 1, стр. 335) как оплот правоверия, теперь же, в Риме, где в свое время жестоко расправились со священником Макарием, он тотчас выступил против сторонников епископа Сардинии и обрушился на него в одном из своих пресловутых памфлетов. Прежде всего, видимо, для того, чтобы услужить старому папе, место которого он рассчитывал впоследствии занять. (Но досталось оно не ему, а св. Сирицию, по причине чего Иероним поносил его еще многие годы.) Сторонники Люцефера вскоре после 380 г. жаловались на Дамаса: «Присвоив себе царские полномочия (acctpta auctoritate regali), он преследует католических священников и мирян и отправляет их в изгнание»42.

РОСТ ПРИТЯЗАНИЙ НА ВЕРХОВЕНСТВО ПРИ ДАМАСЕ

В результате всевозможных инициатив этого мужа возникла тенденция к росту значения и престижа его трона. Таким образом, римский епископ постепенно превращается в главу всех западных прелатов. He случайно один из современников говорит о «arrogantia Damasi (ut princeps episcopatus)»*. Ныне же «Католический справочник церковной истории»/ «Handbuch der Kirchenge-schichte» называет его «убежденным поборником постоянно растущих римских притязаний на первенство, которые благодаря ему получили новые, доселе неизвестные формулировки». Отчасти, он подкрепляет право на верховенство ссылкой на Мф., 16,18, на петродоктрину, придававшую Риму «исключительность», но одновременно разрабатывает для нее и новые формы выражения.

* Arrogantia Damasi (ut princeps episcopatus) (лат.} — высокомерие Дамаса, главы епископата. (Примеч. ред.)

Его жажда власти поддерживается и императором Грациа-ном, более чем сговорчивым юношей (кн. 1, стр. 346). Он не только отказался в пользу римских епископов от прежде полагавшегося правителю титула «Pontifex maximus», но и имперским законом от 378 г. практически беспредельно расширил их юрисдикцию на Западе. Дамас издал первую декреталию, то есть отдавал распоряжения в приказном тоне императоров. Он утверждал, что церковь Рима основана Петром и Павлом — принцип двойного апостольства. Насколько известно, он первым из пап заговорил об «апостольском троне». Ему нравилось, когда о нем говорили, что «в силу прерогатив апостольского трона (praerogativa apostolicae sedis), он возвышается над всеми, формально равными ему по рангу (mu-nus)». С тех пор и по сей день римский епископский трон именуется «Sedes Apostolica». Все это способствовало развитию римских руководящих замашек и подводило под них теоретическую основу. «Дамас получал привилегии от государства и вел себя как король» (Гендлер/ Haendler)43.

Кстати, он баловался и стихоплетством. Он сочинил множество жалостливых эпитафий (tituli), из которых до нас дошло более полусотни — полностью, в отрывках или позднейших цитатах. Скудость собственного словаря он компенсировал за счет заимствованных у Вергилия оборотов, а затем это переносилось на благородный мрамор каллиграфом Фурием Дионисием Филокалом. Луи Дюшесн/ Louis Duchesne язвит: «Никогда еще столь скверные вирши не выходили в свет с такой помпезной расточительностью». Столь же малохудожественное, сколь и бездуховное словоизвержение Дамаса, не в последнюю очередь совершаемое ради собственной посмертной славы, посвящалось прежде всего «многочисленным мощам святых, которые он искал и находил11 и, как сообщает «Vita Damasi» в «Liber Pontificalis», «восславлял в стихах»44

Например: «Глубоко под толщей горы таилась могила. Дамас явил ее миру». Или: «Невыносимо было Дамасу (сознавать), что некогда погребенные без почестей, продолжали страдать, и обретя вечный покой. Итак, он принялся за многотрудное дело и приказал срыть огромные толщи земли с вершины холма, усердно исследовал тайные недра земли, осушил насквозь пропитанный водой участок и открыл источник, из которого мы черпаем теперь дары святости». Или, возвращаясь к основной теме, последний образчик папской поэтической продукции: «Ведай, что здесь было прибежище святых, имена которым, если тебе угодно знать, — Петр и Павел. Этих Учеников Христа послал Восток, и мы готовы признать это. Но во имя (пролитой) ими (в Риме) крови, их, хотя и последовавших за Христом сквозь звезды и пребывающих в лоне небес и в Царстве благочестивых, Рим вправе считать своими гражданами. Так Дамас возносит Вам Хвалу, Вы, новые звезды!»45

Пусть остается неизвестным (или записанным в небесных скрижалях), сколько же святых произвел на свет столь усердный охотник за мучениками. Так обстоят дела, когда папа-убийца становится папой-поэтом. (Вспомним еще более выспренные пассажи Пия XII в XX в.!)46

Со времени Дамаса существует также теория о трех петровских резиденциях: Александрии, Антиохии и Риме, которая служила обоснованием их прав на патриаршество. Причем среди трех великих Thronoi (тронов) «первейшей резиденцией апостола Петра была римская Церковь». Но даже согласно папе и учителю церкви Григорию I «Великому», эти три резиденции суть «одна единая резиденция одного единственного (святого Петра), которую, согласно божественному авторитету, сегодня возглавляют три епископа». А посему александрийский и антиохийский патриархи, как преемники Петра и в силу «божественного» права, имеют полномочия руководить частью церкви — не говоря уже о некоторых исторических несообразностях, довольно обоюдоострая теория.

Каким образом Риму пришло в голову подобное? Некогда, когда Рим не был столь сильным, как того хотелось бы, таким способом он уравнивался с влиятельными восточными руководителями церкви и, в качестве главной резиденции, так сказать, князя апостолов, претендовал на большие почести. Позднее, и в этом суть, Рим пытался с помощью этой теории одолеть наиболее опасного из своих противников — константинопольского патриарха, поскольку тот, представляющий город который не являлся резиденцией Петра, и, таким образом, не имел прав на превосходство. И в этой связи весьма кстати появляется эта теория. Как раз в эпоху Дамаса, а также при Льве I, Григории I, Николае I и Льве IX вслед за теоретическим оспариванием притязаний Константинополя на патриаршество на практике следует весьма вынужденное признание таковых47.

Это лишь начало развития папского примата. Положение Дамаса в продолжение всего его понтификата оспаривалось даже в Риме; не он руководил церковью на Западе и за его пределами, но, без сомнения, Амвросий (кн. 1, гл. 9). Миланец влиял на императоров, если не руководил ими, при помощи изощренной в своей хитрости «духовной» стратегии, и по сей день остающейся классической, а Милан, город его епископского служения, был столицей Запада. Как в случае сенсационного триумфа над римской богиней Победы (кн. 1, стр. 362) в зале сената, так, впрочем, и во всех других случаях, успеха добивался не Дамас, а именно Амвросий, могущественный столичный прелат.

О «папской политике» пока не может быть и речи. В IV в. епископу Рима подчинялась даже не вся Италия. По всей видимости, он руководил всего лишь так называемыми субурбикарными* церквами на Юге и в Центре полуострова (граница проходила до линии от залива у города Специя до устья реки По). «Кроме того, нигде не обнаруживается каких-либо зафиксированных полномочий римского епископа» (Халлер/ Haller). Конечно, его кресло было самым уважаемым на Западе. Однако сам он находился под юрисдикцией vicarius urbis. И когда обратились с петицией о выведении римского епископа из-под юрисдикции римского префекта (в то время, как правило, язычника), пытаясь обеспечить ему вожделенную подсудность только перед императором, император Грациан отклонил ее, не утруждая себя предъявлением аргументов. Тогда, в качестве альтернативы суду императора, было предложено подчинить римлянина (духовной) юрисдикции собора. На одном из папских синодов впервые в церковной истории прозвучало ничем не подтвержденное — об этом упоминается и у Амвросия — утверждение, будто бы император Валентиниан I распорядился, чтобы священники были подсудны только священникам. Ведь о том, что «восседающий на папском кресле не подсуден никому», как учили»позднее, в то время никому не было известно48.

* (Расположенными) вокруг Рима. (Примеч. ред.)

ИННОКЕНТИЙ I — «ВЕРШИНА ПАСТЫРСКОГО СЛУЖЕНИЯ» ИЛИ СПЛОШНАЯ ЛОЖЬ?

Папы, следующие за Дамасом и Сирицием (384—399 гг.), который ни в чем не задавал тона, никогда не играл ведущей роли и всецело находился в тени своего личного друга Амвросия, преумножили главенство Рима, его исключительное положение как «apostolica sedes», как «cathedra Petri», короче, развили мысль о римской церкви как главе единой Церкви. При этом они прибегали к помощи Библии, точнее, к тому, что их в ней устраивало, равно как и к помощи римского права.

И, не в последнюю очередь, к помощи богослужебного жаргона.

Особенно Сириций (который ввел термин «наследник» Петра — основание любой будущей папской идеологии — убеждающий, в бесспорной юридической взаимосвязи его и его коллег с апостолом) старался подогнать свои декреты под стиль и терминологию императорских указов. До него это практиковалось только синодами. Сириций выдавал свои законодательные декреталии за «издавна известную практику церковного права и поставил их на одну ступень с соборными канонами» (Войтович/ Wojtowytsch). Но как бы охотно ни играл «наследник» Петра роль верховного пастыря, как бы ни подчеркивал свое ведущее положение и правовое первенство в церкви в целом (уже в первой своей декреталии, сразу после своего посвящения в сан он пишет испанскому епископу Гимерию из Тарроко: «Мы решаем, чем всем церквам надлежит отныне руководствоваться, а от чего — отказаться...»), действительность была весьма далека от теории. «Наследник» (haeres) Петра, преемники Петра, назначение именно папы на пост наследника Петра — все это не более чем конструкция, не имевшая и не имеющая доказательств своей правомочности, а следовательно, и законной силы49.

Иннокентий I (401 или 402—417 гг.). о котором говорилось, что у него, больше, чем у любого из его предшественников, прав называться «первым папой», целеустремленно развивал папские притязания на первенство и идею об исключительном положении римской церкви. Он задал тон на целое тысячелетие, и его воздействие сказывалось вплоть до XII в. Многое способствовало этому: конкурент из Милана, могущественный Амвросий, умер; императорская резиденция переместилась из Милана в Равенну. Сама же Западная Римская империя находилась на пороге гибели. Но важнее всего были его личные качества. Ведь он считал себя «главой и вершиной епископата». Вопреки решениям Карфагенского и Милевского синодов 416 г., он выступил с утверждением (которое осмеливался высказывать не всегда и не всем церквам), что синоды без санкции «апостольского престола» не вправе принимать окончательных решений «по делам даже отдаленнейших местностей». Этот законник хладнокровно выдает новое право за старое, новые обычаи за исконные и священные, пусть в прошлом не было тому ни примеров, ни оснований. Это был хитрый расчет, так как: «Лишь выдавая за давно существующее то, что в действительности представляло собой дерзкое новшество, он мог надеяться успешно противостоять критике современников» (Галлер/ Haller). Он действовал с небывалой самоуверенностью, правда, приноравливаясь к местным условиям: в Испании несколько смелее, чем в Галлии, где у Рима еще совсем недавно были трудности. Он добивался права на высший контроль над синодами и провозглашал «апостольский трон» высшей апелляционной инстанцией, которой должны быть представлены на рассмотрение все важные дела (causae maiores) — термин, который мог трактоваться им по собственному усмотрению. «Надгробная надпись особенно превозносит среди его добродетелей — кротость и скромность» (Грене/ Grone)50.

Первым из пап Иннокентий I постоянно и систематически пользуется «юридическим представлением о папе, как о наследнике Петра» (Ульман/ Ullmann). Он считал, что Петр и его ученики стали основателями всех церквей Запада, для чего нет ни малейших оснований. «Совершенно очевидно», — смело констатирует он в послании Децентию из Губбио, — «что по всей Италии, Галлии, Испании, Африке, Сицилии и на всех расположенных между ними островах нет иных церквей, кроме тех, которые воздвиг досточтимый апостол Петр и поставленные им епископы. Поищите в преданиях — там нет упоминаний о каком-то другом апостоле, учившем когда-либо в этих местах. А поскольку нет иных — письменных или устных — свидетельств, то всем следует придерживаться того, что свято хранимо римской Церковью, от которой, без сомнения, все ведут свое начало». Из этого папа Иннокентий делает захватывающий дух вывод: поскольку нигде не написано иного, значит, все было плодом миссионерства Петра и его учеников и, следовательно, должно находиться в подчинении римского епископа. Ирония Галлера/ Haller понятна: с большей дерзостью к argumentum е silentio — доказательству «по умолчанию» источников — пожалуй, не прибегали для подтверждения исторической истины, как бы это ни было заманчиво. А Эрих Каспар/ Erich Caspar подчеркивает, что учитель церкви Августин, на фоне которого «личность Иннокентия I исчезающе мала, был сторонником прямо противоположной версии». Ведь даже католические историки папства Зеппельт/ Seppelt и Швайгер/ Schwaiger пишут — и с точки зрения папства это является чудовищно тяжким, к тому же влекущим тяжкие последствия утверждением (или попросту ложью) — что слова папы «противоречат историческим фактам, но в них отражены идеи, которые все больше овладевали Римом». Которым, да будет нам позволено дополнить, папство обязано своим существованием! Между тем Иннокентий выводит из своих смелых допущений единственно правомочную норму: особые права (читай: привилегии) апостольского трона («referre ad sedem apostolicam») и римских обычаев (consu-etudo Romana) на почитание. Одно лишь заключение римского епископа придает окончательную силу решению по любому важному делу (causae maiores). Так называемый трон Петра становится «fons» и «caput»* — «все реки берут начало на апостольском троне-первоисточнике и в своей чистоте изливаются на все области земли (totius mundi regiones)». Папа хладнокровно лжет, будто referre ad sedem apostolicam является старой традицией!51

Возможно, ложь и обман были у папы Иннокентия в крови. Весьма вероятно, что он был сыном своего предшественника Анастасия I, который, в свою очередь, также был отпрыском священника.

* F о n s et caput (лат.) — букв.: «основанием» и «вершиной» (лат.). Здесь: альфой и омегой. (Примеч. ред.)

Кстати, в Риме на протяжение всего первого тысячелетия папами зачастую становились сыновья священников. Среди прочих: Бонифаций I, Феликс III (предположительно прадед папы Григория I «Великого»), Агапет I, сын епископа Теодор I, сын епископа Адриан II (его дочь и бывшую жену Стефанию убил сын многодетного епископа Арсения). Марин Г тоже был сыном священника, как и Бонифаций VI (который, будучи пресвитером, вел столь скандальную жизнь, что папа Иоанн VIII был вынужден временно отстранить его от должности. Он правил всего две недели и был, по всей видимости, отравлен). Папа св. Сильверий (сосланный своим преемником Вигилием на один из Понцианских островов, где он и умер) был даже сыном папы Гормизды. Иоанн XI (который приказал бросить в темницу и убить собственную мать и единоутробного брата**), согласно хронисту Флодоарду Реймскому, «никогда не применял насилия... и занимался только божескими делами». Католики Зеппельт/ Seppelt и Швайгер/ Schwaiger не подвергают сомнению «активность и энергию его понтификата». Папа Иоанн XI был сыном папы Сергия III (убийцы двух своих предшественников, который — не умолчим и о «добром дея-нии»(?) — отстроил заново разрушенную землетрясением Латеранскую базилику). И то сказать, Дамас призывал клир «плодить детей для Господа»!52

Может быть, мне стоит поведать о литургических предписаниях Иннокентия? Что в ходе святой мессы поцелуй священника, как символ божественной любви, должен даваться только после причащения? Что имена жертвующих прихожан надлежит оглашать только после соответствующей молитвы священника над приношениями? Что в субботу следует поститься в знак печали по Спасителю, покоящемуся в могиле? (Ср. кн. 1, стр. 10.) Историк папства Грене/ Grone ровно половину главы, посвященной Иннокентию, заполняет подобным бредом, разумеется, к вящей пользе читателя, который таким образом знакомится «со святым Иннокентием, искушенным в церковных обычаях и законах и проникнутым апостольским духом папой»53.

* В некоторых списках папских имен Марин I ошибочно назван Мартином II. (Примеч. ред.)

** Ошибка автора. В действительности по приказу единоутробного брата Иоанна XI Альбериха II толпа римлян, ворвавшись в замок Св. Ангела, растерзала их мать Марозию. В столкновениях погиб также папа Иоанн XI. (Примеч. ред.)

Как бы то ни было, он знал свое дело. Он умел подчеркивать римское превосходство, строить из себя начальника, единоначальника, он умел подать себя неприступным, но готовым к решительным действиям господином, который не спускает глаз со своих собратьев, но не забывает и о мудрости дипломата — в отличие от своих преемников. Тон его щедро пересыпанных библейскими цитатами посланий скорее убийственно вежливый, нередко ироничный и ласково усмиряющий, нежели угрожающий. Этот тон оказал воздействие на формирование стиля духовных эпистол. «Мы верим, что тебе и так это известно», — пишет он. Или: «Кто же не знает?» Или: «Кто же еще не понял?» «Miramur»* — было его излюбленным оборотом, едва ли не стереотипной формулой для выражения порицания. «Мы удивлены, что умный человек просит нашего совета в подобных делах, которые ясны и общеизвестны». «Мы долго удивлялись, читая твое письмо». «Мы удивлены, что епископы не обратили внимания на это, так что впору подумать, что они пошли на это сознательно или не подозревая о том, что это противозаконно». Хорош комментарий Каспара/ Caspar: «В таком — то вкрадчивом, то резком — тоне, предпочитают работать истинные виртуозы власти, избегая громоподобных, угрожающих речей. Так им удается достичь того, что адресат испуганно вздрагивает, в то время как грубые средства парализуют его либо побуждают к сопротивлению. Можно представить, как субурбикарный епископат дрожал перед этим духовным повелителем»54.

* Miramur (лат.) — мы удивлены. (Примеч. ред.)

В то же время Иннокентий был исключительно гибок.

С епископами отдаленной Галлии он вел себя куда сдержаннее, а на Востоке даже этому тертому калачу вообще ничего не светило. Как бы ни хотелось ему контролировать именно константинопольскую церковь. Пусть он и был* по всей видимости, первым из пап, кто мог позволить себе иметь в тамошней резиденции собственного поверенного в делах — апокрисиария (apokriciar), как именовался тогда постоянный папский представитель при императорском дворе в Константинополе. Это была главная дипломатическая должность Рима. При Иннокентии ее, как представляется, занимал Бонифаций, позднее ставший папой. Иннокентий стал основателем папского викариата в Фессалониках, правда, после того, как Дамас — если допустить, что его послания подлинны — уже навел туда мосты, претендуя, в противовес Константинополю, но в полном согласии с властями Западной Римской империи, на церковное руководство Восточной Иллирией (Illyricum orientate). Он поручил в 412 г. епископу Руфу править «вместо нас» (nostra vice) всеми церковными приходами иллирийской префектуры, церквами в Ахайе, Фессалии, Epirus vetus и Epirus nova*, на Крите, в Dacia medi" terranea и Dacia ripensis**, Мезии, Дардании и Превалитании. Он великодушно расширил права митрополита, а именно: «выносить решения по всем делам, рассматриваемым в вышеперечисленных областях». Но когда Иннокентий и император Гонорий в ходе дела Иоанна Златоуста направили в Константинополь свою делегацию, с нею обошлись/оскорбительно: император не принял посланников и с позором отослал их восвояси. Патриархам Востока и в голову не приходило подчиняться «архиепископу» Рима, как на соборе в Халкидоне именовали даже Льва I. А константинопольский император и подавно не уступил бы какому-то римскому епископу своего права на принятие окончательных решений. Согласно имперскому праву, Иллирия как церковно, так и политически подчинялась Константинополю. Поэтому христианские императоры и христианские епископы еще долгое время продолжают спорить вокруг этого яблока раздора между Римой и Византией. Это было поводом для все новых конфликтов по поводу принадлежности и неукротимых властных амбиций55.

* Epirus vetus — римская провинция в Македонии. Epirus nova — римская провинция в южной Иллирии. (Примеч. ред.)

** Dacia mediterranea — Центральная Дакия; Dacia ripensis — Прибрежная Дакия. Части единой римской провинции, называвшейся «Провинция трех Дакии». (Примеч. ред.)

ЕВЛАЛИЙ ПРОТИВ БОНИФАЦИЯ, «АПОСТОЛИЧЕСКОГО ГЛАВЫ»

Длившаяся много месяцев борьба за римский престол началась после смерти папы Зосимы (417—418 гг.), который впервые распространил на епископов Рима завет, данный Иисусом Петру — связывать и разрешать — а следовательно, равные с ним полномочия и право на почитание: ошеломляющая логика. Зосима утверждал, что его собственный авторитет столь велик, что Никому не дано подвергать сомнению его утверждение («ut nullus de nostra possit retractare sententia»). А завершает он этот бесстыдный пассаж еще большей наглостью: якобы «отцы» признали его авторитет равным апостольскому! Несмотря на краткость своего понтификата, он еще больше укрепил вожделенный auctoritas sedis apostolicae*, но одновременно спровоцировал и усиление сопротивления этому, прежде всего со стороны африканской церкви56.

Уже 27 декабря, в день погребения Зосимы, архидиакон Евлалий (418—419 гг.), старейший из диаконов, был провозглашен в Латеране духовным главой Рима. Его противники утверждали, что он занял церковь еще во время траурной церемонии, забаррикадировал подходы к ней и заставил безвольного, едва живого, «находящегося при смерти епископа Остии» (Ветцер/ Вельте // Wetzer/ Welte) рукоположить себя. На следующий день большинство пресвитеров, противостоявших коллегии диаконов, и большинство народа (правда, сведения о численном соотношении сторон, как это часто случается, противоречивы) в церкви Св. Феодоры избрали верховным пастырем Рима уже очень старого пресвитера Бонифация I (418—422 гг.). Он был сыном священника Иокунда и представителем Иннокентия I при константинопольском дворе. (С тех пор апокрисиарий при императорской резиденции рассматривался как наиболее вероятный кандидат в папы.)

*Auctoritas sedis apostolicae (лат.) — авторитет апостольского трона. (Примеч. ред.)

Нерешительный Гонорий был подавлен происходящим. Первый императорский рескрипт от 3 января 419 г. признал выборы Евлалия и предписал удаление Бонифация. Вторым императорским рескриптом от 18 января оба кандидата в епископы вызывались для разбирательства в Равенну. Положение обострялось, поскольку синод не принял решения, на которое рассчитывал Гонорий: единства не наблюдалось даже среди нейтрально настроенных прелатов. Третий рескрипт императора удалял обоих высокосвященных соискателей. Проведение пасхальных торжеств 30 марта поручалось стороннему епископу — Ахиллу из Сполето. Подобное унижение потребовало издания сразу целого ряда новых императорских указов: городскому префекту Рима, язычнику Аврелию Аницию Симмаху, племяннику своего знаменитого тезки префекта Рима, который некогда столь тщетно боролся за статую богини победы Виктории (кн. 1, стр 363), епископу Ахиллу, сенату и римскому народу. Однако партия диаконов не желала мириться с позором, с тем, что император привлек сполетинца. Они не могли допустить, чтобы епископ-чужак проводил пасхальные торжества в Риме, при всем при том, что, как свидетельствует Ириней, Пасха праздновалась в Риме даже далеко не каждый год! Возможно, диаконы, которые в то время остро соперничали с пресвитерами, просто увидели еще один благовидный предлог для того, чтобы заявить о себе. Как бы то ни было, 18 марта Евлалий возвращается в Рим/чтобы лично провести пасхальные торжества в Латера-не. Вскоре после этого в Рим прибыл и епископ Ахилл из Сполето: последовали аресты, допросы, народные волнения и новые кровавые столкновения за церкви.

Император Гонорий теперь перешел на сторону Бонифация, за которого ходатайствовали влиятельные придворные круги. Принцесса Галла Плацида в многочисленных письмах агитировала за своего протеже известных католиков: Августина, Аврелия Карфагенского и Павлина Ноланского, Однако победу в борьбе обеспечил Бонифацию позднее ставший императором Флавий Констанций, который охотно улаживал внутрицерковные конфликты. Гонорий же, который первоначально выступал за Евлалия, теперь приказал изгнать его и, чтобы положить конец «погоне римских священнослужителей за должностями» (ambiciones), впервые установил государственный порядок выборов папы (на практике, правда, никогда не применявшийся): впредь, в случае избрания одновременно двух пап, ни один из них не мог занять папский престол, а всей общине на новых выборах надлежало определить епископа57.

На самом деле, споры и разногласия при выборах епископов Рима были столь обычным явлением, что Августин начинает свое послание преемнику Бонифация Целестину I (422— 433 гг.) своеобразным поздравлением: «До нас дошло, что Господь возвел тебя на трон Петра и это не вызвало какого-нибудь раскола в общине...»58

Антипапа Евлалий впоследствии стал епископом Непе. Бонифаций I т- юрист, как и Иннокентий I — охотно опирался на папские амбиции своих предшественников. Всегда и неизменно нацеливаясь на всемирный епископат Рима, он развивал их, как водится, посредством экскурсов в Библию и историю, «исторических» примеров, «documenta». Для него важно было не то, что имело место в действительности, а напротив — все более превозносимая петронианская идея. Короче говоря, прошлое виделось папским взором и трактовалось соответственно59.

При этом надо признать, что для Бонифация, до своего избрания долгое время бывшего экспертом Рима по Востоку,

Ибо особое значение имела Иллирия. Из девяти сохранившихся от него посланий три посвящены вопросу о юрисдикции над так нызываемым папским викариатом в Фессалониках. По требованию тамошних, недовольных Римом епископов и константинопольского патриарха Аттика эдикт императора Феодосия II от 14 июля 421 г. переподчинил этот викариат константинопольской церкви, «которая обладает такими же правами, как и старый Рим». Бонифаций немедленно выразил протест и был поддержан императором Запада Гонорием, которому он с успехом пожаловался на «коварство некоторых иллирийских епископов». С соответствующими цитатами.из Библии и «историческими» примерами он, подобно его предшественникам, настаивал на примате Рима, на исключительности должности Петра, на петродоктрине, стремительный взлет которой, собственно говоря, с него и начинается, и представлял монократическую идею («favor apostolicus») в самом выгодном свете. Происхождение и ведущая роль римской церкви восходят к блаженному Петру, а Рим — глава всех церквей мира... Кто восстает против этого, не будет допущен в Царство Небесное, ибо лишь «благоволение стража ворот» (gratia ianitoris) Петра может открыть его врата. Учение о неоспоримости решений и установлений Петра, представленное уже Зосимой, теперь еще более заострено надменным заявлением: «Никто не смеет поднять руку на апостолического главу (apostolico culmini), в его приговоре никто да не усомнится". Короче, церковь покоится на Петре и его преемнике; от него зависит «совокупность вещей», и лишь тот, кто послушен ему, предстанет перед Господом60.

Проблемы в Иллирии не прекращались. Оппозиция в тамошнем епископате не унималась, но и Бонифаций действовал решительно. Он призывал своего викария к стойкому сопротивлению и неустанно приводил ему в пример героизм Петра (который на самом деле далеко не всегда отличался храбростью): «У тебя ведь есть блаженный апостол Петр, который может впереди тебя сражаться за свое право... Не беспокойся, этот рыбак не потерпит утраты прав своего престола... Он поможет (тебе)... и сокрушит нарушителей канонов и врагов церковного права». В другом послании он высказался жестко: «Вы хотите, чтобы я пришел к вам с розгой или с любовью и кротостью? Ибо, как вам известно, и то и другое во власти блаженного Петра: кроткого встречать с кротостью, а высокомерного укротить розгой. А посему почитайте его надлежащим образом». Во всяком случае, Бонифаций пытался «искоренить» некоторые недостатки. Так римлянин добивался авторитета в Иллирии, для начала обеспечив ее принадлежность к своей сфере влияния. Сражаясь с иллирийской оппозицией, он возвел претензии Рима на власть во всей Церкви «на доселе невиданную высоту» (Войтович/ Wojto-wytsch)61.

На фоне убожества Запада и его все большей внутриполитический раздробленности, папство, действуя по обстоятельствам - иногда заодно с государством, иногда против него — стало важной политической силой, одним из самых могущественных и долговечных паразитов истории. «Св. Трон», — с символической опечаткой сказано в «Archivum Historiae Pon-tificiale», выпущенном в 1978 г. Папским университетом, — «более или менее открыто был признан квалифицированным стражем* правоверности»62.

Но за патриаршие троны Востока велась еще более свирепая борьба, нежели за «святой трон» Рима.

* Видимо, с точки зрения автора, опечаткой является употребление в данном контексте слова Huter — страж (нем.) вместо слова Hirt — пастух, пастырь (нем.). Но в действительности слово Huter употребляется также в значениях: хранитель, пастух. (Примеч. ред.)

ГЛАВА 4 БОРЬБА ЗА ПАТРИАРШИЕ ПРЕСТОЛЫ НА ВОСТОКЕ В V в. И ХАЛКИДОНСКИЙ СОБОР

«Борьбы и разногласий не избежала и римская церковь... Но они никогда не достигали такой степени страстности и кровавой дикости, как на Востоке».

Иоганн Галлер1

«Конфликт из-за Оригена вылился в настоящую войну между обеими столицами Востока и их могущественными патриархами — Феофилом Александрийским и Иоанном Константинопольским».

Ян Штейнман2

«В союзе с коптами и, насколько это было возможно, с Римом Феофил, Кирилл и Диоскор предали эллинизм в христианстве, дабы обеспечить и укрепить власть патриарха Александрии. Но это было пирровой победой... Закат эллинского христианства в Египте произошел уже в тот момент, когда Феофил под давлением коптов унизил оригенца Аммона, потребовав: «Еретик, прокляни Оригена». Это прозвучало как смертный приговор для всех эллинов Египта».

Теолог Карл Шнейдер3

Поскольку Александрия поначалу первенствовала среди городов Восточной империи, александрийский митрополит долгое время играл ведущую роль в восточной церкви. Его патриархат изначально был самым сплоченным на Востоке, в его руках находились огромные земельные владения, и вплоть до Костантинопольского Собора 381 г. он обладал бесспорным первенством и удерживал его, по меньшей мере де-факто и иногда при поддержке Рима, до «разбойничего собора» в Эфесе 449 г. Однако постепенно он был вытеснен со своего места в иерархии восточных патриархатов Константинополем, который постоянно находился на подъеме. Патриархи Александрии не хотели, чтобы их коллеги в столице были сильными и способными людьми, так как они сами стремились к восточному папству. Вероятно, первыми из верховных пастырей они ввели титул «архиепископ» (archiepiskopos), а не позднее чем с III в. стали постоянно употреблять и даже предпочитать термин «папа» (papas). (Термин «патриарх» приживался в IV в. очень медленно.) Даже католическая сторона признавала факт «почти непрестанной ревности Александрии к константинопольской резиденции» со времени основания Константинополя (Ветцер/ Вельте // Wetzer/ Wel-te). Тогда, в «эпоху кровопролитной борьбы вокруг догмотворчества» (католик Геер/ Неег), александрийцы пытались повергнуть своих столичных соперников при помощи спорных теологических вопросов4.

Это наглядно демонстрирует борьба за власть между патриархом Феофилом Александрийским и Иоанном Златоустом из Константинополя.

На протяжение целого столетия патриарший трон Александрии занимали люди в лучших традициях учителя церкви Афанасия. То есть против государства ими «с блеском применялись испытанные методы: подкуп, обработка общественного мнения и задействование личной охраны или банд вооруженных матросов и монахов». (Ф. Г. Мейер/ F. G. Maier). Епископы Александрии содержали сотни так называемых санитаров в качестве военизированных ударных отрядов, которые штурмовали храмы и синагоги, грабили и изгоняли евреев, терроризировали всех, кто их не устраивал, включая имперские учреждения. Но постепенно патриарх Константинополя, новой столицы, «второго Рима», приобретал все больший авторитет и влияние. В конце концов, Второй Вселенский Собор (Константинопольский) 381 г. наделил его почетным преимуществом перед всеми епископами Востока (канон 3). Более того, Четвертый Вселенский Собор (Халкидонский) 451 г. поставил константинопольского патриарха вровень с папой, несмотря на решительный протест последнего (канон 28). Разумеется, пропорционально увеличивалось и имущество патриархата, чья недвижимость и хозяйства — земельные владения, виноградники и мельницы — находились повсюду и постоянно прирастали, благодаря дарениям и завещаниям5.

Александрийские иерархи не желали добровольно мириться с этим, но, напротив, боролись с этим всеми способами. Их попытка посадить на патриарший трон столицы александрийца, предпринятая еще на Константинопольском Соборе 381 г., не удалась. После смерти патриарха Нектария (397 г.), которому покровительствовал император Феодосии I, но против которого выступал папа Дамас, провалилась также затея александрийца Феофила протащить в столицу своего кандидата — александрийского пресвитера Исидора, которого мы помним по роковой политической миссии (кн. 1, стр. 382). Он, видимо, должен был придержать константинопольский патриарший престол для тогда еще слишком юного племянника александрийского патриарха — Кирилла. Но через двадцать лет после Константинопольского Собора успех был достигнут патриархом Феофилом (385—412 гг.). Этому образованному, но бессовестному священнику, фараону земель вдоль Нила, который надеялся стать своеобразным примасом* всего Востока, удалось при поддержке императорского двора свергнуть главу константинопольской церкви Иоанна Златоуста и отправить его в пустыню — на смерть6.

Без малого за два десятилетия до прибытия Иоанна (398— 404 гг.) в Константинополь там происходили жестокие столкновения с арианами. Теперь же он застал тут параллельного епископа Сисинния, верховного пастыря новациан, которых только и терпел Феодосии. Сисинний не доставлял особых хлопот патриарху; его уважали «правоверные», особенно в придворной среде. Он был речист и остроумен. Единственное, что настораживало на фоне строжайшего аскетизма новациан — его ежедневные двухразовые посещения бань. Вопрос же, почему он изо дня в день по два раза принимает теплую ванну, он изящно парировал: трижды для меня было бы вредно!7

* Примас —первый епископ в католической церкви. (Примеч. ред.)

Учитель Церкви Иоанн Златоуст (кн. 1, стр. 115), сын высокопоставленного, но рано умершего армейского офицера из Антиохии, согласно Меnaon — литургической книге византийской церкви, был очень маленького роста, исключительно худой, с очень крупной головой, большими ушами, большим носом и редкой бородой. Нажив после нескольких лет аскетического монашества в пустыне болезнь желудка, он в 386 г. становится пресвитером в Антиохии, куда его, предположительно,пригласил епископ Мелетий (кн. 1, стр. 327). А своим роковым назначением на патриарший престол он обязан старому Евтропию. Когда император Аркадий после смерти патриарха Нектария (397 г.) пребывал в нерешительности относительно возможного преемника/главный придворный евнух и всемогущий министр экстренно вызвал в столицу уже знаменитого (антиеврейского) проповедника Иоанна. Феофил пытался воспрепятствовать этому. Но намек на то, что против него имеются материалы, достаточные для возбуждения уголовного дела, заставил его умолкнуть, и никому иному, как протестовавшему александрийцу, было суждено в феврале 398 г. посвятить Иоанна в епископский сан!8

Но Феофил от своих планов не отказался и для проведения своей церковной политики, а следовательно, для борьбы с константинопольским патриархатом использовал почти повсеместную травлю оригенизма, войну между «оригенцами» и «антропоморфитами», раздиравшую, прежде всего, восточное монашество.

БЕСЧИНСТВА МОНАХОВ И СМЕНА ФРОНТА ФЕОФИЛОМ

В конце IV в. на Востоке, и прежде всего в Египте, классической стране аскетов, насчитывались уже десятки тысяч монахов. Отсюда, из бесчисленных монастырей и отшельнических скитов, начиналось их триумфальное шествие по Синаю, Палестине, Сирии, Малой Азии и западным провинциям Империи. А на Востоке они уже тогда оказывали большое влияние на общество: народ и элиту. В некоторые поселения отшельников прибывали издалека, «чтобы получить духовное наслаждение». Восхищались экзотикой, самоистязанием и ночными бдениями «бойцов Христа». Их почитали суеверно, почти как неземных существ9.

С одной стороны, у этих людей были заслуги в области благотворительности: они оказывали гостеприимство, устраивали настоящие приюты для странников, заботились о бедных, ухаживали за больными, помогали пленным и рабам. Тут и там проявлялась также определенная «культурная» активность, например: переписка книг, устройство библиотек — и все это, несмотря на то, что, как отмечал еще Гарнак/ Наг-nack, в теологии они были не слишком искушены. С другой стороны, уже императору Валенту в 370 г. пришлось законодательным порядком выступить против «лодырей в монашеских общинах» (monazontes) и распорядиться «извлекать их из убежищ и, согласно предписаниям, возвращать в родные места и к прежним обязанностям». Ведь профессия монахов, этих «христианских совершенств», «как никакая другая, предполагала наличие предельной глупости, лени и невежества» (Э. Штейн/ Е. Stein). Вопреки запрету императора Феодосия I, они вскоре бродяжничали повсюду, концентрируясь прежде всего в городах. Так, например, в александрийском районе Эннатон насчитывалось около 600 мужских и женских монастырей, «населенных, как ульи» (Север из Эшмуна). И правоверный Иоанн Златоуст осуждал этих бродяг, кочующих из города в город, равно как и еретик Несторий, который их за это даже отлучал от церкви. Власть же епископа, которому удавалось заручится их поддержкой, становилась практически неограниченной. Властьимущие, клир и государство использовали монашество в преступных политических целях, а монахи, похоже, охотно позволяли это вплоть до XX в. Ярчайший пример тому — Хорватское государство усташей, где монахи становились вожаками настоящих банд убийц и комендантами концлагерей. Они играли огромную роль в искоренении язычества, в разграблении и разрушении храмов, а нередко и во внутрицерковной борьбе. Их «одухотворенное существование» превращается в «жизнь против закона» (доминиканец Камело/ Camelot). Они просачиваются в города, становятся зачинщиками беспорядков, вмешиваются в догматические дискуссии, в церковно-политические дела, бунтуют против своих настоятелей: в лавре Св. Саввы — против Саввы или против Георгия. Но, пожалуй, еще чаще они подвергают нападкам епископов: в Константинополе — Павла I, Григория Богослова (Назианзина) и Иоанна Златоуста, который «часто» мечтал о том, чтобы «отпала надобность в монастырях, чтобы в городах воцарилась такая законность (eunomia), что никому не пришлось бы бежать в пустынь». Толпы монахов сражались под предводительством пресловутого аббата Шенуте, святого подвижника коптской церкви, под началом учителя церкви Кирилла и его дяди Феофила. «Недаром (!) папы и патриархи снова и снова обращались к монашеским кругам. Ведь они знали, что с помощью народных толп им легче оказывать эффективное давление на правительство». В большинстве своем они «на редкость примитивны», что окупается наличием у них такого аргумента, как «грубая сила». «Чем тверже они веровали, что их ведет Святой Дух, тем беспощаднее они сражались» (Вахт/ Bacht)10.

На Востоке патриарх Александрии — это знаменательно и повлечет роковые последствия — меняет объект своих нападок. Для достижения своих целей ему нужны были хулиганы от религии. Монахи Нитрийской пустыни в Ливийской впадине, где, согласно Палладию, их обитало около 5 тысяч, в большинстве своем были приверженцами Оригена (кн. 1, стр. 147), а среди монахов Скетийской пустыни преобладали антропоморфиты, предпочитавшие трактовать антропоморфизм Библии буквально. Феофил, которого его доверенное лицо — пресвитер Исидор, сам заядлый оригенец, склонил на сторону этой фракции, поначалу вступил в контакт с монахами Нитрийской пустыни. Он протежировал их руководителям, четырем «долгим братьям», за исключением старейшего из них Аммона, фанатичного аскета, который прижигал каленым железом то одну, то другую часть своего тела и всячески избегал патриарха. Диоскора, который ему также противился, Феофил сделал епископом Малого Гермополиса, Евфимия и Евсевия — священниками и управляющими церковным имуществом в Александрии, и они оставались на этих должностях, пока чудовищная алчность патриарха вновь не погнала их в пустыню.

Еще в своем пасхальном послании 399 г. Феофил резко критиковал «антропоморфитов», которые представляли себе Бога в человеческом обличьи. После этого из Скетийской пустыни, из монастырей Пахомия Великого в Верхнем Египте они большими массами устремились в Александрию, сея всеобщую панику и угрожая убить патриарха, если тот не отзовет свое послание. Феофил, с одной стороны, прилежный читатель Оригена, а с другой — за свою страсть к власти и роскоши сравниваемый с фараонами, порицаемый за «поклонение золоту», «диктатор Египта», переметнулся в другой лагерь, так как общественное мнение все больше отвращалось от Оригена. Он заявил, что тоже ненавидит Оригена и damnatio*— давно решенное дело. Он стал пламенным защитником антропоморфитов и льстил разъяренным монахам-демонстрантам: «Смотрю на вас, и мнится, что вижу перед собой лик Божий». Он начал «чистку» Египта от оригенизма и даже развернул широкомасштабную антиоригенскую пропаганду, «настоящий крестовый поход» (Грютцмахер/ Griitz-macher). В 400 г. на синоде в Александрии он, бывший еще в 399 г. сторонником Оригена, предает анафеме его спорное учение, а заодно и его последователей, прежде всего «долгих братьев», за исключением Диоскора. В пасхальных посланиях нескольких следущих лет Феофил продолжает жесткую полемику, предостерегает от «кощунства», от «безумия», от «преступных заблуждений этой гидры всех ересей — Оригена», который уравнивает сатану и Сына Божьего. Феофил утверждал, что Ориген — слуга идолов, что он «унижает Христа и возвеличивает дьявола», что он «написал огромное количество пустых книг, в которых — лишь ничтожные слова и несуразный вздор», и «осквернил благоухание божественных учений своим зловонием». Феофил намешал столь чудовищный винегрет из цитат этого идеолога и своих собственных комментариев, что всем «правоверным» должно было стать дурно.

* Damnatio (лат.) — проклятие, анафема (Оригену). (Примеч. ред.)

В циркуляре, направленном епископам, он утверждает1, что «лжемонахи», в своем безрассудстве «способные на любое преступление», посягают на его жизнь. «Чтобы учинить кровавую баню, они подкупили мою челядь деньгами. Только милостью Божьей удалось избежать большей беды. Мы вынесли все это с терпением и кротостью...» На самом деле он сам, в сопровождении солдат, поспешил в Нитрийскую пустыню, чтобы расправиться с оригенцами, в том числе и с «долгими братьями». Одному из выразителей их идей, старику Аммону он пригрозил, что задушит собственным плащом, и бил его так, что кровь текла из носа. Пресвитера Исидора, почти восьмидесятилетнего приверженца Оригена, которого Феофил еще недавно намеревался сделать патриархом Константинополя, после безуспешной попытки подкупить и склонить к даче ложных показаний (он должен был лжесвидетельствовать, будто некая умершая прихожанка завещала свое имущество сестре патриарха), отлучили от церкви. Кроме того, Феофил тяжко оклеветал Исидора, обвинив его в совершении — восемнадцать лет тому назад! — «содомского» греха с корабельным юнгой. И наконец, он сам, среди ночи, во главе полупьяного ударного отряда, в составе которого были и его чернокожие рабы-эфиопы, штурмовал монастырь, разграбил и сжег его вместе с библиотекой, причем в огне погиб один из послушников и были уничтожены даже «святые дары» (бенедектинец Баур/ Ваиг). Обвинительное заключение против поруганных монахов содержало семьдесят пунктов. Тем временем, папа Анастасий I (399—401 гг.) называл Феофила «святым и достопочтенным мужем» (vir sanctus et honorabilis) и расписывался в своей теологической безграмотности, признаваясь в письме иерусалимскому патриарху Иоанну, что до недавнего времени и слыхом не слыхивал об Оригене и его сочинениях!11

УЧИТЕЛЬ ЦЕРКВИ ИЕРОНИМ И ИЖЕ С НИМ НАСТРАИВАЮТ ФЕОФИЛА ПРОТИВ ИОАННА ЗЛАТОУСТА

Несколько сотен монахов в 401 г. бежали из Египта. Некоторые в Константинополь, большинство же — в Палестину, где, правда, учитель церкви Иероним ополчился на оригенцев. Великий святой и покровитель ученых, увековеченный Альтдорфером, Дюрером, Леонардо да Винчи, прежде успел сделать многое для популяризации Оригена на латинском Западе: он с восторгом переводил многие произведения Оригена, подобно многим другим, он беззастенчиво расхваливал его и воспевал «как величайшего, со времени апостолов, учителя церкви», как «бессмертного гения». Сокрушался, что в Риме Ориген был подвергнут нападкам «не из-за новизны его тезисов, не из-за ереси, как ныне пытаются представить это оголтелые псы, но потому, что слава его красноречия и его знаний была для них невыносима». В конце концов, за Оригена некогда вступались учителя церкви Василий Великий, Григорий Богослов, Афанасий и Амвросий. Теперь же, когда его противники активизировались — против него выступили и папа Анастасий, и епископы Симплиций из Милана и Хромаций из Аквилеи, и синоды Иерусалима, Александрии и Кипра — Иероним, подобно другим видным руководителям церкви, переметнулся в противный лагерь. Он бессовестно отрекся от своего старого учителя, и в одну ночь, как и Феофил, заделался яростным антиоригенцем.

В своем собственноручном послании он клеймит иерусалимского патриарха Иоанна, который отказывается отступиться от Оригена, да к тому же противостоит Иерониму в «войне монахов»: «Ты, святой отец, благородный епископ и прославленный оратор, вряд ли удостоишь взглядом своих холопов, которые, как и ты, искуплены кровью твоего Господа... Ты презираешь прихожан, диаконов и священников; ты похваляешься, что мог бы за час создать тысячу клириков... Твои лизоблюды утверждают, что ты красноречивее Демосфена, остроумнее Хрисиппа, мудрее Платона, и, похоже, во все это ты веришь». Вот так, ругаясь, издеваясь и оскорбляя, святой учитель церкви борется против иерусалимского епископа, которого он обвиняет в том, что тот настроил против него власти. «Монах, ах, монах угрожает другим монахам ссылкой и добивается декрета об изгнании; монах, кичащийся тем, что восседает на апостольском престоле»12.

Это показывает, что здесь, как, впрочем, почти всегда, тесно переплетены политика, церковная политика и теология. И если некогда патриарх Феофил стремился к посредничеству между двумя конфликтующими сторонами, то теперь он попросту меняет свои убеждения на противоположные. Еще в конце 396 г. он пытался примирить противников, но Иероним дал ему ответ, который за всю историю церкви еще не раз будет повторен: «Мы тоже желаем мира, мы не просто желаем его, мы его требуем — но только мира Христа, истинного мира».

Этот мир — мир «Христа», «истинный», «настоящий мир» — ученики Господа ищут на протяжении всех веков. Мир — против схизматиков, «еретиков», неверующих, против внешних врагов, против врагов внутренних, против каждого, кто думает иначе, чем они. Повсюду и всегда, даже в XX в., звучит эта фраза об «истинном», «настоящем» мире. Она употребляется слишком часто, она настолько типична, она так оглупляет народные массы и целые поколения, она столь лицемерна и надменна, что на ней стоит остановиться подробнее. Она громко звучит в Первую мировую войну, во Вторую, затем в холодную; во время церковной суеты вокруг перевооружения Западной Германии, когда, к примеру, кардинал Фрингс, член ХДС, на съезде немецких католиков в Бохуме назвал отказ от военной службы «предосудительной сентиментальностью», «высокомерием гуманности» и заявлял: «Итак, с точки зрения папы, ведение войны против несправедливости является не только правом, но и долгом (!) всех государств... Настоящий мир (!) может основываться лишь (!) на Божественном порядке. Везде, где он находится под угрозой, народы должны восстанавливать нарушенный порядок даже силой оружия»13.

Итак, настоящий мир только там, где соблюдаются их интересы, интересы папства в целом (а где их только нет!). Если же — нет, то война, в той или иной форме, и не в последнюю очередь, «силой оружия». Так и только так по сей день понимает этот сброд: Иероним, Августин е quanti viri* — «мир Христа», «истинный мир», «божественный порядок»: их выгода, их власть, их величие. И ничего кроме!

Итак, Феофил, стало быть, переметнулся в другой лагерь. А Иероним, постоянно брызжущий ядом на «еретиков», со своей стороны, настоятельно советовал патриарху срезать «дурные ростки острым серпом». Злорадно торжествуя, взирал святой на успешную охоту александрийца и оповещал о ней мир. Он приветствовал его нападки на «еретиков», «гадюк, расползшихся» аж до самых укромных уголков Палестины. Египет, Сирия и почти вся Италия, мол, избавлены от опасности этого заблуждения, и весь мир радуется его победе14.

* Е quanti viri (лат.) — и иже с ними. (Примеч. ред.)

Феофил повсюду ополчался на изгнанников, направлял письма верховным пастырям Палестины и Кипра, некоторым епископам, папе Анастасию. Поскольку тот отрядил эмиссаров против подвергнутых гонениям и даже Иоанн Иерусалимский не мог их защитить, они бежали дальше, в Константинополь. Иоанн Златоуст принял их и взял под защиту, а правительство даже вызвало Феофила на собор в столицу, где Иоанну предстояло вынести приговор.

Однако Феофил умел менять тактику.

Как бы Иоанн ни владел массами, на роль придворного епископа он не подходил. Против него был не только его александрийский противник, но и многие другие католичек ские прелаты. Прежде всего, Севериан из Габалы в Сирии, чрезвычайно популярный в придворных кругах Константинополя проповедник, прекрасный знаток Библии, который с одинаковым рвением сражался за никейскую веру и против «еретиков» и евреев. Далее: епископ Акакий из Берла (Алеппо), которому сирийский поэт Балеус посвятил пять хвалебных песен; затем: епископ Антиох из Птолемеи (Акко в Финикии) и Макарий Магн (не исключено, что он и епископ Магаезийский из Карий или Лидии — одно и то же лицо)15.

В самом же Константинополе, богатой и высокоцивилизованной столице, Иоанн был persona поп grata. Миллионеры видели угрозу в его «коммунистических» проповедях, в которых он метал громы и молнии против того, что их золотые туалеты им дороже, чем нищие у их вилл. Он решительно отклонял приглашения знати (iristoi). Его непреклонный аскетизм, причина застарелой болезни желудка, был не по вкусу жизнерадостным придворным дамам и прочим, которых он в личной беседе или с амвона упрекал за прихорашивание: «К чему вы пудритесь и краситесь, как шлюхи?..» Императрица Евдоксия, покровительствовавшая церкви и клиру, поначалу протежировала и Иоанну Златоусту, но под конец возненавидела его. После конфискации одного из земельных угодий (патриархата), он стал называть ее: «Иезавель». Для Феофила это стало достаточным основанием, чтобы предъявить сопернику уголовное обвинение в laesa majestas*. Многих священников Иоанн просто отстранял. Одного диакона — за прелюбодеяние, другого — за убийство. Он решительно указал на дверь даже епископам, которые заплатили за свое посвящение в сан митрополиту Антонину из Эфеса (причем сумма зависела от годового дохода той или иной епархии). Ведь симония и алчность уже процветали среди клира. Митрополит, дабы избежать наказания, скончался.

Не любили Иоанна и многие священнослужители Константинополя, которые хотели хорошей жизни. Как кость поперек горла он был прежде всего поклонникам синеисактства: любовных связей с посвятившими себя Богу «духовными женами» (gyna syneisaktos). Практике единения, включая даже совершенно целомудренное пребывание священнослужителя со своей «духовной женой» в одной постели, как обычно, нашли библейское обоснование; она была тысячекратно опробована и пережила века на Востоке и на Западе. Иоанн Златоуст проявил недопонимание этого упорного самоистязания и воинственно высказался против него в двойном трактате, утверждая: «Похоже, было бы лучше, если бы (посвященных Богу) дев вовсе не было»16.

* Laesa majestas (лат.) — оскорбление величества. (Примеч. ред.)

И наконец, патриарху противостояли определенные монашеские группировки. Уже при интронизации антиохийца сформировалась монашеская партия под руководством аббата Исаака, сирийца, основавшего в Константинополе монастырь. Эта партия годами ожесточенно отвергала и чернила Иоанна Златоуста. Сам же аббат Исаак стал страстным приверженцем Феофила и успешно выступил обвинителем на процессе против Иоанна17.

О СМИРЕНИИ КНЯЗЯ ЦЕРКВИ

Исаак и его сторонники также обвиняли патриарха в заносчивости и гордыне, что вряд ли было несправедливо. Святой, священник Всевышнего, как и множество подобных ему, не отличался скромностью. Он не только проповедовал: «Он (Бог) явил нас миру, потому что мы звезды... потому что мы, как ангелы, шествуем среди людей...»; он не только учил: «Нет ничего могущественнее церкви, человече... Церковь сильнее неба... Небо существует ради Церкви, а не Церковь ради неба!» Он даже императора называл «холопом» Бога и кичился, что епископ — тот же князь и даже «еще достопочтеннее, чем тот (император). Ибо даже императорская особа святыми законами поставлена ниже (духовного) авторитета епископа». Он бахвалился, что «священник превыше короля», что «даже королевская особа подчинена власти священника... что этот — больше государь, чем тот». Он мог даже воскликнуть: «Правители не снискали таких почестей, как предстоятели церквей. Кто первый при дворе, кто первый и в обществе женщин, и в домах сильных мира сего? Нет чина выше, чем у него»18.

И, естественно, патриарх желает, чтобы духовный сан почитали в любом случае и постоянно, «каким бы ни был его носитель». Если бы подобное требование высказал и отстаивал любой «мирской» тиран — он утонул бы в море насмешек. Шулерство самого низкого пошиба, которым прикрывают любую аморальность, любую подлость, но оно по вкусу всем овечкам, прежде всего, глупейшим, т. е. большинству. Пусть эта церковь возглавляется таким множеством негодяев, пусть она обогатилась за счет непомерной эксплуатации и обрела могущество чудовищным разбоем — сама она всегда безупречна, она свята. Просто сказочно! (Ср. кн. 1, стр. 238.) И не ради себя добивается князь церкви, чтобы вокруг него увивались, чтобы им восхищались, ах, не будем думать столь мелочно и своекорыстно: «Мы хотим почитания, но не ради нас самих — Боже упаси!» Нет, вы вдумайтесь, взывает «Златоуст», покровитель проповедников, который — об этом всегда следует помнить — разрешает даже ложь ради спасения души, подкрепляя это примерами из Ветхого и Нового Завета. «Вдумайтесь; здесь речь идет не о нас, но об архипастырском служении; не о той или иной личности — а о епископе! Внимают не мне, но моему высокому сану!» «До тех пор, пока мы восседаем на этом кресле, пока мы занимаем место архипастыря, мы обладаем и саном, и властью, даже если мы этого и недостойны». Повторимся: сказочно! Это их аргументы и по сей день, И по сей день массы ловятся на это. Нет, им самим почести не нужны. Они совсем простые/скромные, чистосердечные/Они— «всего лишь люди». В их лице надлежит почитать только Господа, а Он превыше всего19.

Итак, у Иоанна Златоуста были враги, а его умудренный опытом соперник Феофил, которого в Александрии не случайно прозвали: «Amphallax» (хитрый лис), разыгрывал против него любую карту, какую только мог, и отбирал у него козырь за козырем. Вместо того чтобы защищаться, он перешел в наступление и, обвинив Иоанна в «ереси» Оригена, давно проверенным способом перевел борьбу в догматическое русло.

ОТЕЦ ЦЕРКВИ ЕПИФАНИЙ, СОБОР AD OUERCUM И УБИЙСТВА В ПАТРИАРШЕМ ДВОРЦЕ

Зимой 402 г. александриец спустил на константинопольского патриарха отца церкви Епифания Кипрского из Саламина (Констанции), закоренелого борца с «еретиками» (кн. 1, стр. 141). Бахвалясь, Феофил писал ему, что церковь Христа «мечом Евангелия снесла головы выползшим из своих нор змеям Оригена и уберегла от пагубной эпидемии святое воинство нитрийских монахов». Епифаний, пресловутый автор «Панария» — «Аптечки» (с лекарствами от всех ересей) — издал боевой клич против Оригена, к которому он пристреливался и раньше: этот спорный теолог старой церкви в «Панарии» зарегистрирован под № 64. К тому же, приверженцы Оригена сильно досаждали Епифанию в его собственной епархии. Спиритуалистическая направленность Оригена, его символическая экзегеза казались тому не выдерживающими никакой критики. Между тем даже многие католики находят у знаменитого епископа удручающую скудость силы духа; пылкое, но не светозарное рвение — можно подумать, что все христианство берет свое начало не от скудости ума и нервов («failure of nerve», как писал Мюррей/ Murray), характерных для поздней античности.

Уже в 390 или 392 г. Епифаний, аттестованный Вторым Никейским Собором 787 г. как «патриарх правоверия», отправился в Иерусалим; симпатии тамошнего епископа были на стороне Оригена. Выступая перед местной общиной, Епифаний осудил оригенизм и призвал иерусалимского архиепископа Иоанна отступиться от Оригена, «отца Ария, корня всех ересей». Он непрестанно требовал от него безусловного проклятия для «ереси». Тогда Феофил еще пытался посредничать, для чего направил в Иерусалим своего старинного конфидента и убежденного оригенца Исидора. Феофил поддержал иерусалимского епископа в его распре с монахами Вифлеема, которые тщетно ожидали от того проклятия Оригена. Теперь же александрийский патриарх вызвал в Константинополь кипрского митрополита, который прежде клеймил Феофила как «нарушителя спокойствия» и «еретика», а теперь величал «всесвятейшим». Епифаний примчался на корабле с Кипра, собрал подписи против Оригена и снова принялся травить Иоанна Златоуста, который, мол, покрывает «ереси» Оригена. Он делал все, чтобы добиться смещения патриарха, но потом, убоявшись угроз последнего, обратился в бегство и умер в открытом море 12 мая 403 г., возвращаясь домой. Одновременно Феофил установил контакты с получившими нагоняй прелатами своего соперника и бесцеремонно клеветал, подкупал и лгал. Он посылал деньги придворной клике; подделал, с помощью епископа Севериана из Габалы и его приспешников, проповеди Иоанна, наполнив их всевозможными колкостями в адрес императрицы Евдоксии, распространил их, чтобы таким способом нанести удар патриарху20.

Летом 403 г. после успешной подрывной деятельности своих друзей и помощников Феофил, наконец, и сам появился на Золотом Роге. Перед отъездом он не преминул заявить: «Я отправляюсь ко двору, чтобы свергнуть Иоанна». Он прибыл в сопровождении монахов и 29 египетских епископов, привезя с собой много золота и драгоценных подношений для окружения императора, и остановился в предмесгьи Константинополя, во дворце уже разъяренной Евдоксии — через год она умрет от выкидыша. Затем, многонедельными усилиями он перетянул на свою сторону — что вызвало общественный скандал — большую часть клира Константинополя, включая и некоторых епископов. Напрасно император предписывал Иоанну Златоусту начать судебное разбирательство против Феофила, тот сам открыл в сентябре в Халкидоне (ныне: Кадикёй), напротив столицы, на азиатском берегу Босфора собственный собор. Он проходил в Дубовом дворце (ad Quer-cum), который незадолго до того был выстроен Praefectus рга-etorio Руфином, а после его свержения и убийства перешел в собственность императора. В обвинительном заключении перечислялось 29 проступков святого учителя церкви (в том числе: лично избивал до крови клириков или отдавал приказы о подобных избиениях, продал множество драгоценных камней и т. д из церковной казны. Этот список участник синода аббат Исаак дополнил еще 17 пунктами, в частности: приказал высечь и заковать в кандалы монаха Иоанна, похитил чужие вклады)21.

Сам обвиняемый не явился, но прислал вместо себя трех епископов. Их жестоко избили, а одному — надели на шею цепь, предназначавшуюся Иоанну Златоусту, которого, в случае его появления, намеревались немедленно отправить прочь на грузовом судне. И действительно, после многих заседаний «отцов» смещенный ими, он был под покровом ночи доставлен на судно, но на следующий день реабилитирован. Евдоксия восприняла выкидыш как Божью кару. Униженного с триумфом возвернули. Между константинопольцами и александрийцами начались столкновения, вплоть до кровопролития. Народ искал Феофила, чтобы сбросить его в море. Вместе со своими викарными епископами и аббатом Исааком, который опасался возвратившегося врага, Феофил спасся бегством в Египет. Однако оставшаяся часть клики Феофила продолжала в столице агитацию против Иоанна, а сам Феофил ударил по нему яростным памфлетом, А вот попытка убийства не удалась: слуга священника Эльпида, которому заплатили около 50 золотых, успел заколоть в патриаршем дворце кинжалом четверых человек, прежде чем был схвачен. Но его заказчики остались в тени. Затем против Иоанна были задействованы военные. Император отказался принять от него причастие. Грабежи и убийства продолжались, В конце концов, правитель, скорее благосклонный к Иоанну, но находящийся в зависимости от Евдоксии и подстрекаемый враждебным Иоанну духовенством, отправил его в вечную ссылку.

ПОДЖОГ СВЯТОЙ СОФИИ. КОНЕЦ ИОАННА И «ИОАННИТОВ»

Когда июньской ночью 404 г. Иоанна грузили на судно, для него готовился еще и фейерверк: с моря он видел как вспыхнул храм Св. Софии, церковь премудрости Божьей, а вместе с ней н великолепный сенатский дворец. (Происхождение пожара, который начался с епископского трона и уничА тожил собор дотла, до сих неясно. Враждующие стороны взаимно обвиняли друг друга.) Вообще-то, храм Св. Софии, во флигеле которого размещалась резиденция патриарха, вторично пострадавший во время восстания «Ника», в 532 г., после восстановления все более превращался в «мистический центр Империи и церкви», «небо на Земле», «любимое жилище Господа». Он был переполнен шедеврами искусства и реликвиями, а кроме того, снабжен «всем необходимым для поддержания святыни и ее клира» (Бек/ Веек)22.

В тот год когда Иоанн отправился в ссылку, патриарх Феофил в очередном пасхальном послании вновь обрушивается на Оригена, который «вкладывал в уши простодушных и легковерных ложь своих вкрадчивых аргументов». Он призывал: «Итак, всякий, кто хочет встретить праздник Господа, должен презреть фантомы Оригена». И завершает со свойственным ему беззастенчивым лицемерием: «Помолимся же за наших врагов, возлюбим же наших гонителей». Спустя два года, когда сосланный Иоанн ковылял в мир иной, александриец послал ему вдогонку пасквиль, в котором поверженный конкурент фигурирует, как одержимый нечистыми духами, как чума, безбожник, Иуда и сатана, безумный тиран, отдавший свою душу дьяволу, враг человечества, чьи преступления похлеще разбойничьих. Христиане тогда говорили об этом памфлете: «это — чудовищно; непрерывно повторяющиеся проклятия ужасают»23.

Св. Иероним, однако, пришел в восторг от столь необузданной хулы на св. Иоанна. Недаром он похвалялся в одном из своих писем Феофилу: «правоверие впитано мною с молоком матери». Более того, он перевел грязный пасквиль. Ведь «папа Феофил, — свидетельствует Иероним — смело и не стесняясь в выражениях доказал, что Ориген— еретик». Он позаботился о распространении в Риме этого потока ненависти александрийца. В сопроводительном письме он превозносит Феофила и самого себя: «Твое произведение — и мы это с восторгом отмечаем — послужит на пользу всем церквам... Прими же твою книгу, она и моя тоже, а еще вернее — наша...»24

Лучшим доказательством того, что теология была лишь ширмой церковной политики, а Ориген — лишь предлогом для низвержения Иоанна Златоуста, служит поведение Феофила. А именно: едва его противник был устранен, он тут же забыл о своей антипатии к Оригену, которого он на протяжение многих лет столь ядовито представлял еретиком. «Его часто видели погруженным в чтение Оригена, а если по этому поводу высказывали удивление, он имел обыкновение отвечать: «Труды Оригена подобны лугу, на котором растут красивые цветы, но попадаются и сорняки; дело только в том, чтобы суметь их различить»25.

За ссылкой Иоанна последовало damnatio memoriae. Его имя было вычеркнуто из диптихов — официальных церковных книг Александрии, Антиохии и Константинополя (вероятно, в подражание государственному обычаю). Еще три года изгнания, переводов с места на место, вплоть до самых отдаленных уголков Империи, хроническая болезнь желудка, частые приступы лихорадки, нападения разбойников. Правда, он имел и поддержку, и помощь, его навещали и у него было достаточно денег. И 14 сентября 407 г. — кончина в Команах (ныне: Токат), где прежде возвышался знаменитый храм богини Анаис, в котором служили тысячи жрецов и иеродулов*. В послании из ссылки к Олимпию Фракийскому, святому греческой и латинской церквей, Иоанн Златоуст признавался, что никого не боится так, как епископов, за исключением немногих26.

Тем временем не только в столице, но и повсюду начались дикие гонения на «иоаннитов»: бесчисленные аресты, пытки, ссылки, денежные штрафы, доходившие до 200 фунтов золотом. Утверждается, что осенью 403 г., после смещения Иоанна, в константинопольских церквах сотни монахов были перебиты прихожанами. Многие монахи бежали в Италию — «трагедия, еще более удручающая, поскольку организована католическими епископами» (Хааке/ Haackej27.

*Иеродул (греч.) — священный раб. Раб, принадлежащий божеству. (Примеч. ред.)

Загнанный в угол патриарх (в Кесарии Каппадокийской епископ однажды натравил на него целую ораву монахов), не признавая примата Рима, апеллировал к епископам Рима, Милана и Аквилеи посредством идентичных посланий. Однако за три дня до того, как они были получены, у папы уже появился нарочный от Феофила. Позднее прибыл второй гонец с пространным оправдательным письмом александрийца, в котором содержались следующие слова об Иоанне Златоусте: «Он убивал слуг святых», он — паршивый (contaminatus), безбожный разносчик чумы; безумный, жестокий тиран, настолько глупый, что бахвалится тем, что отписал свою душу дьяволу для прелюбодеяния (adulterandum)!»

В ответ Иннокентий I заявил в идентичных письмах, направленных обеим сторонам, что он согласен с ними! Перед императором Гонорием он ставит вопрос о созыве Вселенского Собора. Но совместная делегация императора западной части Империи и папы, из пяти человек, в составе которой были и Эмилий из Беневента как руководитель, Венерий из Милана и Хромаций из Аквилеи, столкнулась с издевательствами уже при въезде в Афины. Точно так же с ней обошлись и в Константинополе. К императору Аркадию она не была допущена, а, напротив, арестована, ее члены были заключены в различных замках на побережье. После неудачной попытки их подкупа, дабы они отказались от Иоанна Златоуста и вступили в союз с его преемником Аттиком, они были выдворены. После четырехмесячного отсутствия они возвратились (в Италию) и поведали о «вавилонских бесчинствах». Самому же изгнаннику-жалобщику, который взывал к папе о «скорейшей помощи» и который являлся причиной «этого хаоса и ужасной бури в церкви», Иннокентий I отправил всего лишь утешительное письмо, призывавшее к терпению и покорности Божьей воле и славившее преимущества чистой совести. Позиция Иннокентия в результате была представлена с точностью до наоборот в мужественных, но сфальсифицированных посланиях папы к императору (и в мнимых оправданиях последнего)28.

Через тридцать лет, в конце января 438 г. Феодосии II распорядился о торжественном перенесении праха Иоанна Златоуста в апостольскую церковь Константинополя, а отттуда, после ужасного захвата города латинскими христианами, прах был перемещен в римскую церковь Св. Петра. И там, где об Иоанне напоминает большая статуя, он покоится и поныне29.

Тогда жизнь епископов, о чем свидетельствует не только пример судьбы Иоанна, куда больше подвергалась опасности со стороны христиан, нежели в свое время со стороны язычников. Не менее четырех епископов одного из городов Фригии были один за другим убиты своей паствой. Лишь потому, что народ приветствовал на ипподроме весьма популярного поэта и префекта Константинополя Флавия Кира громче, чем самого императора, Феодосии разжаловал его, лишил состояния и насильно сделал епископом (хотя и подозревал, что тот язычник) той самой заслужившей наказания общины Фригии, памятуя о печальном конце четырех непосредственных предшественников. Но Кир с легкостью завоевал сердца своей дикой паствы исключительной краткостью проповедей: его первая проповедь состояла из одной единственной фразы. В 451 г., когда климат при дворе снова казался благоприятным, он оставил свою духовную должность30.

Учитель церкви Иоанн Златоуст был уничтожен. Патриарх Феофил Александрийский вышел победителем. Его преемник и племянник, учитель церкви Кирилл, открыто противился реабилитации св. Иоанна Златоуста и еще долгое время «был убежден в его виновности» (Библиотека отцов церкви/ Bibli-othek der Kirchenvater). Он сравнивал его с Иудой и отказывался внести его имя в александрийские диптихи — списки имен почивших святых, которые зачитывались на евхаристии. Лишь в 428 г. он крайне неохотно уступил настояниям Нестория, нового верховного пастыря Константинополя, и согласился на внесение имени Иоанна в александрийские диптихи. «Умолчу об Иоанне, чей прах ты ныне против воли почитаешь», — подчеркивал в свое время Несторий, обращаясь к своему противнику Кириллу. И тогда Кирилл, применив подсмотренные у дядюшки методы, сверг этого нового патриарха Константинополя31.

ПАТРИАРХ КИРИЛЛ ПРОТИВ ПАТРИАРХА НЕСТОРИЯ

Всего через несколько дней после кончины Феофила на патриарший трон взошел Кирилл Александрийский (412— 444 гг.), не без труда одолевший своего конкурента архидиакона Тимофея. Этот святой, якобы движимый «не жаждой власти и не личными соображениями, но исключительно чувством долга и рвением к сохранению чистоты вероучения» (кардинал Гергенретер/ Hergenrother), на деле оказался «новым фараоном» и стал олицетворением властолюбивого иерарха. Он был хитер и беспощаден, как ни один александриец до него. Он переплюнул Деметрия и даже Афанасия. Св. учитель церкви держал под контролем египетскую торговлю зерном и приумножил свое богатство при содействии жестоких монашеских банд. При нем процветала самая беззастенчивая симония; он продавал епископства самым гнусным людям. Он преследовал евреев в таких гигантских масштабах, что его можно, без преувеличения, назвать инициатором первого «окончательного решения». В 428 г. его собственные клирики — для Кирилла они были всего лишь ничтожными личностями из «кучки дерьма Александрии» — обратились с жалобой к императору, обвинив его в чинимом насилии.

Император переадресовал жалобщиков, в том числе произведшего на него особое впечатление монаха Виктора, к столичному патриарху Несторию. Но Кирилл упредил грозящий ему процесс, следуя «благородному» примеру своего предшественника и дяди, истребительным крестовым походам которого против «ереси» и язычества он был свидетелем, а в пресловутом, свергшем Иоанна Златоуста «Соборе под дубом» (403 г.) и участвовал лично. Стремление его константинопольских коллег-конкурентов к самостоятельности было ему и прежде не по душе; и вот, так же как его предшественник Феофил (и преемник Диоскор), он продолжил борьбу со столичным патриархатом за сохранение собственного господства. Когда Несторий (возможно, по желанию императора) должен был провести судебное разбирательство в отношении Кирилла, он обвинил Нестория в «еретичестве». Он приписал ему дурные и ошибочные взгляды. Он утверждал, что тот «причинил зло всей церкви и внедрил в народ семена новой и чуждой ереси». Короче, он действовал в соответствии с испытанной тактикой своего предшественника и учителя Афанасия и своего дяди Феофила: немедленно переводить церковно-политическое противостояние и борьбу за власть в область религии. Это облегчалось тем, что уже давно существовали теологические разногласия между Александрийской и Антиохийской школами. Несторий, приверженец, а возможно, и ученик епископа Феодора Мопсуестийского, основоположника радикальной антиохийской христологии, вышел из Антиохийской школы32.

Несторий, которым открывается — это звучит многообещающе! — «классический период христологических споров» (Грильмейер/ Grillmeier), то есть продолжающаяся дда с половиной века и охватившая практически весь мир война, родился не ранее 381 г. в семье персов в Германиции (ныне: Мараш). Его жизнь чем-то напоминает жизнь его предшественника Иоанна. Несторий был монахом в монастыре Евпрепия близ Антиохии. Его сделали священником, «так как он обладал приятным голосом и красноречием» (историк церкви Сократ). Однако, согласно старой «Энциклопедии католической теологии» Ветцера/ Вельте // Wetzer/ Welte, у него не было «высшего духовного образования. Со стороны его образ жизни казался безупречным. Он редко бывал на людях, сидел дома над книгами, а одеждой, изнуренностью и бледностью придавал себе вид мужа строгих нравов. Благодаря этому, он вскоре широко прославился»33.

Как некогда Иоанн Златоуст, Несторий, в силу своей славы проповедника, а также благодаря Феодосию, устранил других претендентов и 10 апреля 428 г. достиг патриаршего трона Константинополя. Он тут же обрушился на евреев и «еретиков», но пощадил пелагиан, что не прибавило ему симпатий Рима По всему патриархату начались волнения, а кое-где дело дошло до кровопролития «Дай мне, о император, землю, очищенную от еретиков, и за это я дам тебе небо. Уничтожь вместе со мной верящих ложно, и я вместе с тобой уничтожу персов!» Так восклицал Несторий уже в своей первой проповеди. Он безжалостно нападал на иноверующих христиан, схизматиков, «еретиков», новациан, апполинаристов и прочих «сектантов». Уже через пять дней после своего посвящения в сан он приказал уничтожить арианский храм, в котором проводились тайные моления. Его подожгли, причем в огне погибли и соседние дома. Столь же фанатично он боролся с македонианами или духоборами, которых он лишил молелен в столице и на Геллеспонте. «Болтливый враг еретиков, неосторожный карьерист, но человек не лишенный благородства...» (Харнак/ Harnack). А император, ужесточив 30 мая 428 г. уголовное законодательство, сделал законной погромную деятельность своего патриарха34.

Но вскоре сам Несторий приобрел репутацию «еретика».

Об этом позаботился Кирилл, которому этот столичный соперник, по-видимому, казался слишком значительным и влиятельным. Продолжая старую вражду между двумя патриаршествами, Кирилл вознамерился свергнуть Нестория так же подло, как его предшественник и дядя сверг Иоанна Златоуста.

И как всегда в подобных случаях, повод для теологических разногласий отыскался быстро. Он, в принципе, не должен был никого затрагивать, но вскоре им были затронуты церкви Востока и Запада. Единственно, что породило его, так это, согласно Эриху Каспару/ Erich Caspar, «тлевшая ненависть и ненасытная страсть к уничтожению, с которой Кирилл преследовал и добивал противника». Но даже такой исследователь истории догматических учений как Рейнольд Зееберг/ Reinhold Seeberg подчеркивает, что вряд ли Кирилла подвигли на борьбу теологические разногласия с Несторием и антиохийской школой, которую он представлял и которая до того времени считалась вполне равноценной (александрийской). Дело было в личных противоречиях, прежде всего, в церковно-политических мотивах, в постоянном соперничестве с Антиохией, а еще больше — с Константинополем. Положение александрийского архиепископа было сравнимо только с положением римского. Но Рим далеко, а кроме того, с Никейского Собора является, в большей или меньшей степени, союзником. Антиохия же и возвышающаяся столица находились ближе; и прежде всего нужно было подчинить Константинополь. При этом Кирилл вторично поставил ту же трагедию, которую его дядя и предшественник уже однажды разыграл против Иоанна Златоуста. На этот раз — против Нестория. «Но если Феофил, — пишет Зееберг/ Seeberg, — обвинил своего врага в оригенизме, потому что тот защищал гонимых Феофилом оригенцев, то Кирилл объявил ересью само учение своего врага и тем самым добился не только того, что константинопольского патриарха стали считать еретиком, но и того, что всю антиохийскую школу взяли под подозрение. Это был блестящий политический ход, ибо удар с одинаковой силой был нанесен по обоим соперникам Александрии. То, что Кирилл в этих схватках искал союза с Римом и обрел его, вполне вписывается в церковно-политическую традицию. Антиохийская теология пала жертвой этой политики»35.

АНТИОХИЙСКАЯ И АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ТЕОЛОГИЧЕСКИЕ ШКОЛЫ

В IV в. в споре вокруг сложной сущности Бога, вокруг проблемы природы «Отца» и «Сына», а также их взаимоотношений всей силой государственной власти отстояли полную божественность «Сына», его тождественность «Отцу», одержав победу над арианством. Это было закреплено решающим словом императора Феодосия I 28 февраля 381 г. (кн. 1, стр. 303). «Непостижимым образом Единородный родился от сущности Отца, через себя передавая нам всю полноту сущности Творца», — с такой поэтической напыщенностью выражается Кирилл. Библейское изречение: «И да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю» (Быт., 1,15) — остроумно комментирует св. Амвросий: «Кто это говорит? Это говорит Бог. А к кому же Он обращается, как не к Сыну?» Вот вам еще одно доказательство церковного догмата!36

Но в V в. (ибо даже если это безумие, то у него есть собственная логика) в «христологическом» спектакле, разыгранном почти со всеми возможными интригами и с применением насилия, речь шла об оглупляющем эпохи и поколения вопросе о великой «тайне»: как относятся друг к другу «божественная» и «человеческая» природы Христа? Даже если бы эта тайна, эта поповская выдумка и существовала, возможно ли такое, в полном смысле этого слова, непостижимое таинство постичь рационально, и под силу ли это человеческой душе? Эксперты опять вдрызг разругались. И вновь все народонаселение Восточной Римской империи приняло живейшее участие в споре. (Ср. кн. 1, стр. 309.)

Согласно антиохийской, без сомнения, более близкой к Библии, теологической школе, которая исходила из «исторического» Иисуса Евангелий, из человека и самостоятельного существования Его человеческой природы до ее соединения с Божьим Сыном — из сосуществования в Христе двух различных природ. Согласно александрийскому учению, исходившему из Логоса, из Божьего Сына, который воспринял человеческую природу, «божественная» и «человеческая» природа соединились в нем полностью. Это «соединение ипостасей», это «communicatio idiomatum в старой церкви называли более или менее точно (оставим за скобками, что, разумеется, ничего точного тут не было и быть не могло!): mixtio, commixtio, concursus, unio, connexio, copulatio, coitio и т. д. Для антиохийцев, «реалистов», соединение двух природ было лишь психологическим; для александрийцев, «идеалистов» и «мистиков», оно было метафизически-онтологическим. Учитель церкви Иоанн Златоуст был сторонником умеренной ветви антиохийского направления, а учитель церкви Кирилл являлся основателем и приверженцем александрийского направления. Его истоки прослеживаются уже у Афанасия, хотя бы в его тезисе: «Не человек впоследствии стал Богом, но Бог стал человеком, чтобы обожествить нас». На смену арианскому расколу теперь пришел монофизитский, которому суждено было потрясать государство и общество много дольше и сильнее и нанести куда больший вред чем вторжение «варваров» и великое переселение народов37.

НАЧАЛО СПОРА ВОКРУГ «БОГОМАТЕРИ»

Несторий вышел из Антиохии и был представителем антиохийской школы. В Константинополе, где велись оживленные дискуссии о Богоматери, он энергично принялся внедрять «истинное», причем исключительно в антиохийском понимании — и делал это всеми средствами. Почуяв апполинаризм или фотинианизм, он (быть может, невольно) употреблял выражения, которые могли быть истолкованы, как признание некоего дуализма личности Христа. В восприятии александрийца Кирилла, который в конце 428 г. решительно выступил против Нестория, правда, не называя его имени, последний учил «еретической» христологии. Кирилл же, для которого речь шла вовсе не о христологической проблеме, выдвигаемой им в центр полемики, увеличивал догматическую дистанцию между собой и Несторием и обозначал ее гораздо резче, чем это было в действительности. Более того, вопреки рассудку, он приписал Несторию учение, согласно которому Христос состоит из двух разных личностей, чего, как пишет Иоанн Галлер/ Johannes Haiier, «никогда не утверждал ни Несторий, ни кто-либо из его приверженцев. Тем самым Кирилл обнаружил, что на борьбу его подвигло не стремление разобраться в истинности или ложности того или другого учения, но — как и во всех подобных случаях, как до того, так и после — ученый спор должен был стать поводом и средством для развязывания церковной борьбы за власть и устранения внушающего страх соперника»38.

И не кто иной, как французский доминиканец, исследователь догматики и эксперт Второго Ватиканского Собора, Пьер-Тома Камело/ Pierre-Thomas Camelot, похоже согласен с Галлером. С церковного дозволения к печати, католик вынужден признать: «Дело в том, что епископ Александрии должен был не упускать из вида, что его авторитет все больше уступал авторитету епископа «нового Рима», которого Константинопольский Собор 381 г. наделил почетным первенством. Вполне объяснимо (!), что Александрия теперь предприняла попытку вмешаться в церковные дела столицы. Подобное уже случалось при Петре Александрийском, который поддержал узурпатора Максима в борьбе против Григория Богослова. Вспомним также о роли Феофила в свержении Иоанна Златоуста («Собор под дубом» 403 г.)»39.

Но, как утверждает Камело, против Кирилла свидетельствует еще и следующее: святой повел себя в трагедии Нестория «не лучшим образом»; «видимо, следует признать, что некоторые черты характера Кирилла Несторий, его современники, а также новейшие приверженцы передают более или менее верно»; «невозможно отрицать, что порой ему недоставало той умеренности, которую ему проповедовал его соперник»; что его «самоуправное вмешательство в дела Константинополя вызывает недоумение, а некоторые интриги даже раздражают». После таких признаний, вернее — обвинений, Камело, вразрез с всего лишь на предыдущей странице приведенным государственно-политическим мотивом (а именно: неуклонным убыванием авторитета Кирилла по сравнению с его противником), «уверен в одном: какими бы чертами характера ни обладал Кирилл, он был движим лишь (!) заботой об истине и религиозным рвением. Ничто в его текстах (!) не свидетельствует о справедливости упрека во властолюбии, нигде не прослеживается намерение добиться господства Александрии над Константинополем, превзойти и уничтожить своего противника. Правда...», — продолжает доминиканец, — «нельзя отрицать, что он жесток по отношению к Нестор ию». Но, торжествует Камело, в переговорах 433 г. Кирилл сумел проявить умеренность и во имя мира отказаться от своих излюбленных, но уязвимых формулировок40.

Правда, на самом деле, как раз зга «умеренность», эта, на первый взгляд, удивительная готовность к компромиссу ярчайшим образом доказывает, что подлинным мотивом Кирилла был мотив государственно-политический. Ибо в 433 г., едва успев расправиться с Несторием, победитель в абсурдном христологическом театре немедленно идет на уступки. Теперь ему нечего было опасаться Нестория, а догматическое очковтирательство никогда не являлось для него самоцелью. Человека подобного склада ни в малейшей степени не волновало соединение двух природ Господа. Оно было, прежде всего, средством для достижения цели; это соединение представлялось ему — как он часто повторял — «неизреченным и неописуемым». Тем не менее люди, подобные ему, на протяжении веков непрерывно говорили и писали об этом.

Правда, сегодня это уже не так просто.

Как католическому теологу приходится ломать голову и постоянно лавировать между наукой, с одной стороны, и своей высокой должностью — с другой, чтобы в конце концов сделать выбор в пользу карьеры, во всей красе предстает уже на третьей странице Введения к книге Камело «Эфес и Халкидон». (Ср. кн. 1, стр. 13—14, 54.) Разумеется, пишет Камело, историк не должен «пренебрегать страстями и интересами, которые руководят людьми, а также зачастую печальными эпизодами, имевшими место в истории Церкви...». (Итак, эпизод: искоренение язычников; эпизод: сжигание ведьм; эпизод: истребление индейцев; эпизод: оглупление и обирание народа; эпизод: Варфоломеевская ночь; эпизод: Тридцатилетняя война; эпизод: Первая мировая война, и Вторая, и фашизм, и Освенцим, и Вьетнам, и т. д. История состоит из эпизодов.) «Но историк не имеет права, как загипнотизированный, взирать лишь на эти прискорбные эпизоды в истории, он должен рассматривать события, исходя из высших соображений, если он не хочет получить о ходе событий слишком узкое, неполное, чтобы не сказать, предвзятое, представление»41.

Непредвзят лишь тот, кто фиксирует ход событий с «предвзятостью» этой церкви, исходя из ее «высших соображений», имея перед собой весьма туманную, ложную, а зачастую и абсолютно перевернутую перспективу, sub specie atiternitalis*. При этом черное охотно выдают за белое, а белое — за черное. Смотри 13-е правило ордена иезуитов! Так что решающими становятся не «эти прискорбные эпизоды в истории», но принципы «высших соображений»! Тут вновь и вновь встает вопрос: откуда, собственно говоря, берут эти люди «храбрость» для своих непотребств? И вновь, и вновь — ибо они ведают, что творят — ответ очевиден: из отвратительной смеси недостатка духовной честности с избытком духовного оппортунизма, что в сумме дает ужасающий дефицит стыда.

* Sub specie auternitatis (лат.) — с точки зрения вечности. (Примеч. ред.)

«И Грандиозные фигуры Кирилла и Льва Великого должны бьггь увидены в правильном свете...»42

Должны! То-то и оно... А «правильный свет» — самый что ни на есть мрачный.

Итак, в глазах Кирилла Несторий был представителем «еретической» христологии, так как он отрицал «соединение естеств» и учил о двух природах Господа, соединенных в нем (как: морально, психологически, внешне?), вместо того, чтобы подобно Кириллу, говорить только об одном естестве или природе, «ставшей плотью Божественного слова» (Mia physis tou theou logou sesarkomene). При этом учитель церкви Кирилл курьезным образом полагает, что, многократно произнося вышеприведенную формулу «Mia physis...», он цитирует св. Афанасия, а на самом деле цитирует епископа Аполлинария Лаодикийского, друга учителя церкви Афанасия, страстного противника арианства, борьба с которым привела (или довела?) Аполлинария к отрицанию человеческой природы Христа и к признанию лишь одной природы — что автоматически превращало друга Афанасия в «еретика». Адальберт Хамман/ Adalbert Hamman пишет с церковного дозволения о Кирилле: «Это был муж, отличающийся нечеловеческой, инквизиторской правоверностью». А вскоре добавляет почти гротескно: «И все же он позволил ложным формулировкам Аполлинария ввести себя в заблуждение, полагая, что они принадлежат Афанасию. И был настолько бестактен, что пытался навязать их Несторию. Противник, столь же непреклонный, который истолковал бы двенадцать анафематизмов Кирилла буквально, бесспорно, смог бы уготовить им ту же участь, которую Кирилл уготовил высказываниям Нестория». Действительно, вскоре и монофизиты ссылались на авторитет Кирилла. Что же касается Нестория, то католический теолог и историк церкви Эрхард/ Ehrhard, характеризуя его теорию, пишет, что она, подобно учению Ария, годилась для «удовлетворения здравого смысла. При этом он преследовал цель понятным (массам) способом опровергнуть возражения иудеев и язычников против божественности Христа».

Поэтому Несторий последовательно отказывался признавать св. Деву Марию Богиней или Божеством. Он ни в коем случае не желал мириться ни с термином: «родившая человека» или «человекородица», ни с тем, чтобы ее называли «матерью Бога» или «Богородицей» (Theotokos). Во всем творчестве учителя церкви Иоанна Златоуста, самого плодовитого из всех старых церковных писателей Востока, также вышедшего из антиохийской школы, термин «Богородица» не встречается ни разу. Это не может быть случайностью. Несторий, одним из первых мероприятий которого стало включение имени свергнутого предшественника св. Иоанна в церковные молитвы, чуть ли не бичевал представление о завернутом в пеленки Божестве, как языческую басню — чем на самом деле это Божество и являлось! С конца 428 г. он выступал в проповедях против Theotokos, хотя и не возражал против употребления этого термина, в случае его правильного понимания, а иногда и сам употреблял его. Однако сам он отдавал предпочтение термину: «мать Христа» или «Христородица» (Christotokos). Он опасался, что употребление слова «Богородица» вызовет недоразумение. Разве не станет Мария, благодаря этому, богиней в глазах многих? И как же, вопрошает Несторий в послании римскому епископу Целестину I (422—432 гг.), Бог мог иметь мать? Ведь никто не может родить кого-то, кто старше его самого. А Бог — старше Марии. Во всем этом Несторий видел «немалое искажение истинной веры».

Но это лишь сбивало с толку его паству, в особенности людей, «которые в своей слепоте не имеют правильного взгляда на вочеловечивание Бога и не понимают, что говорят и что отстаивают». Недавно, мол, мы снова услышали как они, находясь рядом с нами, до изнеможения выспрашивали друг друга. Но если у Бога есть мать, делает вывод Несторий, «то и язычник, говорящий о матерях богов, не заслуживает упрека. Тогда Павел лжет, называя божество Христа «без отца, без матери, без генеалогии». Мой дорогой друг, Мария родила не Божество; сотворенное существо не может быть матерью Несотворенного...; творение не может родить Творца, но — человека, ставшего орудием Божества...» Такая сильная логика только сбивала с толку овечек, «жалкую толпу», как выражался патриарх, против которой он задействовал полицию, которую он приказывал пороть и сажать под арест. Многие миряне и монахи уже начали почитать Марию как Богоматерь и восхищаться ею без всякой меры. Хотя Новый Завет упоминает ее крайне редко, не особо ее превозносит, а то и вовсе игнорирует, как, например, Павел в своих посланиях и т. д. Правда, Новый Завет — равно как и значительно позже Тертуллиан — однозначно говорит о братьях и сестрах Христа, как о детях Марии. Но толпы жаждали «спасения»! Им хотелось полновесного Бога! Следовательно, и Его матери надлежало стать Богоматерью, тем более что подобные матери богов были известны уже язычеству — в Египте, Вавилоне, Персии или Греции, где, например, даже мать Александра Македонского считалась «Богоматерью».

Но Кирилл, которого, подчеркнем это еще раз, на борьбу с Несторием толкнуло «не догматическое разногласие», обрушился на его несомненно более вписывающуюся в традицию рекомендацию, как на новую «ересь». «С искусной изощренностью он представлял выдвинутые лично против него обвинения как сущие пустяки по сравнению с религиозным спором» (Шварц/ Schwartz) и сделал ключевое слово «Богоматерь» символом истинной веры. В Риме он подольстился к своему «святейшему и богоугоднейшему отцу» Целестину I и, искушенный во всех церковно-политических тонкостях, раздувал — «ибо Бог требует от нас в таких вещах бдительности» — травлю Нестория, внешне весьма благородно и умеренно, но с бешенством в душе. В частности, он через своих агентов в Константинополе распространил слух, будто Несторий избегает слова «Богоматерь», потому что не верит в божественность Иисуса43.

За добрых двадцать лет до Целестина другой папа относился к «Богоматери» на редкость сдержанно.

В конце IV в. епископ Боноз Сардикийский оспаривал вечную девственность Марии и, не противореча Евангелию, разъяснял, что Мария, мол, кроме Иисуса, родила еще несколько сыновей. Тезис, хотя и подтвержденный Библией, но в высшей степени еретический, с точки зрения церкви. Синод Капуи (391 г.) не осудил Боноза, а переадресовал его дело соседним епископам, которые также уклонились от принятия решения. Они запросили римского епископа Сириция, который, хотя и отстаивал вечную девственность Марии, тоже не вынес приговора. Он препоручил это своим «коллегам» — поступок весьма примечательный, ибо именно Сириций имел обыкновение направо и налево отдавать приказы, почти как император. Его сдержанность, вероятно, объяснима тем, что в Риме в IV в. еще не был официально признан культ Марии44.

Как бы то ни было, титул «Богородица» отсутствует в ранне-христианской литературе. Его нет в Новом Завете; там говорится о матери Господа, но лишь в смысле: мать Сына Бога, а не Богоматерь. Этот термин, применительно к Марии, отсутствует также во всей христианской литературе II—III вв., когда она, Мария, еще не играла особой роли. (Почетный титул Theotokos содержится только в армянском переводе «Апологии» Аристида. А у Ипполита это — позднейшая вставка, то есть фальсификация.) И пусть Камело, не указав ни одного надежного свидетельства ранее IV в., утверждает, что почетный титул Theotokos «уже давно прочно вошел в лексикон христианства» — на самом деле, он лишь в 20-х годах IV в. впервые появляется в александрийском символе веры епископа Александра, Синод Антиохии (324—325 гг.), который обобщил Tomos Александра, также записал: «Сын Бога; Logos, рожден Богородицей (theotokos) Марией...» Напомним еще раз: спустя много десятилетий сам учитель церкви Иоанн Златоуст в своем огромном творчестве никогда не употребляет слова «Богородица» и, вообще, крайне редко говорит о Марии45.

И даже в V в. прочие епископы избегали называть ее так. Сам папа Сикст III (432—440 гг.), который вскоре после 431 г. завершил великолепную базилику Санта Мария Маджоре на Эсквилине — первую и долгое время остававшуюся единственной римскую церковь Св. Марии — в посвятительной надписи называет мать Иисуса, вопреки постановлению Эфесского Собора, просто «Девой Марией». И еще около двадцати римских церквей, посвященных Марии, всегда называли просто «Santa Maria». Вообще, на Западе культ Богоматери распространялся весьма медленно46.

Титул «Богородица» мог повлечь и опасные последствия. Разве Мария тем самым не уподоблялась языческим богиням и матерям богов? Разве не должна женщина, которая рождает Бога, и сама быть Божеством? В это хотелось верить не только рядовым верующим, этому были подвержены даже образованные люди. На практике уже существовали секты Марии, имелось и ответвление монтанистов, которые называли Марию «Богиней», были и группы христиан, которые видели в Марии и Христе двух Божеств, наряду с Богом. Как утверждает александрийский патриарх Евтихий (ум. в 944 г.), уже на Никейском Соборе заседали патриархи и епископы, верившие в то, что «Христос и его Мать — два Бога рядом с Богом. Это были варвары и их называли марианитами»47.

Забавно, что оба — и Несторий, и Кирилл — в своем споре ссылаются на fides* Никейского Собора, «святого и великого собора». По этому поводу они в 429—430 гг. — в то время как вандалы высаживаются в Африке и осаждают Гиппон, а гунны прорываются к Рейну — ведут оживленную переписку, как между собой, так и с другими. Несторий уже в первом послании обосновывает свой отказ от термина Theotokos тем, что он отсутствует в Никейском символе веры. Кирилл, ссылаясь на тот же самый символ, упрекает «собрата в Господе» в «богохульствах», в том, что он наносит «вред всей церкви», распространяет «необычное и чуждое лжеучение» и пророчит Несторию «невыносимый гнев Господа». Несторий не обращает внимания на «оскорбления, которые ты изверг на нас в твоем странном послании. Они требуют терпения врача...». Он упрекает Кирилла в «невнимательном чтении» (Никейских документов) и хочет очистить его «от всех неправедных речей». Он еще полон оптимизма или, во всяком случае, делает вид. «Ведь дела церкви идут день ото дня все лучше...»48

* Fides (лат.) — символ веры. (Примеч. ред.)

Кирилл не может отрицать, что «Богоматери» нет в Никейском символе веры, но находит там ее косвенное упоминание и, видя, что послания его противника нашли широкое распространение, угрожает ему словами Христа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». Атак как Несторий «неверно понял и истолковал» Никейский Собор, Кирилл требует: «Поэтому ты должен письменно и под присягой признать, что свое нечестивое и безбожное учение объявляешь незаконным и отныне будешь думать и учить, как все мы — епископы, учителя и вожди народа на Востоке и на Западе»49.

В противостоянии с патриархом Константинополя Кирилл использует все средства. Он насмехается, что тот думает, будто «умнее всех», что «лишь он один понял смысл боговдохновенных Писаний и таинство Христа». Он называет его «надутым гордецом, который, занимая столь высокое положение, ненавидит всех других». Кирилл собирает перлы отцов церкви, равно как и подходящие ему тексты проповедей своего противника. Почти каждая проповедь Несторий стенографировалась и срочной почтой отправлялась в Александрию. Святой написал пять книг «Против богохульств Несторий». В своих доверительных письмах он настолько исказил его учение, что речи о примирении уже быть не могло. Он высылал вперед группы монахов, как ударные отряды. Он лихорадочно агитировал по всем направлениям. На Востоке и на Западе он искал союзников и соратников, по-возможности, влиятельных. Он буквально завалил императорский двор своими посланиями. Его письма к императору Феодосию, императрице Евдокии и сестрам императора Аркадии и Марине выдержаны в умеренных тонах, а сестре императора Пульхерии, о натянутых отношениях которой с Несторием ему, наверняка, было известно, он писал со всей резкостью. Он обращался к епископам: к Ювеналию Иерусалимскому, к почти стодесятилетнему Акакию из Алеппо и, наконец, летом 430 г. в Рим к папе Целестину. К последнему обращению он приложил полную антологию патристики вместе с изложением (commonitorium) «лжеучения» противника50.

Несторий, установив контакт с Римом в качестве равноправного папе предстоятеля церкви, что само по себе должно было быть не по вкусу Риму, намеревался вести, так сказать, теологическую дискуссию и, «в согласии» с братом по сану, одолеть «дьявола, врага мира». Ибо, как Несторий уже писал папе, он увидел, как среди его собственного клира «распространяется еретическая зараза, здорово попахивающая Аполлинарием и Арием». Но вскоре он с прозорливостью, которая делает ему честь, обнаружил, что римлянин «слишком примитивен, чтобы проникнуть в тонкости догматических истин».

Со своей стороны, Кирилл, из-за своих нападок поначалу не снискавший симпатий восточных коллег, сумел более ловко сблизиться с Римом, хотя, в принципе, это сближение и было ему не по душе, «Святейший и возлюбленный Богом Отец», — обращается он к папе, — «церковный обычай предписывает мне давать отчет Вашему Величеству. До сей поры я хранил глубокое молчание... Но ныне, когда зло достигло предела, я считаю свом долгом заговорить и сообщить обо всем, что произошло...» Свою агитацию против Нестория Кирилл перевел на латинский язык (Несторий пренебрег такой возможностью) и, презрев совесть, так оклеветал и исказил учение своего соперника, что тот «не узнал бы сам себя» (Аланд/ Aland). Таким образом, Кирилл оказался в выигрышном положении, а на Нестория пали все тени51.

Уже хотя бы в интересах своих претензий на первенство, летом 430 г. Рим с удовлетворением пошел на контакт с александрийцем. Несмотря на то что теологические диспуты всегда занимали Рим куда меньше, чем вопросы власти, он научился добиваться власти при помощи доктрин. Итак, теперь диакон (впоследствии папа) Лев раздобыл заключение (естественно, опровергающее Нестория) своего друга Иоанна Кассиана, настоятеля монастыря св. Виктора в Марселе. Тот во времена Иоанна Златоуста жил в Константинополе, знал греческий и нашел титул «Богородица» (mater Dei; genetrix Dei) в самой Библии! Целестин и Римский синод 11 августа 430 г. вынес решение против Нестория, так сказать, коллегиально и, как сообщает с imprimatur Хамман/ Hamman, «не исследовав документы». Папа милостиво уполномочил Кирилла вместо себя (vice nostra usus) «со всей строгостью» покончить с «лжеучением» Нестория, с «ядом его проповеди». Одновременно папа резко одернул Нестория, потребовав от него в десятидневный срок отречься «и публично, и письменно от вводящих в обман новшеств». «Мы готовим, — грозил он ему, — каленое железо и ножи, так как нарывы созрели настолько, что их невозможно более запускать и пора вскрыть». Кирилла же римлянин считал «единомышленником во всем», «испытанным и могучим защитником правоверия». Он нахваливал его: «Ты распознал все ловушки лжеучения» — и поощрял: «Такие нарывы следует вырезать... Сделай же это...»

И Кирилл сделал. Он продолжал собирать материал против Нестория, как и раньше не заботясь о его достоверной интерпретации, он сознательно приписал Несторию, который считал правильным называть Марию «Матерью Бога», ложные доктрины. Император упрекал Кирилла в «задиристости», «хаосе» и предостерегал его: «Знай же, что церковь и государство — едины. Они по нашему приказу и Промыслу нашего Господа и Спасителя будут едины вечно... Мы ни при каких обстоятельствах не потерпим, чтобы в городах и церквах из-за тебя возникали волнения». Феодосии был на стороне того, кого он призвал в Константинополь. Нестория защищала и императрица Евдокия, столь же прекрасная, сколь и образованная дочь афинского философа. Но как раз в Константинополе у патриарха уже было множество врагов — прежде всего, интриганка Пульхерия (399—453 гг.), старшая сестра владыки, которую Несторий критиковал за тайные нарушения данного ею обета девственности и которой, по настоянию Евдокии, пришлось в 439 г. покинуть двор. Кроме того, оппонентами патриарха были различные секты, с которыми он боролся, вплоть до применения кровавых методов. В этом споре Кирилла поддерживало многочисленное монашество столицы, руководимое аббатом Далмацием. По заданию Кирилла они будоражили общество и распространяли ложные слухи о Несторий, К примеру, что он-де глашатай двух сыновей Бога, двух ипостасей (hypostaseis) в Христе, что он якобы видит в Иисусе только человека, и ничего более. Атакуемый Несторий поспешил с помощью Феодосия созвать на Троицу 431 г. в Эфесе, столице провинции Азия, имперский Собор, не подозревая, что именно на этом Соборе ему суждено было быть низложенным52.

ЭФЕССКИЙ СОБОР 431 т., ИЛИ ДОГМАТ ПОСРЕДСТВОМ ПОДКУПА

Когда в 1931 г. папа Пий XI распорядился о праздновании 1500-летия Эфесского Собора, он лгал в своей энциклике «Lux veritatis», что Собор был созван по приказу папы (Iussu Romani Pontificis Caelestini I). В действительности созыв имперских Соборов, со времен Никеи, всегда являлся прерогативой римского императора, а не римского епископа! Ни один из восьми Вселенских Соборов старой церкви (вселенскими, по причине своей исключительной важности для церкви, они, правда, были признаны значительно позже) не созывал, не открывал и не вел «папа». Не им утверждались и решения Соборов. Все это, прямо или косвенно, делалось им? ператорами. Императорское право созыва Соборов доказано давным-давно, прежде всего Ф. К. Функом/ R X. Funk. Правители вовсе не присвоили себе это право, церковь уступила его «без разговоров» (Х.Т. Бек/ H.-G. Beck). То же самое, кстати говоря, относится и к праву председательствовать, лично или через своих представителей, на синодах: в том числе на незначительных, патриарших синодах и на Поместных Соборах — а также к праву подписывать их решения и придавать им законную силу. Монархи могли посредством выбора места проведения и отбора участников влиять на духовное и дисциплинарное содержание этих собраний. Императоры отдавали распоряжения о выработке символов веры и внедряли их. И не кто иной, как учитель церкви папа Лев I признал за императором непогрешимость!

Феодосии II 19 Ноября 430 г. назначил на Троицу (7 июня) 431 г. открытие Собора в Эфесе, Целью Собора было объявлено укрепление мира и покоя в церкви, хотя на практике эти Соборы, как правило, приводили к обратному. «Благо нашей Империи, — писал император, который с самого начала враждебно относился к Кириллу и упрекал его в высокомерии, интриганстве и склонности к спорам, — зависит от религии. Империя и религия взаимосвязаны, они тесно переплетены и развиваются к взаимной выгоде... Но прежде всего мы добиваемся уважения к делам церкви в той мере, в какой это требует Господь...»54.

Это императорское послание о созыве Собора демонстрирует тесную взаимосвязь империи и религии. Они зависели друг от друга и надеялись извлечь выгоду друг от друга. А то, что как раз церковь была ненасытна, видно из письма папы Целестина к Феодосию II от 8 мая 431 г.: «Дело веры должно быть для Вас важнее Империи. Ваше Величество должны больше заботиться о мире в церкви, нежели о безопасности всей земли. Вам все удастся, если в первую очередь будет сохранено то, что является наиболее ценным для Бога»55.

Значение этих строк трудно переоценить: это зеркало римско-католического мышления во все эпохи и по сей день. (О чем наглядно свидетельствует политика влиятельных клерикальных кругов, включая папу Пия XII, по вопросу об атомном оружии.) На первом месте самое ценное — церковь. Ее дело важнее, чем судьбы Империи; ее покой — то есть не что иное, как ее выгода — важнее, чем «безопасность всей земли»! Иезуит Хуго Ранер/ Hugo Rahner торжественно комментирует: «Превосходство церковного над государством...»56.

В Эфес были приглашены все митрополиты Востока и Запада, а также епископ Рима Целестин, пославший вместо себя легатов, и Августин, о чьей кончине, последовавшей за четыре месяца до Собора, при дворе еще не было известно.

Первым прибыл Несторий. Его сопровождали шестнадцать епископов и эскорт солдат, «как если бы он шел на войну» (Хефеле/ Hefele). При этом солдаты были «самыми миролюбивыми среди собравшихся бойцовых петухов» (Дальмейр/ Dallmayr). Позднее патриарх вместе с шестью или семью верховными пастырями отказался появиться на Соборе до прибытия всех участников. Присутствовали; местный епископ Мемнон, со всей своей епархией занимавший сторону Кирилла; епископы Малой Азии, которые пытались освободиться от господства Константинополя; прибывший с пятнадцатью палестинскими прелатами Ювеналий Иерусалимский, честолюбивый оппортунист, стремившийся к независимости от Антиохии и повышению статуса своего кресла до патриаршего. Он Cv самого начала тяготел к Кириллу. Сам же Кирилл прибыл морем и уже с Родоса сообщил домой: «Милостью и человеколюбием Христа, нашего Спасителя, мы пересекли это огромное и широкое море при мягких и умеренных ветрах...»57.

Вопреки предписанию императора, Кирилл заявился с грандиозной свитой: примерно, пятьюдесятью египетскими викарными епископами, множеством клириков и толпами воинственно настроенных монахов, частично безграмотных, но крепких верой. Со времен Афанасия ударная гвардия александрийских патриархов, с самого начала рекрутировавшаяся из бездельников, санитаров и матросов (кн. 1, гл. 8), была послушным орудием епископской политики силы. Эти оголтелые фанатики не останавливались ни перед чем: они терроризировали суд, власти и своих религиозных противников. Взлелеянное и опекаемое высшим клиром монашество повсюду действовало «самыми жестокими методами для подстрекательства масс» (Штейн/ Stein). Местный епископ Мемнон также настраивал жителей Эфеса против Нестория и запретил ему появляться в местных храмах. Сам Кирилл не только написал в 430 г. пять книг «Adversus Nestorii blasphe-mias» («Против богохульств Нестория») и выпустил тогда же еще три полемических труда «De recta fide» («О справедливом правлении»), один из которых он адресовал императору Феодосию, а два других, с подзаголовком: «Ad reginas» («Правительницам») — трем сестрам императора: Аркадии, Марине и Пульхерии, а также императрице Евдокии, но и осудил в двенадцати анафематизмах «врага Святой Девы» и его тезисы, тем самым превратившись из обвиняемого в обвинителя. С Несторием он обращался как с закоренелым «еретиком», что представляло собой абсолютное беззаконие, так как по имперскому церковному праву лишь созванный императором Собор имел право разрешать религиозные споры. Кроме того, Несторий в многих письмах заявлял, что готов, с известными оговорками, признать за Марией титул «Богородица» (Theotokos) и писал римскому епископу: «Что до меня, так я не против тех, кто хочет употреблять слово Theotokos, если только его не станут толковать, вторя глупости Аполлинария и Ария, как свидетельство смешения природ»58.

Собор не был открыт в срок — 7 июня, из-за опоздания патриарха Иоанна Антиохийского, который несколько недель добирался тяжелыми проселочными дорогами, причем некоторые верховные пастыри занемогли, а множество вьючных животных пало, а также епископов Сирии и Палестины. Однако, несмотря на то (или как раз потому) что в депеше Иоанна от 21 июня сообщалось о его скором прибытии, Кирилл решил открыть Собор. Стояла жара, и здесь, в Эфесе, многие епископы заболели, а некоторые даже скончались. И еще до того как прибыли преданные Несторию делегаты, Кирилл 22 июня 431 г. в главном храме Эфеса, который незадолго до этого стал именоваться храмом Св. Марии, на свой страх и риск открыл собор. Открыл — вопреки решительному запрету со стороны правительства; вопреки (сохранившемуся в греческих вариантах соборных актов!) резкому протесту 68 епископов из различных провинций, которые предостерегали, «что все поспешные деяния, на которые кое-кто осмелился, обернутся божественными установлениями и по воле Господа нашего Христа против их дерзости и самонадеянности»; вопреки императорскому уполномоченному комиту Кандидиану, который, опасаясь, что Собор превратится в «приватный», выражал протест до тех пор, пока его «imperio-se et violenter» не выставили за дверь. Таким простейшим способом Кирилл обеспечил себе надежное большинство. Впоследствии это кириллово большинство было провозглашено «Третьим Вселенским Собором в Эфесе».

Позднее этот святой, который беззастенчиво тянул одеяло на себя, утверждал, будто несколько сирийских епископов, опередив своих коллег, прибыли в город раньше и от имени патриарха Иоанна, который в то время выступал против Кирилла и голосовал против него, попросили Кирилла открыть Собор незамедлительно. Даты, приводимые Кириллом, даже Камелло доставляют «некоторые затруднения... Но прежде чем подвергать сомнению честность Кирилла, следовало бы предположить, что, быть может, он просто кое-что забыл или перепутал...» А разве сегодня нам не приходится столь часто сталкиваться с тем, что политики кое-что забыли? Что церковь просто не помнит о самом важном? Или, что она перепутала с движением Сопротивления свое сотрудничество с Гитлером, Муссолини и Павеличем? Нет ничего нового под солнцем.

Кирилл председательствовал над 153 епископами и, согласно протоколу заседания, являлся «представителем Целестина, святого и достопочтенного епископа церкви римлян». Ведь прибытия папских легатов: епикопов Аркадия и Проекта, а также пресвитера Филиппа — Кирилл также не стал дожидаться. Поначалу зачитали много золотых святоотеческих слов про вочеловечивание Логоса и объединение божественного и человеческого в едином Христе. Затем этому эффектно противопоставили двадцать избранных мест из Нестория, чудовищных «богохульств», которые так потрясли епископа Палладия из Амасии, что он, оцепенев от ужаса, заткнул свои правоверные уши. После этого, с изрядным шумом и перекрикивая друг друга, обрушились на проклятого «еретика», который, по мнению Евоптия из Птолемеи, «заслуживает всяческой кары от Бога и людей». В первый же день заседаний Кирилл добился отлучения от церкви и смещения «безбожного Нестория», проповедника «безбожных учений», которого не выслушали, поскольку он предусмотрительно отсутствовал, и отправки извещения о произошедшем по адресу: «Несторию, новому Иуде». В формальном документе говорится, что синодалы пришли «к этому печальному приговору, обливаясь слезами. Поэтому оскорбленный им Господь Иисус Христос определил посредством присутствующего святейшего синода, что Несторий лишается епископского сана и исключается из всего собрания священников». Но то, «что Несторий объявлен еретиком и осужден несправедливо, сегодня является, пожалуй, единодушным приговором историков догматики» (Клаузер/ Klauser). «Пожалуй, — в свою очередь замечает Швайгер/ Schwaiger, — проступок Кирилла с величайшей бесцеремонностью был заклеймен как бесславный». В то время, как солдаты были вынуждены защищать Нестория, Кирилл организовал праздник в свою честь, с факелами и кадилами — постановка столь же подлая, сколь и удавшаяся59.

Ликуя, он сообщает клиру и народу Александрии о событиях 22 июня: «Хвала Всевышнему, мы после длившегося весь день заседания вынесли приговор о смещении Нестория и отстранении его от должности епископа. Он был осужден и даже не осмелился предстать перед священным синодом. Присутствовало более 200 епископов». Святой сильно преувеличивает. Под приговором Собора стоят подписи 197 епископов, в то время как на нем присутствовало лишь «около 150 епископов» (Камело/ Camelot и «Справочник церковной истории»/ «Handbuch der Kirchengeschichte»)60.

Потом Кирилл рассказывал, что весь Эфес с раннего утра до поздней ночи ждал решения «Священного Синода», а затем принялся поздравлять «Священный Синод» и славить Господа «за то, что враг веры был сокрушен». Покинув храм, все, сопровождаемые факельщиками, отправились по квартирам. «Иллюминации и торжества охватили весь город, а женщины даже шествовали перед нами, воскуряя ладан! Господь явил свое всемогущество тем, кто хулил его имя»61.

Вот что обращает на себя внимание: во всем тексте этого письма нет ни слова о провозглашении Марии Богоматерью, что, собственно, и должно было явиться предметом соборных обсуждений! В действительности, она даже не была упомянута. Соборные тексты не содержат никаких внятных определений Theotokos! «Подобных дефиниций в Эфесе не было сделано», — подчеркивает хронист и эксперт Второго Ватиканского Собора Камело/ Camelot, но очень скоро в завершении своего описания сообщает: «В Эфесе эта, одновременно человеческая и божественная, история породила догматическое определение наивысших религиозных ценностей, из которого вытекает вся реальность (!) нашего спасения». Этим лишний раз доказывается, что у того, кто удостаивается звания католического теолога, логика летит ко всем чертям. Что мозги людям этого пошиба даны только для того, чтобы морочить голову другим людям. (Неплохо сказано: эта, одновременно человеческая и божественная, история!) Правда, папа Пий XI, анонсируя свой спектакль в честь Эфеса, неоднократно упоминал о торжественном провозглашении (solemniter decretum) там Марии Богоматерью. Из этого следует, что кто-то — не иначе как Святой Дух — просветил его, ибо в энциклике «Lux veritatis»* (какая издевка!) от 25 декабря 1931 г. уже не содержится никаких указаний на это провозглашение. Теперь Пий объявляет, что догмат Богоматеринства представляет собой лишь вывод из учения об «ипостасном единстве», каковое учение во время Эфесского Собора также еще не было сформулировано62.

* «Lux veritatis» (лат.) — «Свет истины». (Примеч. пер.}

Для Кирилла же ни то ни другое не имело большого значения. Поэтому в его письме речь весьма подробно идет только о том, как ему и его окружению воскуряли фимиам, а также о расправе над «еретиком», опасным соперником, которого письменно известили: «Священный Синод, собравшийся милостью Божьей и по повелению нашего благочестивейшего и всесвятейшего императора в городе Эфесе, — Несторию, новому Иуде. Да будет тебе известно, что ты, по причине твоих безбожных высказываний и твоего неповиновения канонам, 22 числа сего месяца июня отстранен Священным Синодом и в церкви отныне не имеешь никакого чина»63.

Отец церкви Феодорит, епископ Кирский и участник этого Собора, писал об этом: «Египтянин вновь неистовствует против Бога и борется с Моисеем и его слугами, а большая часть Израиля на стороне противника, ибо лишь немногие достаточно крепки, чтобы безропотно нести тяготы во имя благочестия... Какой комедиограф когда-либо рассказывал подобную басню, какой автор трагедий сочинил что-нибудь столь же слезоточивое?»64

Об этом Вселенском Соборе Несторий говорил, что один Кирилл и был всем собранием, «ибо что бы он ни говорил, все повторяли. Без сомнения, он олицетворял собой весь суд... Он отовсюду созвал лишь тех, кто ему угоден, и сам себя назначил судом... Кто был судьей? Кирилл. Кто был обвинителем? Кирилл. Кто был римским епископом? Кирилл. Кирилл был всем». Со своей стороны, папа Целестин I вытребовал для себя «промыслом святой Троицы большую часть успеха» и похвалялся, что предоставил нож, чтобы «вырезать из тела церкви эту язву — порождение ужасного гниения». (В XX в. католический историк церкви Паланк/ Palanque обнаруживает у «еретика» Нестория дурной характер, а у св. Кирилла — «злонамеренность»65.)

Папа Целестин провозгласил Эфесский Собор «большим собранием святых», которое стало для него свидетельством «присутствия Святого Духа». При этом Кирилл лишь прикрывался папой, просто использовал его в своей борьбе как с константинопольским патриархом, так и с императором. Папские посланники никак не влияли на принятие решений, они даже не были представителями всего Запада: епископат Африки и Иллирии имел собственных представителей. В результате легаты Рима, прибытия которых даже не стали дожидаться, в пространном отчете Целестину были упомянуты лишь вскользь, что полностью соответствовало их роли, хотя ими и было произнесено несколько цветистых фраз: «святейший и блаженнейший Петр, первый из апостолов и глава апостолов, столп веры и опора католической церкви, принял от нашего Господа Иисуса Христа, Спасителя рода человеческого, ключи от царства и власть связывать и разрешать; Он, кто ныне и во веки веков живет и правит в своих преемниках...» и так далее66.

Не только Кирилл разыгрывал в своих интересах римскую карту, но и Целестин, бывший тогда не более чем козырем в руках александрийца, приобрел на Востоке известность, какой не знал прежде. И все же заявление его легата, священника Филиппа, включенное в протоколы Собора, послужило для Первого Ватиканского Собора 1870 г. доказательством папской непогрешимости! Во всяком случае, «трагическая борьба патриарха Нестория с Кириллом и Эфесский Собор позволили папству наглядно продемонстрировать всему миру на огромной сцене восточной имперской церкви новые римские претензии эпохи декреталий. О трагедии можно говорить с полным правом, так как расхождения в воззрениях антиохийской и александрийской школ на проблему инкарнации никак не могли рассматриваться как еретические и не должны были привести к расколу. Отправной точкой катастрофы явилась затаенная ненависть и непримиримая воля к уничтожению, с которой Кирилл разжигал несторианский спор и довел его до апогея. Самые сильные из его боевых отрядов состояли из монахов, малообразованных, лишенных здравого смысла и поэтому легко впадающих в фанатизм...» Таково мнение католического теолога и историка церкви Георга Швайгера/ Georg Schwaiger об одном из величайших святых католицизма67.

Но торжественным извещением Кирилла о победе Собор не окончился.

Через несколько дней, задержанные непогодой и «падежем лошадей», появились на всякий случай выведенные святым за скобки сирийские епископы, называемые тогда ориенталами — жителями Востока, во главе со своим патриархом Иоанном Антиохийским, другом Нестория. Сразу же по прибытии, едва спешившись, они вместе с теми, кто 21 июня противостоял Кириллу, 26 июня в присутствии императорского уполномоченного комита Кандидиана объявили себя без сомнения «правомочным Собором. Иначе его не назовешь» (Зееберг/ Seeberg). Пусть этот Собор состоял из существенно меньшего числа участников — всего около 50 епископов, они сместили Кирилла, а также изобличенного в тяжких проступках местного епископа Мемнона, чьи монашеские орды столь рьяно притесняли Нестория, что к нему пришлось приставить военную охрану. (Вердикт о смещении Кирилла в греческих документах содержит 42 подписи, а в латинском варианте Rusticas — 53.) Остальных же соборных отцов новый синод объявил отлученными от церкви до тех пор, пока они не проклянут «еретические» речи Кирилла, «которые открыто противоречат учению Евангелий и апостолов». Меньшинство направило императору жесткий протест против «варварского собрания» противников и перехватило адресованное Феодосию послание Кирилла, после чего святой вывел на улицы свои боевые отряды монахов, среди которых особенно выделялся коптский святой Шёнуте из Атрибы. Воцарилась полная анархия. Выступившее на стороне Нестория собрание меньшинства едва удалось защитить от разъяренной толпы, хотя и у Нестория имелся свой худо-бедно вооруженный отряд, представлявший угрозу для жизни епископов, сторонников Кирилла68.

Начиная с 10 июля, когда прибыли римские посланники, епископы Аркадий и Проект, а также руководитель делегации священник Филипп, соборное большинство до конца месяца собиралось, еще пять раз. Уже в своей приветственной речи Филипп отметил, что исход дела фактически предрешен, что следует из послания к Кириллу папы Целестина. После этого второе папское послание было зачитано сначала по-латыни, на чем настояли делегаты, а затем и по-гречески. Собравшиеся, явно подготовленные Кириллом, разразились выкриками: «Справедливое решение! Целестину, новому Павлу! Кириллу, новому Павлу! Целестину, защитнику веры, Целестину, единому с синодом! Весь синод благодарит Целестина! Один Целестин, один Кирилл, одна вера синода, одна вера всему миру!» (Каждый немец моего поколения, услышав столь тоталитарные фразы, немедленно вспомнит, правда, более скромный, чем этот, лозунг времен нацизма: «Один народ, один рейх, один фюрер!»)

Одна зера всему миру! Да, им этого все еще хочется — если речь идет об их вере! Их неверии...

Результатом синодальных аккламаций* стало объединение Александрии и Рима, так сказать, на паритетных начала Поэтому папский легат Филипп представил дело —• на тошнотворном поповском жаргоне — именно в римском видении: «Мы благодарны светому и досточтимому синоду за то, что Вы, после оглашения послания нашего святого и всеблажен-нейшего папы, присоединили свои святые члены к святой главе посредством своих святых голосов и святых возгласов. Ибо Вашим Святейшествам хорошо известно, что глава... всей веры и апостолов есть блаженный апостол Петр». (Такой избыток святости не может не быть ложью!) И уже на следующий день Филипп сформулировал воззрение Рима на примат. Но епископ Феодор из Анкиры (Фригия) сделал ловкий выпад против этого замысла. Однако и сам Кирилл не помышлял о том, чтобы превратиться в простого уполномоченного папы, и вновь подчеркнул приоритет прежнего соборного порядка: папы принимают решения синода, а не наоборот! Обе стороны вели себя сдержанно, ибо они были нужны друг другу и взаимно использовали друг друга69.

* Аккламация {лат. acclamatio — крик, восклицание) — принятие или отклонение собранием какого-либо предложения без подсчета голосов, на основе реакции участников собрания, выражаемые возгласами, репликами и т. п. (Примеч. ред.)

11 июля папская делегация утвердила смещение Нестория. 16 июля Собор большинства объявил смещение Кирилла и Мемнона ориенталами противоречащим канону и недействительным. 17 июля он отлучил от церкви патриарха Антиохии Иоанна (после того, как тот трижды отказался прибыть на заседания этого Собора) вместе с его сподвижниками и распорядился об отстранении их от занимаемых должностей, «вплоть до исправления». Таким образом, каждый из Соборов истинно потхристиански проклял другой, каждый, по высочайшему повелению, послал свою делегацию ко двору, а император утвердил решения обоих Соборов. Попытка прийти к согласию сорвалась. На стороне Кирилла был и считавшийся святым аббат Далмации, якобы 48 лет не покидавший своей кельи. Теперь же он возглавил отряди монахов и устраивал демонстрации перед императорским дворцом, под священные песнопения и в окружении огромных толп народа, пока колебавшийся государь не принял его. Теперь он вынужден был принять решение, он просто обязан был это сделать. Но все еще не мог решиться. В начале августа в Эфес прибыл государственный казначей (comes sacrarum largitionum) Иоанн с посланием от своего господина, которым Кирилл, Мемнон и Несторий отстранялись. Когда же в присутствии самого Иоанна на собрании обеих партий разгорелся спор, он, «дабы избежать волнений», приказал взять под стражу всех трех главных действующих лиц: Кирилла, Нестория и местного епископа Мемнона, причем последнего посадили под домашний арест в его собственном дворце.

На этой решающей стадии Собора, когда Кирилл выдвинул, как бы то ни было, догмат о «Богоматери» и «Богородице», в настроении двора «по причинам, которые частично остались непроясненными, наметился поворот» (Библиотека отцов церкви/ Bibliothek der Kirchenvater). Кирилл вскоре бежал из-под стражи и в конце октября объявился в Александрии. Там он отблагодарил тюремщиков, которые способствовали его бегству, зачислением их в тамошний клир, нб прежде всего через своих агентов в столице как мог ратовал за продолжение Собора, так сказать, а 1а Кирилл. Теперь сей муж, который столь часто и с таким пафосом говорит о «харизме Церкви» (К. Ранер/ К. Rahner), которого папа Целестин I называет «мой святой брат Кирилл», «bonus fidei catho-liсае defensor* («усердный защитник католической веры»), «probatissimus sacerdos» («справедливейший священнослужитель») и «vir apostolicus» («апостольский муж»), которого Афанасий Синайский прославляет как «печать Отцов», вообще, имя которого остается в церковной и догматической истории символом избранного орудия, великого защитника и спасителя ортодоксии — так вот, этот самый муж теперь расточительно проливал золото александрийской церкви на императорский двор, который был наводнен его клевретами и ищейками. Святой подкупал людей Бога и светских людей, подкупал всех, кого только можно, и все это — лишь «во имя веры, которая находилась под угрозой» (Грильмейер/ Grill-meier). «Последние теологические переговоры.., — донельзя искажает этот период, с церковного дозволения к печати, доминиканец Камело/ Camelot, — все это вещи, на которых мы не будем останавливаться подробно, поскольку они не имеют непосредственного отношения к собору»70.

Мы же задержимся тут еще на некоторое время, поскольку вряд ли кому-либо придет в голову, что александриец наводнил двор своими «евлогиями» из благотворительных побуждений.

Св. Кирилл, награжденный — заклейменный! — декретом церемониальной конгрегации от 28 июля 1882 г. высшим титулом католической церкви «Doctor ecclesiae» («Доктор церкви»), с купеческой щедростью в нужный момент он мог все поставить на карту — жертвовал принцессам и придворной камарилье лично и через подставных лиц дорогостоящие страусиные перья и ткани, ковры и мебель из слоновой кости. Высшим чиновникам подсовывались огромные суммы — «его известные средства переубеждения», как иронизирует Несторий, у которого, правда, вскоре пропала охота к иронии — его «золотые стрелы», деньги, много денег. Деньги для жены начальника императорской резиденции, деньги для влиятельных евнухов и камеристок, которые получали до 200 фунтов золотом. Вследствие всего этого, александрийский престол, хотя и весьма состоятельный, был вынужден сделать заем в 1500 фунтов золотом (100 тысяч золотых), не смог расплатиться и остался в больших долгах. (Когда преемник Кирилла Диоскор приступил к обязанностям, он нашел казну пустой — все ушло на эти подкупы.) Короче говоря, учитель церкви Кирилл шел на «широкомасштабный подкуп» (Каспар/ Caspar), не нанося ущерба своей святости — напротив, даже подтверждая ее таким способом. Иезуит Грильмейер/ Grillmeier с удовлетворением отмечает, что все эти мероприятия Кирилла «попадали точно в цель». В подлинных актах Собора сохранился список «подношений», сохранилось письмо Епифания, архидиакона и личного секретаря (syncellus) Кирилла к новому константинопольскому патриарху Максимиану — по-видимому, самый ранний источник, в котором упоминается о «подношениях», а подробный перечень их содержится в приложении к письму. Отец церкви Феодорит, епископ Кирский, сообщает об этом как очевидец71.

Догмат дорогой, спору нет. Но остается догматом и по сей день. Успех оправдывает средства. А в данном случае успех не просто оправдал того, кто его достиг, но и послужил одним из источников его святости. Ведь благосклонности Святого Духа добивались и добиваются очень часто, и теология, точнее то, что из нее можно извлечь, как правило, влетает в копеечку. Деньги в делах религии и власти задействовали» с довольно ранних пор, а чем дальше — тем больше. Иезуит Вахт/ Bachi вскользь упоминает о «больших суммах на подкуп», на которые «патриархи Александрии никогда (!) не скупились» — впрочем, это относится и к другим высшим иерархам церкви, например, римским! С помощью денег действовали и главы правоверных, и главы «еретиков». И христианские императоры расплачивались ими, принимали их. Уже первый из них -* Константин — не только осыпал клир деньгами и льготами (кн. 1, стр. 194, 203), но и раскошеливался в пользу бедных, дабы склонить их к христианству72.

Разумеется, некоторое значение имело и то, что Богоматеринство Марии стало догматом именно в Эфесе, центре поклонения фригийской Кибеле, языческой богине-матери, и покровительнице города Артемиде, паломничество в храм которой эфесцы наблюдали на протяжение многих веков. Артемида, почитаемая особенно в мае месяце как «спасительница», к которой взывали в молитвах, как вечная девственница, слилась с Марией. Последние приверженцы богини сохраняли в храме ее изображение «и все обломки разрушенных колонн и самок оленей, которые они заботливо складывали около этого изображения, в то же время разрушая й священном рвении все, возводимое христианами» (Мильтнер/ Miltner)73.

Кирилл, которому мир, среди прочего, обязан, как считает Алтанер/ Altaner, «самой знаменитой в древности проповедью о Марии» (Нот.; 4), если только она подлинна, что вызывает сильные сомнения даже среди католиков, посылал свои «золотые стрелы» точно в цель. Даже благочестивый, благословленный епископом «Справочник церковной истории»/ «Handbuch der Kirchengeschichte» не может не упомянуть «о масштабной акции подношений влиятельнейшим лицам столицы», в результате чего патриарх «взвалил на александрийскую церковь огромный груз долгов». В то же время, «Справочник», похоже, уязвлен тем, что «Несторий позднее охарактеризовал все это, как ни горько об этом говорить, как подкуп» — как будто это не было самым чудовищным подкупом. Как водится в столь деликатных вопросах, католики буквально обмусолили языки, приводя не менее деликатные объяснения. Так, теолог Эрхард/ Ehrhard, разумеется, выводит огромные взятки учителя церкви за пределы «современного толкования термина», иначе" того пришлось бы «решительно осудить», что непозволительно. Итак, он оправдывает это хорошо известным тогда «обычаем... не приближаться к любой (?) вышестоящей персоне с просьбой, но без подношения». Но даже для Эрхарда «наше уважение к этому святому было бы больше, если бы он не следовал этому обычаю, а уповал лишь на святость своего дела». А вот как раз этого-то они не мог.

Но константинопольский патриарх все больше терял почву под ногами. Настроение при дворе резко изменилось. Император Феодосии И, всю жизнь сильно зависевший от своего окружения, а к тому же теперь запуганный террором, который чинили монахи Кирилла, а также, возможно, письмом папы Целестина, который как раз тогда, в 431 г., внушает ему, что истинным правителем его Империи («iraperii rector») является Христос и Федосий должен защищать ортодоксию, т. е. правоверие, причем римлянин настойчиво подчеркивает приоритет религиозного перед всем «мирским» — император Феодосии II закрыл глаза на свержение Нестория. Тем более что тот и сам допустил ошибку, попросив отставки. Он отказался от своей епископской должности и просил государя всего лишь о предоставлении ему права на оглашение во всех церквах эдиктов, осуждающих «болтовню Кирилла», дабы простодушным не было причинено зло, 3 сентября 431 г. Несторий отправился в свой старый монастырь около Антиохии. 25 октября его преемником стал пресвитер Максимиан - полный ноль, который совершенно не мешал Кириллу. Равно как и папе.

Целестин поздравил Максимиана с «повышением» и удостоил его письмом, выдержанном в начальственных тонах, направил пространное пастырское послание константинопольскому клиру, как если бы он целиком находился под его началом. 15 марта 432 г. он вновь обрушился на свергнутого Нестория, сравнив его с Иудой, причем сравнение было не в пользу Нестория. Он бичевал его «безбожие», но был достаточно осторожен, «чтобы не называть его предательство «ересью», ибо не всякое безбожие есть ересь». Термин, который можно употреблять в разных смыслах*. Называя Нестория «грешником с затуманенным взором», он самого себя выставлял в наилучшем свете: «Восстановление спокойствия (!) в церкви и нынешнее благолепие я, промыслом Святой Троицы, большей частью отношу на свой счет, ибо это был я, я бросил семя...». И далее: «Чтобы удалить эту язву из тела церкви и вырезать ужасный гнойник, мы предоставили не только нож, но и исцеляющую повязку».

* Ирония автора. I г г g 1 a u b е (нем.) — ересь, заблуждение, неверное мнение. Следовательно, можно читать: «Не всякое безбожие есть заблуждение» или «Не всякое безбожие — неверном. (Примеч. ред.)

Кирилл, разумеется, тоже раструбил о своем триумфе на весь мир и не успокаивался, пока его заклятый враг, этот «хищный волк», этот «новоявленный дракон», этот «коварный человек с распухшим от яда языком», пусть и находящийся уже в отдалении и годами ведущий себя тихо, не оказался на подвластной ему территории/Сосланный поначалу в Петру (Вади-Муша, Иордания), он был в том же 436 г. переведен на край света, в почти безводный район Египетской пустыни с дивным названием «Оазис», место ссылки для ставших неугодными придворных чиновников и уголовников. Под надзором соглядатаев святого и всеми забытый Несторий, внутренне, однако, несломленный и до конца своих дней продолжавший считать себя правоверным, влачил жалкое одинокое существование. Его многократно переводили с места на место, пока, после тщетного прошения о помиловании, он не скончался около 451 г., Предположительно, в районе Панополя, Верхний Египет. Он оставил миру воспоминания, «Книгу Гераклида», свою (изданную в 1910 г.) скорбную биографию, в которой он проводит параллели с судьбой своего предшественника Иоанна Златоуста, а также Афанасия и Флавиана74.

Несторий пал жертвой согласованной игры Александрии и Рима и, наконец, жертвой двора. Папа Целестин I взывал к Феодосию о помощи, дабы укрепить свое господство. После Собора он без удержу славил монарха, называл его империю, употребляя слова пророка: «Империя на все времена». Этот славный титул Останется «неподвластным ни времени, ни старению. Ибо вечно то, что свершилось из любви к Царю вечному». Это полностью соответствовало его более раннему высказыванию: «Блаженна Империя, преданная служению делу Господа». В действительности же, в таком случае, блаженна не Империя, а папство. Пусть же так и будет. Ведь об этом-то и речь! Поэтому любая жестокость, подлость и низость — в порядке вещей. Вальтер Ульман/ Walter Ullmann справедливо подчеркивает, что именно папа теперь просил императора устранить из общества Нестория, уже проклятого приговором епископов. Иоганн Галлер/ Johannes Haller видит в этом свидетельство того, «насколько боялись и ненавидели низложенного», от которого даже ожидали возобновления пелагианского спора75.

Летописец Собора Камело/ Camelot предлагает нам типичный католически-теологический вывод. По вопросу о том, какой же из Эфесских Соборов считать «правильным», он сначала полагает, что многие современные историки «усматривают в этом Соборе лишь довольно печальное событие, прискорбную и запутанную трагедию», инсценированную александрийским «фараоном» (эпитет Луи Дюшесна/ Louis Duchesne, католика знаменитого, но изрядно критикуемого), а затем пишет, что в действительности «еще и сегодня очень многие ученые, и даже отличные, среди которых далеко не все явдяются ерегиками, чувствуют себя обязанными дать строгую оценку поведению Кирилла во всей этой истории, а тем самым — и всему Собору; и даже «опорочить» их». Бытует мнение, что Камело и сам склоняется к такому же выводу, поскольку он приводит веские аргументы в пользу Собора Нестория и Иоанна и столь же веские — против Собора Кирилла, сомнительность и безнравственность которого «совершенно очевидны». Далее он пишет: «Присутствия римских легатов достаточно, чтобы признать за Собором Кирилла вселенский характер, которого не имел синод восточных епископов. Таким образом, в единстве с папой пребывал Собор Кирилла, а не Собор Иоанна».

Итак, в очередной раз, как тысячекратно случалось в истории, оказывается: нужно просто действовать заодно с папой, и неправое тут же станет правым. И все же Камело пишет, что многие называют этот Эфесский Собор «разбойничьим» — ничуть не лучше, чем «Разбойничий синод» 449 г. в том же самом Эфесе. А Хорст Дальмейр/ Horst Dallmayr в своей книге «Четыре великих Собора», вышедшей в католическом издательстве «Кезель», говорит об этом собрании: «фиаско», «самый досадный Собор в церковной истории» — хотя присутствовавшие на нем папские легаты сочли, «что все происшедшее соответствовало канонам и церковным правилам76.

Сегодня в Эфесе сохранилось лишь несколько христианских памятников, прежняя соборная церковь лежит в руинах, а в Измире, самом крупном городе в округе, на 450 тысяч жителей приходится около 2 тысяч христиан77.

«СОЮЗ», ПОЧТИ НЕВЕРОЯТНАЯ ТОРГОВЛЯ ВЕРОЙ И МОШЕННИЧЕСКАЯ ПРОДЕЛКА КИРИЛЛА С МОНАХОМ ВИКТОРОМ

Но когда ветер вновь переменился и весь Восток захлестнули протесты, Кирилл, чье золото и ловкость одержали победу, ради своего положения отказался от всех теологических воззрений, которые он отстаивал в Эфесе. Оба синода, несмотря на то что папа Целестин уже в марте 432 г. неоднократно поздравил Собор с успешной работой, на самом деле разошлись абсолютно не примиренными. После некоторых колебаний, Кирилл уже в 433 г, пошел на догматическую капитуляцию. Он отказался от существенной части своих определений и подписал символ веры, который и Несторий принял бы в большей части, если не целиком. В формуле унии Кирилл теперь признал различие между человеческими и божественными свойствами Христа, прежде им отрицавшееся, и стал сторонником типично двусмысленной, компромиссной формулы: Христос есть истинный Бог и истинный человек в «неслиянном единстве», а как следствие: Мария — Богоматерь. «В конце концов это подписал бы и Несторий» (Галлер/ Haller). Да, ныне даже для считающего себя христианином Хорста Даймейра/ Horst Dallmayr «осталось не так много людей; сомневающихся, что Несторий этот символ унии подписал бы от всего сердца. У него просто не было такой возможности, так как никто не представил ему это на подпись». Формула унии слово в слово совпадает с текстом письма-протеста» против «Анафематизмов» Кирилла — знакового документа, который составил, вероятно, Феодорит Кирский и который антиохийские сторонники Нестория еще в 431 г. приняли в Эфесе и направили в адрес императорского двора. «Радуйся, небо, ликуй, земля», — взывает теперь Кирилл к Иоанну. В качестве ответной услуги за Кириллову подпись, антиохийцы теперь признали законность рукоположения нового Константинопольского патриарха Максимиана (на чем продолжал настаивать Кирилл, поскольку именно это было для него самым важным) и признали — что Зееберг/ Seeberg уподобляет «моральному самоубийству» — анафему его предшественнику Несторию.

При этом, они учили тому же, что и Несторий! Уже на обратном пути из Эфеса, на двух синодах — в Тарсе и в самой Антиохии — они с негодованием заклеймили Кирилла как аполлинариста (это слово, используемое ими как ругательство, весьма часто в полемических посланиях) и отлучили от церкви св. учителя церкви вместе с его приспешниками. Епископ Александр из Иерополя продолжал настаивать на опровержении Кирилловых анафематизмов, а оппозиционеры во главе с епископами Элладнем из Тарса и Евферием из Тианы требовали от нового папы Сикста III осуждения александрийца. От Иоанна отпали целые провинции. Но Феодосию не нужен был поповский спор. Он привлек к делу Симеона Столпника, святого, над которым многие потешались в старое и новое время (Гиббон, Теннисон, Галлер). Этот высоко чтимый церковью святой простоял сначала семь лет на маленьком столбе, а затем тридцать - на большом. Предполагается, что он вырвал из «идолопоклонничества» целые племена и, вообще, сотворил такое количество невероятных чудес, что даже для католиков это граничит с «неправдоподобием» (Ветцер/ Велье // Wetzer/ Welte). Однако против клира Симеон, столь щедрый на чудеса и видения, что его даже преследовали коллеги-монахи в монастыре Теледы, оказался бессилен. Даже когда трибун и нотариус Аристолай, специальный уполномоченный Феодосия, присланный в Антиохию, потребовал осуждения Нестория и всех его трудов, ориенталы продолжали сопротивление на синоде. Лишь после обращения патриарха Иоанна к «светской власти» и решительного вмешательства императорских чиновников, сирийский епископат подписал анафему Несторию, за исключением сплотившегося вокруг епископа-несторианца Александра из Иерополя незначительного меньшинства, члены которого были разжалованы и по инициативе патриарха сосланы в Египет. Коррупция и сила вновь одержали верх. Иоанн же, в 431 г. вместе со всеми своими прелатами сместивший Кирилла в Эфесе, теперь писал: «Низложив Нестория, мы выразили согласие (с правоверными епископами в Эфесе)!»78

Это был почти невероятный торг между патриархами Кириллом и Иоанном, впоследствии получивший название «уния». К нему приложили руку и два папы: Целестин I, а после его кончины — Сикст III, который с самодовольством, граничащим с цинизмом, писал Иоанну: «Исход этого дела показал Тебе, что значит быть с Нами заодно». В память об Эфесском Соборе этот папа украсил перестроенную им церковь Сайта Мария Маджоре мозаичными изображениями Мадонны.

Многие епископы вне сферы влияния Кирилла резко нападали на него, например, епископ Суксенсий из Диокесарии или Валериан из Тарса. Даже часть его приверженцев, среди которых был и ближайший сподвижник Акакий из Милитены Армянской, антипод Нестория, были настолько возмущены, что Кириллу пришлось выслушивать упреки, давать объяснения, в общем, страшно и беспардонно изворачиваться, чтобы не лишиться всех своих сторонников. Тем временем Иоанн, связанный с Несторием давней дружбой, оказался предателем. И вообще, антиохийцы все больше оказывались обвиняемыми, в то время как Кирилл и Александрия, как центр силы, торжествовали. Вскоре после того Феодосии II и Валентиниан III распорядились о сожжении всех трудов Нестория. «Посмотри же, возлюбленный брат мой, — так расхваливал «всемилостивейших и всехристианнейших императоров» папа Сикст, обращаясь к антиохийскому патриарху, — с какой чуткостью они посвятили себя делу религии; они неустанно размышляли и не думали ни о чем мирском, пока не потрудятся довольно во имя небесного... Они посвятили себя делу Того, кто никогда не отказывался потрудиться во благо их Империи. Они знают, что усердствуют для Того, кто вернет с щедрыми процентами. О том следует петь нам хвалу, что мы свидетели союза земных владык с Царем небесным».

Трон и алтарь! «Дай мне, о император, землю, очищенную от еретиков, и за это я дам тебе небо. Уничтожь вместе со мной верящих ложно, и я вместе с тобой уничтожу персов!» Так восклицал Несторий уже в своей первой проповеди. Тем временем, он сам оказался «еретиком» — и сокрушен. За исключением существующей в сирийском переводе «liber Heraclidis» («Кмиги Гераклида»), от него уцелели, в основном, фрагменты, хотя сам он и не был «несторианцем» и вовсе не выступал против формулы, которую вскоре провозгласили в Халкидоне как правоверную. До самого конца он заявлял о своем «правоверии» — уже его современники говорили о «трагедии Нестория». И по сей день не доказано, что он был «еретиком». Видные исследователи пытаются оправдать его. Историк догматики Рейнольд Зееберг/ Reinhold Seeberg, толкуя убеждения Нестория по «Книге Гераклида», в которой, кроме язвительной критики Кирилла, присутствует и собственная позиция Нестория, приходит к выводу: «На деле в этом учении нет ничего «еретического»... В конечном итоге, оно полностью совпадает с Львом и выводами Халкидона. Разница лишь в том, что последние ограничиваются общими обвинениями и утверждениями, в то время как Несторий столь же добросовестно опровергает своих противников, сколь и развивает свои собственные воззрения. Вряд ли является преувеличением, когда его книгу называют самым значительным и мудрым опытом разрешения христологической проблемы в истории ранней церкви». Насколько «еретическим» было его учение, пишет католик Франзен/ Franzen, «по сей день остается неясным». Прежде всего потому, что на этой стороне редко признаются в тяжких заблуждениях и преступлениях.

Но несториане, теперь открыто гонимые, толпами бежали в Персидскую империю. Там, где их принимали хорошо, они еще больше ослабляли и без того слабый католицизм. В 485 г. главы обеих церквей — несторианец Барсум из Нисибиса и католик Бабуе из Селевкии — отлучили друг друга от церкви. В том же году Бабуе был казнен. А несториане, после Собора в Селеквии (486 г.) официально отделившись от католиков, существенно расширили сферу своего влияния. Их острая полемика с монофизитами привела к новому противостоянию. Тем не менее они продолжали расширяться. На рубеже V—VI вв. они достигли Цейлона и тюркских народов Центральной Азии. В VII в., продвигаясь вдоль Великого шелкового пути, они достигли Китая, где христианство терпели почти два столетия. Многие, как пишет католикос Тимофей I (780— 823 гг.), «взяв с собой только посох и суму, пересекли моря и достигли Индии и Китая». В XIV в. монгольские завоевания предопределили стремительный и глубокий откат. В XVI в. многие несториане, так называемые халдеи и малабарские христиане, присоединились к Риму, В XVII в. многие несториане стали монофизитами (яковитами). Но еще и в XX в. в Ираке, Иране и Сирии сохранилась (небольшая) церковь несториан. Свыше 100 тысяч несториан живут в Курдистане, около 5 тысяч — в Индии и 25 тысяч — в США. Но Несторий продолжает оставаться проклятым Богом «еретиком», в то время как уже Собор в Халкидоне чествовал Кирилла как второго Афанасия и увенчал его титулом «защитника ортодоксальной и безупречной веры»79.

В действительности святой был страшно хитер, как, без сомнения, и очень многие другие князья церкви, которые между тем не становятся святыми, а тем более учителями церкви. Этот «защитник веры» с исключительной ловкостью борьбу за устранение своего противника представлял борьбой за веру, а не за власть. Теперь же, когда он добился власти, оказалось, что вера не так уж и важна. Еще недавно он грозил Несторию словами Господа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч», теперь же, после сокрушения Нестория, весной 433 г. он признается Иоанну Антиохийскому, что «помнит слова Господа: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам». Ведь и его учили молиться: «Господь, Боже наш, даруй нам мир, ибо так Ты даруешь нам все». Вот он все и получил!80

Все, что было прежде — не в счет. Так же думал и Иоанн, писавший Кириллу: «Что касается причин этих разногласий, то сейчас, в мирное время, нам не стоит останавливаться на них. А Кирилл вторит ему: «Не стоит разбираться в том, каким образом возник раскол. По-моему, более уместно думать и говорить о том, что актуально в мирные времена». И теперь он очень быстро «и окончательно убедился в том.*, что раскол был абсолютно необоснованным, а потому и ненужным». И с точки зрения веры, теперь все в порядке. Получив от «возлюбленного брата и товарища по служению Иоанна» поздравление с «безупречным символом веры», он в ответ на эти «святые слова» может только «констатировать: мы думаем так же, как Вы. Ибо есть подин Господь, одна вера, одно крещение» (Еф., 4,5)». Да, теперь все идет как по маслу. Кирилл, великий борец за веру и защитник ортодоксии, уже больше не настаивал на формулировках александрийской школы. Он принял формулу веры более умеренной антиохийской христологии. У него вдруг обнаружилась «высокая степень толерантности» (католик Эрхард/ Ehrhard). А нытики, критиканы, «непонятливые», «еретики», преисполненные «глупостью» и «небылицами», все, кто «привык ставить все с ног на голову», «извращать» Святой Дух, все, кто «жужжат подобно диким осам и говорят обо мне злые слова» — все они «должны быть осмеяны», им «необходимо заткнуть рот». «Их следует усовестить»81.

Торг об унии показывает, как мало значила вера для учителя церкви Кирилла. Ведь даже пелагианским спором, который не имел отношения к его жажде власти, он вряд ли интересовался, в то время как папа Целестин (который в деле Апиария не смог добиться победы над католическими епископами Африки) преследовал пелагиан в Галлии и Британии, и вплоть до края тогдашнего мира — до Ирландии, пока сам «не почил в бозе» (Грене/Grone)82.

Таким же мошенничеством, как «торг об унии», но, если угодно, меньшего масштаба, был трюк с монахом Виктором.

Виктор по всей видимости, аббат — был одним из обвинителей Кирилла из «кучки дерьма Александрии», чьи жалобы послужили поводом для созыва Собора. Он был наиболее опасен, так как пользовался особым уважением. Его обвинения против Кирилла были опровергнуты в Эфесе. И теперь, после Кирилловой победы, Виктор опасался за свою жизнь. С другой стороны, и Кирилл опасался авторитета и учености монаха, который импонировал даже императору. Теперь Виктору пришлось сделать заявление, будто бы он никогда не обвинял Кирилла. Эту чудовищную ложь он подкрепил клятвой, после чего ему было разрешено вернуться в свой александрийский монастырь. А Кирилл, святой учитель церкви, не только притворился, что поверил клятве, но и в своем собственноручном оправдательном письме разыграл эту подкрепленную клятвой ложь, «как сильнейший козырь» против императора. Он заявил, что Виктор был оклеветан, так же как и сам Кирилл. Виктор никогда, мол, не обвинял Кирилла, своего патриарха. Так они оба оказались безупречны83.

Благодаря Эфесскому Собору, александриец добился огромного триумфа, не столько теологического, сколько церковно-политического — ради чего все и затевалось. «Значение собора, — подчеркивает Генрих Крафт/ Heinrich Kraft, — в том, что в результате он привел к однозначному осуждению Нестория, а внесению ясности в христологический догмат он способствовал в незначительной степени». Это была победа, прежде всего, над патриархом Константинополя, столицы Империи, но одновременно и над правительством, которое поначалу благоволило Несторию. Патриархат Александрии, со времен Афанасия находившийся на подъеме, теперь достиг вершины своего расцвета. Кирилл стал руководителем церкви Востока и даже возвысил «свою мирскую власть в Египте над властью тамошних представителей императора» (Острогорский/ Ostrogorsky)84.

СВ. КИРИЛЛ — ГОНИТЕЛЬ ЕРЕТИКОВ И ИНИЦИАТОР ПЕРВОГО «ОКОНЧАТЕЛЬНОГО РЕШЕНИЯ»

Все вопиющее властолюбие этого святого — типичное для католицизма в целом — удовлетворяется под предлогом борьбы за веру. Причем опусы Кирилла, сохранившиеся не полностью, занимают десять томов Patrologia Graeca*. Больше сочинили только Августин и Иоанн Златоуст, Кириллу постоянно мерещится, что «церкви Бога» угрожает «множество ересей», «проклятые и безбожные учения» иноверующих христиан — «безбожников», которые «очень скоро будут низвергнуты в бездну преисподней», в «силок смерти», если они — чему он способствовал — не «примут позорный конец уже в этой жизни». Утомительный, оглушающе-хаотичный поток его ругательств становится понятным только на фоне его одержимости властью. Политику дьяволизации всех иноверующих христиан, характерную уже для первых веков (кн. 1, гл. 3), он проводит, пожалуй, даже в больших масштабах, вторя своему пресловутому предшественнику и учителю — св. Афанасию, «нашему благому и достославному отцу», которого ему, правда, удалось перещеголять в жестокости, но не в твердолобости. В стилистической же немощи они были, по меньшей мере, равны. Даже в католических кругах, что не случайно, в языке и манере изложения Кирилла находят «не много привлекательного». Его слог называют «тусклым, расплывчатым, рыхлым и перегруженным» («Библиотека отцов церкви»/ «Bibliothek der Kirchenvater»). А Алтанер/ Altaner и Штюбер/ Stuiber полагают, что «в литературном отношении его труды не многого стоят» — и это еще мягко сказано.

* Patrologia Graeca (лат.) — Греческие отцы Церкви. (Примеч. ред.)

Кто не хочет того, чего хочет он, может быть только «еретиком». Тому он приписывает «непонимание»; «гигантское», «безмерное невежество»; «ошибочные представления и испорченность» — ибо тот, кто учит иначе, всегда аморален. Ему он приписывает нарушение моральных норм», «греховность», «безумие», «фиглярство и пустую болтовню», «предельную глупость». Такие люди — «в высшей степени преступны», они «путанники и клеветники до мозга костей». Они «как бы опьянены или одурманены», они разложились на «дурных дрожжах», они «больны тяжким недугом незнания Господа», они преисполнены «безумием» и учениями «дьявольского происхождения». «Они искажают унаследованную нами веру, следуя выдумкам новоявленного дракона» — имеется в виду Несторий85.

Как и подобает святому, Кирилл просто не в силах остановить поток своих проклятий. И, разумеется, он требует, на этот раз обращаясь к императору: «Итак, долой блевотину этих людей...» «Долой всю болтовню и пустые разговоры, все безумие и всю ложь пышных фраз!» Как и Несторий, восклицавший в своей первой проповеди, обращаясь к императору: «уничтожь со мною еретиков...» и в мае 428 г. добившийся эдикта против всех «ересей», Кирилл считал само собой разумеющимся, что долгом правителя является истребление «еретиков». Ибо, грозит он, потрясая Ветхим Заветом, «если они не обратятся — сверкнет меч Господа». Господь был не только императором, прежде всего, Господь был Кириллом.

Сразу после своего избрания епископом 17 октября 412 Г; он резко выступил против дотоле терпимых и вполне «правоверных» новациан. Своей исключительной нравственной строгостью они не могли импонировать как раз Кириллу. Открыто противодействуя императорскому наместнику, он приказал закрыть их церкви, их самих изгонять, а их имущество, в том числе и личное имущество новатианского епископа Феопемпта, в нарушение имперского закона, было им прикарманено. «Библиотека отцов церкви» прославляет Кирилла за то, что он нанес «смертельный удар» многим сектам, разумеется — «пером», по мнению составителей, его «главным оружием». «О, безумие!» — вновь и вновь восклицает он. «О, невежество и безумие помыслов». «О, бабьи мозги и расслабленный разум, который в состоянии только лепетать...» Да, у «еретиков» — лишь «безбожные выдумки», «мерзкие басни» и «чистейший бред». Они постоянно пребывают на «вершине порочности». «Их глотки, воистину, разверстые могилы... на их губах гадючий яд». «О, опьяненные, отрезвитесь от своего дурмана!»**

Кирилл преследовал и мессалиан (от сирийского: msalyane — молящиеся), которых по-гречески называли евхитами, или энтузиастами. Эти аскеты, в большинстве своем, по-видимому, из простонародья, с длинными волосами и одетые во власяницы, избегали труда и старались служить Христу самоотречением и абсолютной бедностью. При этом они приветствовали, что особенно не нравилось католикам, совместное проживание мужчин и женщин, как выражение «братства». И хотя они были осуждены ранее, Кирилл настоял на том, чтобы в Эфесе еще раз были прокляты их учение и практика и тем самым загнал их в подполье. Разумеется, они подвергались гонениям и со стороны других. Константинопольский патриарх Аттик (406—425 гг.), которого хвалил папа Лев I, а греческая церковь чтит как святого (поминается 8 января и 11 октября), призывал епископов Памфилии изгонять мессалиан, как паразитов и мышей. Антиохийский патриарх Флавиан изгоняет их из Эдессы и всей Сирии. Епископ Амфилохий Иконийский подвергает их гонениям в своей епархии, равно как и епископ Летой из Милитены, сжигавший их монастыри — «разбойничьи логова», по определению отца церкви епископа Феодорита. Тем не менее мессалиане возродились в средние века в богомильстве87.

Всякий раз, когда Кирилл вступает в борьбу, на одной стороне образуется — что характерно для церковной политики двух тысячелетий — бездна заблуждений, безумия, глупости и одержимости. А на другой — он сам, т. е. безупречная правоверность. И его «мудрое и разумное изложение не может быть оспорено ни по одному пункту», как скромно аттестует он самого себя. Он и его сподвижники всегда в числе тех, кто утвердил свою веру на несокрушимой скале и сохранил благочестие до конца... Они смеются над бессилием противников. «С нами Бог...». Здесь всегда сияет «свет истины», а там — все преисполнено «неразумием и заблуждениями», там проповедуют «как бы во сне и под дураманом», там не знают «ни Писания, ни силы Господа! Так одумайтесь же, очнитесь от своего дурмана...»88.

«Самым ярким свидетельством его благородных помыслов, — прославляет Кирилла вышедшее при Гитлере очень большим тиражом и с церковного разрешения к печати «Специальное издание», — служит то, что и в борьбе он стремился соблюдать заповедь о любви к ближнему и, смирив свою врожденную резкость, не потерял самообладания даже перед лицом самой подлой злобы своего противника». Ведь и одному из новейших исследователей этот святой представляется «ученым, человеком интеллектуального склада», а его борьба против «ересей» — «достаточно сдержанной» (Жуассар/ Jou-assard). По крайней мере, на фоне его борьбы с язычниками иди, например, евреями!89

Патриарх Кирилл, сокрушаясь, что евреям не достает «понимания тайны» христанства, и говоря об их «болезни» и «духовной слепоте», называя их «распявшими», «убийцами Бога», обращается с ними в своих трудах «еще хуже, чем с язычниками» (Жуассар). В отличие от большинства старых отцов церкви (кн.1, гл. 2), он наносит им удары не только на литературном поприще. Уже в 414 г. сей «чрезвычайно активный» муж, этот «цельный характер» (католик Даниель-Ропс/ Daniel-Rops) экспроприировал все синагоги Египта и превратил их в христианские церкви. В Палестине, в свою очередь, евреи также подвергались все большему давлению. Их синагоги сжигались фанатичными монахами. Когда же Кирилл вызвал руководителей многочисленной еврейской общины Александрии и разразился угрозами, евреи якобы ответили насилием и ночной резней, что - по состоянию источников — нельзя ни подтвердить, ни аргументированно опровергнуть. Во всяком случае, теперь этот святой, не имея на то полномочий, лично возглавил огромную толпу, штурмующую синагогу. Она была разрушена, имущество евреев было захвачено, едва ли не как военные трофеи, а сами они, вместе с женщинами и детьми, были изгнаны. Не менее 100 тысяч человек, а возможно и двести, ^ без пожитков, без пищи. Изт-нание было тотальным, так что существовавшая уже свыше 700 лет еврейская община Александрии, крупнейшая в диаспоре, прекратила свое существование. Это стало первым «окончательным решением» в истории церкви. «Возможно, этот поступок Кирилла, говорится в «Библиотеке отцов церкви», — не свободен от бестактности и насилия».

Наместник императора Орест немедленно пожаловался в Константинополь, и тогда в Александрию примчалась орда Кирилловых монахов-пустынников, «уже издалека почуяв запах крови и ханжества» (Бьюри/ Вигу), Они поносили Ореста, крещенного в Константинополе, как идолопоклонника и язычника, и учинили насилие: пущенный камень пробил ему голову. И не вступись за него народ — он мог бы погибнуть. Совершивший покушение Аммон умер под пытками, а Кирилл воздал ему почести мученика, каковым его считали далеко не все христиане. В одной из своих проповедей он восславил монаха и 3 февраля 418 г. повелел увеличить численность своего штурмового монашеского отряда до 600 человек, несмотря на то, что императорский указ от 5 октября 416 г. сократил ее до 500 человек90.

Смерть «мученика», соответственно, повлекла за собой убийство Ипатии.

В ходе беспорядков в Александрии в марте 415 г., которые, по Лакарьеру/ Lacarrtere, не только произошли с согласия Кирилла, но и были спровоцированы им, была зверски убита Ипатия, известный всему тогдашнему миру и высокочтимый языческий философ, дочь математика и философа Теона, последнего из известных нам руководителей александрийского университета «мусейон»*. Учеником Ипатии был отец церкви епископ Синесий из Кирены, который в письмах величает ее «матушка, сестрица и учительница», «возлюбленный Богом философ». Среди ее слушателей были и христиане. Например, с ней любил общаться — к вящей досаде Кирилла — и praefectus augustalis** Орест. После того как патриарх распалил народ, в своих проповедях клеймя Ипатию как колдунью и распространяя о ней клеветнические слухи, на нее предательски напали монахи Кирилла под водительством клирика Петра, затащили в церковь Каисарион, сорвали одежду и буквально искромсали осколками стекла, а ее расчлененное тело было публично сожжено — «первая отмеченная в истории охота на ведьм» (Тисе/ Thiess)91.

* «Мусейон» (греч.)— основанная Птолемеями в III в. до н. э. в Александрии научное учреждение. (Примеч. ред.)

** Praefectus augustalis (лат.} —наместник императора. (Примеч. ред.)

Более того, заодно начали преследовать и язычников: А патриарх Кирилл всеми рассматривался как «духовный отец преступлений» (Гюльденпеннинг/ Gulden penning). Даже вышедший в 1970 г. (с Imprimatur) сборник «Реформаторы церкви» пишет о нем, как об одном из величайших католических святых: «Он, по крайней мере (!), морально ответственен за подлое убийство благородной язычницы Ипатии». Ведь и христианский историк: Сократ, который на фоне своих собратьев больше других стремится к «объективности», сообщает, что народ обвиняет в этом преступлении Кирилла и александрийскую церковь. «Итак, можно быть уверенным, что благородная и высокообразованная женщина была самой знаменитой жертвой фанатичного епископа» (Тиннефельд/ Ttnnefeld). У язычества в Египте били гораздо более сильные, чем принято думать, позиции. В так называемом народе были большие языческие группы, в высших слоях, особенно среди интеллигенции, встречались выдающиеся личности, настроенные антихристиански92.

Язычники, с которыми он боролся так же, как его предшественник и дядя Феофил, для Кирилла в принципе ничем не отличались от евреев. Они должны быть «повержены», как поверг их прославляемый Кириллом Осия, «который сжигал идолопоклонников вместе с их рощами и алтарями, искоренял все виды колдовства и гаданий и подавлял все уловки дьявольского обмана». Кирилл не преминул добавить: «Тем самым он обеспечил своему правлению признание и похвалу авторитетов; по сей день им восхищаются все, кто ценит богобоязненность»93.

Однако этот святой преступник, человек, который, с одной стороны, утверждает, что греческие философы все лучшее списали у Моисея, а с другой — сам часть своих собственных излияний, в большинстве своем столь же скучных, сколь и напыщенных (тридцать томов только «Против безбожника Юлиана» — ровно по десять томов на каждый том книги Юлиана «Против галилеян»!), переписал у других; этот Кирилл, неоднократно изобличенный во лжи, клевете на Нестория, огромных взятках, Кирилл, виновный в экспроприациях в пользу церкви и в свою собственную, в ссылках, массовых жестоких изгнаниях, в соучастии в убийстве, этот дьявол, который вновь и вновь доказывал, выражаясь его собственным слогом, сколь «велик риск» «оказаться врагом Бога и, отклонившись с пути долга, как-нибудь его прогневить» — уже вскоре прославляется как «защитник истины», «пламенный поборник точности». Инициатор первого в истории христианской церкви «окончательного решения», за которым последовали еще многие и многие «окончательные решения», становится «благороднейшим святым византийской ортодоксии» (фон Кампенхаузен/ v. Campenhausen), одним из ярчайших святых римско-католической церкви, «doctor ecclesiae» и учителем церкви. Ведь даже после гитлеровского уничтожения евреев он остается для католиков «в полном смысле этого слова, добродетельнейшим мужем» (Пиней/ Pinay)! При этом, еще в XVI в. католик Л. С. Ле Ней де Тиллемон с мягким и столь свойственным этой среде цинизмом иронизирует: «Кирилл — свят, но нельзя сказать того же о его поступках». Кардинал Ньюманн, по всей видимости, сбившись с толку, почему-то противопоставляет «внешние проявления» Кирилла его «внутренней святости»94.

У одного из исследователей, некоего Геффкена/ Geffcken, вопреки его стремлению к непредвзятости и попыткам «искать доброе в обоих лагерях», Кирилл «раз за разом вызывает резкое» неприятие. Он находит у него: «фанатизм без подлинной, не говоря уже яркой, страсти; ученость без глубины; усердие без скрупулезности, неуклюжую задиристость без диалектического навыка и, в конечном счете — отсутствие честности в борьбе...» Таково мнение не только Геффкена, но, пожалуй, почти всех некатолических историков^ и оно не беспричинно95.

Когда великий святой умер, весь Египет вздохнул с облегчением. В письме, возможно, апокрифическом, но приписываемом отцу церкви Феодориту, отражено всеобщее облегчение: «Наконец, наконец-то он умер, этот скверный человек. Его кончина обрадует переживших его, но мертвецам не позавидуешь»96.

О том, какие люди окружали патриарха, подробнее рассмотрим на одном примере.

НАСТОЯТЕЛЬ МОНАСТЫРЯ ШЕНУТЕ ИЗ АТРИБЫ (ОК. 348—466 ГГ. !)

Шенуте (на языке жителей Саиса: сын Бога) находился в свите Кирилла на Эфесском Соборе, где ему суждено было «сыграть выдающуюся роль» («Энциклопедия теологии и церкви»/ «Lexikon fur Theologie urad Kirche»). Мальчиком он пас скот в Верхнем Египте - нередкое начало большой христианской карьеры. Он довольно рано попал в Белый монастырь своего дяди Пгола. Там его часто и строго наказывали, и во искупление он так рьяно постился, что, согласно его ученику Визе, стал «кожа да кости». С 383 г. он сам стал настоятелем Белого монастыря под Атрибой, недалеко от Фив. Это был двойной монастырь, и под началом Шенуте порой находилось до 2200 монахов и 1800 монахинь. Но даже Иоганн Лейпольдт/ Johann Leipoldt, современный биограф Шенуте, склонный оправдывать своего героя и подчеркивать, что тот был «больше, чем просто жестокий тиран», описывает как он, «наделенный богатырской силой», неутомимо истязает «язычников и грешников». Лейпольдт говорит о «сильном герое», который «столь же скор на кулак, как и на язык...» Шенуте, «великий аббат», «пророк», «апостол», не чурался ни откровенного обмана, ни убийства собственной рукой. Более того, своих монахов он мог даже за малейшие «проступки»: смех или улыбку — десятилетиями варварски истязать, а то и забить до смерти. Для описания подобных случаев Виза в своей «Жизни Шенуте» регулярно пользуется одной и той же фразой: «...земля разверзлась, и богохульник живым рухнул в ад»97.

Истязания особенно популярны у теократических групп. Избивали не только во имя «улучшения» или укрепления собственного «авторитета», но и для магического очищения и устранения вредных миазмов. Уже в иудейском религиозном праве существует телесное наказание, но не более 40, а затем и 39 ударов палкой. (Египетским правом разрешалось 100, а греческим — 50 и 100 ударов.) В христианские времена порка сохраняется и применяется часто; правда, теперь при определении Меры наказания, что примечательно, учитывается социальный статус наказуемого! Порка применялась и в качестве епитимьи. Так, Шестнадцатый синод в Толедо (693 г.) распорядился за идолопоклонничество или блуд наказывать лиц низкого сословия ста ударами, однако минимум с V по XIX вв. порке подвергали не только простых мирян, но и самих священников. Постоянно и особенно изощренно применялись телесные наказания в монастырях. Еще Жан Поль/ Jean Paul писал: «Католического послушника доколачивали до монашества»98.

Шенуте, впадавший то в экзальтацию, то в глубокую депрессию, каждую мелочь фиксировал на бумаге, любую ерунду возводил в ранг государственного преступления. При этом его интересовало «не исполнение важных монастырских правил, но исполнение ело воли как руководителя»99.

Правда, временами он осознавал всю жестокость своего правления и признавался, что Господь советует ему «прекратить эту большую войну». Он дает обет править мягче и предоставлять грешников суду небесному. Но подобные порывы редки. Как предполагает Лейпольдт, он действует жёстко, возможно, еще с большей беспощадностью, нежели это предписывалось монастырским каноном. В любом проступке надлежало признаться. Доносительство поощрялось и даже вменялось в обязанность. Он собственноручно избивал монахов, так что они часто корчились на полу от боли. Когда один из них скончался от его побоев, Шенуте нашел себе софистическое, вернее, христианское оправдание. Бенедектинец Энгбердинг/ Engberding называет его «натурой, прекрасно сознающей свое положение». Шенуте —святой коптской церкви (поминается 7 абиба, т. е. 1 июля)100.

Отношение Шенуте к тем, кто отрезал себе гениталии «ради очищения», также говорит о его жестокости. Разумеется, сексуальные связи или рукоблудие подрывали строгость затворничества. Монахам запрещалось беседовать друг с другом в темноте, а монахиня даже на смертном одре не могла проститься с родным братом! Лекарю-монаху запрещалось врачевать женщин, а также детородный орган мужчин. В результате, похотливые фантазии цвели пышным цветом. И эти «прегрешения» постоянно фигурируют в реестрах грехов Белого монастыря. Тех же, кто, «желая очиститься», отрезал свой пенис — что церковь, при всем ее безумном стремлении к целомудрию, запрещала ~- святой, ничтоже сумняшеся, выбрасывал за пределы монастыря. «Положи их, истекающих кровью из ран, на ложе и вынеси на дорогу... Пусть они станут (устрашающим) примером для всех прохожих». Совсем уж немилосердным он, правда, не был. Во всяком случае, он позволяет — это всего лишь разрешение, но отнюдь не правило — этим членовредителям во имя исцеления души околевать не прямо под стенами Белого монастыря. Ибо, «если ты хочешь этого во имя Бога, то передай этих их родственникам, дабы они не умирали рядом с нами...»101

Лишь монахинь аббат не избивал лично — видимо, боялся искушения. В этих случаях его замещал постоянный уполномоченный некий «старец». И «мать-аббатиса», настоятельница монастыря, обязана была ему, «отцу», сообщать обо всех нарушениях, после чего он назначал количество ударов. Лишь послушниц можно было пороть в любое время, не испрашивая его согласия. В обоих монастырях, как и во всех остальных, были и дети, хотя об их пребывании там известно не более того, что их телесным наказаниям отводилось «большое значение»; «в Белом монастыре дети всегда пользовались преимущественным правом быть битыми». Их горестное существование в христианских монастырях заслуживает основательного изучения. Равно как и судьба детей в нынешних «христианскрс» приютах!102

О побоях, которые аббат Шенуте назначал монахиням, сообщается в своеобразном письме, сохранившемся в литературе коптского монашества: «Феное, дочери Апа Гермефа, о которой вы нам вначале сообщили, что она совершила дурные преступления и украла — тридцать ударов палкой.

Сестре Апа Псироса, о которой вы нам вначале сообщили, что она тайно унесла нечто — двадцать ударов палкой.

Софии, сестре младшего старшины, о которой вы нам сообщили, что она упрямо и беспричинно спорила с теми, кто ее наставлял, и многими (другими), и дала пощечину или ударила по голове старшую — двадцать ударов палкой.

Дшенбиктор, сестре младшего Иоанна, о которой вы нам сообщили, что ее помыслы и сознание несовершенны — пятнадцать ударов палкой.

Таесе, сестре младшего Пшаи, о которой вы нам сообщили, что она бегала к Сансно, в дружбе и телесном влечении — пятнадцать ударов палкой.

Такусе, прозванной Ребеккой, чей рот научился лживым и самолюбивым речам — двадцать пять ударов палкой.

Софии, сестре Захарии — десять ударов палкой. Мне ведомо за что.

А ее сестра Аполле тоже заслужила удары палкой. Но, во имя Господа и ради покровительства, которым она пользуется, мы прощаем ей на этот раз как то запрещенное общение, так и наряд, в который она обрядилась в тщеславном желании... Ибо я знаю, что ей этого (ударов палкой) не вынести, поскольку она очень жирна и толста...

Софии, сестре Иосифа — пятнадцать ударов палкой. Мне ведомо за что.

Сансно, сестре Апа Гелло, которая говорит, что наставляет других — сорок ударов палкой. Ибо иногда она, преисполненная дружбой, бегала к своей соседке, иногда же лгала о тщетных, преходящих вещах, тем самым нанося вред своей душе, которой не стоит и весь мир, а еще менее того картинка или чаша для питья или кубок, о которых она лжет.

Все эти (удары) нанесет им старец своими руками (то есть, лично) по их ступням. Они же должны сидеть на земле, а староста и Тахом должны держать их ему, а вместе с ними старшие женщины. А также те старцы... придерживающие их ступни до тех пор, пока он не прекратит их наказывать, как и нам приходилось вначале делать с некоторыми. Тех же, кто как-нибудь будет предатствовать ему, он должен, придя к нам, назвать. Мы наставим вас, как с ними следует поступить. Если же он захочет нанести им больше ударов — хорошо, пусть будет так. Но если он захочет нанести меньше - то ему решать. Если он хочет кого-то отвергнуть — хорошо. Если же его сердце довольно некоторыми из вас, и он захочет на этот раз простить... — хорошо»103.

Часто применявшемуся наказанию изгнанием, иногда предшествовали заключение и порка. Но эти и другие чудовищные вещи теолог Лейдольдт оправдывает результатом: «Успех налицо: Шенуте практически спас свой монастырь от опасности слишком стремительного роста. Впоследствии к правилам и к их жестокости привыкли...»104

БОРЬБА СВ. ШЕНУТЕ С ЯЗЫЧНИКАМИ: РАЗБОЙ, РАЗОРЕНИЕ И УБИЙСТВА

Деятельность Шенуте не исчерпывалась интенсивным и широко применяемым битьем. Его террор, главным образом, ассоциируется с искоренением язычества в Египте. В тех краях, где уже Климент Александрийский считал, что люди, поклоняющиеся идолам, «хуже обезьян» (ср. кн. 1, стр. 169), оно проводилось с конца IV в. в самых насильственных формах105.

Истребительные походы всегда проходили под водительством епископов и аббатов, для которых даже самые прекрасные Храмы были очагами заразы и оплотами дьявола. Самыми ярыми разрушителями выступали «черноризые свиньи» — так греки называли монахов, которые выглядели, как люди, но жили, как свиньи. Эти аскеты были прирожденными разрушителями, а подавленные инстинкты лишь усиливали их агрессивность, к тому же ряды их пополнялись всевозможными сумасбродами и несуразными личностями. Даже происхождение наиболее выдающихся из них говорит о многом: Шенуте — пастух, Макарий — контрабандист, Моисей — грабитель с большой дороги. Антоний — двоечник Их ученики и единомышленники предпочли «антикультуру» и снискали уважение христианского мира, не в последнюю очередь, благодаря тому, «что вышли на бой с дьяволом почти как «профессиональные боксеры» (Браун/ Brown),106.

Взбудораженными ордами, зачастую в звериных шкурах, проносились они по стране, опустошали храмы, сжигали и уничтожали шедевры искусства при малейшем подозрении, что они представляют собой изображения идолов. С Тех пор как государственные чиновники ослабили борьбу с язычеством, монахи взяли это дело в свои руки. Они всегда тут как тут, если уничтожается древняя святыня, сжигается «еретическая» церковь или синагога, а также — если запахнет деньгами. Толпы жаждущих добычи дотла опустошали заподозренные в неверии поселения. «Монахи совершают множество преступлений», — отважился пожаловаться епископу Амвросию император Феодосии I и 2 сентября 390 г. приказал выслать их из городов (впрочем, 17 апреля 392 г. император отменил свое распоряжение). Не исключено, что он вспомнил об одном тексте Либания, высокочтимого, убежденного язычника (от которого сохранилось множество речей и более полутора тысяч писем, которые делают его одной из наиболее понятных нам личностей в античности). Этот текст посвящен монахам, которыми столь пылко восхищались христиане: «Они сжирают больше, чем слоны, и опустощают кубок за кубком», но наловчились скрывать свой образ жизни «искусственной бледностью лица». Цтак, Либаний жалуется в 389 г. в своем послании императору «Pro templis»*, что монахи, подобно диким потокам, проносятся по стране и опустошают ее, разрушая храмы. «Они штурмуют святыни, о, император, хотя еще существует твой закон, таскают за собой поленницы дров, вооруженные булыжниками и мечами, а то и без всего этого, полагаясь лишь на свои руки и ноги. После этого, как если бы это добро было бесхозным, они срывают крыши, валят стены, разбивают изображения богов и разрушают алтари. Священнослужителям остается выбор между молчанием и смертью. Разрушив один храм, они спешат ко второму, к третьему и, в насмешку над законом, хватают трофей за трофеем»107.

* «Рго tempi is» (лат.) — «В защиту храмов». (Примеч. ред.)

На разрушение храмов требовалось государственное разрешение. Закон, дозволяющий это на территории Сирии, был издан в 399 г., а на Западе, где римская аристократия все еще хранила верность старой религии, храмы в том же году пребывали под защитой закона. Однако в 407 r.f согласно основному закону, изданному при Стилихоне, все языческие храмы в окрестностях Рима были конфискованы. На Востоке Феодосии II в 435 г. распорядился об окончательном закрытии храмов, их очищении (от язычества) или разрушении. Однако это надлежало делать без лишней шумихи (sine turba ас tumult и). А поскольку власти, чиновничество и солдаты зачастую относились к язычеству более терпимо, нежели дозволялось принятыми под давлением клира указами, этот клир, совместно с простым людом, без всякого права на то, занимался стихийным разрушением храмов. Для описания этого существует эвфемизм: «христианизация». На самом же деле это были «хрустальные ночи»* античности. Хотя иезуит Гризар/ Grisar и пытается доказать, что «иногда или даже в большинстве случаев это происходило в ответ на организованные язычниками беспорядки», В восточных провинциях, где христианство преобладало, а сопротивление язычников носило «академический» (Джонс/Jones) характер, уже во второй половине IV в. все больше и больше храмов разрушалось, причем фанатичные толпы нередко в кровь избивали староверующих. Известно, что те по возможности отбивались. Но сведения об этом скудны108.

Террор был загодя подготовлен публицистически, в чем принимал участие и Шенуте.

В своих трафаретных пасквилях он осыпает оскорблениями «идолов» и «идолопоклонников», почитателей деревяшек, камней, «птиц, крокодилов, диких животных и домашнего скота». Он высмеивает зажигание огней и курение ладана (что и по сей день практикуется в католицизме), но не для «богов», а — колоссальная разница — для Бога (и его «святых»). При этом Шенуте применяет тактику, и по сей день популярную в религиозных, особенно в католических, кругах: перед народными массами он клеветал грубо и примитивно, разжигая ненависть и фанатизм, а в благородном обществе брал серьезный тон и старался, как бы трудно ему это ни давалось, завоевать собеседников изысканными манерами. «И поскольку Шенуте не испытывает к язычникам и отправлению их культов ничего, кроме презрения, он восторженно приветствует ту кровавую войну, которую ведет в его время христианская чернь против последних эллинистических жрецов» Он восхваляет «справедливых правителей и полководцев», разрушающих храмы и низвергающих идолов. Он радуется, когда статуи... уносят прочь. Ему по душе христианские частушки, высмеивающие язычников и их храмы» (Лейпольдт)109.

* «Krtstallnacht» (йен.) — «хрустальная ночь»: название организованных фашистами еврейских погромов в Германии в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. (Примеч. ред.)

Шенуте, враг науки, яро ненавидевший эллинов, католический зилот*, громогласно восхвалявший всех сильных мира сего, которые уничтожают храмы и статуи богов (последнее, по крайней мере после убийства императора Юлиана, по мнению Функе/ Funke, «стоит на повестке дня») этот «великий аббат» продолжал опустошать страну. Во главе толп по-армейски вымуштрованных, хорошо распаленных и изрядно оголодавших аскетов — мясо, рыба, яйца, сыр и вино были исключены, разрешался лишь хлеб и одна порция горячей похлебки в день — он врывался в храмы, грабил их, громил и сбрасывал в Нил «идолов». Однако все, что представляло ценность, что сулило деньги, уносилось в его монастырь. За год до своей кончины якобы в возрасте 118 лет, он подверг подобному набегу один из фиванских храмов. Но теолог Лейполедт не может не причислить к бесспорным «заслугам» Шенуте то, что «после 450 г. в Верхнем Египте старым богам больше не поклонялись»110.

* Зилот {греч. zelotat — ревнитель) — представитель радикального крыла иудейских повстанцев в Палестине в период Иудейской воины. (Примеч. ред.)

Святой неоднократно собственноручно упразднял храмы своей родины. «Пример его архиепископа Кирилла вдохновил его на то, чтобы добиться больших успехов таким легким и удобным способом», — пишет Лейпольдт и приводит в качестве примеров сожжение языческого святилища в близлежащем Атрибе и храма в деревне Пнеуит (Плеуит). «Язычники, видевшие его деяния, не смели защищаться. Одни бежали, «как лисы от волков». Другие лишь умоляли: «Взгляните на наши святыни», что значило: пощадите святой храм. Лишь немногие находили в себе мужество грозить Шенуте. Мол, если ваши претензии обоснованы, вы можете обратиться в суд и там доказывать их. Действительно, в самый последний момент и среди свиты Шенуте раздались голоса, призывавшие, быть может, из страха перед возможными последствиями, пойти на мировую. Но Шенуте считал, что его долгие позволяет ему прислушиваться к подобному. Сделав ставку на благосклонность своего архиепископа и христианского правительства, он хотел во что бы то ни стало завершить начатое дело. Он вынес из храма все, что только можно: священные светильники, магические книги, жертвенные дары, сосуды для зерна, культовую утварь, освященные дары и даже святые изображения богов. С этой богатой добычей он вернулся в монастырь. Возможно, не без оснований Шенуте впоследствии упрекали в том, что он присвоил храмовые сокровища с тем, чтобы обеспечить монахам приличный доход, если настанут трудные времена. Вскоре дело приняло плохой оборот. Когда один из языческих начальников прибыл в Антиноу, жрецы разграбленного храма пожаловались ему на Шенуте. Если они надеялись, что чиновник-язычник встанет на их сторону, то они заблуждались. Они упустили из вида, сколь сильна ненависть народа к ним и сколь велико почитание Шенуте. Короче, утром в день судебного заседания Шенуте прибыл в Антйноу не один. Из всех окрестных деревень и поместий стекались христиане, мужчины и женщины, столь многочисленными толпами, что все дороги были забиты ими. Час от часу их становилось все больше. Вскоре они заполонили весь город, значительную часть жителей которого еще составляли язычники. И когда должно было начаться разбирательство, все собравшиеся закричали как один: «Иисус! Иисус!» Восклицания толпы заглушали голос судьи. Процесс был сорван. Шенуте же под громкие торжествующие возгласы был сопровожден в так называемую Водную церковь, где он произнес страстную проповедь против язычников»111.

К прочим преступлениям: разбою, разрушениям, подстрекательству и выкачиванию денег прежде всего у богатых землевладельцев-греков — присовокупилось еще и убийство112.

При сожжении большого храма в Панополе был убит богатый предводитель язычников. А поскольку аббат врывался в дома и других знатных лиц, чтобы порушить всевозможных идолов и чертовщину и «очистить» местность, то убивали и там. После тога как Шенуте однажды ночью в Ахмине нагрянул в дом только что уехавшего Гесия, разрушил и сбросил в реку его «идолов», потерпевший пожаловался губернатору. «Жизнь Шенуте» так сообщает об этом случае: «С тех пор как Иисус лишил его (Гесия) его богатств, никто о нем больше не слыхивал». Видимо, это было обычной формулировкой для сообщения об очередном убийстве, совершенном святым. И когда он, по его собственному признанию, вместе со своими монахами разрушил часто посещаемую языческую статую в Ахмине, город разграбил и поджег, а жителей вырезал, их постигла участь Гесия. Вот как говорит об этом Шенуте: «Больше о них ничего не слышали, и после резни их прах развеял ветер...» «Жесткий, суровый, горячий, но и пленительный, завораживающий характер», для которого имела значение «только практика»: «повиноваться Богу и делать свою работу» (Энциклопедия теологии и церкви/ Lexikon fur Theologie und Kirche)113.

В «Патрологии» Альтанера/ Altaner, еще одном стандартном католически-теологическом сочинении (с Imprimatur от 1978 г.), Шенуте фигурирует как «выдающийся организатор египетского монашества», «самый значительный автор коптской церкви». Эрнст Штейн/ Ernst Stein также восхваляет аббата как самого выдающегося религиозного деятеля своего народа, как «культовую личность коптской литературы». Но добавляет к этому, что «своим низким интеллектуальным уровнем и своей жестокостью, не чурающейся собственноручного убийства, он дает нам мерило духовой нищеты своей нации»114.

ЕВТИХИАНСКИЙ СПОР

Через несколько лет после торга об унии (433 г.), этого чудовищного скандала, Несторий, изолированный в пустыне, все еще бедствовал, а его врагов: бывшего друга, а затем предателя Иоанна Антиохийского и св. Кирилла Александрийского — уже не было в живых. Но противостояние продолжалось и привело к падению Александрии. Монофйзитский спор, пришедший в V в. на смену арианскому, расколол церковь и христианский мир еще глубже. При этом, монофизитские «еретики», приверженцы формулы «Mia-physis» («одна природа»), в значительной степени имели право что само по себе комично —- ссылаться на св. Кирилла, поскольку они повсюду «проповедовали ни что иное, как Кириллову или александрийскую христологию» (иезуиты Грильмейер/ Вахт // GriUmeier/ Bacht). Таким образом, этот учитель церкви не так уж далеко отстоит от наиболее распространенной на заре христианства «ереси» Востока. Некоторые исследователи даже полагают, что он был ее наиболее авторитетным проводником115.

После Нестория патриарший трон Константинополя с 431 г. принадлежал «пустому месту» Максимиану, с 434 г. — честолюбивому Проклу, трижды тщетно претендовавшему на это место и. наконец, после его смерти в 446 г. — честному, но слабовольному Флавиану. В Антиохии после кончины Иоанна в 442 г., в полном соответствии с традицией клерикального непотизма, патриархом стал его племянник Домн, чьим советником был, прежде всего, Феодорит, самый видный теолог тамошней школы, «правоверие» которого было несколько шатким. После кончины Кирилла 27 июня 444 г. в Александрии правил его преемник Диоскор. приверженец радикальной Кирилловой теологии, продолжавший традиционную борьбу с Константинополем за власть. Швайгер/ Schwai-ger цишет, что он был «безудержно честолюбив, беспощаден до жестокости и опирался на имперских военных и боеспособные толпы фанатичных монахов». Диоскора католики почти единодушно считают одной из самых прискорбных фигур V в. Однако не случайно, а вполне закономерно/ что Кирилл именно его назначил своим архидиаконом и оказывал ему особое доверие. Они были одним миром мазаны. Сюда вполне вписывается и то, что сразу же после кончины Кирилла Диоскор обвинил своего покровителя в разбазаривании церковной казны, конфисковал его наследство и исключил из александрийского клира многих родственников Кирилла116.

В остальном, в своей борьбе против Константинополя Диоскор, как и Кирилл, сразу же выступил против столичного патриарха и антиохийской теологии. Но в результате петлю, приготовленную им для обоих своих противников, он затянул на собственной шее. Вероятно, прежде всего потому, что не установил, подобно Кириллу, союз с Римом, понадеявшись, что сможет одрлеть и Рим.

На стороне александрийца выступали две влиятельные личности Константинополя: придворный евнух Хрисафий и архимандрит Евтихий.

С того момента как Хрисафию в 441 г. удалось добиться ссылки императрицы Евдокии и нейтрализовать сестру императора Пульхерию, он руководил политикой Феодосия II. Но могущественный евнух враждовал с патриархом столицы Флавианом. За свою помощь Флавиану в избрании того патриархом, Хрисафий, вместо ожидаемого вознаграждения» получил лишь освященный хлеб, который он немедленно отослал назад дарителю с намеком на то, что у него имеется аппетит на золото. Третий союзник — архимандрит Евтихий, уважаемый на Востоке настоятель большого монастыря под Константинополем и крестный отец всемогущего евнуха. Блестящая троица стремилась ликвидировать унию 433 г. и провозгласить пресловутые двенадцать анафематизмов Кирилла путеводной звездой «истинной веры», в противовес бесстыдно торжествующей антиохийской теологии. Патриарх Александрии Диоскор должен был при этом вновь обрести превосходство над патриархом Константинополя Флавианом117.

Маневр был начат старым аббатом Евтихием.

Католики часто говорят, что он был слаб в догматике, а проще говоря — дурак от теологии. Но в вопросах, касающихся Бога, одни знали и Знают ничуть не больше других. В этих делах не помогут ни красноречие, ни изворотливость, ни отсутствие совести. Кто-то может оказаться правым, но по причинам, не имеющим ничего общего ни с логикой, ни с честностью, ни с хотя бы минимально достоверным знанием — действительно, откуда бы ему тут взяться! Как бы то ни было, здесь нет ничего «научно обоснованного». Все висит в воздухе, сплошной обман. Выражаясь словами Канта, «голая идея», «пустые поиски наощупь, и, что самое прискорбное, при помощи пустых понятий». Существует ли что-либо философски более постыдное, чем необходимость распространяться об этом?118

И вот именем Евтихия называется вновь разыгрываемый теологический спектакль, потрясший чуть ли не полмира — евтихианский спор, в ходе которого впервые распадется традиционный альянс Рима и Александрии119.

Евтихий, монах с ранней юности, славившийся особым благочестием, был заподозрен в «ереси». Папа Лев, который поначалу хвалил его за усердие, в конце концов пригрозил ему, что «если он останется лежать в грязи своей глупости», то его постигнет судьба тех, чьи «заблуждения» он разделяет. Дело в том, что Евтихий отказывался верить в «две природы Христа после соединения». Он развил пропагандировавшееся александрийской школой учение о соединении божественной и человеческой природ Христа до логического конца — до их полного слияния, т.е. до монофизитства. Эта ветвь христологии восходит к объявленному еретиком епископу Аполлинарию Лаодикейскому (ум. после 390 г.), который в споре о соединии обеих природ в Господе ограничивал человеческую природу, что тогда еще не заставляло ортодоксов бросаться на баррикады. Целый ряд трудов этого «еретического» епископа можно было бы распространять, снабдив подписями «правоверных» отцов церкви, что ныне теологу Генриху Крафту/ Heinrich Kraft представляется фактом отрадным, который, помимо прочего, показывает «сколь мало даже (!) древние понимали в том, о чем спорили с такой страстью»! И то сказать, не может быть понято то, что пртиворечит всякому опыту и основывается на чистой фикции, то есть вымысле. Короче, для обоснования единства личности Господа мо-нофизиты отрицают полноту человеческой природы. Более умеренные «еретики» — после Воскресения, а радикальные — с момента вочеловечивания. В этом, по их мнению, Его человеческая природа отлична от нашей.

Если Несторий настаивал на разделении божественного и человеческого в Христе, на отличии божественной личности от человеческой, то Евтихий проповедовал, что божественное и человеческое в этой личности соединены неразрывно, что человеческое растворилось в божественном — «одна природа после соединения», формула: «Mia physis», которую Евтихий заимствовал у св. Кирилла! Камело/ Camelot признает, что все евтихианство «зиждется на непоколебимой верности формулировкам Кирилла и, прежде всего — формуле об «одной природе». Монофизиты признавали в Христе после вочеловечивания только одну, божественную природу (Mia kai mone physis). Таким образом, Евтихий оспаривает человеческую сущность Христа. Он объяснял, что она была поглощена божественностью, «подобно тому, как капля меда поглощается океаном воды». Против этого выступили антиохийцы, опорочившие себя унией 433 г. Их новый патриарх Домн, племянник и преемник Иоанна, направил императору протест против лжеучений и клевет монаха Евтихия120.

Затем вмешался александрийский патриарх Диоскор I (444—451 гг.). Преемник св. Кирилла, скромно называвший себя «императором Египта», принудил родственников своего предшественника выдать накопленные тем богатства, хотя сам не отказывался от стяжательства. Как и Кирилл, он завел «настоящую, и устрашающую, личную дружину». «Даже (!) в моральном плане он был небезупречен» (Эрхард/ Ehrhard). Подобно Кириллу, он имел при императорском дворе своих шпионов и клевретов. И так же, как Кирилл (а равно как и многие другие епископы), для достижения своих политических целей он использовал— каков курьез! — монашество: христианскую общность, обязанную своим возникновением идее бегства от мира. Ведь в христианстве все изначальные «идеалы», рано или поздно, превращаются в свою противоположность. Оберегаемый своей личной охраной, архиепископ Диоскор, святой монофизитов, правил, опираясь на голую силу, и, при отправлении своего духовного судопроизводства, при случае, прибегал к помощи наемных убийц. В результате, его собственный клир, устав от его беспощадной тирании, обвинил его в желании править в Египте вместо императора (Маркиана)121.

Вскоре патриарх вступил в полемику со своим антиохийским коллегой, которая происходила в форме обмена посланиями и градус которой все время повышался. Разумеется, за этим стояла застарелая конкуренция обоих патриархатов, тем более что на троне в Константинополе сидел антиохиец Флавиан. Как писал, по поручению антиохийского патриарха Домна, церковный историк епископ Феодорит Кирский: «Диоскор постоянно кивает на трон св. Марка, хотя прекрасно знает, что великий город Антиохия владеет троном св. Петра, главы всех апостолов и учителя св. Марка»122.

Протест поступил к верховному пастырю Константинополя Флавиану; его «Святейшество» просили не допустить, «чтобы безнаказанно попирались святые каноны, и мужественно сражаться за веру». Но Флавиан, человек довольно скромный и боязливый, которого церковная историография предпочитает называть «миролюбивым», хотя подобное определение, честно говоря, едва ли применимо к князьям церкви, не хотел вступать в противоборство с могущественным лидером монашества своей епархии. Несторий, внимательно наблюдавший из ссылки за полем брани, писал, что Евтихий использует Флавиана как «слугу». Лишь когда против Евтихия выступил и епископ Евсевий Дорилейский (Фригия), в свое время донесший на Нестория — внушающая страх горячая голова, которой повсюду мерещилась «ересь», человек, которому, причитал Флавиан, «при его религиозном рвении, сам огонь холоден» — ему пришлось вмешаться и вызвать Евтихия в ноябре 448 г. endemousa на синод123.

Первый раз Евтихий не явился из-за данного им обета, второй — из-за болезни. Лишь на третий раз (по действовавшему церковному праву, вызов на синодальный суд производился трижды, а после третьей неявки обвинение считалось доказанным) он в сопровождении толпы монахов, военных и чиновников префекта гвардии, явился на седьмое и последнее заседание синода 22 ноября 448 г. Этой муж, утверждавший, что живет в своей келье, как в могиле, на процессе вел себя в манере «удалившегося от мира затворника», который, так сказать, по профессиональным причинам «не мог прерывать своего затворничества», но «на самом деле, он уже в течение десятилетий был в. курсе всех церковно-политических коллизий»124

Ссылаясь на кредо св. Афанасия и св. Кирилла, Евтихий отстаивал однозначную — скорее даже радикальную — монофизитскую позицию: разумеется* Христос был настоящим человеком, но его плоть по сути не идентична человеческой. Хотя он до соединения состоял из дЬух природ, но после — нет. Из обеих его природ в момент инкарнации возникла одна божественная природа (monon physis). Он неустанно твердил свой confiteorY «Верую, что наш Господь до соединения состоял из двух природ, а после соединения я признаю только одну природу». Даже папа Лев I, по его собственному признанию, долго не мог сообразить, что же «ложно» в учении Евтихия! Поначалу даже казалось, что он встанет на его сторону, тем более что Евтихий был его союзником в борьбе против несториан. Но патриарх Флавиан собрался с духом и, не преминув пустить слезу, проклял Евтихия за богохульство. Он лишил его должности аббата и священнического сана, отправил его э ссылку, а в Рим отослал протоколы (gesta) судебного разбирательства, заверенные 32 епископами и — задним числом! — 23 архимандритами и аббатами. Все это, весь свой «груз печали и обильных слез» он сложил к ногам папы Льва. Тот поначалу мало симпатизировал Флавиану, хотя бы из-за хронического раздражения римских епископов тщеславием их константинопольских коллег. По-видимому, Флавиан намеренно медлил с отправкой документов в Рим. Но в июне 449 г. Лев I предал анафеме Евтихия и его «противоестественное и глупое заблуждение». Теперь он называл ранее считавшегося большим святошей почти семидесятилетнего главу монахов, который был столь ярым антинесторианцем и другом Кирилла, что последний послал ему экземпляр соборных актов Эфеса, не только «senex imperitus» (старым невеждой), но и «stultissimus» (глупейшим), который не знает не только Писания, но и даже начал символа веры125.

* Со n f i t е о г (лат.) — символ веры. (Примеч. ред.)

Но «волк ереси» не сдавался. Он рассылал по всему свету письма «защитникам веры»: епископам Равенны, Александрии, Иерусалима, Фессалоник. Из всего этого уцелело только послание папе Льву I, в котором Евтихий называет все произошедшее заранее спланированной игрой. Там говорится: «Даже моей жизни угрожала опасность, если бы Божьей помощью и молитвой Вашего Святейшества (т. е. по недоразумению — К. Д.) военная подмога не спасла меня от яростной толпы черни». Он приложил к сему свой символ веры Он составил сборник цитат «Отцов», осуждающих двойственную природу Христа. Он пытался воздействовать на народные массы посредством расклейки листовок, которые немедленно срывались по распоряжению патриарха Флавиана. Но Евтихий получил поддержку от императора Феодосия II, которому замолвил за него словечко всемогущий евнух Хрисафий, исповедовавшийся у Евтихия. Вместе с александрийским архиепископом Диоскором они добились у императора согласия на проведение чудовищно дорогостоящего имперского Собора в Эфесе: во имя укрепления истинной веры, как подчеркивалось в императорском декрете о его созыве от 30 марта 449 г. Тщетно пытался полный предчувствий Флавиан, теперь состоявший в союзе с папой Львом I, который 16 мая также подучил приглашение, воспрепятствовать благочестивому собранию126.

«РАЗБОЙНИЧИЙ СОБОР» 449 г. В ЭфЕСЕ

Назначенный императором на 1 августа, Второй Эфесский Собор конституировался лишь к 8 августа, в составе, примерно, 130 епископов. Как и в 431 г. заседали в церкви Марии, месте Кирилловой победы. Согласно императорскому приказу, председательствовал александриец Диоскор, прибывший по традиции с двадцатью епископами-вассалами. Папа Лев I поначалу поддерживал с йим хорошие отношения, выражал свое уважение и расположение, надеясь на продолжение взаимопонимания между Римом и Александрией. «Мы намереваемся, — писал папа Диоскору 21 июля 445 г., — еще больше поддержать твой начинания, чтобы ты абсолютно ни в чем не испытывал недостатка, ибо, как мы убедились, ты обладаешь духовной благодатью». Когда же с духовной благодатью было покончено, Лев стал язвительно называть Диоскора «новым фараоном», как прежде называли Кирилла. Было предрешено: провозглашение единой природы Христа, реабилитация Евтихия, отставка Флавиана, как отмщение за годичной давности анафему Евтихию, и устранение всех «несториан». За всем следили два императорских комиссара: comes святой консистории Элпидий и трибун Евлогий. Они прибыли в Эфес с твердо намеченным планом ведения Собора и с сильным военным отрядом. Феодориту Кирскому, теологическому лидеру противной стороны, вообще запретили принимать участие в Соборе. Соборные отцы «эндемического» константинопольского синода предыдущей осени и многие другие епископы — в общей сложности 42 человека - были лишены права голоса. Сам Диоскор прибыл, сопровождаемый монахами и своей закамуфлированной под санитаров (параболан) личной охраной, готовой «на любое насилие» (Каспар/ Caspar). На всякий случай он прихватил с собой и сирийского архимандрита Варсуму (Ваг Sauma), известного антинесторианца, которому императорский указ поручил, учитывая его добродетели и правоверность, представлять на Соборе настоятелей монастырей Востока. Варсума же был другом Евтихия, и в нарушение всех традиций — даже не будучи епископом — получил право участия в Соборе и право голоса. Каждого из них сопровождала своя орава дюжих монахов, вооруженных дубьем, причем у Варсумы, как полагают, она насчитывала тысячу единиц. Как бы то ни было, эти монашеские орды оказывались чрезвычайно полезными на разных этапах Собора127.

Гораздо менее полезными оказались три легата Льва I: епископ Юлий из Путеоли, диакон Иларий, в будущем папа, и секретарь Дульцитий — не зная греческого языка, они зависели от переводчика, которым был епископ Флоренции из Сард. (Четвертый легат — священник Ренат, которому якобы отводилась важнейшая роль, скончался, добравшись только до острова Делос.) Папские послы доставили послания Льва виднейшим представителям константинопольской знати, а также императору, которого папа тщетно пытался отговорить от проведения Собора. Кроме того, папская почта содержала и «Epistoia dogmatica ad Flavianum» («Догматическое послание Флавиану»), так называемый Tomus Leonis, в котором папа в крайне жестких формулировках отстаивает «единство личности», но «две природы» Воплотившегося. Тем самым папа противоречит учителю церкви Кириллу, часто говорившему о «двух природах» до соединения и об «одной природе» после него — даже о «единой природе воплотившегося Логоса» (mia physis toy logoy sesarkomene). Подобные взгляды были объявлены лжеучением еще римским епископом Дамасом в 377 и в 382 гг., а также Константинопольским Собором 381 г.128.

Это послание, в котором «еретик» Несторий, внимательно изучив его в изгнании, нашел подтверждение собственной правоты, согласно позднейшей легенде, положенное Львом на могилу Петра, было поднято чудесным образом усовершенствешанным. Тем не менее на Соборе, который анафемствовал учение о двух природах в Христе «после вочеловечивания», оно не было даже оглашено. Диоскор пресек на корню попытку папских легатов сделать это. А Ювеналий Иерусалимский поддержал его: любого, «кто заговорит о двух природах после вочеловечивания», этот патриарх желал бы видеть сосланным. Для них учение Нестория было страшнее дьявола. Общий настрой Эфеса был однозначно в пользу Диоскора и Александрии. «Кирилл бессмертен! Живи Александрия, город правоверных!»вопили соборные отцы. А еще они кричали: «Весь мир признал твою веру, о несравненный Диоскор»129.

Посланцы Льва в подобных обстоятельствах выглядели не лучшим образом. После их первого, не слишком дружественно встреченного выступления, они некоторое время вообще никак себя не проявляли. Когда в заседании под председательством Ювеналия 80% синодалов: 113 из примерно 140 участников — согласно намеченному плану, признали правоверность Евтихия, епископ Юлий из Путеоли не стал голосовать. А при утверждении обвинительного заключения по делу Флавиана папские легаты, вследствие различных недоразумений, даже проголосовали за. Лишь после осуждения Флавиана и упрямого Евсевия Дорилейского, бывшего адвоката из Александрии! выступление которого прерывалось возмущенными выкриками из зала, когда Флавиан во всеуслышание заявил протест и поставил под сомнение «компетентность» Диоскора — легат Иларий отважился на краткое вето и швырнул в лицо собранию «contradicitur»\ Это явилось кульминацией выступления папской делегации.

* «Contradicitur» (лат.) — протестуем. (Примеч. ред.)

Но тут Святой Дух, что незримо царил в зале, принялся делать это в причудливых формах. Поднялся страшный шум и суматоха. Диоскор дал знак военным — двери отворились, и в помещение ворвались солдаты с обнаженными мечами, александрийские параболаны, личные охранники Диоскора, беснующиеся монахи и визжащая толпа обывателей. Большая церковь Марии огласилась выкриками: «Кто заикнется о двух природах, того — в ссылку!», «Подать сюда Евсевия! Сожгите его, сожгите его заживо! Разодрать его на куски! На куски — за то, что он «раскалывает (единого) Христа». Примечательно во всем этом то, что, как пишет францисканец Геманс/ Goe-mans, в «выкриках» и «аккламациях» соборных отцов ранней церкви усматривалось тем более сильное и действенное влияние Святого Духа, чем дружнее и громче были выкрики. Епископы разбежались по темным углам, либо забились под скамьи. Аббат Варсума ополчился на Флавиана, пытавшегося укрыться в алтаре: «Забейте Флавиана!» Константинопольский архиепископ позднее тайным посланием, переданным через легата Илария, апеллировал в «резиденцию князя апостолов». «Нужда заставляет меня, — начинает он свое послание, — надлежащим образом проинформировать Ваше Святейшество (sanctitatem vestram)», — и тут же просит помощи для защиты «благочестивой веры отцов, над которой нависла опасность» — этот константинопольский князь церкви сначала попытался спастись в алтаре, но архиепископ Диоскор швырнул его на пол и попинал ногами, в чем спонтанно приняли участие и другие синодалы, а особенно монахи. Избитый Флавиан — обстоятельства и дата его смерти спорны — возможно, он скончался от увечий уже через несколько дней на пути к месту ссылки в Хипайпу (Лидия). (Если все ограничилось увечьями, в чем сомневаются даже католики. Так, Чедвик/ Chadwick пытается доказать, что Флавиан был убит по Приказу св. Пульхерии, которая была заинтересована в его смерти. На следующем Соборе в Халкидоне также поговаривали о том, что Флавиан был не то убит Диоскором, не то задушен Варсумой. Как бы то ни было, Халкидонские соборные отцы объявили Флавиана — возможно, ставшего жертвой св. Пульхерии — св. мучеником. Поминается 18 февраля.) В 1984 г. Фритс ван дер Мер/ Frits van der Meer просвещает нас во вступлении к своей «Ранней церкви»: «Ландшафт ранней церкви тем и привлекателен для современного христианина, что он находит здесь неразделенную церковь, хотя и двуязычную, но единую, уверенную в себе, отважную и потому— обладающую силой убеждения».

Между тем папский легат диакон Иларий откланялся чересчур поспешно — даже не успев захватить свой багаж («omnibus suis»), — чтобы затем основать в Риме, в благодарность за свое чудесное спасение, капеллу в честь апостола Иоанна, покровителя Эфеса. На нее и по сей день можно полюбоваться в Латеране: Ubtratori suo beato Johanni evangelistae Hilarus episcopus famulus Christi (Раб Божий епископ Иларий (воздвиг) блаженному апостолу Иоанну за свое освобождение)130.

Евсевий Дорилейский, смещенный и объявленный еретиком, также смог ускользнуть из Эфеса и возвал к папе

Льву — «единственному, на кого остается надеяться, кроме Господа»131.

А низложенный епископ феодорит Кирский направил в Рим сразу три в высшей степени льстивых письма: подхалимское послание самому папе, другое — архидиакону Иларию, будущему преемнику Льва, а третье — уже покойному к тому времени пресвитеру Ренату, которого он просит:* «Уговори святейшего (римского) архиепископа, чтобы он употребил апостольскую власть», И славит папский трон «прежде всего» за то, что его «никогда не коснулось еретическое зловоние»132.

Имперский синод в Эфесе стал величайшим триумфом монофизитов и Диоскора, который держал Собор в руках еще тверже, чем его предшественник св. Кирилл без малого за двадцать лет до этого — свой Эфесский Собор. В отличие от Кирилла, Диоскор уже не нуждался в поддержке римского епископа. Он держал его на коротком поводке и сам стал, опираясь на императора, утвердившего решения Собора, «фактическим хозяином в церкви» (Аланд/ Aland). 113 из присутствовавших на Соборе «отцов» объявили Евтихия правоверным и реабилитировали его, Флавиана же низложили, а унию 433 г. расторгли. Разумеется, папа Лев предал Диоскора анафеме, его действия назвал «не решением суда», но «беспределом», а сам Собор объявил «поп judicium, sed latrocini-um», то есть — «Разбойничьим Собором», собранием, которое, «прикрываясь верой, заботилось о частных интересах (privaiae causae)». Впрочем, то же самое может быть сказано и обо всей истории церкви, более того — о каждом верующем в отдельности. Не только патриарх Константинополя, но и патриарх Алесандрии Домн II (442—449 гг.), а также Ёвсевйй Дорилейский и епископ Ива Эдесский (этот, восстановленный на Халкидонском Соборе, был, правда, сто лет спустя, в 553 г., вновь осужден эдиктом императора Юстиниана, носящим название «Три главы») — короче, все ведущие прелаты-антиохийцы, включая Феодорита, были низложены, прокляты и отправлены в изгнание. Епископские кресла самых важных епархий Востока заняли приспешники Диоскора, который отлучил от церкви — поддержанный в этом, правда, лишь десятью египетскими епископами даже Льва I. Подобной победы Александрия прежде не знавала133.

Теперь папа отправляет датированное 13 октября 449 г. послание «кроткому Величеству», «христианнейшему и досточтимейшему императору» Феодосию. В начале своего послания он делает смелое утверждение, что все обернулось бы иначе, если бы последовали его указаниям. Ибо, если бы не воспрепятствовали прочтению его послания «священному собору» (который он и назвал «разбойничьим собором»), то, под воздействием изложения его «истинной веры, на которую нас вдохновили небеса и верность которой мы храним твердо, прекратился бы звон скрещаемого оружия, а с богословским невежеством» т- можно подумать, что в богословии имеется что-нибудь, кроме этого! — «было бы покончено. Ревность клириков», — каковая процветает и по сей день, — «лишилась бы призрачного повода для своей вредоносности». Папа осудил и то, что «при вынесении приговора присутствовали не все участники Собора». Так же обстояли дела и на Эфесском Ср^оре 431 г! «Нам сообщили, что некоторые просто не были допущены, что других, по-рабски готовых на что угодно, — так, должно быть, это были вовсе и не епископы! — протащили скрытно. Они покорились... произволу* поставили свои безбожные подписи, доподлинно зная, что им придется навсегда распроститься со своими креслами, если они не подчинятся его (Диоскора) приказу». Можно подумать, что на Соборах, руководимых католиками, когда-нибудь бывала иначе!134

Итак, папа Лев настаивал на том, чтобы отменить «этот гнусный, неправильный приговор, это вопиющее святотатство». Ведь с некоторыми неумными людьми дьявол порой играет злую шутку, подсовывая яд, когда те ищут лекарство». Ах, как содрогнулось тут сердце Льва! Он просит Его Величество о проведении Собора «на итальянской земле», дабы были урегулированы все спорные вопросы и восстановлена братская любовь. Римлянин великодушно соглашается допустить на него даже епископов Востока. Он движим желанием «излечить» сошедших с праведного пути истинной веры «целительным лекарством». «Даже закоренелый преступник не должен быть лишен единения с церковью, если он исправится». Но если нет — пусть примет яд от католицизма, то есть пусть немедленно будет «лишен кресла». Одна сторона не уступает другой в коррумпированности и жажде власти135.

Но как бы папа ни проклинал решения Собора, которые он полагал преступными, и считал себя смертельно оскорбленным ими, он все же не осмелился ни самостоятельно, ни посредством синода публично оспорить эфесские решения, а тем более отменить их. Это стало бы нарушением, в той или иной мере, имперского церковного права, согласно которому Вселенский Собор имел верховную юрисдикцию во всей церкви. Когда позднее он отсылал в Галлию часть актов Халкидонского Собора, exemplar sententiae, то не побоялся вымарать из полного текста приговора Диоскору сюжет о том, как Диоскор проклял его самого: западным епископам вовсе не следовало знать даже о возможности подобного136.

Разумеется, Лев настойчиво апеллировал к императору. Он вновь и вновь писал: «Я заклинаю Вас, не взваливайте на себя бремя чужого греха!», «...освободите Вашу благочестивую совесть от вины». Он молил его «во имя святой Троицы... и во имя святых ангелов Христовых». Он заклинал его от имени всех своих епископов, всех церквей «нашей половины Империи». Он обращался к «кроткому Величеству, обливаясь слезами». Он называл его: «Всехристианнейший и коленопреклоненно почитаемый император». Но писал он и (правда, уже скончавшемуся) св. Флавиану, клиру и монахам Константинополя, всем гражданам этого города, епископам Востока, Италии и Галлии. Он всех призывал на борьбу за католицизм. Но прежде всего он прикрывался Пульхерией, самой старшей властолюбивой сестрой императора, которая воспитывала его в строго христианском духе, хотя сама нарушила раннее данный обет девственности, послужив в этом примером для своих сестер. В силу своих полномочий, полученных им от св. Петра, папа просил ее, «постоянно поддерживающую церковные начинания», ходатайствовать перед Феодосией, Свое письмецо Пульхерии присовокупил и столь чудесным образом спасшийся в Эфесе диакон Иларий. Лжемонахиня, очевидно, считалась важнейшей проримской фигурой в императорском доме Константинополя.

Но сам правитель решительно встал на сторону Диоскора. На празднике в честь «престола Петра», который отмечался 22 февраля в церкви Св. Петра, папа Лев I смог уговорить императора Валентиниана III, его мать Галлу Плациду и его супругу, дочь императора Феодосия II, Лицинию Еедоксию, а также сестру императора Валентиниана направить «кроткому Величеству» в восточный Рим четыре письма с просьбами об отмене решения имперского Собора в Эфесе. Высокопоставленные дамы писали, «мешая слова со слезами», «едва в силах говорить, преодолевая печаль», но Феодосии остался непреклонен. Лев это ловко придумал, так как эти послания двора буквально сочились подобострастием перед римским престолом, обладающим «самым большим авторитетом»; автор и авторши были большими католиками, чем Папа Римский. Но Феодосии запретил любое вмешательство «патриарха Льва» в дела Востока, назвал Собор «Божьим судом»; а его результат «чистой правдой». Флавиан, «повинный во вредных новшествах», понес, мол, заслуженное наказание. «После его удаления в церквах воцарились мир и полное единодушие...» Преемником «блаженного Флавиана», которого послание Льва уже не застало живым, стал александрийский apokrisiar при константинопольском дворе Анатолий, собственный пресвитер и креатура Диоскора. Он, в свою очередь, посадил на патриарший престол Антиохии своего ставленника Максимаш.

Но теперь, когда Диоскор Александрийский, как раз готовился повелевать всей церковью Востока, он рухнул с высот триумфа. Заурядный несчастный случай повлек за собой радикальный поворот имперской и церковной политики.

28 июля 450 г. погиб, упав с лошади на охоте, до последнего момента поддерживавший монофизитов, всего лишь сорокадевятилетний император Феодосии II, последовательный оппонент папы. Он не оставил после себя наследника. Св. Пульхерия, его лицемерно благочестивая сестра, некогда вытесненная с политической сцены Хрисафием, захватила бразды правления государством, й первым деянием нового правительства стало убийство всесильного евнуха Хрисафия, действовавшего заодно с патриархом Александрии. Затем Евтихия доставили из его монастыря и содержали под стражей в предместья Константинополя. А папа Лев немедленно углядел в этом «преумножение милостью Божьей католических свобод».

Действительно, ветер теперь переменился. Полковедец Аспар, сильный человек Востока, 25 августа привел к власти генерала Маркиана (450—457 гг), который только что женился на 51-летней, до и после вступления в брак сохранявшей девственность св. Пульхерии, и стал ее соправителем. Маркиан, который, как пишет Проспер/ Prosper, был «тесно связанным с церковью» новым человеком, открытым противником монофизитов и всего лишь прихотью императрицы, неоднократно предлагает папе проведение Собора для «спокойствия христианской религии и католической веры». Но Лев, теперь уверенный в поддержке правителя, более не нуждался в Соборе. Господь, пишет он Маркиану, призвал его «для защиты веры», и заклинает того именем Господа нашего Иисуса Христа не допускать обсуждение этой веры на каком-либо Соборе. Тело Флавиана было торжественно погребено в кафедральном соборе Константинополя, аббат Евтихий был отлучен от церкви на Поместном Соборе, а доселе победоносный патриарх Александрии Диоскор обвинен в хуле на Св. Троицу, в «ереси», осквернении реликвий, в воровстве, убийстве и так далее. Александрия «вновь становится ареной кровавых, порожденных нетерпимостью столкновений» (Шультце/ Schult-ze). Епископы тут же единодушно отреклись от Диоскора, взвалили на него всю вину и уверяли, будто прежде были вынуждены подчиняться силе. И Анатолий (449—458 гг.), которого Диоскор сделал патриархом Константинополя, тотчас по настоянию вступившей в брак «монахини» пополз к кресту, на сей раз к римскому, предал своего благодетеля Диоскора и отправил в Рим множество покаянных заявлений эфесских синодалов. Но он вел двойную игру. Антиохийский патриарх Максим также собирал заявления с проклятиями Несторию и Евтихию. От Диоскора отрекся даже его собственный архидиакон — и стал, как известно, патриархом Александрии138.

Итак, патриархат, одерживавший в борьбе за восточную церковь на протяжении трех поколений победу за победой, все же утратил свое ведущее положение. Его стремление к власти окончательно потерпело крушение. Отныне несколькими сотнями восточных епископств безраздельно правил его константинопольский конкурент. Он далеко превосходил Александрию и Антиохию, равно как и епископа Рима, который правил теперь лишь на большей части Италии и Иллирии, но усердно и энергично плел свои сети на Востоке. Правда, здесь не все было гладко.

ХАЛКИДОНСКИЙ СОБОР, ИЛИ «МЫ КРИЧИМ ВО ИМЯ БЛАГОЧЕСТИЯ»

Еще 9 июня 451 г. Лев попросил императора Маркиана, ввиду военных тревог, отложить проведение Собора. Но Маркиан уже принял другое решение. Так начинался известный Четвертый Вселенский Собор, последствия которого сказывались и спустя столетия. По сравнению с предыдущим, «разбойничьим Собором», он был не менее срежиссированным и, по крайней мере в отдельных эпизодах, не менее бурным.

Как обычно, Собор был созван императором, а его уведомительное послание от 17 мая 451 г., адресованное всем митрополитам, начиналось словами: «Божественные дела должны быть поставлены превыше всех вещей». Монарх определил

также, не посовещавшись с каким-нибудь епископом или «папой», время и место проведения Собора, что тогда было в порядке вещей. (Поначалу была выбрана Никея, но затем остановились на Халкидоне, современный Кадикёй, на противоположном Константинополю берегу Босфора.) И разумеет^ ся, папа Лев I «Великий» подчинился без всяких возраженийхотя вовсе не желал Собора, неоднократно высказывал это и подчеркивал, что в более спокойные времена хотел бы провести Собор в Италии. Но поставленный перед свершившимся фактом, он писал 26 июня 451 г. в своем приветственном послании епископскому собранию: «Надлежит одобрить благочестивую рекомендацию августейшего правителя, который соизволил созвать вас для уничтожения силков дьявола и восстановления мира в Церкви. Чтя право и честь блаженного апостола Петра, он пригласил нас своим письмом почтить нашим присутствием досточтимый Собор. К сожалению, недостаток времени и древний обычай не позволяют сделать это. Однако пусть ваше братство видит меня председательствующим (praesidere) на вашем Соборе в лице братьев.., Посланных «апостольским троном»

Вслед за этим прибыли папские легаты: в качестве особо доверенного лица, для которого папа добивался права председательствовать на Соборе вместо себя («vice apostolica») — епископ Пасхазий из Лилибойма (современная Марсала на Сицилии), а также епископ Луценций из Асколи, римский священник Бонифаций, епископ Юлиан Косский, который являлся советником и экспертом по Востоку, и некий секретарь. Но папское приветственное послание им удалось зачитать только на специальном заседании ближе к концу Собора! На открытии Собора 8 октября 451 г. в церкви Св. Евфимии центральный неф занимали: императорские уполномоченные, консулы, сенаторы, префекты — не менее восемнадцати человек. Сам император так или иначе оказывал, решающее влияние на работу Собора из своего «божественного дворца», а в заседании 25 октября он вместе с императрицей присутствовал лично. Только после его одобрения решения Собора получали законную силу. И утверждение папы Пия XII в его энциклике 1951 г. «Sempiternus Rex Christus», посвященной 1500-летию Халкидонского Собора, будто это церковное собрание проходило под председательством папских легатов и приоритет Рима был признан всеми соборными отцами — лживо, равно как и аналогичное высказывание Пия XI в его энциклике 1931 г. «Lux veritatis» к 1500-летию Эфесского Собора. Не говоря уже о прочих (обслуживающих римские притязания на верховенство) тенденциозных искажениях и исторических подтасовках в циркуляре Пачелли*140.

Но католические богословы — от выдающихся до менее значительных, вплоть даже до мелких сошек, вплоть до иезуита Якоба Линдена/ Jacob Linden — лгут, непременно с imprimatur: «На всех Вселенских Соборах всегда (!) председательствовали папы или их представители». Вплоть до католических апологетов Коха/ Koch и Зибенгартнера/ Siebengartner: «Никогда и ни одно церковное собрание не проводилось без председательства папы или его представителей». Вплоть до католика Й. П. Кирша/ J. P. Kirsch; «Председателями на Соборах были папские легаты». Вплоть до католической «Энциклопедии теологии и церкви»/ «Lexikon fur Theologie und Kirche»: «...председательствовал далекий легат». Что ж тут удивительного! Ведь уже на Халкидонском Соборе легат Луценций свидетельствовал против Диоскора: «Он осмелился проводить Собор без святого престола, чего никогда не было, и что никогда не дозволялось». Так два тысячелетия подряд католики лгут на весь мир141.

* Эудженио Пачелли — крупный церковно-политический деятель Ватикана, папский нунций в Баварии, затем в Берлине. Статс-секретарь. В марте 1939 г. избран папой. Принял имя Пий XII. (Примеч. ред.}

Папа Лев I хотя и пытался зарезервировать за собой право председательствовать на Соборе 451 г. — но не получил его! Он ходатайствовал перед императором Маркианом, чтобы вместо него («vice теа») председательствовал Пасхазий, и отписывал епископам далекой Галлии, что его «братья» вместо него «председательствуют на восточном Соборе». На самом деле — только на одном заседании! Даже голландский францисканец Мональд Геманс/ Monald Goemans, предполагая, что читатель соборных актов, «учитывая исключительную роль императорских комиссаров, может прийти к выводу, будто в их руках находились бразды управления Собором», сам же неоднократно констатирует, что именно они «председательствуют», «председательствуют» и еще раз «председательствуют»: на первом, втором, четвертом и пятом заседаниях. На шестом (25 октября) — когда присутствовали император и императрица Пульхерия и когда был торжественно принят халкидонский символ веры. На заседаниях с восьмого по семнадцатое. Да, они крепко держали Собор в своих руках. Они, а ни кто другой, всякий раз спасали Собор в критические моменты142.

Разумеется, устами представителей государя вещал сам Святой Дух — как бывает всякий раз, если речь идет о благе римской церкви. Если же нет — то вещает дьявол. (Почему Святой Дух вообще допускает, чтобы дьявол получал слово, чтобы речь заходила и о не-благе римской церкви, чтобы это случалось даже на признаваемых Римом Соборах, даже на «Вселенских», как, например, на Константинопольском 381 г. или, как мы покажем, на Халкидонском — то тайна самого Святого Духа.)

Лев I ни в коем случае не хотел допустить дискуссии по вопросам веры. Папы вообще недолюбливают подобные дебаты, настоящую полемику, особенно касательно догматики. Соборным отцам Лев сообщает в своем приветственном послании, что не должно остаться никаких сомнений о том, «чего я желаю. Давайте же, возлюбленные братья, навсегда отринем дерзостное обсуждение Богом данной веры. Пусть умолкнет тщеславное неверие заблудших, пусть окажется под запретом отстаивание того, во что нельзя верить...» И императора Маркиана он заклинал в своем послании от 20 июня 451 г.; «И никакой дискуссии о возможности возврата к прежней практике!»143

Не исполнив просьбу папы о председательствовании на Соборе, не прислушались также и к этому его призыву. Напротив, императорские комиссары упорно настаивали на этих дискуссиях. Однако проект символа веры, разработанный комитетом Собора, был решительно отклонен на пятом пленарном заседании 22 октября. Папские легаты пригрозили отъездом и проведением Собора в Италии. Император оказывал давление на синодалов: либо новый символ веры — либо перенос Собора на папскую территорию. Предпочли выбрать новый символ веры. Епископы покорились и составили новую редакцию символа, основанную на доктринальном сочинении Льва. Это произошло не потому, что признали авторитег римлянина в вопросах догматики, но из-за убежденности, что его «Tomos» не выходит за рамки ортодоксальной веры144.

Этот Собор — триумф ортодоксии, был одним из представительнейших собраний старой церкви. В нем принимало участие около 600 епископов. Кардинал Хергенретер/ Нег-genrother говорит о числе участников от 520 до 630. Под соборными актами (praxeis, асtiones), которые содержат материалы заседаний, не всегда в хронологической последовательности и, как правило, не совпадают в цифрах, стоит максимум 452 подписи. В действительности же «присутствовало от 350 до 360 отцов» (францисканец Геманс/ Goemans). На первом заседании (8 октября) патриарху Диоскору было предъявлено обвинение, на третьем (13 октября) — он был низложен. Но его учение осуждено не было! Предусмотрительный Диоскор больше не являлся на заседания и, со своей стороны, отлучил папу от церкви. Собор лишил его епископского кресла и всех духовных званий (впоследствии император сослал его сначала в Кизикос, затем в Гераклею и наконец в Гангру в провинции Пафлагония, где он и скончался через несколько лет). Злодеем, дабы не терять всех прочих злодеев, оказался одиночка — подобная тактика применялась уже в деле Нестория. Итак, из-за страха перед репрессиями собрание приняло в точности ту формулу, которую предложили: председательствовавший император Маркиан, которого называли «новым Давидом», «новым Павлом», «новым Константином» и даже «священником» и «вероучителем» (!), папа и Константинопольский патриарх Анатолий. Эта формула стала основой всех ортодоксальных толков: греческого православия, католицизма и протестантизма. Эта формула диофизитства — один Христос в двух природах145.

Подобно тому, как на Никейском Соборе символ веры удалось принять лишь благодаря императору Константину, по причине чего Иоганн Галлер/ Johannes Haller издевательски именует его «константиновским», так и в Халкидоне оконча тельную формулу «удалось принять лишь под интенсивным политическим воздействием: только грозный ультиматум императора привел к недвусмысленному и окончательному решению вопроса о соотношении божественной и человеческой природ в Христе, что и было зафиксировано в формуле символа веры» (Каверо/ Kawerau). Ведь сам папа Лев I признавал решающую роль императора в победе Собора над новой «ересью», «...поскольку святым... усердием Вашей кротости было уничтожено пагубное заблуждение...»146.

И позднее халкидонский символ однозначно связывался с личностью императора. Должно быть, не слишком ошибался несторианский патриарх Элиа из Нисибиса (975—1049 гг.), когда писал в своей книге «Доказательство истинности веры»: «Но император сказал: «Надо принять не две личности, как у Нестория, не одну природу, как у Диоскора со товарищи, но — две природы и одну личность». Это свое повеление он отстаивал силой, поражая мечом всякого противоречащего и говоря: «Из двух зол выбираем меньшее»... Наши люди... учили, что императорское воззрение порочно и предосудительно, что он не прав, и стойко держались своей старой истинной веры, в которой ничего не поменялось, которая никогда не становилась причиной насилия, которая не нуждалась ни в посредничестве» ни в подкупе. И не деньгами утверждалась...»147.

Большинство соборных отцов вряд ли было способно вникнуть в теологические тонкости. Умственный уровень многих епископов можно исчерпывающе представить себе по официальной справке Антиохийского Собора 324—325 гг., согласно которой большинство епископов «ничего не смыслят (даже) в делах церковной веры»! По тому, что на Соборе в Эфесе 449 г. многие епископы даже не могли написать собственное имя и просили других расписаться вместо себя! По тому, что и на Халкидонском Соборе заседало сорок безграмотных епископов! Даже современный католик подчеркивает чудовищно низкий уровень «тогдашнего епископата Восточной Римской империи» (Хааке/ Haacke). Разве дела в Западной Римской империи обстояли иначе? Да, по общему признанию, еще хуже!148

Правда, формулу: «один Христос в двух природах» — никто так и не смог понять. Различать, не разделяя; соединять, не смешивая! Да, великое таинство. По сей день никому непонятное. Об этом догадываешься, читая разъяснения бенедектинца Хааке, который сравнивает монофизитов «с национал-социалистами» : «В отличие от монофизитского смешения, подчеркивалось примешивание; вместо искаженного неразрывного соединения теснейшее взаимопроникновенное существование»! Но ведь нуждались-то в абсолютно божественном Господе! Равно как и в абсолютно человеческом! Но прежде всего нуждались — в епископском кресле!149

Зачитывание догматического послания Льва (epistola dog-matica), называемого на Востоке Tomos Льва, а в коптских источниках — Tomos злого Льва, и целиком ориентированного на антиалександрийскую христологию, которое состоялось на втором заседании, 10 октября, проходило под восторженные выкрики; «Это вера отцов, апостолов! Мы все верим так, правоверные верят так! Анафема тому, кто верит не так! Это Петр говорит устами Льва! Так учил Кирилл! Вечная память Кириллу! Лев и Кирилл учили одинаково! Анафема тому, кто учит не так!» Высокопоставленным бойцам за веру не понадобилось на размышление трех дней, остававшихся до следующего заседания: «Никто из нас не сомневается, мы уже все подписали», — кричали они. Позднее такого триумфа папский авторитет не знал четыре века, вплоть до Четвертого Константинопольского Вселенского Собора 869—870 гг.150.

С формулой «Петр говорит устами Льва!» католическая догматика и апологетика больше не расставались, тем более что ее запустили в оборот восточные епископы. Всякий раз, когда потчуют историческими «доказательствами» догматического авторитета пап, подается и она. Но вот что пишет католический теолог и историк церкви Швайгер/ Schwiiger: «Тщательное изучение источников показывает, что Халкидонский Собор для обоснования принятия Tomus Leonis нигде не ссылается на некий безусловный догматический авторитет папы... Часть епископов, по всей видимости, приняла Tomus Leonis только под серьезным давлением императора»151.

«Шедевр» Льва — сегодня без сомнения более пригодный к снятию тяжелейших нарушений сна, нежели к снятию самых заурядных сомнений в вопросах веры — сплошь и рядом (дадим хотя бы поверхностное представление об этом) выглядит следующим образом: «Рождение во плоти есть свидетельство человеческой природы, но рождение от Девы — знак божественной силы. О детстве Младенца можно судить по простоте его колыбели, о величии Всевышнего свидетельствуют голоса ангелов... Тот, Кого коварство дьявола искушает как человека, Тому как Богу служат ангелы. Голод, жажда, усталость, сон — очевидные проявления человеческой природы; но пятью хлебами накормить пять тысяч, дать самаритянке живую воду, так что испивший ее никогда вновь не испытает жажды, идти по воде, аки по суху, запретить ветрам и морю, чтобы сделалась великая тишина — несомненно проявления божественной природы. Не говоря о многом другом, если не может принадлежать одной и той же природе: скорбящим сердцем оплакивать умершего друга — и своим приказом вновь пробудить к жизни его, четыре дня пролежавшего в гробу; висеть на кресте — и день превращать в ночь и содрогать стихии; быть пронзенным гвоздями — и открыть врата рая уверовавшему разбойнику, то одной и той же природе не может принадлежать и; «Я и Отец — одно», и: «Отец больше, чем Я»152.

Вряд ли кто-нибудь воскликнет: «Отлично рыкнул, Лев!»*. Неудивительно, что критически настроенные историки догматики, как Харнак/ Harnack или Зееберг/ Seeberg, оценивают Tomos Льва крайне отрицательно. Удивительнее то, что Эрих Каепар/ Erich Caspar не отказывает ему в «убедительности». «Убедительная пробивная сила для самых широких масс» — спору нет. Ведь самые широкие массы поверят во что угодно!153

* Фраза из комедии В. Шекспира «Сон в летнюю ночь», ставшая в Германии «крылатым» выражением. (Примеч. ред.)

Быть может, папскую затею, эту раздражающую бездуховную душевную экзальтацию, попытку per se* объяснить необъяснимое, облечь плотью призрак — лучше всего прокомментировать советом, который св. Иероним дал священнику Непоциану по поводу отношения к болтунам и пустомелям: «Предоставим же невеждам бросаться пустыми словами и бойкостью языка восхищать чернь. К сожалению/люди нередко слишком самонадеянны и пытаются объяснять то, чего сами не понимают. И в конце концов, объснив что-то другим, сами себе мнятся светилами. Нет ничего проще, чем дурачить простой люд и его сборища потоком слов, ибо чем меньше у слушателей знаний, тем легче добиться их восхищения»154.

С точки зрения умственных способностей, подавляющая часть блестящего соборного общества, в котором каждый десятый из высокочтимых господ не умел читать и писать, конечно же, представляла собой вышеуказанное «сборище», Что не мешало работе их органа речи. Ведь обсуждались не только и не всегда догматические проблемы, иногда можно было и промолчать под благовидным предлогом. Обсуждались и скандалы. Как, например, распря между эфесскими епископами Бассанием и Стефаном. Доходило до форменных потасовок, к таким сценам между отцами, ведомыми Святым Духом, что даже католик Георг Швайгер/ Georg Schwaiger «по большому счету» не видит разницы между .Четвертым Вселенским Собором и «разбойничьим Собором» в Эфесе! Рейнгольд Зееберг/ Reinhold Seeberg, отмечая «исключительно безрадостное впечатление», к тому же подчеркивает, «что все протекало не менее бурно, чем на разбойничьем синоде». Ему почти дословно вторит Каспар/ Caspar. Протоколы заседаний наглядно показывают, что синодалы погрязли в собственных распрях и все быстро окончилось бы фиаско, если бы государственная власть не навязала им предельно жесткий регламент155.

Комиссары императора выражали неудовольствие «плебейскими» выкриками епископов. Те же визжали: «Мы кричим во имя благочестия и ортодоксии».

* Per sе (лат.) — самостоятельно, лично. (Примеч. ред.)

В то время как Диоскор, положение которого изначально было столь же безнадежным, как положение Нестория в 431 г. в Эфесе, остался верен себе и продолжал отстаивать свои взгляды, епископы, всего лишь двумя годами ранее восхищавшиеся им, единодушно отвернулись от него. Уже на первом заседании, вечером при свечах, было принято решение о его низложении. Его бессовестно предали. «Долой Диоскора-убийцу!» — кричали они и обзывали его «еретиком», оригенцем, хулителем на Св. Троицу, сластолюбцем, осквернителем реликвий, вором, поджигателем, убийцей, государственным преступником и т.д. Дело происходило на третьем заседании, 13 октября, когда он in absentia* был низложен156.

При появлении на Соборе Варсумы, заявившего о себе как о несторианце, вновь поднялась буря возмущения: «Долой убийцу!» Епископ города Кизикос кричал: «Он убил блаженного Флавиана. Он был там и кричал: забейте его!» Другие верховные пастыри вопили: «Варсума погубил всю Сирию». Варсума оставался непоколебим. Когда появился историк церкви, епископ Феодорит Кирский, верный друг Нестория и противник Кирилла, а одновременно «одна из величайших фигур того времени» (Камело/ Cameiot), и даже «своеобразный Августин Востока» (Дюшесн/ Duchesne), «отцы» из Египта, Палестины и Иллирии огласили храм оглушительным ревом: «Вышвырнуть Иуду, врага Господа! Не называйте его епископом!» «Он еретик! Он несторианец! Долой еретика!» Но даже «Августин Востока», епископ Феодорит, враг Кирилла и друг Нестория, после недолгого сопротивления, предал его. Поначалу он заявлял: «Прежде всего, уверяю Вас, что я не претендую на епископство...» Поскольку именно на него-то Феодорит и претендовал. А когда ему пригрозили, что он не будет восстановлен в должности и вновь будет осужден, он заявил для протокола: «Пусть Несторий останется в ссылке, равно как и всякий, кто не признает Святую Деву Богородицей (theotokos), а также всякий, кто делит единственного Сына надвое... И в заключение: приветствую всех Вас!»

*In absentia (лат.) — заочно. (Примеч. ред.)

И в заключение: приветствую всех Вас!

Лишь тринадцать прибывших с Диоскором египетских епископов нарушали единодушие. Они не признали Евтихия виновным и упорно отказывались принять догматическое послание Льва: «Нас убьют, нас убьют, если мы сделаем это». Ни уговоры, ни угрозы не помогали. Они настаивали по меньшей мере на отсрочке до выборов нового александрийского патриарха. Они желали сохранить верность вере отцов и предпочли бы умереть тут же, нежели быть забитыми камнями по возвращении в Египет. Все это происходило с большим пафосом, под громкие стенания епископов, и в результате от императорских чиновников была получена отсрочка до появления нового владельца александрийского патриаршего престола. И все же формула о «двух природах, как мы вскоре увидим, приведет к страшным эксцессам в Египте и Палестине158.

28-й КАНОН

Принятие двадцати Семи канонов прошло для Рима почти без проблем (если не иметь в виду каноны 9 й 17, расширявшие права константинопольских патриархов). Но на заседании 29 октября был принят последний, «28-й канон», который доставил догматическим победителям: «Великому» Льву и папству — жесточайшую головную боль, церковно-правовую и церковно-политическую. Ведь этот канон стал «глубинной причиной всех будущих разногласий... и остается таковым по сей день» (Делгер/ Ddlger)159.

Епископское собрание, видимо, подобным способом отомстило Риму, навязавшему ему при помощи императбра догматическую формулу, и узаконило верховную власть патриарха Константинополя на всем Востоке. Ссылаясь на третий канон Второго Вселенского Собора (Константинополь, 381 г.), наделивший Константинопольского епископа «почетным верховенством», правда, вслед «за римским епископом», Халкидонский Собор теперь «уравнял в привилегиях» патриархов Рима и нового Рима (Константинополя). Кроме того, Константинополь получил право — в силу «издавна существующей традиции» (consuetudinem, quae ex longo iam tempore perman-sit) — посвящения в сан в епархиях Азии, Понта и Фракии. Это значило, что в этих епархиях епископ Константинополя получал право рукоположения в. митрополичий сан. Тем самым, он кроме почетного верховенства обретал и юрисдикцию над огромной территорией на Востоке. Хотя за старым Римом и сохранялось право первенства, новый Рим получал такие же привилегии. Папские легаты, по-видимому, не имевшие инструкций для обсуждения конституционно-правовых вопросов, сознательно, но недальновидно проигнорировали решающее заседание, а на следующем —выразили самый решительный протест. В ответ на требование комиссаров представить каноны, на которые ссылались обе стороны, Пасхазий процитировал шестой канон Никеи, правда, в сфальсифицированной римской редакции. Этот канон в латинском варианте, датируемом 445 г., озаглавленный «De primatu ecclesiae Romanae», начинается со слов: «Римская церковь всегда обладала верховенствам (primatum)». Однако эти слова представляют собой интерполяцию, т. е. позднейшую вставку, поскольку они отсутствуют в константинопольском варианте того же самого канона. Легат Луценций, епископ Геркуланума, усомнился в добровольности подписей и утверждал, что отцов-синодалов одурачили, что они были принуждены, введены в заблуждение и поставили свои подписи под давлением. Ответом ему стало многогласное, если не единодушное «Никого не принуждали!» Некоторые верховные пастыри засвидельствовали, что они подписывались добровольно и не имеют возражений против принятого решения. Императорские секретари все скрупулезно внесли в протокол, затем состоялось голосование — и 28-й канон, вопреки протестам римской делегации, был принят: «Зачитанное одобрено всем синодом».

Естественно, Лев I был явно доволен решениями Собора, но лишь в той части, где они касались веры, «in sola fidei cau-sa». Hp вообще-то римлянин не желал уравнения в правах Рима и Константинополя, новой имперской столицы. В письме императору он признавался, что был «болезненно удивлен», когда дух тщеславия вновь нарушил едва восстановленный мир в церкви. Ведь в церковных делах должны царить иные, нежели в светских, принципы, «alia ratio est rerum sae-cularium, alia divinarum». Фактически же 28-й канон соответствовал принципу, четко сформулированному еще Антиохийским синодом (328/329 гг.), согласно которому цивильный статус территории определяет и ее церковный ранг, С императором Лев вел себя сдержанно, а вот с другими: св. Пульхерией, патриархом Анатолием и Юлианом Косским — он бушевал/Обуреваемый властолюбием, «архиепископ» Рима, как его славили синодалы после окончания Собора, не одобрял стремления Константинополя к верховенству, в сердцах называя эта «необузданной алчностью», «безмерным превышением полномочий», «дерзким самомнением», «неслыханной наглостью» и попыткой (как говорится в письме к константинопольскому патриарху Анатолию, которому он писал, пожалуй, особенно резко) «подорвать самые святые каноны. Видимо, тебе почудилось, что настал благоприятный момент, чтобы, подчинив себе александрийский престол, который потерял свое второе по рангу место, и антиохийскую церковь, утратившую свое третье место, обесчестить всех митрополитов»160.

Александрийское «папство» было сокрушено Римом в союзе с императором. Ныне же Лев, по всей видимости, опасался «папства» константинопольского, столичного. Опасался всерьез, поскольку Рим даже на Западе перестал быть столицей Империи; ею стала Равенна. Превознося Никейский Собор как «особо божественный» и уличая константинопольского патриарха Анатолия в «низменном властолюбии», Лев разносит в пух и прах Константинопольский «Вселенский» Собор 381 г. Он полагает, что «ровным счетом ничего не значит», если для собственной выгоды процитирована «рукопись, которую шествдесят лет назад якобы сочинили какие-то епископы» — документ, который ни один из предшественников Анатолия не доводил до сведения апостольского трона. «Этот заведомо ущербный и давным-давно канувший в Лету (!) документ, ты теперь, по прошествии стольких лет, пытаешься подкрепить, выманив у братьев (халкидонских синодалов) мнимое одобрение...» В то время как греческая церковь в общем и целом придерживалась 28-го канона, Лев объявил (в письме к императрице Пульхерии) одобрение его епископами «недействительным» и отменил его «силой авторитета блаженного апостола Петра полностью и навсегда» (in irritum mittimus et per auctoritatem beati Petri apostoli, generali prorsus definitione cassamus)161.

Даже иезуит Алоиз Грильмайер/ Alois Grillmeier откровенно признает, что 28-й канон интересовал папу «явно больше, чем догматический итог Собора». Он признает, что Лев «нимало не вникал в реальное положение в восточных церквах»162.

При всем при том, этот папа делал вид, что он чрезвычайно заботливый и самоотверженный человек. «Я ощущаю себя настолько проникнутым любовью к сообществу братьев, — писал он своему константинопольскому сопернику, — что не удовлетворю просьбы ни одного из них, если знаю, что это пойдет ему во вред...» И не раз Лев маскировал под братскую любовь к ближнему свое безмерное честолюбие. Например, борясь против св. Илария Арльского (Галлия) — очередное противостояние двух святых — он завершает свое послание галльским епископам нижеследующими словами: «Мы боремся за право рукоположения в ваших провинциях, но делаем это не для себя, как, возможно (!), по своему обыкновению пытается представить Иларий, дабы ввести вас в заблуждение; мы взяли на себя заботу хранить это право для вас, дабы не было места новшествам и дабы никто не дерзнул свести ваши привилегии на нет»163.

Кем же был этот папа, упрекавший, зачастую справедливо, других епископов, даже святых, в самонадеянности и дерзости, сам же без всяких на то оснований произносивший дерзкие речи, как ни один из римских епископов до него? Скрывавшийся под маской альтруиста, создававший видимость заботы о сохранении привилегий других епископов, при этом отнимая их?

ГЛАВА 5 ПАПА ЛЕВ I (440—461 гг.)

«...авторитарная личность».

Даииель-Ропс1

«... до Льва I на троне Петра не было ни одного епископа исторического масштаба».

Фердинанд Грегоровий2

«Он рычал, и трусливые сердца животных начинали дрожать». Надпись на надгробии Льва I, сделанная папой Сергием I в 688 г.3 Обыгрывая его имя, вплоть до наших дней его славили как льва от колена Иудина — восхваление, которого он не заслужил. Его правильнее сравнивать с лисицей».

Иоганн Галлер4

«Лев — первый папа старых христианских времен, о котором известно, что он имел ясную и четкую папскую идею... Она исходила из того факта, что римский епископ является преемником апостола Петра. Из этого Лев сделал вывод, что он обладает теми же полномочиями, которыми Христос наделил апостола».

Католический теолог Альберт Эрхард5

«Это учение о верховенстве... Лев Великий так превосходно подал, что оно и по сей день остается становым хребтом папства».

Вальтер Ульманн6

О месте рождения Льва I, его родителях и его образовании ничего не известно. «Лучшее, что мы можем предложить — не более чем догадка» (Джелленд/ Jalland). Старые католические авторы охотно приписывают ему очень знатное происхождение, подобно тому, как «еретикам», когда нет достоверных данных — «низкое». Предположительно, Лев родился в конце IV в. В большинстве списков «Liber Pontificalis» он называется урожденным тосканцем. На право считаться местом его рождения больше всего претендует Вольтерра. Там даже в 1543 г. каждого, кто не отмечал торжественно 11 апреля, день поминовения Льва, облагали денежным штрафом в 48 солиди!7

Проспер Тирон Аквитанский, который при Льве был сотрудником папской курии, называет его родиной Рим, да и сам Лев говорило Риме: «мое отечество», что, правда, может пониматься в более широком смысле. Достоверно лишь то, что уже при своих предшественниках Целестине I и Сиксте III Лев был диаконом «апостольского трона» и уже тогда имел большое влияние. Даже Кирилл Александрийский радел за него. Галла Плацида, регентша Западной Римской империи направила его летом 440 г. в Галлию, чтобы уладить конфликт между полководцем Аэцием и наместником Альбином. Пока архидиакон Лев выполнял эту миссию, он был избран папой и посвящен в сан по возвращении 29 сентября 440 г.8

ПАПА ЛЕВ I ЧИТАЕТ ПРОПОВЕДИ О СВОЕМ ПЕРВЕНСТВЕ И ПРИЗЫВАЕТ МИРЯН К СМИРЕНИЮ

Историческое значение этого папы в том, что он укрепил папское верховенство. Почти не имея опоры на традицию, если не считать его непосредственных предшественников, он беззастенчиво, систематически и последовательно укреплял и расширял папские притязания на власть.

Для их обоснования и популяризации им использовалась, в первую очередь, петродоктрина. Правда, весь Запад, включая Африку к тому времени уже был ознакомлен с нею. Но Лев эксплуатировал ее в хвост и в гриву, возведя до папского абсолютизма (plenitudo potestas), до «петрологии». Он не преминул сдобрить ее элементами языческой римско-имперской идеологии с примесью соответствующего «придворного церемониала». Лев непрестанно говорит о Петре. Вновь и вновь он ставит его во главу угла. После чего уравнивает римских епископов с ним. Он превращает их в «совладельцев» петровских почестей, а затем — и в его «наследников». Термин: «наместник» Петра, возникает в это же время. При помощи этих понятий Лев отождествляет себя с Петром и в юридическом смысле, претендуя на все вытекающие из этого полномочия. Используя всевозможные смелые экзегетические трюки, он уподобляет Петра, «глашатая апостолов» самому Иисусу, делает его сопричастным власти Бога, чтобы таким способом наделить и папу частью этой власти. Там все пребывает «в неизбывной сопричастности». Ибо устами папы глаголет Петр. Внимающий папе услышал Петра, услышал Христа, услышал Бога! «Когда мы доводим до слуха Вашей Святости наши предостережения, верьте, что это говорит Тот, представителем которого мы являемся (cuius vice fungimur)».

Если Петр, по Киприану, владеет первенством inter pares*, то теперь Лев возвышает Петра над всеми. Он снова и снова подчеркивает и превосходство Петра, и папские претензии на руководство, и то, что римский престол — престол престолов, sedes apostolica и глава церкви. При этом он извращает предание, утрирует его, выдвигая совершенно новые притязания. В этих целях он использует даже императора Валентиниана и женщин императорского дома, которые по его просьбе направляют письма в Константинополь.То, что содержится в этих письмах касательно римского первенства, далеко превосходит все ранее сказанное на эту тему. Один лишь римский епископ, и никто иной, является «наместником Петра». Авторство этого пассажа, пожалуй, принадлежит Льву (правда, не исключено, что он уже был употреблен в 431 г. в Эфесе папским легатом Филиппом). Петр, «за которого мы управляем» — первое pluralis maiestatis** в истории папства. Таким образом, римский епископ «не только обладатель римского престола, но и глава всех епископов». Ему обязаны повиноваться все, включая предстоятелей всех патриархатов (maiores ecclesiae). Он призван «править всей церковью», быть «князем всей церкви», «всех церквей на земле» Лишь «антихрист или дьявол» стал бы спорить с этим. Тот же, кто усомнится в его верховенстве (principatum), «ни на йоту не умалит» его достоинства, «но лишь низвергнет себя, преисполненного высокомерием, в ад». Кто тут чем преисполнен — совершенно понятно, как бы Лев ни Подчеркивал свою незначительность, недостойность и несостоятельность — короче, «indigrtus haeres»*. Сей муж, который основательно поднаторев в римском праве, вывел из понятий о сопричастности и наследовании тесную правовую взаимосвязь между папой и Петром, неразрывное единство теологии и права, Библии и юриспруденции — сей муж предусмотрительно доводит до логического завершения печально известную формулу, которая словно бы витала в воздухе: «достоинство Петра не умалится и в недостойном наследнике» (etiam in indigno haerede). Католик Кюнер/ Kuhner добавляет, что так «может быть оправдано все, вплоть до преступления»9.

* Inter pares (лат.) — среди прочих (здесь: апостолов). (Примеч. ред.

** Pluralis maiestatis (лат.) — преувеличение величия. (Примеч. ред.)

Неутомимо папа Лев подчеркивал всемогущество пап, а значит, и свое собственное. Об этом он постоянно писал и читал проповеди. «Во всем мире лишь один Петр был призван стать главой всех апостолов, всех избранных народов, всех отцов церкви». «Во всем мире ищут спасения у трона святого Петра». Лев славит Петра как «камень» и фундамент, как «привратника Царства Небесного», как «судию, карающего и милующего». Лев пишет, что хотя все епископы и обладают «единым достоинством», но никак не «равны цо чину». Так, мол, обстояли дела уже между Петром и другими апостолами; «хотя все они были одинаково избраны, только ему од-ному было дано превосходство». Лев доходит не только до утверждения, что приговор Петра «имеет силу и на небесах», но и утверждает, что он, папа, отправляя свою должность, обладает «непреходящей благодатью всемогущего и вечного Архипастыря», который нравен ему (!) и равен Отцу»10.

Самонадеянность — выше некуда. Но Лев уже в своей вступительной папской проповеди 29 сентября 400 г., с кото: рой начинается традиция подобных проповедей, отнюдь не скромно ликует вместе с псаломщиком: «Он благословил меня, сотворивши надо мной великое чудо...» А сразу вслед за этим издает радостный крик, что Господь «возвеличил» его, возведя «на высшую ступень»11.

Овечкам же он настоятельно рекомендовал смирение!

* Indignus hаеres (лат.) — недостойный наследник. (Примеч. ред.)

«Ведь торжество Спасителя, победившего дьявола и весь мир, проистекает только из смирения». (Лев часто и очень образно живописует дьявола и ад — гораздо чаще, чем небеса; от них проку меньше.) Лев утверждает: «Все (!) учение христианской мудрости, возлюбленные братья» состоит не в пышных словах и хитроумных толкованиях, равно как и не в стремлении к славе и почестям», — их он приберегает для себя и ему подобных, — «но в истинном и добровольном смирении». Смирение предназначалось подданным, зависимым, эксплуатируемым. Остается только напомнить, что уже в V в. римский епископ был крупнейшим землевладельцем во всей Римской империи12.

ПАПА ЛЕВ I — КТО ОН?

От него сохранилось большее литературное наследие, нежели от любого предыдущего папы: 90 наставлений, праздничных проповедей, проповедей на пост или на Страстную неделю. (Ни от его предшественников, ни от непосредственных преемников проповедей не сохранилось.) Кроме того, до нас дошло множество его писем, из которых 114 посвящены его восточной политике. По проповедям, «возлюбленные братья», характер этого человека уяснить не так-то просто. Все проповеди Льва коротки, а некоторые — первая, шестая, седьмая, восьмая, тринадцатая и восьмидесятая — исключительно коротки, как будто он брал пример с Флавия Кира. 173 письма (из которых около 20 — не йодлинны, а 30 вообще адресованы ему) к тхэму же, в большинстве своем, вышли из канцелярии, а следовательно, являются, прежде всего, продукцией Проспера Аквитанского, увлекавшегося богословием южногалльского автора, друга Августина и ярого борца с пелагианами. «С большой долей достоверности» можно допустить, что к Просперу восходит теологическая суть именно тех «великих, имевших общегосударственное значение посланий, которые прославили имя Льва на Западе и Востоке», — пишет Иоганн Галлер/ Johannes Haller, предварительно подчеркнув: «Искусственная форма, которой так дорожили в те времена упадка, звенящий пафос, так мало говоривший изобилием громких слов, ритмичная интонация, своим благозвучием завораживающая слух и скрывающая скудость и слабость мысли — по меньшей мере все это в равной степени лмюгло принадлежать как слуге, так и хозяину»13.

Во всяком случае, Лев, державшийся столь самовластно, большой поклонник «апостольского» (!) придворного церемониала, столь помпезно пропагандировавший примат Рима и называвший «трон Петра» «объектом трепета» (materia trepi-dationis), был типичным «хозяином», духовным повелителем, которого папа Николай I, один из его самых значительных последователей, в 865 г. в письме византийскому императору Михаилу сравнивает с «львом от колена Иудина» (Откр., 5,5), который «открывал свой рот — и потрясал всю землю, даже императоров». Сколь бы сильно ни было преувеличение, сколь бы ловко, чтобы не сказать лицемерно, он ни прикрывал библейскими изречениями свое властолюбие и свои постоянные требования беспрекословного повиновения, называя себя при этом «учеником смиренного и кроткого Учителя», говорящего: «Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем... Ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко» (Мф., 11, 29—30) — в действительности Лев был абсолютно не евангелической натурой. В цисьме от 10 октября 443 г. к епископам Кампании, Пицена и Тусции он выражает беспокойство, что «повсюду» (passim) рабов рукополагают в пресвитеры. Он решительно запрещает возводить в духовный сан лиц, которые «не имеют надлежащего происхождения». Когда-то христиане в значительной части состояли из лиц подобного происхождения! Теперь же папа запрещает возвышение «жалких рабов» (servilis vilitas) до священнослужителей, поскольку не пристало испытывать перед Богом того, кто даже не прошел испытания у собственного господина. Лев I «Великий», учитель церкви, высокое происхождение превращает в обязательное условие духовной карьеры. Он проклинает посвящение рабов, как преступление против святости священнического сана и прав господ! Так церковь приноравливалась к рабовладельческому обществу поздней Римской империи, ярчайшим представителем которого сама же и являлась. Христианское государство охотно приняло это к сведению. Всего несколькими годами позже — связь очевидна — Валентиниан III издает указ, запрещающий возведение рабов, колонов и других зависимых лиц в духовный сан!14 Со своими собратьями-епископами Лев I также высокомерен. Он приказывает. Он должен приказывать. Ибо один возвышается над всеми. Вот он и дает почувствовать им, что он выше, что он превосходит их, что он стоит «по воле Господа на высоком посту». Он повелевает и доселе независимыми от Рима прелатами. Например, митрополитом Аквилеи, которому он даже угрожает. Он распоряжается и испанскими епископами. Галльские епископы уже не называют его, как прежде, «Твое Братство», но — «Ваше Апостольство» (apostolatus vester). Его величают и «corona vestra». Плюс ко всему множественное число при обращении становится общеупотребительным15.

Подобным же образом Лев обращался и со своими коллегами. Например, в Галлии, где епископы Арля и Вьенны оспаривали друг у друга право на митрополичье достоинство. Мы лишь бегло коснемся предыстории этого спора.

СВ. ЛЕВ ПРОТИВ СВ. ИЛАРИЯ

В начале V в. епископское кресло Арля (Арелата), одного из важнейших городов Запада, «галльского Рима» (gallula Roma), занял Герое. Он был учеником св. Мартина Турского и, по свидетельству Зосимы, добился епископского сана угрозами и насилием. Утвердить свое положение ему удалось лишь при пода£ржке узурпатора Константина III, который с 409 по 411 г. владел Арлем. Поэтому вполне правдоподобно, что Герое предоставил, как пишет Созомен, загнанному в угол узурпатору убежище в соборе Арля и даже посвятил его в священнический сан, что не спасло того от казни. Вскоре после этого Герое вместе с епископом Лазарем из Экса, обвиненном в тяжких преступлениях, оказались, вследствие своего политического интриганства, в палестинской ссылке. Но и там они интриговали против Пелагия, даже формально выступив против него в обширном послании (кн. 1, стр. 426)16.

Преемник Героса, влиятельный, но впоследствии убитый Патрокл (412—426 гг.), тоже «фигура крайне подозрительная» (Дюшесн/ Duchesne), который взошел на епископский трон Арля, поддерживаемый правительством своего друга Констанция III, посадил на папский престол Зосиму. Папа немедленно отблагодарил епископа Патрокла «целым рядом существенных привилегий» (католик Баус/ Baus). Первым же своим декретом от 22 марта 417 г. — через четыре дня после восшествия на престол! — он обеспечил Патроклу «широкую митрополичью власть» и сверх того наделил его правом верховного надзора «над всеми церквами Галлии» (католик Ланггертнер/ Langgartner), возможо, в качестве немедленной расплаты за помощь при выборах папы17.

Епископ Патрокл подвел под свое кресло «церковно-исторический» фундамент петродоктрины. Ирония истории в том, что сам Рим, а именно, папа Иннокентий I, распространяет ложь, будто все церкви в мире основаны Петром или его учениками. Это работало на идею о примате Рима, но одновременно приводило к конфликтам пап с другими охочими до власти священнослужителями. Епископ Патрокл придумал ученика Петра св. Трофима Арльского и возвысил его, никогда не существовавшего, до миссионера Галлии и основателя Арелатской церкви, а самого себя, при поддержке папы Зоеймы — до митрополита. Епископы Марселя, Нарбонны и Вьен-ны немедленно выразили протест и отказались подчиняться римскому решению, хотя их «вызывали на ковёр» и пытались приструнить. Прокл Марсельский был смещен, что спустя несколько десятилетий привело к серьезному конфликту между папой Львом I и одним из преемников Патрокла Иларием Арелатским, которого папа окончательно лишил его митрополичьих прав, и без того урезанных предыдущими папами18.

Архиепископ Иларий (429—449 гг.), настоящий святой католической церкви (поминается 5 мая), происходил из знатной, политически влиятельной семьи. Сначала он был мОнат хом в Леринском островном монастыре, затем, с помощью своего родственника и предшественника епископа Гонората, был произведен в епископы, хотя и противился этому, если можно верить его биографу, который сообщает, что св. Иларий постоянно, даже зимой, путешествовал босикОм и имел единственное, очень скромное облачение, под которым была власяница. Он выкупал пленных, основывал монастыри, строил церкви. Во время поста он порой три часа подряд читал проповеди и горько рыдал, если с кем-то из его близких случалось несчастье. С другой стороны, как утверждал св. Лев, св. Иларий с оружием вступал в города, в которых умирал епископ, чтобы навязать им преемника из своей свиты. А когда епископ Проект лежал при смерти, святой, мол, явился и рукоположил нового епископа — Импортуна. «Он был столь нагл, что не мог дождаться кончины брата^епископа», — язвил Лев. Вопреки ожиданиям, Проект выздоровел, и горожане пожаловались на Илария: «Он удалился прежде, чем мы успели осознать его появление». Митрополит был скор и на отлучение от церкви. Подобное поведение Илария, который «не имеет степенности, подобающей священнослужителю, а ищет славы, носясь с места на место», было не по душе Льву. Двое святых противостояли друг другу, что не так уж редког даже если речь идет о двух учителях церкви (кн. 1, стр. 150). И так же, как у не святых, старшая карта бьет младшую19.

Римлянин опасался энергичного и красноречивого коллеги и зарождающегося патриархата Арля, а также независимой галльской церкви, поскольку за Илария выступала и объедилившаяся с ним аристократия Галлии, настроенная против знати Италии. Поэтому, когда случился конфликт Илария с Проектом, а также с епископом Хелидонием, которого Иларий сместил, поскольку тот женился на вдове, — Лев пошел в лобовую атаку. «Он жаждет подчинить вас своей силе (subderе), — писал Лев епископам Вьеннской провинции, —а сам терпеть не может покорности (subiectum) св. Петру», «и не благоговеет перед св. Петром, а произносит дерзкие речи...» Св. Лев обвиняет св. Илария в «тщеславии и растущем самомнении». Он утверждает, «что он раб своих страстей», что он «не желает подчиняться никакому закону и ограничивать себя божественными установлениями», что он совершает «недозволенное» и пренебрегает тем, «на что должен обращать внимание...» Когда арелатец в 445 г. пытался договориться со Львом по-хорошему, для чего среди зимы пешком перевалил через Альпы — «бесстрашно вошел он в Рим, без коня, без седла, без плаща» (Vita Hilarii) — Лев взял его под стражу и созвал синод. Иларий бросил в лицо собранию гневные оскорбления, «которые ни пристало мирянину произносить, а епископу выслушивать» (quae nulus laicorum dicere, nulus sa-cerdotum posset audire), и удалился восвояси. Властолюбивый архиепископ, чьим аскетизмом восхищалась вся Галлия, любимец большинства своих коллег, которому поначалу все удавалось, теперь пал жертвой еще более властолюбивого Льва. Римлянин оставил за тем, кто удалился «позорным бегством» и «подло претендует на власть», лишь право на собственную епархию, которое тот вскоре также потеряет.

Лев не смещал любимца публики Илария (как впоследствии утверждалось во вьеннской фальшивке). Чтобы придать законную силу своим действиям, он, как ему было свойственно, заручился поддержкой государства. Поставленный в известность «надежным свидетельством достопочтенного римского епископа Льва» об «abominabilis tumultus»* в церквах Галлии, император Валентиниан III 8 июля 445 г. повелел, под угрозой штрафа в десять фунтов золотом, «на все времена» повиноваться его приказам, равно как авторитету апостольского трона, и отдал распоряжение наместникам провинций силой доставлять противящихся этому епископов на суд римского епископа — «в соблюдение всех прав, которыми наши предки наделили римскую церковь»20.

* Abominabilis tumultus (лат.) — чудовищные беспорядки. (Примеч. ред.)

Лев I особенно напирал на долг правителя, который у него часто фигурирует как «custos fidei»*, защищать церковь. Он объявлял это чуть ли не главнейшим признаком императорской власти. Ведь власть монарха — от Бога, следовательно, он получил ее не только для управления миром, «но прежде всего (maxime) для защиты церкви». Папство всегда будет считать это важнейшей задачей государственной власти! А из этого всегда вытекает уничтожение или, как минимум, подавление инаковерующих21.

Отныне Лев повелевал епископами Галлии, правда, лишь в южной ее части, где прежде правил император через своего наместника Аэция. Но и там назревала катастрофа.

Иларий же скончался в 449 г. от тяжелой болезни, которая стала следствием его зимнего перехода через Альпы. Весь Арль горевал, все хотели прикоснуться к его святому телу, так что возникла опасность, что оно будет разорвано на куски. А Лев теперь поминал «sanctae memoriae»** покойного.

* Custos fidei (лат.) — хранитель веры. (Примеч. ред.)

** Sancta memoria (лат.) — светлая память. (Примеч. ред.)

ПАПА ЛЕВ НАДЕЛЯЕТ ИМПЕРАТОРА НЕПОГРЕШИМОСТЬЮ В ВЕРЕ, А СЕБЯ — ДОЛГОМ СВИДЕТЕЛЬСТВОВАТЬ О НЕЙ

Примечательно и поведение папы по отношению к вышестоящим. Когда император Валентиниан III — слабая личность, одаривавшая церковь и находившаяся под большим влиянием петродокрйны Льва — в феврале 450 г. посетил Рим, Лев в одной из проповедей говорил о нем с типичным для клерикалов псевдосмирением, за которым, на самом деле, не было ничего кроме надменности и властолюбия: «Вдумайтесь, такому простому, бедному человеку, как Петр, Христом вручены бразды правления первым и самым большим городом мира. Древу его креста покорны скипетры царей; пурпур двора подвластен крови Христа и мучеников. Император... приходит к рыбаку и умоляет о покровительстве».

Духовная империя папства уже ставит себя вровень с государством, но «налицо уже и ростки будущего превосходства» (Клинкенберг/ Klinkenberg)22.

Разумеется, когда это было нужно, даже «Великий» Лев умел кланяться вельможам, особенно если они выступали против еретиков и язычников, чего он от них и требовал, охотно называя это их «labor» (работой). Говоря о своей собственной деятельности он использует то же слово. Если это было выгодно, он восхвалял императоров, которые сами себя именно в то время стали величать понтификами, как «хранителей веры», «сынов церкви» и «свидетельствующими о Христе». Он признавал за ними самые удивительные права в сфере церкви, авторитет в религиозных вопросах и «священническую святость». Более пятнадцати раз у Льва обнаруживаются дифирамбы монархическим и священническим (епископским) взглядам правителей23.

«Я знаю, — пишет папа Лев I византийскому императору Льву I, — что Вы достаточно просвещены пребывающим в Вас Божьим духом». И продолжает: «Наше учение совпадает с верой, данной Тебе Богом» — папа как бы подразумевает, что на это учение его вдохновил император. Он даже признает за ним право отменять касающиеся вопросов догматики решения соборов. Во многих своих посланиях он доходит даже до признания императорской непогрешимости! Лев I, по прозвищу «Великий» (удостоенный наряду только с Григорием I, тоже «Великим», редкого для пап звания: учитель церкви) опускается даже до того, что в письмах к императору неоднократно убеждает того, что он не нуждается в наставлении от человеков, ибо — просвещен Святым Духом и, по определению, не может заблуждаться в вопросах веры! В весьма приподнятых выражениях папа Лев уверенно заявляет, что император Лев, «преисполненный чистейшим светом истины, неколебим в вопросах веры, но священным и совершеннейшим приговором отделяет добро от зла». «Вашу веру не сможет обмануть никакое заблуждение»; «Твоя кротость черпает чистейшее учение из изобилия Святого Духа». Но признает, что его долг, «долг» папы — «высказывать то, что Ты знаешь и свидетельствовать то, во что Ты веришь» (patefacere quod intelligis, et рга-edicare quod credis). И все это, несмотря на то, что папа абсолютно не верит в непогрешимость императора!24

(Любопытно, что многие епископы, например, в Сирии, а еще больше в Армении, высказывание Христа о Петре: «Ты — Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» (Мф., 16, 18) относили ко Льву, но не ко Льву-папе, а ко Льву-императору! Для них Христос, конечно же, был «главой» святой католической церкви, но, как писали епископы, «ее силу и фундамент представляете именно Вы, император, подобно неколебимому камню Христа, на котором Творец всего сущего воздвиг Свою Церковь».)25

ЗАТО: «ВО ХРИСТЕ ИСПОЛНЯЙТЕ ВОИНСКУЮ СЛУЖБУ»

С другой стороны, Лев без конца повторяет, что правит не столько император, сколько Христос и Бог. Что власть императора — от Всевышнего («regnat per Dei gratiam»). Юлиану Коссокму он поручил в надлежащий момент доводить до императора «должные внушения» (opportunas suggestiones). Ведь он, Лев, «не раз имел возможность» узнать веру достославного Августа и «сознательно служит Его Величеству наилучшим образом тогда, когда император прежде всего печется о единстве церкви». Ибо император получил свою власть, прежде всего, для защиты церкви, что Лев настоятельно подчеркивает, то и дело называя императора: «custos fidei». Он внушает, что благо церкви есть благо государства. «Всей церкви и Вашей империи послужит на пользу, если во всем мире останется один Бог, одна вера, одно таинство спасения людей и один символ веры». Мало того, этот представитель Христа рекламирует, сколь полезна войне религия любви, а благая весть — наступательной силе армии. «Если Божий Дух укрепит единство христианских правителей, — речь идет о Маркиане и Валентиниане, — то весь мир увидит, как вдвое приумножится их доверие: ибо с умножением веры и любви (!) сила оружия станет неодолимой и Бог, умилостивленный единством нашей веры, немедленно уничтожит пагубу ложных учений и враждебность варваров»26.

Яснее ясного! Любовь и оружие! Единство, сила и истребление врагов — с давних пор теория и практика христианства (кн.1, гл 5). Особенно в Риме, где, например, христианин Апоний предположительно в начале V в. усердно вещает не только о главенствующем положении церкви Вечного города, но и о христианской имперской теологии. Согласно ей, во главе народа стоят римские императоры, «но лишь те, которые познали истину и в смирении (!) служат Христу. Из них, как из целительного источника, изливаются благочестивые законы, вожделенный мир и возвышенная покорность (!) культу святой церкви...» Но чтобы все это —- благочестивое законодательство, вожделенный мир и покорность — стало явью, правители должны «исполнять военную службу со Христом, Царем царей.,.»27.

Именно так мыслил и Лев, пропагандировавший для всего мира одного Бога, одну империю, одного императора (один Бог, один рейх, один фюрер!..) и, разумеется, одну церковь.

Это выдавалось им за «священный порядок», за «рах christianа», которому угрожают «только» два врага: «еретики» и «варвары». «Вот императорам и приходится бороться и с теми, и с другими» (Грильмейер/ Griilmeier). Поэтому их долг — «reparatio pacis». Вернее, то, что они под этим понимают или скрывают: война, не считаясь с потерями, пока они не получат то, что хотят. Именно этого, и ничего иного, они хотят и по сей день. Семнадцать веков церковной истории наглядно демонстрируют это. Кроваво и лицемерно...

СОТРУДНИЧЕСТВО РАДИ ИСКОРЕНЕНИЯ «ЕРЕТИКОВ» С «АКЦЕНТИРОВАНИЕМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ДОСТОИНСТВА»

С «еретиками» такой папа беспощаден. Он постоянно ведет оголтелую враждебную кампанию против «лжеучений лающих еретиков», их «острых стрел», «ядовитой лжи», «безбожных постулатов», их «чудовищности». Все они, учит Лев, соблазнены «коварством дьявола», «испорчены дьявольским злом», «подвержены всем возможным порокам» и склонны к «все более тяжким грехам». Иногда они являются кроткими, льстивыми, «в овечьей шкуре, но, по сути, они — хищные волки», которые лишь прикрывают «именем Христа свою дикую хищническую природу». Их ведет дьявол, и если эти звери, целые «стаи хищников» порой, как уже было сказано, держатся умеренно, хитро, дружески, то в конце концов они все равно «прибегают к убийству»29.

В принципе, это—описание его собственной практики. Классический автопортрет.

С целью пастырско-теологической профилактики папа Лев непрестанно рекомендует пост, со всеми вытекающими последствиями: умерщвлением плоти, презрением к миру, и, разумеется, прежде всего — презрением к похоти. Это стало основой всей их «нравственности» вплоть до XX в. «Похоть», согласно Льву, ведет к смерти. На самом деле, все наоборот. Именно отказ от естественного влечения, от инстинкта вызывает агрессию, а убиение страстей приводит к, страсти убиения. Как же христианство — вспомним Ницше — почти все ставит с ног на голову! Поэтому, согласно Льву «Великому», христианин должен «постоянно бороться со своей плотью», он должен «лишить плотское влечение любой питательной почвы», он обязан «убивать свое вожделение и умерщвлять свои пороки» — «избегать всех земных прелестей». «Любая земная любовь» для Льва исключена. Он учит буквально так: «Вы должны презреть земное, дабы приобщиться к Царствию небесному»30.

* Reparatio pacis (лат.) — установление мира. (Примеч. ред.)

Льву I, папе, святому и учителю церкви, все это ясно как Божий день. Кто думает иначе — тот живет «во грязи». Ведь кому же, как не «дьяволу, служат плотские страсти...»31.

«Великий» Лев на полном серьезе проповедует, что «йет ничего святого и чистого вне пределов католической церкви»! К тому же, он ссылается на Павла (Рим., 14,23). Поэтому папа запрещает «всякое общение» с некатоликами! Он настоятельно призывает презирать их и их учения. Он повелевает бежать от них, «как от смертоносного яда! Чурайтесь их, избегайте общения и даже разговора с ними». «Никакой общности с теми, кто является врагом католической веры и только называет себя христианином!» Пусть все они «убираются восвояси, в свои темные норы»!32

Обмен мнениями по вопросам веры, религиозные дискуссии он в грош не ставил, как всякий папа, а тем более такой, для которого некатолики не что иное, как дьявол» «волки и хищники». Все было решено. А если что и не было решено, то решать ему. Ничтоже сумняшеся, он объявил соборным отцам Халкидона, что они не должны сомневаться в истинности его точки зрения на то, «во что не должно верить..«После Собора он настоятельно увещевал императора не допускать новых дискуссий. Это было бы неблагодарностью по отношению к Богу. «То, что было сформулировано по всей форме (pie et plene), не должно заново обсуждать, иначе мы создадим впечатление, как того хотели бы проклятые, будто сами сомневаемся». Согласно Льву, «спорные вопросы» не следует выносить на обсуждение. Он, Лев, данным ему «высшим авторитетом», сам даст верные решения. «Если предоставить свободу дебатов (disceptare) об убеждениях, то никогда не будет недостатка в людях, которые дерзнут оспаривать истину и доверяться болтовне мирских умников». Напротив: «истинной вере достаточно знать, кто учитель» (scire quis doceat)33.

Против тех, кто учил иначе, чем Лев, он еще активнее, чем предшественники, использует государство. Подобно Несторию, папа Лев обращается к правителю Востока: «Если Вы защитите церковь и обеспечите ее безопасность от всяческих лжеучений, то сильная рука Христа защитит Вашу империю».

На Западе сильной руке Христа пришлось иметь дело с «фанатичной бабой» и «слабоумным императором» (Грегоровий/ Gregorovius). С весьма послушной церкви августой Галлой Плацидой, которая долгое время правила вместо своего сына Валентиниана III, не менее добропорядочного католика, а затем до самой своей кончины 27 ноября 450 г. принимала участие в принятии важных политических решений. (Одним из ее советников в течение многих лет был св. Барбатиан Равеннский, священник, совершивший множество «чудес» сначала в Риме, а потом ив Равенне.)34

Разумеется, правительство, способствуя централистским тенденциям римской церкви, действовало исходя из собственных интересов, хотя бы уже потому, что шатающаяся империя рассчитывала извлечь из этого выгоду в провинциях, которые были уже захвачены германцами или находились под угрозой захвата. Эти соображения и предопределили успехи Льва на Западе. Церковная политика государства на протяжении IV—V вв., с одной стороны, была направлена на обеспечение единства и спокойствия в ней, а с другой — на противодействие единовластию одного-единственного епископского трона. Поэтому в союзе с Римом государство на Соборе в Халкидоне одержало верх над Александрией. Но попытка держать Рим в состоянии угрозы, используя для этого патриарха Константинополя, провалилась. Государство было слабым, и папа использовал его слабость в своих целях, никогда не демонстрируя враждебности, но действуя под маской благожелательности35.

Лев I поддерживал с правителями самые добрые отношения. 144 его письма — большая часть сохранившегося от него эпистолярного наследия — адресованы членам императорского дома. Католик Камело/ Camelot называет это «доверительным и гармоничным сотрудничеством». Иезуит Хуго Ранер/ Hugo Rahner говорит о «преданности Льва империи». Уже в своих первых письмах папа активно агитирует против «еретиков», которые не что иное, как отпавшая, одержимая расколами, бунтующая толпа, преисполненная неправды, порока, лживости и безбожия, коварства и глупости; их учение — сплошное дурное, чумное безумие: error, pravus error, totius erroris pravitas, pestiferus error, haereticus error36.

Инициатива в этой антиеретической кооперации, в этой борьбе «сынов света» против «сынов тьмы» совершенно очевидно исходила от папы. После наказания его противников

он отправлял хвалебные и благодарственные письма Их Величествам, поскольку прекрасно сознавал, что без помощи государственной власти «ересь» одержит верх, в первую очередь на Востоке. Поэтому он настойчиво и непрестанно призывал Валентиниана III, Маркиана, Льва I и императрицу Пульхерию, страстную поборницу папской идеи, к борьбе с «еретиками», к «рго fide agere»*. Он желал изгнания иноверущих с высоких постов, а еще больше — их ссылки, но горячо отстаивал и смертную казнь в отношении их. Он требовал, чтобы оказалось невозможным «продолжать жить с подобными убеждениями». Ересь для папы — заразная болезнь, которую «следует вырезать из тела Церкви» (haereses а согроге eccle-siae resecantur). Император, который обязан разить «еретиков» как «оружием слова», так и «стальным оружием», предстает у Льва почти как «Vicarius Christi vel Dei»**, как «продолжение длани Господней». Эту бросающуюся в глаза кровожадность католический теолог Штокмейер/ Stockmeier даже в 1959 г. комментирует таким образом: «Государство призывают к сотрудничеству, чтобы всеми силами и средствами оно способствовало совершенствованию (?!) идеального состояния». «Вера, со всем изобилием своих ценностей (!) и благ вверяет себя охранительной руке императора и находит прибежище. Благодарно взирает она на него...»37.

* Pro fide agere (лат.) — здесь: вперед, за веру. (Примеч. ред.)

** Vicarius Christi vel Dei (лат.) — наместник Христа и даже Бога. (Примеч. ред.)

Своему агенту, епископу Юлиану Косскому (Вифиния на Понте Эвксинском), пожалуй, первому апокрисиарию при императорском дворе Константинополя, Лев писал, что если люди «дошли до такого безумия, что предпочитают буйство исцелению, то это дело императорской власти энергично подавлять возмутителей церковного мира, как врагов государства, которое по праву гордится своими христианскими правителями». В одном из следующих писем он говорит своему посланнику: «Тогда они, по крайней мере, будут страшиться силы карающих органов»38.

Патриарху Константинополя Анатолию, амбициями которого он был взбешен и ревниво наушничал о них императору, он 11 октября 457 г. выражает свое «сильнейшее неудовольствие тем, что среди Твоих клириков, говорят, завелись такие, которые склоняются на сторону нашего злейшего врага... Тебе следует недреманно и усердно думать о том, как их выследить (investigandis) и с примерной строгостью (severitate congrua) наказать; тех же, кому наказание не сможет помочь, следует беспощадно отторгнуть»39.

Поскольку Анатолий казался ему недостаточно строгим, он в 457 г. отправил послание императору Льву, в котором сообщает, что брат Анатолий медлит с подавлением «еретических» клириков», «проявляя чрезмерную доброту и снисходительность, а посему не соблаговолите ли Вы, ради Вашей веры, даровать Церкви средство излечения, дабы подобные были изгнаны не только из рядов духовенства, но и из города (Константинополя)». «Ибо Ваше епископское и апостолическое благочестие должно Вас подвигнуть к справедливому наказанию зла»40.

Геннадию, экзарху Африки, папа писал, что тот должен ныне обратиться против врагов церкви с той же силой, с какой обращаются против внешних врагов, «бороться за христианский народ, как воины Господа сражаются в войнах за веру». Мол, известно, что «еретики», дай им волю, «неистово восстанут против католической веры, дабы впрыснуть яд ереси в члены тела Христова». Ведь он уже благодарил императора Маркиана за то, что тот «промыслом Божьим уничтожил ересь» (destructa est)41.

Папа Пелагий прославляет «жизнетворную заботу Льва о вере». Император Валентиниан публично восхваляет 17 июля 445 г. «человечность кроткого Льва». Современный же панегерист иезуит Хуго Ранер/ Hugo Rahner неустанно поет дифирамбы «moderatio»* Льва, «в широком и непередаваемом с полной точностью смысле этого истинного римского и христианского слова, которое так любил Лев... Modemtio —~ это тончайшее умение дозировать справедливость, благородное чувство меры, умение находить «золотую середину», мудрая, зачастую под стать профессиональному дипломату, способность оценить существующие возможности и, идя на элегантные уступки, никогда не терять из виду цель...» Короче, для Льва, как пишет католический теолог Фукс/ Fuchs даже во второй половине XX в., превыше всего «акцентировать человеческое достоинство». Равно как для Иоанна Павла II (ср. мою брошюру «Папа отправляется на место преступления»)42.

В действительности, еще будучи диаконом, Лев беспощадно боролся с «еретиками».

* Moderatio (лат.) — умеренность, самообладание. (Примеч. ред.)

ЛЕВ I, ГОНИТЕЛЬ ПЕЛАГИАН, МАНИХЕЕВ И ПРИСЦИЛЛИАН, КАК ПРОПОВЕДНИК ЛЮБВИ К ВРАГАМ

Лев решительно вмешался уже при сокрушении серьезною противника Августина Юлиана Экланского (кн. 1, стр. 430). Ведь по сообщению Проспера Тирона, именно с подачи диакона Льва папа Сикст III в 439 г. запретил восстановление затравленного Юлиана епископом его епархии, И именно Лев позднее вторично проклял его. (Он уговаривал и императора Маркиана запрятать уже сосланного Евтихия в еще более отдаленную местность.)43

Когда Лев стал папой, первым объектом его атак в 442 г. стали пелагиане в Венетии. Епископ Септимий из Алтинума донес ему, что в епархии архиепископа Аквилеи принимают в церковь не отрекшихся клириков Пелагия и Целестина. Лев похвалил викарного епископа, а митрополита резко отчитал за то, что из-за чрезмерной снисходительности пастырей «волки в овечьей шкуре» проникли в стадо Господне. Угрожая ему суровым гневом апостольского престола, если подобное повторится, он настаивал на проклятии «заблуждений», «высокомерных лжеучений», «тяжкого недуга» (pestilentiam) и «искоренении этой ереси»44,

Манихеев папа, начиная с 442 г., травил почти как инквизитор.

Если, как он писал, «во всех ересях можно найти хоть малую толику истины», то в догматах манихеев «нет и крупицы» того, что выдерживает критику. Все у них никуда не годится. Сам Мани — «обманщик несчастных», слуга «порочного суеверия»; его учение —«настоящий оплот» дьявола, властвующего там «безраздельно не каким-либо одним пороком, но всеми мыслимыми глупостями и злодеяниями. Вся порочность язычников, вся косность «обуянных плотью» евреев, все то, за что запрещают тайные магические учения, всевозможные святотатства и богохульства всех ересей — все это сосредоточено в этой секте, как в выгребной яме вместе со всеми прочими нечистотами». Лев уверяет: «У них нет ничего святого, ничего чистого, ничего истинного», «все окутано мраком, все обманчиво». Он утверждает, что «видов их преступлений больше, чем слов, которые есть в языке для обозначения преступлений»45.

Эти преувеличения и обобщения не нуждаются в комментариях.

Манихейство (ср. кн. 1, стр. 143), в отличие от трансцедентального монизма, четко дуалистически разделявшее видимый мир, было универсальной, мировой, синкретической религией, включающей буддистские, иранские (зороастрийские), вавилонские (халдейские), познеиудейские и христианские элементы. Оно было распространено от Испании до Китая. Как правило, решительно отвергаемое из-за его притязаний на исключительность, оно было государственной религией только в Уйгурском каганате в Центральной Азии с 763 по 814 г. Христианские императоры, уже начиная с Диоклетиана, законодательно и решительно преследовали этот культ, как опаснейшую из «ересей». Уже католик Феодосии I, проливавший кровь людскую как водицу, ввел смертную казнь за принадлежность к манихейству, после того как многие отцы церкви писали ему об этом, причем с особым успехом: Ефрем Сирин (ср. кн 1, стр. 143) и блаженный Августин, хотя сам и был манихейцем на протяжении почти десяти лет (ср. кн. 1, стр. 401)45.

После завоевания Карфагена вандалами (439 г.) многие манихеи вместе с толпами африканских беженцев бежали в Италию, прежде всего в Рим. Лев часто и страстно подвергал их нападкам, называл их «пожирающим раком», «навозной ямой» и в своем «усердии» (Гризар/ Grisar) повелевал выслеживать их, арестовывать, а не исключено, что и пытать. Ма-нихейского епископа он также взял под стражу (a nobis tenuis) и добился от него признания вины. Трибунал, составленный из христиан: сенаторов, епископов и священников — под его председательством тщательно добросил в декабре 443 г. некоторых манихейских electi и electae, т. е. «избранных», которым запрещалось убивать живое, причинять вред растениям, в отличие от auditores, т. е. «слушателей», имевших право жениться и иметь половые сношения. Папа разоблачил их «позорные деяния», а также «развратные действия» в отношении малолетней девочки с целью высвобождения божественных частиц света человеческого семени (semen huma-num). Ибо св. Лев, подобно св. Августину («поп sacramentum, sed exsecramentum»*) зациклился на «манихейской похотливости, как таковой» (Грильмейер/ Grillmeier). Лев затребовал сочинения проклятых и приказал публично сжечь их. Некоторых, кого еще можно было «исправить», после отречения подвергали церковному наказанию, извлекая из «бездны безбожия». Других же, кого не спасет «ни одно лекарство»; папа приказывал «светским» судьям, во исполнение «повеления христианских императоров», приговаривать к пожизненной (!) ссылке (per publicos judices perpetuo sunt exsilio relegati). В ходе допросов он пытался получить имена манихеев других территорий, принуждал своих жертв к даче показаний об их учителях, епископах и священнослужителях в других провинциях и городах. Сверх того, 30 января 444 г. он отдал распоряжение всем прелатам Италии выслеживать и хватать ускользнувших манихеев, приложив для инструктажа судебные акты римского процесса. В результате рассылки подобных розыскных ориентировок преследование «еретиков» распространилось повсюду, вплоть до Востока47.

* Non sacramentum, sed ex sec ram en turn (лат.) —* что не свято, то проклято. (Примеч. ред.)

Мало того, даже мирян он подстрекал к доносительству, вынюхиванию и наушничеству — к занятиям, которые позднее, в средневековой церкви, расцветут пышным цветом при искоренении иноверующих и «ведьм». «Проявите же сйятое рвение, которого требует от вас забота о вере!» — восклицал он и призывал «всех верующих на оборону». Он приказывал, чтобы «о манихеях, которые скрываются повсюду, доносили своим священникам»; требовал «находить тайные убежища безбожников и уничтожать там самого дьявола, которому они служат. Если против подобных людей поднимется с оружием веры вся земля и вся церковь, то именно вам, возлюбленные братья, надлежит проявить в этом деле особое рвение...»48

Но тот же самый Лев, который действовал почти как средневековый инквизитор, мог без устали мусолить свои христианские сентенции, требовать снисхождения, миролюбия, любви к ближнему, терпимости и отказа от мстительности. Он мог вновь и вновь ханжески проповедовать: «И поскольку каждый совершает проступки, то пусть же каждый и прощает! Не будем же осуждать в других то, с чем мы столь охотно миримся в себе!»; «Одолевайте же миролюбием любую вражду между людьми и не воздавайте никому злом за зло. Прощайте друг другу, как простил нам Христос!»; «Да сгинет всякая месть...»; «Итак, откажемся от всяческих угроз!»; «Да превратится суровая строгость в кротость, а гнев в милосердие! Простим друг другу наши прегрешения!»; «Помолимся: «Остави нам долги наши, ако же и мы оставляем должником нашим!» При этом папа настоятельно подчеркивает: «Мы имеем в виду не только тех, с кем мы связаны родством или дружбой, но практически всех людей, с которыми нас объединяет наше естество, будь то враг или союзник, свободный или раб»49.

Но не «еретик»! Но не манихей! Но не пелагианин! Но не присциллианин! Но не еврей! Но не иноверец! Но не неверующий — вот что означает: «... всех людей»! Слова, слова, слова! Все лицемерие этой церкви, весь оскал ее «Благой Вести», ее оплаченная гекатомбами4 «любовь к врагу», ее омерзительная болтовня о мире — все это здесь налицо: и отвратительное двуличие, и красной нитью проходящая через всю ее историю неискренность, которой она себя заклеймила, с которой издевается сама над собой, которой пригвождает себя к позорному столбу, которая доводится ad absurdum** от античности до наших дней. Евангелие от палача!

Иными словами — от Льва «Великого».

Необычайно часто и всегда экзальтированно папа затрагивает тему манихейства. Для характеристики этих людей он всегда использует одни и те же выражения, как то: орудия сатаны, лжецы, вредители, фальсификаторы Писания, «весьма примитивные люди... которые в слепом невежестве или в грязном влечении обращаются к тому, что не свято, а достойно отвращения»50.

Хотя «врожденная стыдливость» и не позволяет Льву «затрагивать это подробно», он тем не менее охотно останавливается на этих «вещах», на безнравственных поступках, которыми они «наслаждаются, марая одновременно тело и душу, не ведая ни чистоты веры, ни приличий» и «погрязнув в непристойности». При этом он предостерегает — тем самым оскорбляя — «прежде всего» женщин от знакомства и общения с подобными людьми, «дабы не угодить в силки дьявола, пока ваши уши, не ведая опасений, внимают их баснословным вымыслам! Сатана ведает, что он ввел в искушение первого мужчину устами женщины (!), и из-за легковерия женщины (!) все человеки были изгнаны из райского блаженства, он и поныне уповает на свою хитрость, расставляя силки вашей сестре...»51.

Предостерегая женщин, он позорит их в полном соответствии с исконной традицией, выпестованной величайшими христианами античности: Павлом, Иоанном Златоустом, Иеронимом и Августином. Ведь подтверждение того, что женщины, как учит св. Иоанн Златоуст» «прежде всего» созданы для удовлетворения мужской похоти, папа лично обнаруживает у манихеев. Ведь признались же они его трибуналу в «гнусном деянии, о котором стыдно даже упоминать». Он, однако, упоминал, более того, самолично провел следствие об этом «столь тщательно, что не осталось малейших сомнений ни у тех, кто отказывался верить в подобное, ни у вечных скептиков. Налицо были все участники омерзительного действа: разумется, сама девочка, не старше десяти лет, две женщины, воспитавшие и пристроившие ее к столь постыдному ремеслу. Налицо был также и едва вышедший из детского возраста юноша, осквернивший девочку, а также манихейский епископ, санкционировавший столь отвратительное преступление. Все эти люди дали одинаковые показания одними и теми же Словами. При этом выявлена была такая гнусность, которую мы едва смогли вытерпеть. От необходимости оскорблять целомудренных слушателей более откровенными подробностями нас освобождают протоколы судебного слушания, из которых со всей очевидностью вытекает, что в этой секте нет ни благопристойности, ни порядочности, ни малейшего следа стыдливости. Их закон — ложь, их религия — дьявол»52.

* Гекатомба — в Др. Греции — жертвоприношение, состоявшее из 100 быков; позднее — всякое большое жертвоприношение. В переносном смысле — жесткое уничтожение или гибель множества людей. (Примеч. пер.)

** Ad absurdum (лот.) — до нелепости (абсурда). (Примеч. ред.)

В конце концов, папа Лев, во имя поддержания «общественного порядка», добился от императора Валентиниана III рескрипта от 19 июня 445 г., который подтверждая прежние наказания, ужесточал их: предписывал обходиться с манихеями, как с осквернителями святынь, лишал их на территории всей империи гражданских прав и свобод, и определял принадлежность к манихейству как «publicum crimen»*, достойное проклятия «toto orbi»*V Каждый, кто предоставлял им убежище, становился повинным в том же преступлении. Соучастники утрачивали также право заключать договора, право завещать и наследовать и т. д. В преамбуле говорится: «Недавно раскрытые преступления манихеев не позволют более закрывать на них глаза. Какие только чудовищные, невыразимо и неслыханно бесстыдные вещи ни пришлось раскрыть суду блаженного папы Льва и досточтимому сенату, заслушав их собственные публичные признания... Мы были вынуждены принять это к сведению, ибо нам не пристало медлить перед лицом столь отвратительного оскорбления Божества». Этот императорский приказ преследовать манихеев, лишний раз свидетельствующий о тесном взаимодействии государства и церкви, права и религии, res Romana и ecclesia Romana, был разработан папской канцелярией, и, как пишет иезуит Хуго Ранер/ Hugo Rahner, папа «решающим образом» участвовал в его разработке. Чуть выше Ранер прославляет Льва за «тонкую и гуманную середину между миром земным и бегством от мира», а чуть ниже — за «столь часто восхваляемую Львом любовь», за «его всегдашнюю гуманность». В действительности же; инициированный Львом закон против манихеев был «драконовски жесток» (католик Эрхард/ Ehrard), так как предписывалось преследование манихеев вплоть до их «последнего прибежища» (католик Штратман/ Stratmann)53.

* Publicum crimen (лат.) — преступление против общества. (Примеч. ред.)

** Toto orbi (лат.) — здесь: повсюду. (Примеч. ред.)

Но тот же самый Лев, умевший побуждать государство к жестоким преследованиям, мог точно так же требовать от него благородного снисхождения и прощения. «Строгость правления нашими подданными должна быть смягчена, а всякое отмщение за проступки должно быть отменено! Пусть же возрадуются виновные, что они дожили до этих дней, когда в правление благочестивых и богобоязненных владык смягчаются суровые публичные наказания! Пусть исчезнет всякая ненависть...» Тот же Лев, который призывает государство судить, ссылать, заточать и убивать «еретиков», мог евангельски-христолюбиво молить; «Да прекратится месть, да забудутся любые оскорбления!»; «Итак, если кто, преисполненный жажды отмщения, бросит кого-то в тюрьму или закует в кандалы, пусть он немедля позаботится об освобождении, не только в случае невиновности, но даже тогда, когда кажется, что наказание заслуженно!» Тот же Лев мог призывать: «Мы не должны никого угнетать...». Тот же Лев знал, что Иисус запрещал «защищать его от безбожников с оружием в руках»54.

Слова, слова, слова!

Хотя передача папой манихеев под уголовную юрисдикцию государства вписывалась в юридические рамки и соответствовала императорским законам о «еретиках», новинкой стало тесное сотрудничество духовного и светского суда. И если обезглавливание Присциллиана и его соратников можно назвать первым кровавым процессом против «еретиков», то поход Льва против манихеев — первым «инквизиционным» процессом, даже если в строго юридическом смысле это и неверно55.

Биограф Льва, англичанин Тревор Джелленд/ Trevor Jalland не только находит, что поведение папы объясняет его характер, но и назывет его гонения на манихеев «первым в истории примером сотрудничества между церковью и государством в претворение политики религиозных преследований». Раньше, мол, только государство боролось с иноверием, теперь же эту функцию впервые принимает на себя церковь, в лице папы. При этом, правда, нелишне будет напомнить о совместных преследованиях уже в IV в. присциллиан, донатистов, ариан, язычников и евреев, хотя прежде ни один папа лично не вел себя столь инквизиторски56.

Через несколько лет после изгнания манихеев из Рима, папа принялся за присциллианство в Испании. Тамошний епископ Турибий из Асторги (Asturia Augusta) обнаружил во время своей ознакомительной поездки по стране приблизительно в 445 г., что они продолжают существовать, и в шестнадцати главах поведал об их важнейших «ересях».57

Доклад испанского епископа был сравнительно корректен, во всяком случае, его информация была значительно объективнее, чем папская реакция не нее. Потому что Лев «подогнал простое деловое сообщение под свою схему и создал искаженную картину присциллианства, приравняв его к манихейству» (Гендлер/ Haendler)58.

И в этом случае римлянин делает обобщения в присущей ему манере: что не от папы, то — от дьявола. Вновь он мечет громы и молнии против «этой проклятой ереси», «отвратительной секты», «безбожного бешенства», которое вновь «разрушает всякую нравственность, узы брака и уничтожает все божественные и человеческие нормы». Ведь однажды, в 385 г., первая смертная казнь христиан христианами в Трире (кн. 1, стр. 374) возмутила христианский мир, и реакция на смертный приговор даже «среди виднейших епископов... была однозначно отрицательной (католик Баус/ Baus). Но этот, такой гуманный, умеренный, Лев, ханжеский рупор милосердия, упразднения всякой мести, угроз, какой-либо ненависти, столь речистый проповедник прощения и Благой Вести для «всех», любви к ближнему и к врагам, человек, который учит, что Иисус не хочет, чтобы его защищали с оружием в руках — этот человек теперь в восторге от позорного трирского деяния и страстно оправдывает ликвидацию Присциллиана и его сподвижников. «По праву (merito) наши отцы, во времена которых разразилась эта безбожная ересь, по всему миру прикладывали все мыслимые усилия, чтобы уничтожить это безбожное безумие во всей Церкви; и мирские владыки так чурались этого дерзкого вздора, что поразили авторов и очень (!) многих (plerisque) учеников мечом публичных законов». Лев «Великий» сумел почти цинично подчеркнуть всю выгоду подобных убийств «еретиков»; «Эта строгость, которую удовлетворял епископский суд, долгое время шла на пользу церковной кротости, избегающей кровавых наказаний, и строгие законы христианских правителей все же поддерживают ее в этом, так как те, кто страшатся наказывать телесно, часто прибегают к духовным средствам излечения». Лев созвал в Галисии церковный форум против присциллиан, но полностью искоренить их ему не удалось. Сто лет спустя, в 565 г., синод в Браге, являвшейся в V—VI вв. столицей свевов, продолжая дело Льва, выдает на гора не менее семнадцати анафематизмов против все еще многочисленных в Испании присциллиан и требует от епископов более активной борьбы с «ересью»59.

ЛЕВ «ВЕЛИКИЙ» ДЬЯВОЛИЗИРУЕТ ЕВРЕЕВ

Куда реже, чем антиеретические действия этого папы, документами зафиксированы или даже просто упоминаются его антиеврейские выпады. Тем не менее Лев I принадлежит к длинному ряду юдофобских отцов церкви: от Иустина, Ири-нея и Киприана до Афанасия, Евсевия, Ефрема, Иоанна Златоуста, Иеронима, Илария, Амвросия и Августина (кн. 1, гл. 2; там же, стр. 377, 439).

И для такого благородного, кроткого и умеренного Льва евреи — всего лишь глупцы, слепцы и безумцы, их священнослужители «забыли Бога», их книжники «глупы», их знания «совершенно ничтожны», а их ученость — «невежество». «Их разум не в силах осознать то, что они почерпнули из Священного Писания. Ведь у их глупых раввинов истина вызывет досаду, а их ослепленные книжники свет превращают в тьму». Лев постоянно пользуется и поныне столь любимыми этой церковью черно-белыми клише, неуклюжими плакатными лозунгами и примитивнейшими сектантско-оболванивающими пропагандистскими кампаниями. И как водится, на одной стороне — «мрак невежества», на другой — «свет веры»; на одной — сражаются «сыны тьмы», на другой — сияет «свет истины»; вновь и вновь все та же отвратительная схема: «несправедливость... против справедливости», «ложь против истины», «ослепление» против «мудрости»60.

Этот папа постоянно упрекает евреев в смерти Иисуса.

Всякий раз он бичует в своих проповедях их «лишенных совести вождей и забывших долг священников»: «их священники думали лишь о том, как бы совершить преступление против Иисуса». Все они, «преисполненные неистовства отцеубийственной ненависти, видели лишь одну цель», все они «уравнены жестокостью». И, наконец, Пилат «выдал безбожному народу кровь Праведника...»61.

Следуя идее Нового Завета, Лев обвиняет евреев и оправдывает Пилата, римлянина, «хотя тот и пошел на поводу у разъяренного народа...» Ибо именно «евреи своими послушными сатане руками» распяли «Его непорочно зачатую плоть на кресте», «их безбожие» было «тверже скал и всех могильных плит». Напротив, «солдаты Рима обнаружили большую готовность поверить в Сына Божьего...» «На вас, на вас, лживые евреи, на вас, забывшие Бога вожди народа, лежит вся тяжесть этого святотатства» и «вся ответственность». «Несправедливость, которую принял на себя Пилат, приговорив Господа к казни, а солдаты — исполнив его приказ, делает вас еще ненавистнее в глазах людей»62.

«В то утро для вас, евреи, солнце не взошло, а закатилось. Ваши глаза не увидели привычный свет, но ужасное ослепление охватило ваши безбожные сердца. Это утро сокрушило ваш Храм и ваши алтари, лишило вас закона и пророков, уничтожило ваших царей и первосвященников и превратило все ваши праздники в вечный траур, ибо пагубно и жестоко было ваше намерение предать смерти «Творца жизни» и «Владыку всего прекрасного», «вы, тучные быки, вы, многие теляти, вы, рычащие бестии, вы, злобные псы»63.

Лев неоднократно уподобляет евреев диким зверям, а также волам, быкам; он поносит «упрямую и слепую ненависть тучных быков и дикость неукрощенных молодых бычков», он называет их «рычащими хищными зверями», алчущими «крови праведного пастыря»64.

Папа Лев «Великий» без устали клевещет на евреев. Он постоянно поносит их, «разъяренных гонителей», «убийц», «богохульников», «безбожников», «безбожных евреев», «безбожных и неверующих евреев», «ослепленных плотью евреев», «преступных евреев»; он клеймит «кровожадных старейшин» и народ, «науськанный и слепой», «ослепленный и непримиримый», «необузданный, смотрящий в рот первосвященникам» (точно так же, как католический народ смотрит в рот своим папам на протяжении уже многих веков!). Лев постоянно говорит об их «гнусном деянии», их «святотатстве», их «таком чудовищном преступлении», о «бешеной злобе евреев», «слепоте евреев», «злобности евреев», «косности евреев», «косности и жестокости безбожников». У него всегда фигурируют: «глупые книжники», «забывшие Бога священники», «слуги и наймиты» сатаны. Они «порочны», «лицемерны», их речи полны «ругательств», «хулы» и «бессмысленных издевательств». «Разъяренные евреи причинили Иисусу все, что только хотели». По Льву, они метали во «Владыку всего прекрасного» смертоносные снаряды своих речей и отрав* ленные стрелы своих слов. Он вновь и вновь напоминает об их крике: «Распни его, распни его!». «Из этого вы должны признать вашу порочность». «Значит, по праву вы прокляты обоими Заветами». Для папы Льва эти деяния евреев — «пребудут отвратительными до конца времен»65.

Такие оргии ненависти не могли не отравить христианский народ, не привести к ужесточению законодательства против евреев, к конфискации или сожжению их синагог еще в античности (кн. 1, стр. 377), к беспрерывным погромам средневековья и Нового времени. Уже в 1988 г. католик Кремер-Бадони/ Кгашег-Badoni пишет, имея в виду папу Льва I: «Не случайно именно при его понтификате увидели свет строжайшие дискриминационные государственные законы. Римские императоры никогда не вмешивались в религиозные дела, если верующие сохраняли политическую лояльность. Именно церковь навязывала им новую политику нетерпимости»66.

Подстрекательство Льва и церкви против евреев, как «убийц Бога», тем более нелепо, поскольку евреи всего лишь исполняли Божью волю. Ведь Бог желал быть убитым ими! Ведь он хотел таким способом спасти мир! Ведь за целую вечность до этого он предвидел всю процедуру — по меньшей мере с той поры, когда его «план спасения» кое в чем не удался («чета прародителей», беда с «первородным грехом», «всемирный потоп» и др.). Стало быть, евреи всего лишь исполнители. Они были, самому Льву это известно, избраны Богом, чтобы «содействовать делу Спасения», поскольку к нему привела именно их «неправедная жестокость». Для «великого» папы они, хотя и являются объектом «отвращения, но все же и источником радости». Правда, что-то не очень заметно, чтобы они вызывали радость у него и прочих «знаменитых» святоотеческих болтунов-антисемитов. Жаль тратить слова на описание абсурда богословия, которое призывает ненавидеть евреев и преследовать их (часто, слишком часто вплоть до уничтожения), но одновременно обязано им всем!67

«ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС ЧЕЛОВЕЧЕСТВА»

Вершины славы Лев достиг в 452 г., когда гунны под предводительством Аттилы после кровопролитного сражения на Каталаунских полях, близ Пуатье, одного из крупнейших побоищ в европейской истории, внезапно вторглись в Северную Италию через незащищенные перевалы Юлийский Альп. Они пронеслись через Аквилею, Милан и Павию, грабя и опустошая все на своем пути. Их царь Аттила, наряду с Гейзерихом, с которым он ладил и находил взаимопонимание, без сомнения, был одним из величайших правителей своего времени. Однако уже тогда гуннов считали чем-то вроде недочеловеков, подобно тому, как в нацистской Германии воспринимали русских. Латинские хронисты изображают их низкорослыми, с удлиненными черепами, раскосыми глазами и темной кожей. Они были облачены в звериные шкуры и без седел носились, как черти, на своих диких невысоких лошадях, сея террор и смерть... «Пусть Иисус впредь держит подобных бестий в отдалении от римского мира!» — заклинал св. Иероним. В 452 г. несколько императорских посланников: консул 450 г. Геннадий Авьен, бывший префект Тригеций и епископ Лев — поспешили навстречу агрессору и в Минцио близ Мантуи, между озером Гарда и рекой По уговорили Аттилу повернуть назад, после чего этот «бич Божий» отказался от дальнейшего наступления.

По этому поводу пролито много чернил. И не случайно о двух других посланниках речь практически не ведется. Но только и исключительно — о Льве, который сам, впрочем, упоминает об этом событии один-единственный раз и очень коротко. Его чествовали (что, скорее христианская легенда, нежели исторический факт), как освободителя Италии от гуннских орд. Рассказывали даже, что в тот момент, когда папа обратился к Аттиле, для его поддержки в воздухе возникли фигуры апостолов Петра и Павла. Рафаэль увековечил «Звездный час человечества» (Кюнер/ Kuhner) в своей знаменитой фреске, которую он в 1512-?-1514 гг. создал для жилых покоев Ватикана. При Иннокентии X аналогичный сюжет использовал Альгарди при возведении надгробного ,алтаря Льва. Когда отец Кассиодора (крупного государственного деятеля при Теодорихе Великом, а впоследствии монаха) и Карпилио, сын Аэция, при подобных же обстоятельствах добились отступления войска гуннов, это привлекло куда меньше внимания. У Мантуи Аттилу остановило вовсе не красноречие Льва — такому человеку какой-то римский епископ вряд ли мог внушить больше страха, чем римский сенатор —- но недостаток продовольствия и фуража, эпидемии, волнения в тылу, незащищенные коммуникации и трудности использования кавалерии в гористом ландшафте Центральной Италии, а также угроза нападения на Паннонию, сердцевину гуннской империи, со стороны Восточной Римской империи, а возможно, и память о внезапной смерти Алариха вскоре после взятия им Рима68.

Во всяком случае, в грядущих столетиях столь многие католические владыки нимало не заботились о папских пожеланиях — так с какой же стати такой человек как Аттила должен был пойти навстречу как раз папе Льву и предпринять столь важные и имевшие столь серьезные последствия шаги? Неужели царь гуннов так сильно обрадовался, как пишет Проспер Тирон, «присутствию высшего князя церкви (1), что отказался от дальнейшего ведения войны, пообещал сохранять мир и отступил на берега Дуная»?69

В наше время католики продолжают по этой причине славить Льва, как спасителя Европы, считая V век «поворотным пунктом в истории Запада и церкви». Ибо: «в бушующем море великого переселения народов папа Лев I стоял, подобно скале под ударами волн. Его так и хочется назвать «папой католического действия». И для «УСИЛЕНИЯ» своего вывода католический теолог Йозеф Фукс/ Josef Fuchs помещает на отдельной странице 19-а «ИЛЛЮСТРАЦИЮ: папа Лев I «Великий» защитил людей в естественной сфере: I. спас Запад от уничтожения гуннами.,.», а на следующей странице 19-6 Фукс помещает «ИЛЛЮСТРАЦИЮ: церковь защищает наше человеческое достоинство, предостерегая от коммунизма...». Такова современная точка зрения на исторические события в этом «Руководстве для преподавателей закона Божьего», которое «все пронизано отношением автора к corpus Christi mysticum (таинству причастия), как пишет О. Бергер/ О. Berger70.

Аттила возвратился в Паннонию и скоропостижно скончался уже в следующем, 453 г. в первую брачную ночь с, предположительно, германской девушкой, быть может, прекрасной принцессой бургундов Ильдекой, то ли выпив слишком много вина, то ли от любовного изнеможения — одна из известнейших первых брачных ночей в истории и мировой литературе. Для гуннов это была, пишет Герман Шрейбер/ Hermann Schreiber, «смерть истинного гунна, поистине царская смерть». Ибо они были не только неустрашимыми воинами, но и обладали «достаточной мудростью и Жизнелюбием, чтобы считать счастливым того, кто умер в миг наивысшего наслаждения». Шрейбер совершенно справедливо восхищен тем, что никому из гуннов не пришло в голову обвинить молодую женщину. «Даже через тысячу лет Ильдеку пытали бы до тех пор, пока она не созналась бы, что она ведьма и вызвала смерть Аттилы злыми любовными чарами»71.

Но, по-видимому, в ближайшем окружении царя их взаимная любовь была настолько хорошо известна, что не возникло никаких подозрений в убийстве, тогда как в византийской традиции, в традиции Запада, у монахов-хронистов, в христианских героических сказаниях и поэмах обвинение в убийстве было в порядке вещей72.

Вообще, на благочестивом Западе, едва ли случайно, царили весьма искаженные, ложные представления о гуннах.

Разумеется, в кровопролитных войнах они покоряли целые народы. Но побежденных не превращали в бесправных рабов, как это практиковалось христианами (так, что крестьянство зачастую своим христианским владыкам предпочитало турок). Этносы, вошедшие в состав гуннской империи, получали равные с гуннами права, более того, в некоторых случаях правители отдавали предпочтение им, а не собственным азиатским племенам. «Это, конечно же, исключительное явление в истории человечества, — пишет Мишель де Ферди-нанди/ Michael de Ferdinandy, — и тем не менее предельно просто объяснимое: для победившего кочевника цовергнутый враг, если он не оказывается вероломным или предателем, тут же становится другом... Вождь же побежденного или добровольно покорившегося народа получает место в совете великого хана. И это делается не для проформы. Король остготов Валамер стал ближайшим другом Аттилы, а король гепидов Ардарих, к тому же, был объявлен преемником Аттилы... И германцы хранили верность памяти своего прежнего великого повелителя...» — кстати сказать, человеку, который сражался с «Божьим мечом» в руках, мечом гуннов73.

Три года спустя Лев I не смог произвести особого впечатления на вандалов.

Тогда Петроний Максим 16 марта 455 г. на глазах у многих заколол императора Валентиниана III, осквернителя его семейной чести, и принудил его вдову Евдоксию к вступлению в брак с ним. Евдоксия, однако, призвала короля вандалов Гейзериха, после чего его флот появился в устье Тибра. В Риме разразилась паника. Теперь Лев вышел навстречу вандалам. Но очередного «звездного часа» не получилось. Завоеватели грабили Рим — избегая поджогов и убийств — в продолжение четырнадцати суток по всем правилам искусства. Папе пришлось собственноручно выдать драгоценнейшую церковную утварь. Император Максим и его сын погибли во время бегства, которому Гейзерих не препятствовал. Предположительно, Максим был убит собственным телохранителем. Тела отца и сына были растерзаны народом и сброшены в Тибр. Вандалы угнали с собой тысячи пленных, среди которых была императрица Евдоксия с дочерьми Цвдокией и Плацидой, и увезли бесценные произведения искусства, многие из которых были навсегда утрачены во время кораблекрушения74.

Похоже, ни поведение Льва, ни его набожность не произвели на римлян особого впечатления. Ведь сам высокий проповедник сокрушался: «Чрезвычайно опасно, если люди неблагодарны по отношению к Богу, если они не хотят помнить о Его благодеяниях, если, будучи наказаны, они не проявляют раскаяния и не выказывают радости, получая от Него спасение... Мне стыдно произнести (pudet dicere), но я не имею права молчать: языческих идолов почитают больше, чем апостолов. Бессмысленные зрелища посещаются исправнее, чем церкви святых мучеников»75.

У Льва I были все основания заявить: «Достоинство святого Петра не умаляется недостойными наследниками» (Petri dignitas etiam in indigno haerede non deficit). От этого старинного, достаточно неуклюжего софизма католицизму с течением времени, по понятным причинам, все труднее отказываться. И, разумеется, Лев, который мог заявить, что церковь «чурается кровавых наказаний» и препоручает их христианским владыкам, «под страхом смерти подвигая людей на духовное исцеление», самого себя ни в коей мере не считал недостойным. А церковь причисляет этого инквизитора античности к своим величайшим папам. Он стал святым, а папа Бенедикт XIV в 1754 г. провозгласил его учителем церкви. Более того, он был прозван «Великим»! «Смирение, кротость и любовь ко всем людям были основными чертами святого архипастыря, поэтому почитали и любили его императоры и князья, высокие и низкие, язычники и дикие племена» (Донин/ Donin)76.

ГЛАВА 6 БОРЬБА В ЦЕРКВАХ И ВОКРУГ НИХ ДО ИМПЕРАТОРА ЮСТИНА (518 г.)

«Монофизитство стало национальной религией христиан Египта и Абиссинии, а в VI в. господствовало также в Западной Сирии и Армении; несторианство, с его сомнениями в Богоматери, распространилось в Месопотамии и Восточной Сирии. Это имело важное политическое последствие: половина Египта и Ближний Восток приветствовали в VTI в. арабов как освободителей от религиозного, политического и финансового ига византийской столицы».

К. Босл1

«...Самое резкое осуждение халкидонского символа веры, как декрета, навязанного восточным церквам, определяет историю следующих двух веков, в период от 451 г. по приблизительно 650 г. То есть, от Халкидона до наступления ислама: этот период открывают ужаснейшие народные восстания и монашеские бунты именно в Египте, Палестине и, отчасти, в Сирии против халкидонского символа веры, а концу этого периода в Армении, Сирии, Египте и Абиссинии наличествуют хорошо организованные национальные монофизитские церкви, преисполненные лютой ненависти к греческой имперской церкви Византии».

П. Каверо2
ВОСТОК В ОГНЕ/ИЛИ «...ДЬЯВОЛ, ТЫ И ЛЕВ»

Великий Собор, который часто сравнивали с «разбойничьим Собором» и который Харнак/ Harnack называет, «в отличие от разбойничьего Собора — разбойничьим и предательским», не принес спокойствия. Напротив/он скорее вызвал волнения. Он явился отправной точкой многих новых бед, скандалов; он стал причиной продолжающегося и по сей день раскола, причем каждая из сторон, как водится, считает «ортодоксальной» и «правоверной» именно себя.

Халкидонский Собор был Собором имперской церкви, а его решения стали имперскими законами. И поскольку новое учение воспользовалось искусственными терминами: сущность, природа, субстанция (usia, physis, hypostasis) — которыми греческие философы издавна пользовались достаточно произвольно, то перед спекулянтами и спорщиками от богословия открылись практически безграничные возможности не слышать и не понимать друга друга, а также обвинять друг друга в ереси. К тому же введенное латинское понятие «личность» (от греческого: prosopon) не имело одного значения и вызывало, в особенности на Западе, споры вплоть до кончины папы Григория I в 604 т.3

Мы, естественно, не станем обсуждать послехалкидонское развитие с «его вдохновляющим воздействием на духовные истоки христологии» (Грильмейер/ Grillmeierj. Боже упаси! Нас интересует самая малость: церковно-политические последствия, непрерывные религиозные ссоры, защита «правоверности», «ереси», вечная вражда между церковниками, вся та ненависть, кровь, восстания, использование военной силы, прежде всего в Палестине и Египте, ссылки, заточения, политические убийства, длившиеся десятилетиями конфликты между императорами и папами, покуда/наконец, по прошествии семидесяти лет папа Гормизда не объединился с императором Юстином I — все то, что, разумеется, никогда не приводит к миру, но лишь усугубляет гонения4.

Теперь Халкидонскому церковному собранию быстренько приписали склонность к несторианству. С и но дало в даже обзывали несторианцами, а позднее и «дифизитами» (т. е. сторонниками «двух природ»). Ведь именно приверженцы св. Кирилла обнаружили, что его христологию проигнорировали

в Халкидоне, а акцент на различение двух природ, сделанный Львом, представляет собой несторианство в чистом виде и чудовищную «ересь»! (В действительности, и поныне преданный проклятию Несторий в богословско-историческом смысле практически подготовил христологическую формулу Халкидона, он приветствовал формулировки Льва и понимал их, как оправдание собственных взглядов, в то время как папа вместе с Собором вторично проклял сосланного в пустыню Нестория! Ныне даже иезуит Вильгельм де Врие/ Wilhelm de Vries, похоже, признает, что соборы несторианской церкви в Персии V—VI вв., быть может за исключением Собора в Селевкии 486 г., исповедуют «совершенно корректную христологию».)5

Таким образом, неприятие Халкидона исходило вовсе не от несториан. Оно шло от монофизитов Египта, где преемники раскольничьих патриархов существуют и поныне, в никогда не прерывавшейся последовательности, и Сирии — цитаделях монофизитства, где даже монашество, столь пылко почитаемое народом, исповедовало монофизитство. Оно шло от монофизитов Аравии и Абиссинии, куда после 451 г. бежало огромное количество сирийских христиан. Оно шло из Персии и Армении и вызвало отделение целых народов Востока от католицизма. Ведь в VI в. на южном побережье Средиземного моря процветало множество христианских сект: севериане или феодосиане, юлианисты или гайанисты (по-иному; фантазиасты), распавшиеся на ксиститов и аксиститов, ниобиты, тетратеиты, тритеиты и др. Эта ситуация в VII в. оказалась на руку исламу, арабы захватили Палестину, Сирию и Египет, чем, отчасти, поспособствовали возникновению национальных церквей, существующих и сегодня6.

На протяжении всего средневековья монофизитские епископы, теологи и историки подвергают нападкам «лжеучение лицемерного Собора», «грязную веру еретического Собора», как в начале IX в, пишет епископ Тагрита Абу Раита, для которого «невежественный Маркиан» всего лишь «второй Иеровоам», Несколько позже копт Севир Эшмунский в своей «Книге Соборов» утверждает, что императрица влепила Диоскору в Халкидоне «сильную пощечину», что дало повод к «продолжению издевательств над Диоскором». Вот и «Энциклопедия теологии и церкви»/ «Lexikon fur Theologie und Kirchew, прославляя Пульхерию как «наследницу духа ее деда Феодосия I», не забывает упомянуть о ее физической силе.

Согласно яковитскому историку Бар-Эбрею (1225—1286 гг.), крупнейшему автору своего народа, святая, вопреки данному ей обету девственности,] имела сексуальные отношения со своим мужем, а согласно (Несторию и со своим братом Феодосием. (Фактически в античности, когда некоторые проявления ее властолюбия стояли перед глазами современников, Пульхерию не считали святой. Вышеупомянутая «Энциклопедия» сообщает, что ее почитание «обнаруживается лишь начиная со средних веков».} Игнатий Ну (Nod), яковитский патриарх начала XVI в., говорит о Халкидоне как о «проклятом % Соборе», который «проклят устами Господа», и утверждает, что Диоскор заявил «другу дьявола» императору Маркиану: «Довольно того, что у этого Собора три главы: дьявол, ты и Лев»7.

Не будем о дьяволе — но Пульхерии, Маркиана и Льва оказалось достаточно для того, чтобы после такого, в общем и целом успешного для Рима Собора весь Восток был объят пламенем.

После того как архиепископ Александрии Диоскор в ноябре 451 г. был сослан в Пафлагонию, христианское население города, получив известие об исходе Собора, восстало, и часть александрийского гарнизона была заживо сожжена в церкви, прежде бывшей храмом Сераписа, где она пыталась укрыться. Маркиан призывал александрийцев к единению со «святой и католической церковью правоверных». «Тем самым вы спасете свои души и совершите богоугодное дело». Однако вскоре он запретил дальнейшую агитацию против Халкидона и установил для «еретиков» длинный перечень наказаний, очень резко повелев: «Licet iam sacratissima» (разрешено только святейшее). Бывший приближенный Диоскора архидиакон Протерий (451—457 гг.), который теперь предал патрона, был в ноябре 451 г. возведен в патриарший сан всего лишь четырьмя, такими же как он, отступниками-епископами. Лишь после кровопролитных уличных боев ему удалось воссесть на патриаршем троне, который он удерживал с благословения папы и при помощи сильного военного отряда. Народ, монахи и многие клирики продолжали хранить верность Диоскору, а Протерий, «истинный ученик апостолов», по выражению папы Льва I, опирался в основном на императора Маркиана. Вскоре после кончины императора, последовавшей в январе 457 г., в Александрии, как мы вскоре убедимся, разразились еще более сильные волнения, в которых и на этот раз больше всех отличились монахи8.

На Востоке именно монахи разжигали сопротивление Халкидону. Существовали, правда, монашеские группы, неустанно агитировавшие в его пользу. Так или иначе, но обе стороны монахи сражались в «первых рядах» (Вахт/ Bacht).

В Палестине еще до окончания Собора вспыхнул кровавый монашеский бунт. Вожаки монахов Роман и Маркиан, а также монах Феодосии, бывший антипатриархом Иерусалима в 451—453 гг., благочестивый сторонник и последователь Диоскора, устраивавший беспорядки еще в Халкидоне, во главе десяти тысяч фанатиков-аскетов захватил Иерусалим и удерживал его около двадцати месяцев, а затем бежал на Синай. Честолюбивый Ювеналий, иерусалимский патриарх в 422— 458 гг., которого монахи справедливо обвиняли в нарушении «клятв и обещаний» и предательстве богословских взглядов Кирилла, лишился своего престола. В 431 г. в Эфесе он немало поспособствовал Кириллу, а для обоснования своих притязаний на патриаршее достоинство и для расширения своей епархии за счет Финикии и Аравии представил фальшивые грамоты. В 449 г. он вместе с Диоскором был одним из авторитетнейших руководителей «разбойничьего Собора» в Эфесе и первым из 113 епископов высказался за реабилитацию Евтихия, которого находил «абсолютно правоверным». В Халкидоне же он переметнулся на другую сторону. Он позорно предал своего старого союзника Диоскора, поддержал решение о его ссылке и реабилитации Флавиана. Теперь он — стоит ли упомянуть о том, что на Востоке он считается святым (поминается 2 июля)? — сломя голову ринулся к императору в Константинополь.

Феодосии, поддержанный народом и монашеством, занял теперь кресло иерусалимского патриарха. Монахи сжигали дома и бесчинствовали. Возвратившийся из Халкидона епископ Скифополя Севериан и его свита были забиты ими до смерти. И это был не единственный убитый ими епископ. Многие епископства оказались в руках монофизитов, которые вскоре овладели всей Палестиной. Вскоре они, однако, были изгнаны оттуда, правда, не без вмешательства армии. Это было настоящее побоище. В финансировании восстания принимала участие и императрица Евдокия, вдова Феодосия И, с 443 г. жившая в Иерусалиме. Рассорившись с двором, она противостояла нападкам Пульхерии, своей ненавистной золовки, и Маркиана на Евтихия. Благодаря Евдокии, ее влиянию и интригам, от Ювеналия отложились едва ли не все монастыри вокруг «святого города». Пребывая в Риме, папа как мог выступал против наймитов антихриста — «банд лжемонахов», о чем он в ноябре 452 г. писал Юлиану Косскому, не преминув упрекнуть пустившегося в бега Ювеналия. Еще за два года до этого Лев возражал даже против упоминания при богослужении имени Ювеналия, наряду с именами Диоскора и Евстафия Беритского. А ведь этого великого фальсификатора и перебежчика Господь за его усердное миссионерство сподобил рукоположить в 425 г. в «первые епископы кочевий» вождя одного бедуинского племени. Впоследствии он, вполне заслуженно, удостоился «почести алтарей» и стал святым. Но в январе 454 г. Льву пришлось поблагодарить государя за то, что тот силой вернул Ювеналию его кресло. А 4 сентября того же года он подстрекал самого патриарха к более решительным действиям. Лев потребовал также искоренения евтихиан. Всех их, подобно приверженцам Диоскора, следовало отправлять туда, где они будут преследоваться по закону и, таком образом, будут обезврежены9.

Император Маркиан, услужливый помощник Пульхерии и папы* который ценил в нем сочетание «царской власти со священническим рвением», еще в Халкидоне обнародовал меры против всех, отвергающих его символ веры: высылка из столицы простых частных лиц, а также смещение военных и клириков. Он считал возможным применение и других наказаний. Только с февраля по июль 452 г. он издал четыре декрета в подкрепление и развитие решений Собора. Четвертый из этих указов — а именно, от 18 июля 452 г. — был направлен прежде всего против «евтихиан». Указ запрещал их собрания, учения, проповеди, им запрещалось рукоположение епископов и священников, а также устройство монастырей. Он запрещал им иметь священников, а монахам-евтихианам создавать любые объединения. Он отказывал им в праве завещать и наследовать имущество, они подлежали высылке из Константинополя, а клирики и монахи-евтихиане должны были покинуть пределы империи. Тем, кто предоставит им прибежище, грозила конфискация имущества и высылка за пределы империи. Слушатели их проповедей облагались штрафом в десять фунтов золота. Евтихианам он уготовил участь «еретиков» и манихеев. Их антихалкидонские писания подлежали сожжению, а те, кто хранит и распространяет их — высылке из империи. Вскоре Маркиан и военная сила установили «правоверие»10.

Этот император со всей жестокостью преследовал и язычников. За отправление языческих культов он в 451 г. вводит конфискацию имущества и смертную казнь. Причем конфискация и казнь грозили как отправителям культов, так и их участникам, а также лицам, осведомленным об этом. Денежный штраф в 20 фунтов золота, который с 407 г. применялся к нарушившим закон наместникам провинций, Маркиан повысил до 50 фунтов и распространил его действие на нижестоящих чиновников11.

ПАПА ЛЕВ ПОДСТРЕКАЕТ ПРОТИВ «ДЬЯВОЛОВ» ХРИСТИАНСКОГО ВОСТОКА

За всеми эти антиеретическими действиями стояла фигура Льва. Он постоянно препятствовал возобновлению дискуссий вокруг решений Собора, стремился держать «еретиков» в узде, а монахов-бунтарей — в ссылке в условиях строгой изоляции.

Он торжественно извещает епископов Галлии, что после Халкидрнского Собора никто не сможет защищать «лжеучение», прекрываясь неведением, «ибо Собор, собравший около шестисот наших братьев-епископов, не дерзнул прибегнуть к искусной полемике и красноречивому многословию и обсуждать божественно установленную веру... Эту чудовищную ложь дьявольских измышлений святой Собор... наконец, изгнал из Божьей церкви, прокляв этот позор»12.

В Константинополе против тогдашних «еретиков» (contra temporis nostri haereticos) действовал постоянный викарий Льва Юлиан Косский, выросший в Риме итальянец, епископ города Киос, близ Никеи, владевший греческим языком. После официального уведомления от 11 марта 453 г. о назначении Юлиана на должность папского апокрисиария, папа заполучил там своего, так сказать, аккредитованного при дворе шпиона, соглядатая, доверенного, осведомителя и проводника его идей. Лев постоянно требовал от Юлиана, чтобы он добивался от императора преследования «еретиков» и монахов-оппозиционеров через государственные суды. Юлиану надлежало «в качестве моего представителя (vice mea functus) принять на себя первостепенную заботу о том, чтобы несторианская и евтихианская ереси не возродились где-нибудь, ибо епископу Константинополя недостает католической твердости». «Я же, — пишет Лев, — пока повременю выступать против него самолично, хотя он и заслуживает этого...» Юлиану надлежало не спускать глаз не только с константинопольского патриарха, но и с вдовствующей императрицы Евдокии, разжигавшей монашеские бунты в Иерусалиме и во всей Палестине, а также монашеские волнения в Египте. Не в последнюю очередь епископ Юлиан должен был на благо Рима опекать («в качестве советчика») ханжескую, живущую в «целомудренном браке» императорскую чету, чье пастырское рвение Лев неоднократно славил, а еще чаще настойчиво напоминал об их долге защищать церковь. Самому монарху Лев рекомендовал «внимать внушениям (suggestiones) Юлиана, как если бы они были моими»13.

Этот столь умеренный и гуманный иерарх никогда не допускал промедления, если можно было омрачить существование противников, как минимум, заткнуть им рот. Для этого он имел послушное орудие в лице Маркиана, бывшего военачальника, повенчанного с Монахиней Пульхерией. Он пишет ему 15 апреля 454 г..4 «Поскольку Вы одобряете все мои начинания во имя спокойствия католической веры, то да будет Вам известно, что мой брат-епископ Юлиан донес мне, что безбожный Евтихий, по заслугам пребывающий в ссылке, по месту отбытия наказания (iamnationis loco) отчаянно изливает яд своего кощунства против католицизма и с еще большим бесстыдством изрыгает то, за что его презирает и осуждает весь мир. Тем самым он может ввести в заблуждение неискушенных (innocentes) людей. Поэтому мне представляется весьма разумным, если Ваша Кротость распорядится о переводе его в более отдаленное и недоступное место»14.

В марте 453 г. Лев выразил Юлиану Косскому и св. импе^ ратрице Пульхерии свое глубокое удовлетворение всеми действиями императора. Особенно он был доволен тем, что правитель руками comes Дорофея силой оружия восстановил «порядок» в Палестине. При этом многие монахи лишились жизни. Архимандриты Роман и Тимофей подверглись заточению в Антиохии. Лишенного трона антипатриарха Феодосия упрятали в монастырскую тюрьму в Константинополе. В одном из посланий к Его Величеству Лев одобрил кровавую работу как дело их веры и «плод императорского благочестия» (vestrae fidei opus, vestrae pietatis est fructus). Больное — излечим; волнения — утихомирим. «Я рад... что Ваша империя, ведомая Христом, спокойна. Пребывая под защитой Христа, она сильна». Лев не прекращал молиться за Маркиана; за два года до его кончины он писал ему: «Бог облагодетельствовал Церковь и римское государство (Res Publica) Вашим здоровьем»15.

ПАПА ЛЕВ ТРЕБУЕТ ОТ ИМПЕРАТОРА ЛЬВА I ИСКОРЕНЕНИЯ «ПРЕСТУПНИКОВ» И ОТВЕРГАЕТ ЛЮБЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ С «ЕРЕТИКАМИ»

Пульхерия, чье «богоугодное усердие святого сердца» папа неустанно подчеркивал, не забывая при этом добавлять, что она не должна «ослаблять своей активности», скончалась в июле 453 г. Маркиан отошел в мир иной 26 января 457 г.— по-видимому, Бог не услышал молитв Льва о долголетии Его Величества.

Императорский престол, как утверждается, был предложен могущественному magister militum Флавию Ардабуру Аспару, «еретику»-арианину,, сыну готки и высокородного алана. Аспар, бывший с 424 г. по 471 г. римским военачальником, но никогда не являвшийся приверженцем ортодоксии, отказался (или его кандидатура была отклонена). Таким образом, 7 февраля пурпур достался — существует мнение, что не без помощи Аспара — одному из его офицеров, ставшему императором Львом I (457—474 гг,). Аспар, прекрасно зарекомендовавший себя на службе трем императорам, пал жертвой его необоснованной подозрительности. Лев, строгий католик, свято соблюдавший церковные праздники, особенно почитавший св. Даниила Столпника и получивший у католиков прозвище «Великий», в 471 г. приказал убить в императорском дворце Аспара и его сына Патриция, которого сам же Лев возвысил до цезаря. При этом свою роль сыграло ханжеское правоверие правителя и его предубеждение против своей ариански и антихалкидонски настроенной жертвы16.

Перед лицом усиления монофизитской оппозиции после смерти императора Маркиана (457 г.) папа Лев все решительнее настаивал на непреложности Халкидонского символа веры; «любое возобновление обсуждения» того, «что боговдох-новенно», или, как он писал в другой раз, «что определено высоким авторитетом (tanta auctoritas) Святого Духа», он пресекал на корню. Он не только отклонил приглашение посетить Константинополь, но и наказал своим легатам, чтобы они, вручив его догматическое послание от 17 августа 458 г. (своего рода приложение к «Догматическому посланию» Флавиану, впоследствии названное Tomus II), не вступали ни в какие дискуссии17.

Римлянин продолжал неутомимо выступать против «еретических заблуждений», которые столь широко распространились на Востоке, особенно в Константинополе, Антиохии и Египте. Он писал епископу Юлиану, что стремится повсюду утвердить то, что «установлено в Халкидоне под сенью Святого Духа и для блага всего мира». Во имя этого «блага» он обращался к епископам, пресвитерам и диаконам, отправлял посланников ко дворуf например, 17 aiBrycra 458 г. — епископов Дамнация и Геминиана, засыпал посланиями нового императора Льва, чьим добродетелям «возрадуются римское государство и христианская вера». Как всегда, когда церковь рьяно печется о собственном благе, это неизбежно приводит к бедам для всех других. Папа Лев призывал царствующего filius eccle-siae* не медлить с восстановлением «christiana libertas»**, что, при любом удобном случае, оборачивается несвободой для всех других* Он заклинает императора, чтобы тот, «во имя единой веры... расстроил все козни еретиков», он неустанно настраивает его на противостояние «убийцам-безбожникам», «великому коварству», «подлости еретиков», на наказание «преступников». Он требует очищения клира, он призывает правителя «восторжествовать над врагами церкви, ибо велика слава уничтожить оружие враждебных племен (!), но сколь же велика будет Ваша слава, если Вы освободите александрийскую церковь от безумного тирана!» Отсюда следует, что для папы уничтожение внешних врагов империи и врагов внутренних одинаково важно. «Подумай же, досточтимый император, чем ты можешь помочь своей матери-церкви, которая гордится тобой больше, чем другими своими сыновьями». Льву «Великому» угодно было насилие и применение оружия, только бы не Собор и религиозные дискуссии. Он избегал каких-либо диспутов, в особенности по вопросам веры. Он постоянно твердил императору, что должна быть исключена всякая возможность переговоров, тут же заявляя: «Хотя мы и не жаждем мести, но не можем идти на союз со слугами дьявола»18.

Как всегда свою радикальную нетерпимость папа камуфлирует пышными фразами. Вышеприведенный пассаж очень напоминает уже процитированное и прокомментированное нами высказывание св. Иеронима: «Мы тоже желаем мира, мы не просто желаем его, мы его требуем---но только мира Христа, истинного мира». Налицо та же позиция и то же лицемерие.

Послания Льва на Восток — это типичное подстрекательство, прикрывающееся благочестивой фразеологией. Они постоянно возвращаются к одной и той же теме, они постоянно подталкивают к порабощению, изоляции и уничтожению противника, который вновь и вновь именуется безбожным, злонамеренным, дьявольским и преступным, который грубо дьяволизируется. Лишь «антихрист и дьявол» осмелились бы, внушает папа императору Льву I 1 декабря 457 г., пойти на штурм «неприступной крепости»; лишь те, «кто не могут быть обращены из-за своего жестокосердия, кто под видом духовного рвения сеет семена лжи и выдают их за плоды своих поисков истины». Необузданная ярость и слепая ненависть «породили деяния, о которых нельзя упомянуть без презрения и отвращения — но... наш Господь Бог щедро озарил Ваше Величество своими таинствами. Поэтому Вы никогда не должны забывать: императорская власть дана вам не только для управления миром, но прежде всего (!) — для защиты церкви (sed maxime ad Ecclesiae praesidium)... Итак: Ваша слава приумножится, если в добавление к Вашему императорскому венцу, вы получите из рук Господа корону веры, если Вы восторжествуете над врагами церкви!»19

* Filius ее с I е si а е (лат.) — сын церкви. (Примеч. пер.)

** Christiana libertas (лат.) — христианские свободы. (Примеч. ред.)

А ведь папа требует сокрушить не кого-нибудь, а христиан и священнослужителей, это их он презирает и ненавидит, их он Обвиняет в лживости, в ненависти, в необузданной ярости, это их он называет «антихристами и дьяволами». Что ж, таким был с самого начала язык «лучших», высших христианских кругов (кн. 1, гл. 3).

Многое апологеты, которые упрекают штудии критически настроенных исследователей, например, Эриха Каспара/ Erich Caspar, а еще в большей степени работы Эдуарда Швартца/ Eduard Schwartz, Иоганна Галлера/ Johannes Haller и многих других, за «перегруженность исключительно политическим подходом», со своей стороны, приложили колоссальные усилия, чтобы представить лейтмотив пап не политическим, а «истинно-религиозным» (например, Фриц Гофманн/ Fritz Hofmann), но все же вынуждены «подчеркнуть, что «борьба вокруг Халкидона», на протяжение более чем полувека «находившаяся в эпицентре папских усилий», велась «в основном в сфере политики»20.

Но то, что ведется в основном в сфере политики, и представляет собой в основном политику, только политику и исключительно политику, то есть борьбу за власть: власть над собственной церковью; власть над конкурирующими церквами; власть над всеми* История тому свидетель! Религия — всего лишь камуфляж, лишь средство для достижения цели.

То, что многие искренние и добропорядочные — но недостаточно сведущие—христиане все это видят, чувствуют и воспринимают по-другому, не может изменить фактов и самой реальности. Правда, эти-то христиане, эти «религиозные! силы» сами — часть этой реальности и, являясь ее основой, ее предпосылкой, они-то и делают реальность возможной. Но все это «частности». То же, что бессовестно использует эти «частности» и постоянно злоупотребляет ими (порой, пребывая в самообмане, делая оговорку, будто «народ заслуживает сострадания») — и есть История, Всемирная история: криминальная история христианства.

СРАЖЕНИЯ ЗА ВЕРУ МЕЖДУ ХРИСТИАНАМИ

Христологический спор ураганом пронесся по Восточной Римской империи. Трудно передать всю остроту противостояния халкидонитов и монофизитов, которое началось в середине V в. и длилось вплоть до конца VI в. Клевете, низложениям, ссылкам, мятежам, интригам и убийствам не было конца. Часть христиан пыталась упразднить формулу Халкидона, а другая — отстаивала ее. Серьезно враждовавшие между собой монофизиты, однако, были едины в противостоянии «проклятому Собору» Халкидона и Риму. Постоянно провоцируемое ортодоксией насилие со стороны государственной власти: гонения и пытки — только усугубляли межконфессиональную вражду и обостряли сопротивление. А компромиссы, к которым стремились отдельные императоры, временные уступки и готовность закрыть на что-то глаза все это наталкивалось на абсолютную непримиримость католицизма. Как и обычно, дело было вовсе не в христологйческой болтовне или догмате о двух природах, а в борьбе за авторитетов честолюбии, в деньгах и власти и, не в последнюю очередь, в национализме египтян и сирийцев. Ибо сколь бы ни разжигали религиозную вражду — за ней стояла «национальная» борьба ориенталов за существование. За ней стоял и тесно с ней переплетался социальный антагонизм между местными, сирийскими семитами или коптами, автохтонными феллахами Нильской долины, и пришлыми — тонким слоем более или менее образованных греческих землевладельцев, которые, опираясь на имперских чиновников, полицию, армию и духовенство, примкнули к официальной имперской церкви. И от этого господствующего класса, от этих бессовестно эксплуатировавших местное население чужеземных угнетателей оно искало защиты у безмерно боготворимого им монашества и у своих епископов, которые, разумеется, тоже эксплуатировали народ как могли21.

Но на основной сцене разыгрывался религиозный спектакль.

Противники Халкидона восставали прежде всего в Александрии — оплоте оппозиции. И если папа Лев в 454 г. говорил* о «тьме Египетской», то тьма над Александрией была еще беспросветней22.

Александрийского патриарха Диоскора, который был низложен в Халкидоне как сторонник Евтихия, сменил верный решениям Собора католик Протерий (451—457 гг.), от которого Лев потерпел поражение в споре о сроках празднования Пасхи, что было воспринято Римом крайне болезненно. Вскоре после смерти императора Маркиана 26 января 457 г. Протерию был противопоставлен монофизитский монашествующий священник Тимофей (457—460 гг.), по прозвищу Элур (Кот), приверженец Диоскора, канонически рукоположенный двумя епископами 16 марта. В течение многих лет он настраивал александрийских монахов против Протерия. Утверждалось, что по ночам он, в образе ангела, являлся перед кельями анахоретов и заклинал их избегать Протерия, а Тимофея (т. е. его самого) избрать патриархом. Если эта, по-разному передаваемая из уст в уста, история правдива, то из нее видно, чего можно ожидать от монахов, если же это вымысел — то он показывает, на что способны люди, а они во все времена, по всей видимости, способны на все. Тимофей Элур был, однако, немедленно арестован императорским наместником, изгнанного Протерия вернули в Александрию с помощью армии, но уже 28 марта он был убит во время богослужения (не то в «чистый четверг», не то в «страстную пятницу») разъяренной толпой христиан в церкви Св. Квирина. Его труп был осквернен, разорван на части и сожжен. Он стал святым римской церкви (поминается 28 февраля).

После этого архиепископ Тимофей Элур, которого Лев I называет «гнусным убийцей» (parricidia) — во всяком случае убийства были ему на руку—- «очистил» египетский епископат от своих противников. Всех епископов, которые противились ему, он низложил. Папу* а также патриархов Константинополя и Антиохии он на синоде в Александрии предал анафеме, по всей видимости, в отместку за свержение Диоскора, возвышение Константинополя и за отказ в Халкидоне от христологии Кирилла. Но в 460 г. император по настоянию папы, завалившего Восток посланиями и заклинавшего правителя стать не только владыкой мира, но и защитником церкви, распорядился об удалении александрийца. Тимофей Элур был сослан сначала в Пафлагонию, а затем и в Крым. На александрийский трон взошел рукоположенный десятью епископами Тимофей Салофакиал («Размазня») — «новый Давид по кротости и терпению» (о Давиде см.: кн. 1, стр. 74)23.

В августе 460 г. Лев еще направлял в Египет поздравления и предостережения — последние дошедшие до нас его послания. Обрадованный, он поздравлял «Размазню» с назначением, одобрял императора Льва за изгнание предшественника, «гнусного отцеубийцы» — и осенью следующего года, а именно: 10 ноября — скончался24.

Лев I, первая выдающаяся личность в истории папства, являвший собой превосходную смесь ловкого прагматика со столь же искусным доктринером, своими повадками напоминал, по меткому определению Галлера/ Haller, скорее лису, чем льва. Перед вышестоящими, например, перед императором Львом I, он мог пресмыкаться настолько беззастенчиво, как если бы был ярым поборником цезарепапизма. Он мог, если это было выгодно, изображать из себя повелителя даже в общении с вышестоящими персонами. Дипломат до мозга костей, он умел переть напролом и ретироваться, кланяться и попирать ногами, и пыжиться, как никто другой. Но прежде всего, он умел донимать собственный клир Мелочными придирками. Он мог вызывать на ковер будущих святых и отказывать «жалким» рабам в священническом сане. Он мог требовать от паствы смирения и покорности, сам же претендовал на верховную власть над всей церковью, на высший чин и высшие почести, упирая при этом на свою личную скромность. Но прежде всего, он мог безжалостно преследовать и санкционировать преследование всего, что шло вразрез с католицизмом, заточая, ссылая и физически уничтожая, одновременно провозглашая любовь к ближнему и к врагу, всепрощение и отказ от мщения. Он манипулировал императорами, не позволяя им слишком сильно манипулировать собой. Его не волновало ослабление Западной Римской империи, более того, он использовал ее бессилие в своих целях. Остатки ее сил он направил на борьбу с Востоком, чтобы и из этого извлечь выгоду, хотя под конец жизни это удавалось ему все меньше. И все же решения Льва на века отложили свой отпечаток на церковное право. А его авторитет был столь высок, что его послания стали излюбленным объектом христианских фальсификаторов25.

ПАПА ИЛАРИЙ, ИМПЕРАТОР АНТЕМИЙ И ГРОТЕСКНОЕ ХРИСТИАНСТВО РАЗБОЙНИКОВ-ПРАВИТЕЛЕЙ

19 ноября на папский трон взошел, «не по заслугам, но милостию Божией», сардинец Иларий (461—468 гг.) — тот самый диакон римской церкви, который некогда столь поспешно улизнул с «разбойничьего Собора» и в благодарность за свое спасение воздвиг в Риме капеллу.

Восточный опыт запал ему в душу. Он писал, за редким исключением, только западным адресатам, прежде всего испанским и галльским епископам. На все семь лет его понтификата не приходится ни одного послания относительно христологических проблем Халкидона, более того, если не принимать во внимание один крохотный фрагмент — ни одного послания на Восток. Это объясняется не только неспокойной обстановкой в южной Галлии, вторжениями туда германцев, узурпацией епископского трона Нарбонны Гермесом, ограничением последнего в правах, а также непрекращающимся противостоянием Арля и Вьенны и волнениями в Испании. Ведь находил же папа время для преследования римских «македониан», которым симпатизировал император Антемий. Находил он время и для возведения шикарных построек: продолжалось совершенствование Латерана, восстанавливалась после вандальских погромов другие «Божьи дома» — собор Сэ. Петра, собор Св. Павла и Сан-Лоренцо. Римская церковь уже была самой богатой церковью христианского мира, куда богаче константинопольской и александрийской церквей. В то время как город постепенно хирел, беднел и деградировал, соборы блистали сказочной роскошью: купели с серебряными оленями, исповедальни с золотыми арками, усыпанные драгоценными камнями кресты и сверкающие драгоценностями алтари... Однако во всей папской корреспонденции «ни слова о религиозной проблематике...» (Ульман/ Ulmann)26.

Во внешней политике император Лев I, фанатичный католик, уже задолго до Юстиниана предпринял колоссальные усилия для сокрушения государства вандалов-ариан. Их вера была столь же ненавистна католикам-римлянам, как и их германское происхождение и германские обычаи.

Поскольку на Западе с конца 465 г. императорский трон был вакантен, Лев I в 467 г. провозгласил цезарем Запада зятя Маркиана Антемия. Антемий, победитель остготов и гуннов, вторгся со своей армией в Италию, стал августом и угрожал Гейзериху, что Восточная империя объявит войну, если не прекратится его враждебность по отношению к Западной Римской империи. Когда же Гейзерих сам объявил войну, Константинополь снарядил армию, затратив огромную сумму в 64 тысячи фунтов золота и 700 тысяч фунтов серебра, чем объясняли финансовые трудности Византии даже следующего века. Необходимо было сокрушить государство «еретиков»-германцев в Африке. Война с вандалами, в которой шурин Льва Василиск, брат императриц