Вторжение драконов. Последняя битва (fb2)

- Вторжение драконов. Последняя битва (пер. Екатерина Бучина) (а.с. Логово дракона-4) 2.63 Мб, 732с. (скачать fb2) - Бернхард Хеннен

Настройки текста:



Бернхард Хеннен Вторжение драконов. Последняя битва

Книга Первая Лед Мечты

Пролог

Как тяжелы веки. Он не спал вот уже три ночи и сейчас устало наблюдал, как юное утро поджигает небо. Огненно-красные облака окутывали остроконечные горные вершины. Бремя власти было тяжело как никогда. Альвы отказались от сражения за созданный ими мир, а среди братьев царили недоверие и раздор. Небесные змеи должны были быть защитным валом Альвенмарка, но по стене этой змеились глубокие трещины.

Дракон потянулся, захрустели суставы. Он был стар, как мир, который сторожил вместе со своими братьями по гнезду. Иногда ему казалось, что Альвенмарк еще что-то значит для него. Он неустанно исследовал грани будущего. Столько путей вело во тьму… Он видел, как на перевалах Лунных гор возвышаются построенные детьми человеческими замки. Как над ними развевается знамя с изображением мертвого черного дерева на белом фоне. Дети альвов исчезли из этого мира. Их мир совсем лишился магии. Как могло так случиться?

Но сколько бы ни глядел он в будущее, никак не удавалось понять, где в настоящем кроется корень всех зол. Может быть, в нем повинен тот бессмертный, что строит более мудрые планы, чем все остальные и у кого могло получиться заставить девантаров действовать в соответствии с его желаниями? Или же он в Нандалее, драконнице, восстающей против устоявшегося миропорядка? Три плода зрели в ней, но родит она лишь двух детей. И, несмотря на это, все они повлияют на будущее людей и детей альвов. И в этом крылась одна из тех загадок, которые он никак не мог разгадать.

Пламенеющее небо напомнило ему о том, что необходимо действовать, что нельзя просто наблюдать и размышлять. Один раз девантары ускользнули от них, когда потерпели поражение Нандалее и Гонвалон. Теперь нужно было снова создать ловушку бля богов детей человеческих. Их способно уничтожить только общее драконье пламя всех небесных змеев: оружие, мощнее которого нет ни в одном из трех миров. И оно было создано не только для того, чтобы угрожать кому-то. Нужно использовать его прежде, чем девантары придумают сходное по силе оружие. Война между двумя силами стала неизбежной. Будет множество погибших. Будут опустошены города и целые земли. Однако время для переговоров миновало. Слишком различны цели, к которым стремятся Альвенмарк и Дайя. Победит тот, кому достанет мужества нанести удар первым. Несмотря на то что эта победа будет, несомненно горькой.

Старый дракон расправил крылья, наслаждаясь теплом первых утренних лучей. Все начнется с хитрости и интриги. Это почти столь же смертоносное оружие, как и дыхание небесных правителей. Но, в конце концов, все будет решаться огнем и мечом. Он оттолкнулся от скалы и полетел навстречу огненно-алому рассвету. Пришло время сражаться.

На краю утеса

Утес Невенилл считался проклятым местом. Ночью сюда старались не приходить. И уж тем более в полнолуние, когда власть духов была сильнее всего. Более уединенного места не сыскать во всей Уттике, поэтому Бидайн любила его. Днем она исполняла роль няни, присматривающей за обеими дочерьми купца Шанадина. Никто не догадывался, кем она была на самом деле. Все знали ее лишь как робкую эльфийку неопределенного возраста, старавшуюся никому не смотреть в глаза и одевающуюся всегда в белые одежды девственниц — хотя кожа ее уже начала увядать, что могло означать лишь одно: она жила уже не первое столетие.

Бидайн стояла на отвесной меловой скале и смотрела вниз, на море. На темной его глади сверкала волшебная серебристая паутинка линий, нарисованных дорожками лунного света. Далеко на востоке на фоне горизонта виднелся силуэт парусника. Ночной бриз трепал тончайшее просторное платье без рукавов, ласкал ее стареющую кожу. Как же быстро утратила она свою эластичность! Бидайн надеялась, что сможет прожить с этой человеческой кожей хотя бы несколько лет. Но эта надежда разбилась, как и все остальные. Вскоре придется что-то предпринять… Кого же ей убить? Одну из девочек, которых доверил ей Шанадин?

Волна с грохотом ударилась о подножие утеса. Эльфийка снова поглядела вниз, на пузырящуюся пену, белые пальцы которой цеплялись за скалы костяного цвета. Может быть, стоит покончить со своим бренным существованием? Она драконница, но вот уже столько лун она ничего не слышала о драконе, которому посвятила жизнь. Ходили слухи о грядущей войне. Говорили, будто отовсюду собирают детей альвов, чтобы отправить их сражаться в Нангог. Но сюда, в Уттику, вербовщики еще не приходили.

Правда ли, что бои будут идти в Запретном мире? Почему же тогда Золотой не посыпает за ней? Она с презрением поглядела на свои руки. Даже в свете луны видна была паутинка тонких морщин. Может быть, причина в этом? Может быть, ему она тоже противна?

Иногда Бидайн казалось, что она чувствует прилипший к ней могильный запах. Она мылась два раза в день. Пользовалась дорогим мылом с ароматом розового масла, но запах возвращался снова и снова. Запах разложения… Как знать, существует ли он лишь в ее напряженном воображении? Может быть, от отвращения к самой себе она придумала его? Другие тоже чувствуют этот запах?

Бидайн знала, что о ней говорят. Судачат о странной старой деве, которую Шанадин взял в свой дом. Эльфийка снова поглядела на пенящиеся волны. Бездна манила ее. Всего два шага и все — сомнение, отвращение — будут позади. Она подарит свободу своей душе и возродится в новом, безупречном теле. Бидайн сделала шаг к бездне. За ее спиной, на лужайке на склоне горы смолкло пение сверчков. Ветер стих. Даже шорох прибоя стал тише, словно природа затаила дыхание. А потом эльфийка услышала голоса и грубый гортанный смех.

Бидайн отвернулась от пропасти. По узкой утоптанной тропке поднимались три фавна. Лоснящийся мех на их козлиных ногах блестел в лунном свете. Одеты они были лишь в грязные набедренные повязки, а их волосатые торсы были обнажены. На лбу росли маленькие загнутые назад рога. Тот, что шел в середине, опирался на колье. Двуполые существа, плод больного воображения Кузнеца плоти, они всегда вызывали у драконницы особо сильное отвращение.

— Ты стоишь слишком близко к обрыву, красавица! — крикнул ей тот, что с копьем. — Иди поближе к нам…

Оба его товарища расхохотались блеющим смехом, словно их друг только что сочинил лучшую шутку за весь вечер.

— Я хотела бы побыть одна, — произнесла она подобострастным тоном, который привыкла использовать в своей роли няни. Потупилась. — И хочу вежливо попросить вас уважить мое желание и уйти.

— Не нужно бояться нас, — заявил фавн, стоявший слева от копьеносца, поднял бурдюк с вином и встряхнул его. — Мы здесь для того, чтобы поразвлечься. И ты сможешь развлечься тоже, это я тебе обещаю. Но для начала тебе стоит знать, кто пришел.

Снова зазвучал блеющий смех, словно козлоногий придумал еще одну отличную шутку про нее.

— Ноннос у нас поэт, — заявил, отфыркиваясь, копьеносец. — Я Дион, а этот здоровый молчун справа от меня — Кротос, — с этими словами он ткнул Кротоса кулаком под ребра, а товарищ усмехнулся ему в ответ.

— Разве не чудесная ночь для любви? — воскликнул Ноннос нарочито торжественным тоном, словно цитируя какой-то известный текст. При этом он левой рукой ухватился за сердце, поднял брови и одарил Бидайн насквозь фальшивой улыбкой. У Нонноса была короткая остроконечная бородка, в то время как у его товарищей бороды доставали до груди. — Ты слишком красива, чтобы проводить в одиночестве такую теплую летнюю ночь, госпожа эльфийка.

Расстояние между этими троими и ней сократилось шагов до пяти. Судя по всему, они были абсолютно уверены в том, что могут просто взять себе то, чего им хочется, и что запуганная, стареющая нянька, стоявшая перед ними, не окажет серьезного сопротивления. Бидайн подавила вскипевший в душе гнев. Золотой приказал ей ждать в Уттике. Она не имела права забывать о своей миссии, должна была любой ценой скрыть, кем являлась на самом деле.

— Вы знаете, что это место проклято. Прошу вас, уйдите! Я не хочу, чтобы с вами случилось несчастье.

— Это скорее эльфийкам не везет на этом утесе, — возразил Кротос, который до сих пор в разговор не вступал. Голос у него был низким, хрипловатым, а усмешка — широкой и беззубой. — Но ты не бойся, мы пришли и как следует позаботимся о тебе.

— Я и сама могу о себе позаботиться.

Дион покачал головой, черные косматые пряди взлетели и опали на плечи.

— Не думаю. Ты знаешь, что там внизу, в трактире, уже заключают пари насчет того, когда ты прыгнешь? Ты стала бы третьей эльфийкой после Невенилл. И всякий раз они кончали с собой в такую лунную ночь, как сегодня. Говорят, в такие ночи они встречаются с Невенилл, — он посмотрел на нее, наморщив лоб, затем пожал плечами. — Что ж, я здесь никакого духа не вижу. Но может быть, нужно быть эльфийкой, чтобы с ним повстречаться.

Дион указал на нее копьем. Только теперь Бидайн заметила, что на руке, сжимающей оружие, не хватает двух пальцев. Тыльная сторона ладони и предплечье были покрыты толстыми шрамами, словно его пытался растерзать волк или крупная собака.

— Ты знаешь, что сегодня ночью ставки десять к одному против тебя?

— И вы подумали, что стоит заглянуть сюда, присмотреть за мной, чтобы получить хорошую прибыль, если я вернусь с обрыва живой? — Бидайн цинично улыбнулась. Конечно же, она знала, что это не входило в намерения фавнов, ей просто хотелось дать им путь к отступлению. Последний шанс.

Тот, что с остроконечной бородкой, рыгнул и закатил глаза.

— Об этом мы как-то не подумали…

— Вы еще можете заключить новое пари, — предложила Бидайн. — Еще есть время. Пошлите кого-нибудь из своих друзей, незаметно, и разбогатеете, — она изо всех сил старалась заставить свой голос звучать не слишком пренебрежительно. Эти трое ничтожеств могли наскрести пару медяков и с помощью пари превратить их в серебро. Разбогатеть они, впрочем, не разбогатеют. Тем не менее, похоже, Ноннос задумался об этом всерьез. Он гладил свою бородку, и этот жест совершенно не вязался с его грубой внешностью.

— На эту ночь у нас другие планы, — грубо заявил Дион. Не позволяй эльфийке одурачить тебя, Ноннос! Эльфы никогда нас не жаловали. Хватай ее! Мы не разговаривать пришли.

Бидайн вздохнула и сбросила маску няньки. Она снова будет тем, кого из нее сделали в Белом чертоге, — убийцей. И она наслаждалась тем, что снова сможет воспользоваться дарованной ей силой.

— Вижу, твоим рукам уже однажды досталось, козлиная задница. Если попытаешься прикоснуться ко мне, рука, которую ты протянешь, будет валяться у подножия скалы. Поверь мне, я слов на ветер не бросаю. Предлагаю вам троим уйти, выпить еще по бокалу вина и порадоваться, что остались в живых.

— Ты забыла, что говоришь не с пацанами какими-нибудь, нянька, — прошипел Дион, тыча острием своего копья ей в горло. — А теперь я тебе кое-что предложу, старая дева. Мы покажем тебе, каково предназначение мужчин и женщин, и если ты порадуешь нас, то не будешь валяться у подножия утеса.

— Тебе конец, козел беспалый, — спокойно сказала она. Голос ее звучал поразительно протяжно. Бидайн почувствовала, как в нее проникает магия этого мрачного и романтичного места. Почувствовала печаль Невенилл, которая словно бы оставила свою печать в узоре магической сети, окутывавшей весь этот мир и соединявшей все в нем между собой.

Дион расхохотался.

— Рот раскрывать ты горазда. Очень кстати, с учетом наших планов. Вперед, хватайте ее!

Ноннос колебался, нервно дергая себя за остроконечную бородку.

— А если она…

— Не будь таким трусом, — прошипел черноволосый Кротос и выудил из-за широкого пояса, поддерживавшего набедренную повязку, кинжал. — Она же просто нянька, черт тебя подери. Ты что, слов боишься? Слова да пара оплеух — вот и все ее оружие.

Бидайн открыла Незримое око, и перед ней предстала магия мира. Разноцветные силовые линии вокруг трех фавнов пылали красными нитями гнева и похоти. Было и еще кое-что — тончайшая паутинка над их головами. Их окружало заклинание. Сплетенное аккуратно и почти незаметно.

Острие копья Диона коснулось горла Бидайн прямо под подбородком. Нельзя распыляться, разглядывая детали. Нужно действовать. Эти трое не оставили ей выбора. Бидайн прошептала слово силы и изменила течение времени. Ее движение и восприятие теперь стали быстрее. Но мир вокруг нее не остановился, хоть и казалось, будто это так. Бидайн почувствовала, как клинок проткнул ее тонкую кожу, как по горлу потекла тонкая струйка крови. Сеть вокруг нее начала сжиматься. Она восставала против заклинания, изменявшего естественный ход вещей.

Бидайн отодвинула копье в сторону, смиряясь с тем, что оно оставит на ее горле тонкий кровавый след. Пока что оно еще не слишком глубоко вонзилось в ее плоть.

— Неситесь-ка козлиным галопом обратно в кабак, и я оставлю вас в живых.

Бидайн произносила слова медленно, протяжно, но скорее всего, фавны услышали лишь неразборчивый крик. Теперь она все делала слишком быстро.

Уходя прочь от края обрыва, она вырвала копье из руки Диона и с такой силой ударила его тупым концом Кротоса в горло, что у беззубого фавна открылся рот, он выронил кинжал. Оружие падало медленно, словно дубовый лист в безветренный осенний день.

Билайн произнесла еще одно слово силы и оборвала заклинание. Почувствовав движение за спиной, она ткнула копьем в сторону Диона, неся его на уровне бедра. При этом она упустила из вида Нонноса, опустившего правую руку на рукоять кинжала, но не осмеливавшегося обнажить оружие.

Мир замедлился. Теперь время текло как обычно и для Бидайн: парящий кинжал глухо упал в высокую жухлую траву; Кротос рухнул на колени, обеими руками схватился за горло, словно пытаясь вытащить оттуда что-то невидимое, что душило его. Бидайн знала, что своим ударом пробила фавну трахею. Его уже ничто не спасет. Лицо его покраснело. Глаза выкатились еще сильнее, а эльфийка почувствовала теплую кровь на руках, сжимавших древко копья.

— Кто… что ты такое? — пролепетал Ноннос, убирая руку с рукояти кинжала.

— Не жертва, — Бидайн резко рванула копье на себя и обернулась. Дион завалился на бок. Его большие карие глаза неподвижным мертвым взглядом смотрели в ночное небо. Острие копья попало ему под ребра и пронзило сердце снизу.

Эльфийка выпустила оружие, вытерла о траву окровавленные руки. Убивая и используя силу, она испытала наслаждение. Она могла бы просто напугать, прогнать этих троих, но после бесконечных недель в роли почтительной няньки ей хотелось наконец то снова почувствовать свою силу.

— Сбрось тела с обрыва — попросила она, не глядя на него. — Отлив унесет их в море, и никто и никогда не найдет их.

— Да, госпожа, — робкому поэту удалось произнести эту фразу одновременно с осознанием долга и вопросительно. Он схватил за рога Кротоса, по-прежнему ловившего ртом воздух, и потащил его к краю белой скалы.

— Вниз его!

— Э… но, госпожа…

Кротос отнял руки от горла и в отчаянии ухватился за тонкие козлиные ноги своего товарища.

— Я же не могу… — лепетал Ноннос. — Он ведь еще жив. Мы ведь выросли вместе. Мы…

— Жить хочешь? — поинтересовалась Бидайн, наслаждаясь зрелищем терзавшегося угрызениями совести Нонноса. Эти трое пришли сюда, чтобы изнасиловать и убить ее. Они заслужили все, что происходило с ними сейчас. Они были мерзкими типами, без них мир станет лучше. — Выполняй приказ!

Ноннос покачал головой.

— Я не могу… Он мой друг.

Бидайн выпрямила спину.

— Он то, что вы собирались сделать со мной. Просто кусок плоти. Столкни его!

Ноннос дрожал всем телом, по лбу его струился пот.

— Я не знаю, что на нас нашло. Мы не такие. Это…. Это похоже на дурной сон, — глаза фавна напоминали темные зеркала. Теперь Бидайн стояла совсем рядом с ним. От Нонноса воняло козами. Он снова перевел взгляд на своего друга. Веки умирающего подрагивали. Затем он отпустил ноги друга.

— Он не был таким, — пролепетал Ноннос, — Я не понимаю. Мы…

«Какой жалкий лепет, — с отвращением подумала Бидайн. — Он с дружками только что был готов наброситься на меня, а теперь думает, что сможет отвертеться».

— Значит, мне следует помочь тебе проснуться, — приветливо сказала она и, еще произнося эти слова, сделала пол-оборота. Правая нога со смертоносной силой ударила его в грудь, Фавн опрокинулся навзничь и полетел вниз с обрыва.

От пинка воздух вылетел у него из легких. Рот широко открылся, но, падал, он уже не мог закричать. Бидайн поглядела вниз, на море. Тело Нонноса исчезло в колышущейся пене, лизавшей скалы цвета кости.

«Нужно уезжать из Уттики», — подумала она. Четыре года тому назад, когда ее принесли в пещеру Парящего наставника, она стала бы хорошей няней и радовалась бы возможности присматривать за дочерьми купца Шанадина. Даже тогда, когда ее привели в Белый чертог, еще не все было потеряно. Но тогдашней пугливой, робкой Бидайн уже не было. А она даже не заметила, когда та эльфийка перестала существовать.

Драконница выпрямилась и поглядела на Кротоса. Черноволосый фавн был мертв, он задохнулся. Его большие руки вцепились в сухую траву. Темно-коричневые затуманившиеся глаза неотрывно смотрели на нее. Бидайн пнула тело, оно перекатилось и улетело вниз с обрыва. Она чувствовала себя сильной и свободной. Время прятаться миновало. Ей снова хотелось быть драконницей.

— Разве не мне решать, когда вам надлежит покинуть Уттику, госпожа Бидайн?

От сладости звучания раздавшегося в ее мыслях голоса по спине у эльфийки побежали мурашки. Несмотря на скрытый в словах укол, ее захлестнула волна счастья, граничившего с экстазом, который она испытала тогда, когда Золотой принял ее в ряды своих драконников и нанес ей татуировку.

Она отвернулась от пропасти. Вот он! Меж скал, чуть ниже по склону. Чеканным шагом поднимается по тропе. Тени ночи бежали от стройной высокой фигуры, словно он был сгустком живого света, разгонявшего тьму. Золотая вышивка по подолу его короткой белой туники сверкала в лунном свете. Колышущийся плащ, казалось, был соткан из нежной сини утреннего летнего неба. Светло-русые волосы Золотого были распущены и спадали на плечи.

— Слишком много времени прошло, госпожа моя.

— Да, — прошептала она, идя навстречу дракону в облике эльфа. Она почти каждую ночь видела его во снах. Безумных снах, в которых то и дело повторялся ритуал, во время которого они стали едины.

— Некоторые из моих братьев по гнезду сомневаются в вас, почтенная Бидайн.

Эльфийка в ужасе застыла. Может быть, он тоже сомневается?

— Случилось немыслимое. Среди нас появился предатель.

— Я бы никогда…

— Думайте как следует, что говорите, госпожа моя. Я не потерплю лжи! Я знаю, что вам хотелось уехать из Уттики, а значит, нарушить мой приказ!

Его сомнения больно задели ее. Если она утратит его расположение, то и вся ее жизнь потеряет смысл.

— Да, — призналась она. — Я думала об этом, но намерения и поступки — не одно и то же, свет моей жизни.

Золотой улыбнулся ей, и сердце эльфийки забилось быстрее.

— Хорошо сказано, госпожа моя, — но лицо его тут же омрачилось. — Вы знаете о нападении на Зелинунт, Белый город, тот самый, в котором хотели собраться бессмертные и девантары, намереваясь предрешить гибель Альвенмарка?

Бидайн кивнула.

— Мы послали туда на разведку двух драконников. Они должны были подать нам знак, если девантары не придут на место в назначенный час атаки, поскольку мы хотели убить не людей, а богов. Они обманули нас! От небесного огня не умер ни один враг, несмотря на то что Гонвалон подал сигнал к атаке.

Бидайн физически ощущала силу его гнева. В животе все сжалось, мышцы напряглись, а его мысли жгли ее, словно яркое пламя.

— Но ведь Гонвалон давно отступился от вас, — напомнила эльфийка. — Почему вы послали на разведку именно его?

— Он сопровождал Нандалее. Она пережила предательство. Но он — нет!

Бидайн вспомнились два долгих путешествия, проделанных ею вместе с мастером меча в Нангог. О его любви к ее подруге Нандалее. О его подспудной силе. Что же толкнуло его на предательство?

— Будет война, какой еще не видывал наш мир, госпожа моя. И мы сможем победить лишь в том случае, если в наших рядах не будет иных предателей и колеблющихся.

— Я выполню любой ваш приказ, свет моей жизни! — с неподдельным жаром воскликнула Бидайн. — Я не стану колебаться.

Золотой меланхолично улыбнулся эльфийке.

— В эту ночь я пришел, чтобы проверить вас, госпожа моя. Я знаю, что в вас тлеет искорка мятежного духа Нандалее. Это я послал к вам трех фавнов. В принципе они были безобидны. Я лишь подогрел их похоть и внушил мысль овладеть вами, госпожа моя.

Бидайн словно бы протрезвела, но не удивилась. Ведь это Золотой. Он воплощает в себе все добро этого мира. У него должны были быть веские причины поступить так.

— Я уже говорил вам, что некоторые из моих братьев по гнезду не доверяют вам, госпожа Бидайн, считают вас слабой. Поэтому я и послал к вам фавнов. Я хотел посмотреть, как вы поведете себя. Признаю, что испытал облегчение, увидев, что вы убиваете со страстью. Вы развеяли все мои сомнения.

Золотой небрежно махнул рукой в сторону трупа Диона, все еще лежавшего у обрыва. Словно по мановению невидимой руки, тот подкатился к краю пропасти и рухнул вниз.

— Никто в Уттике не станет тосковать по ним. Фавны непостоянны и капризны. Все подумают, что они просто ушли в другое место, — Золотой подошел и нежно прикоснулся к ее шее. Бидайн почувствовала, что по ее коже словно бы заструился мелкий песок.

— Вас больше не будет преследовать запах могилы. По крайней мере, ближайшие несколько лун. Но вам вскоре понадобится новая кожа, госпожа моя. В этом отношении вам следует быть менее щепетильной. Вы драконница. Берите себе все, что пожелаете. Альвенмарк у ваших ног, поскольку вы — моя избранница, первая среди служащих мне драконников.

Бидайн едва дышала. Его избранница! Наконец-то она сможет убраться из Уттики!

— Вы должны кое-кого убить для меня. Очень опасного противника. Много дней я провел, изучая предсказания будущего Альвенмарка. Мой брат по гнезду, Темный, будет убит — потому что слишком легкомысленно распоряжается своим доверием. Вы должны защитить его от опасности, на которую он закрывает глаза. Вы, госпожа Бидайн, избраны, вы станете исполнителем моей воли. Это будет самая опасная из ваших миссий. Вам не справиться в одиночку. Подберите себе товарищей, которые смогут совершить на первый взгляд невозможное! И не медлите, когда настанет час клинков!

Бидайн чувствовала словно бы опьянение. Наконец-то прочь отсюда! И какая задача. Она должна спасти небесного змея. Перворожденного!

— Я сделаю все, что вы потребуете, мой повелитель и благодетель. Кого я должна убить?

— Если я назову вам имя, возврата не будет, госпожа Бидайн. Вы совершенно уверены? — Бидайн почувствовала глубокую тревогу дракона. Его тревогу за нее и ее душевное спокойствие. Он так добр к ней. Так предупредителен и чуток. И, несмотря на все это, она чувствовала некоторую обиду. Как она могла колебаться, когда он зовет ее исполнить миссию!

— Я готова, мой повелитель. Чью кровь я должна пролить во имя ваше?

— Эта личность хорошо знакома вам, — вертикальные зрачки дракона сузились, превращаясь в щелочки, когда он посмотрел на нее, и Бидайн показалось, что он видит ее насквозь, читает все ее тайные желания и мечты. — Убейте для меня госпожу Нандалее!

Бидайн тяжело вздохнула. Нандалее! Она была ей как сестра. Бидайн еще хорошо помнила, как в Белом чертоге много часов сидела на кровати рядом с Нандалее, шепчась с ней о том, как ужасна жизнь послушницы чертога. Вспомнила об опасностях Нангога, которые они вместе преодолели. И о том, что рядом с Нандалее она всегда была лишь тенью. Ее подруга притягивала к себе все взгляды. Она была словно свет.

— То, чего вы желаете, будет исполнено, мой повелитель!

Кабинет Шанадина

С первыми лучами рассвета Бидайн вернулась обратно в Уттику. Ночное опьянение оставило ее. Даже несмотря на то, что Золотой сделал ее своей избранницей, остаться с ним он не разрешил. Она должна продолжать жить в этом маленьком уединенном портовом городке и занять положение, при котором никто не удивится, если она станет собирать вокруг себя других. Все они должны были быть драконниками, несмотря на то что здесь им придется выдавать себя за наемников, берейторов и камеристок. Бидайн назвала Золотому имена некоторых драконников, которых хотела видеть рядом с собой, но не знала, когда они прибудут.

Эльфийка вошла в незапертые ворота. Справа и слева от них располагались два пандуса, ведущие к широким ходам по крепостной стене. Уттика — странный город, город без ступеней. На всем побережье правили Бронзовые Щиты. Так называло себя стадо кентавров. В отличие от своих более мелких степных братьев, у этих были массивные тела, как у тяжеловесных упряжных лошадей. Их князь Секандер еще много лет назад издал закон, согласно которому все в прибрежных городах должно быть удобным для кентавров. Поэтому здесь стали строить города без лестниц. Парочку ступеней можно было встретить разве что в маленьких домах или жилых пещерах кобольдов. Но во все значительные места нужно было входить по пандусам. Кроме того, высота дверей была выверена так, чтобы в них без труда могли пройти кони-люди почти в три шага ростом.

Рассвет набросил на беленые стены домов нежную розовую вуаль. Мимо Бидайн прогрохотала управляемая кобольдами повозка с огромной бочкой. Она останавливалась у каждого дома, собирая содержимое ночных горшков, выставленных у дверей. В первые часы каждого утра весь город принадлежал кобольдам.

Маленькие существа убирали помои, тащили на рынок дары полей в небольших тачках, пекли хлеб, готовили первые блюда для своих господ, разбрызгивали воду на дорожки, чтобы чуть ослабить дневную жару.

Бидайн не удостоила слуг и взглядом. Сейчас ее волновало лишь то, что придется продолжить вести подпольную жизнь здесь, на краю света. Конечно же, она выполнит приказы Золотого, но жизнь драконницы оказалась совсем не такой, как она себе представляла. Она могла бы совершить и более великие вещи. Об экспедиции в Нангог говорить было нельзя. Поэтому она не стала блестящим героем. Совсем наоборот, прошлой ночью она сделала еще один шаг во тьму.

Эльфийка свернула в боковую улочку. Из-под ног торопливо шмыгнула прочь бродячая собака с дохлой крысой в зубах. Калитка, ведущая на задний двор резиденции Шанадина, была распахнута. Этот вход предназначался для персонала, а также для заноса товаров из гавани, которыми до самого потолка были набиты два длинных склада, обрамлявших двор с обеих сторон. Шелка из далекого Гайванана, сушеное мясо и меха из Байнне Тир, бочонки меда и янтарь из Карандамона, рыбий жир из Лесного моря, кораллы, собранные на озере Лотосов апсарами, умеющими читать сны. Здесь хранились сокровища со всех концов Альвенмарка.

Граумур, постаревший минотавр, командующий личной гвардией Шанадина, сидел в тени Львиного колодца и неспешно полировал свою секиру. Его ноздри раздулись, когда он недоверчиво втянул носом воздух. Бидайн задумалась, не сохранила ли ее кожа аромат Золотого. Граумур, которому вряд ли может быть знаком этот запах, примет его за экзотические духи.

— Длинная у тебя была ночь, малышка, — проворчал он, и глаза его хитро сверкнули.

Эльфийка только кивнула и направилась прямиком к двери в запретный кабинет конторы хозяина дома.

— Ты знаешь, что он этого не любит, — предупредил ее минотавр.

Ей было все равно, что любит Шанадин. С этого дня она станет хозяйкой этого дома. Решительно распахнула дверь. Железная дверная ручка была еще холодна от ночного воздуха. Она знала, что застанет Шанадина именно там. В конторе, его святая святых, над счетными книгами и загадочными сокровищами, которые привозил ему из странствий по самым дальним уголкам этого мира его первый капитан Аларион. Шанадин приходил сюда каждое утро, еще до рассвета. Та Невенилл, которая бросилась с обрыва, давным-давно была его женой. Это он довел ее до самоубийства. Бидайн предполагала, что он это сделал даже не нарочно. Шанадин любил свои цифры и драгоценности больше всего живого, за исключением двух дочерей: Лидайн и Фареллы.

Заметив, что она вошла в кабинет, он бросил на нее недовольный взгляд. Бидайн, которая никогда прежде не бывала здесь, не обратила на него внимания и стала спокойно оглядываться по сторонам. Контора была размером с небольшой склад. Шагов десять в длину и около четырех в ширину. Комнату наполнял жутковатый магический свет. Стены ее скрывались за шкафами со стеклянными дверцами. Со стеклянных полок сверкали янтарины, вроде тех, что используют в своих подземных городах карлики. Здесь были чучела животных, драконьи зубы, странные яйца, загадочное оружие. Запретная комната была отчасти кунсткамерой, отчасти сокровищницей. На столе, стоявшем в центре комнаты, лежали три раскрытые книги. Страницы их были заполнены цифрами.

Бидайн закрыла за собой дверь, продолжая разглядывать причудливые сокровища купца. В одном стеклянном цилиндре плавала отрезанная рука размером больше руки тролля или минотавра.

— Ты же знаешь, что тебе нельзя приходить сюда, — строго заявил Шанадин. Когда она вошла, купец сидел над счетными книгами, но теперь поднялся из-за стола. Он был высоким, но худощавым. Его узкое лицо подсвечивал поглощавший его изнутри жар. Среди слуг ходили разные разговоры. Говорили, будто он и Аларион ходили к читающим сны апсарам, которые жили на озере Лотосов и ледянобородых, мятежных и кровожадных кобольдов, воровавших сокровища у карликов Ихавена. Он пытался разгадать все загадки! Но ради своих путешествий князь никогда не ступал на тропы Золотой сети. Он путешествовал по стране на судне или в караване. За минувшие недели Бидайн наслушалась множество разных историй о нем. Говорили, будто он знает князей-ведьмаков ламассу и будто бы даже бывал в чертогах короля троллей в Снайвамарке. Но никто не знал, какую тайну он пытается разгадать с таким упорством. Хотя слухи ходили. Большинство предполагали, что это связано со смертью Невенилл и что со дня самоубийства матери его дочери не выросли и, несмотря на достаточно взрослый возраст, продолжали сохранять детский характер. Казалось, время для них остановилось.

Купец отложил в сторону перо, которое держал в руке.

— С этого момента ты больше не работаешь в этом доме, Бидайн. Ты соберешь вещи и сей же час уберешься из города. Если же ты не выполнишь мой приказ, Граумур поможет тебе.

Бидайн отнеслась к увольнению с улыбкой. Медленно и лениво подняла руки к шее, подобрала волосы, расстегнула застежку на белом платье без рукавов, и оно соскользнуло вниз, задержавшись на бедрах.

— Ты не прогонишь меня, Шанадин, ты на мне женишься, — проворковала она, медленно приближаясь к нему.

Щеки купца покрылись красными пятнами. Между бровями появилась гневная складочка.

— Прикройся!

— Неужели сидеть среди всех этих вещей действительно лучше, чем спать с женщиной?

— Ты не знаешь…

Она провела руками по маленькой, упругой груди, слегка приподняла ее в ладонях.

— Попробуй этих фруктов. Они помогут тебе забыть о печали.

Купец слабо покачал головой. Губы его были плотно сжаты, над ними возвышался нос, по форме напоминавший клюв хищной птицы. Глаза его слегка косили, а в серых глазах поблескивала жестокость.

— С тобой хоть раз спал мужчина, не упившись до потери сознания, Бидайн? Ты же знаешь о своем запахе, правда? Ты хоть представляешь себе, сколько раз Лидайн и Фарелла просили меня прогнать тебя прочь, потому что едва выносят этот запах разложения, преследующий тебя повсюду. Все в этом доме смеются над тобой. Кобольды зовут тебя могильщицей и стараются избегать по мере сил. Даже розовое мыло, которым ты так отчаянно пытаешься смыть его с себя, не в силах с ним совладать. А Граумур… Ты же знаешь, он как выпьет, становится очень откровенным, так однажды он поведал мне, что предпочел бы сношаться с дыркой от сучка, чем с тобой. Раньше мне было жаль тебя, Бидайн. Но теперь с сочувствием покончено. Судя по всему, эта вонь исходит от твоего разлагающегося мозга. А теперь собирай вещи и убирайся, не то я велю прогнать тебя из моего дома плетьми!

— О, я и не знала, что ты можешь быть столь страстным, Шанадин, — усмехнулась Бидайн. — А ты ни разу не задумывался, почему меня преследует могильный залах? Ведь ответ очень прост. Я — сама смерть, — и с этими словами она обернулась, наблюдая за выражением лица купца в зеркале перед собой. Сначала он просто удивился при виде татуировки. А потом вдруг осознал, что значит роскошное изображение дракона у нее на спине, и маска ужаса застыла на его лице.

— Ты ведь не…

Бидайн снова обернулась к нему.

— Она самая. Смотри! — Произнеся слово силы, она подняла руки к лицу, вспоминая о Туватисе, Хранителе глубинных чертогов, том самом жреце Ишты из Золотого города, которого она помогла убить. Она никогда не забудет его — он стал первым мужчиной, с которым она разделила ложе. При мысли о нем она по-прежнему испытывала отвращение. Ее пальцы ощупывали кости лица, сдавливали их, заставляя принять нужную форму. Когда эльфийка опустила руки, лицо ее было уже совершенно иным. Теперь она выглядела как Туватис.

— Золотой хочет, чтобы я стала твоей женой. Но я уже вижу, что ты не тот человек, чтобы бегать за женщинами. Поэтому я убью тебя и приму твой облик. Что ты там только что говорил о Лидайн и Фарелле? Что они насмехались над моим запахом? Что ж, они перестанут смеяться, — она указала на толстые стекла в шкафах. — Я прикажу изготовить стеклянный ящик, запру в нем Лидайн, а потом велю медленно наполнять его водой. А нежная Фарелла будет наблюдать за тем, как тонет Лидайн. После этого я отведу ее туда, где ее носик будет оскорблен сильнее, чем от того запаха, что преследует меня. Думаю, ты знаешь, как любит красивых эльфийских рабынь король Бромгар. Он заплатит мне за Фареллу золотом по ее весу.

В мгновение ока Шанадин постарел на несколько десятков лет. Его глаза утратили блеск. Щеки ввалились, под глазами отчетливо проявилась сеточка морщин.

— Простите, госпожа. Я даже не предполагал, кто вы на самом деле. Мне очень жаль…

Бидайн расхохоталась.

— Ты говоришь «извините» и думаешь, что на этом все? Как ты только что называл меня? Могильщицей? И хотел приказать прогнать меня плетьми из своего красивого дома?

— Прошу, госпожа… — Гордый купец бухнулся на колени. — Берите мою жизнь, но пощадите моих детей. Они невинны. Они…

— Так что, станешь моим супругом и убедишь всех в этом городе, что тебя одолела непреодолимая страсть по отношению к няньке твоих детей? — Бидайн прищелкнула языком. — Думаю, о нас обоих вскоре станут очень много судачить. И надеюсь, ты хорош в постели. Иначе мне вскоре придется наставить тебе рога. Что еще больше подхлестнет слухи…

Кровь снова прилила к его щекам. «Какой же он скучный ханжа», — раздраженно подумала Бидайн. Старый, похотливый козел и нянька. Жители города с удовольствием поверят в такую историю. А она в мгновение ока получит власть и влияние. И никто не удивится, если вскоре она наймет собственных сдут и таким образом тайно создаст свой кружок убийц.

— Предлагаю пойти в дом и объявить о том, что мы собираемся пожениться. Как думаешь, когда нам лучше пожениться, любимый? Через три дня? Или лучше через неделю?

— Прошу… я… Не стоит так торопиться, — Шанадин уже немного пришел в себя. — Не пойми меня превратно. Я просто прошу немного времени, чтобы наша история была более правдоподобной. Я не знаю, что привело тебя сюда, в Уттику, и не хочу знать, но предполагаю, что ты не хочешь привлекать к себе лишнего внимания. У меня здесь много деловых партнеров, и все они знают, что меня давно уже не интересуют женщины. Если я вдруг женюсь, кое-кто может счесть это странным.

— Значит, ты предпочитаешь другое мое предложение? — Бидайн наслаждалась тем, что купец побледнел снова. — Думаю, я сумею играть твою роль достаточно убедительно.

— Просто выглядеть как я будет недостаточно! — заявил Шанадин, проявляя поразительную твердость. — Не зная того, что знаю я, ты не выдержишь и дня. Мои партнеры быстро поймут, что Шанадин вдруг перестал помнить былые договоренности. И, конечно же, станут задаваться вопросом, почему же. А потом они учуют твой запах…

Бидайн надула губы.

— Как мило — постоянно думать о запахе будущей жены. Что же до остального, то неужели ты забыл, кто я? Я приму не только твой облик. Я украду и все твои воспоминания. Мы, драконники, избранные слуги небесных змеев. Мы совершенны во всем, что делаем. И, поверь мне, Шанадин, ты даже в страшном сне не сможешь представить себе, на что я способна. Так что не зли меня! Я не стану повторять дважды.

И, приветливо улыбнувшись ему, произнесла:

— Довольно ссориться. Пойдем, расскажем слугам о нашем новом счастье. Не кривись ты так. Помни, что только что ты подарил мне свое сердце. Ты ведь хочешь, чтобы все поверили, правда?

— Конечно! — Купец выдавил из себя довольно жалкую улыбку и направился к двери.

— Ты ведь ценишь Граумура, правда? Он так давно служит тебе, на его руках и лице множество шрамов, полученных в боях. Он не станет бежать от опасности. Так что не стоит предупреждать его! Мне было бы жаль убивать его.

Шанадин выпрямился.

Неужели она была права в своих подозрениях? Дверь распахнулась. Яркий утренний свет заливал задний двор. Минотавр стоял, прислонившись к противоположной стене. На плече его лениво покоилась массивная боевая секира, но Бидайн было не обмануть. Она видела, что он напряжен. Видела его вопросительный взгляд. Никогда прежде не бывало такого, чтобы кто-то посмел помешать его господину работать в сокровищнице, все обитатели дома знали, что за подобное преступление полагается самое тяжкое наказание.

— Доброе утро, Граумур, — напряженным голосом произнес Шанадин. — Чудесный день, не правда ли?

Минотавр склонил голову к плечу. Было очевидно, что господин никогда в жизни так его не приветствовал.

Шанадин протянул ей руку, и Бидайн приняла ее. Старик держался лучше, чем она ожидала.

— Вскоре в нашем доме кое-что изменится, — объявил купец явно удивленному воину. — Будет большой праздник, и лично тебе я обещаю большой бочонок мета.

Граумур удивленно поглядел им вслед, а они вошли в дом через маленькую дверь, за которой находился длинный коридор, ведущий вглубь особняка. Шанадин отпустил ее руку. Здесь было слишком тесно, чтобы можно было удобно идти рядом под руку.

Он по-прежнему держался очень хорошо, ни единым жестом не давая разгадать свои мысли, но Бидайн была совершенно уверена в том, что он обманет ее, как только представится такая возможность. Так что рано или поздно от него придется избавиться, хотя какое-то время придется строить из себя влюбленную парочку.

Вот они уже и у двери в кухню. Обычно девочки завтракали именно здесь. Как часто Бидайн сидела здесь с ними, слушая одни и те же детские шутки. О Круппе, маленькой пухленькой кухарке-кобольдше, неограниченной хозяйке кухни, о Майе, ее хрупкой дочке, у которой была деревянная нога — с тех пор, как она попала под копыта кентавров, носившихся наперегонки по узким улочкам города. О Граумуре, который каждое утро, весь потный, выглядывал в маленькое окошко во двор и просил кружечку пива — когда заканчивал свой бой с тенью. И каждое утро Круппа ругалась и кричала, что он никчемный пропойца, но в конце концов кружечку выдавала.

Бидайн стала частью всего этого. Это был почти ее дом. Она отбросила прочь сентиментальные размышления — все это было лишь маскировкой. То, за чем она скрывала свои истинные цели, как темный плащ скрывал ее в ночи. Она не хотела чувствовать ничего по отношению к этому дому и его обитателям.

Шанадин первым вошел в кухню, его встретило радостное хихиканье и пожелания доброго утра от Лидайн и Фареллы.

— Я хочу сделать важное заявление, — торжественным тоном произнес он, перебивая щебет дочерей. — Не знаю, возможно зоркие глаза моего персонала уже все равно заметили это, — при этом он внимательно поглядел на кухарку Круппу. — Вот уже несколько недель как мы с Бидайн стали очень близки, и я искренне признаюсь, что отнюдь не ее рекомендации, а скорее ее красота заставили меня взять ее в дом и принять на работу.

Круппа и ее дочь Майя от удивления разинули рты, а обе девочки еще не поняли, к чему клонит отец.

— Как вы знаете, я не любитель громких слов, а таинственность пугает меня. Прежде чем начнутся кривотолки насчет того, не питаю ли я нежности к нашей няне, я предпочитаю заявить об этом открыто: мы влюблены и поженимся.

— Чудесно! Восхитительно! — вырвалось у Майи, проковылявшей на костыле через всю кухню и только в последний миг осознавшей, что служанке-кобольдше не пристало восхищенно обнимать своего хозяина-эльфа.

Бидайн была довольна. Шанадин действительно доказал свой актерский талант. Круппа смотрела на нее с некоторым недоверием, но молчала.

— Значит, она будет нашей мамой? — Светловолосая Лидайн уронила ложку в миску с пшенной кашей и скривилась. — Ты не можешь жениться на ней, отец. Она же воняет похуже дохлой рыбы. Я не хочу, чтобы она спала в твоей постели и чтобы от тебя потом пахло точно так же.

Шанадин смущенно откашлялся, пытаясь подыскать слова, когда Бидайн опередила его.

— Знаешь, малышка, именно от лжи мы становимся уродливыми и иногда даже начинаем неприятно пахнуть. Но теперь мы будем говорить только правду, — она присела на корточки, протянула к ней руки. — Иди ко мне, и ты убедишься, что от моего запаха не осталось и следа.

Лидайн покачала головой.

— Ты не моя мама. Я не хочу тебя!

— А ты, Фарелла? — Бидайн поднялась. Девочка сидела с той стороны кухонного стола, что была повернута к ней. Она была более скромной из сестер, у нее были черные волосы и похожие на пропасти глаза. Она любила носить белое, в то время как Лидайн не уставала выбирать яркие наряды. Бидайн всегда любила Фареллу больше. Она подошла к ней, мягко провела рукой по волосам. — Ну, что, воняет от меня?

Девочка громко втянула носом воздух, словно охотничья собака, взявшая след, а затем покачала головой.

— Ты пахнешь хорошо, — удивленно согласилась она. — Очень хорошо, — прижалась головой к ее груди, принюхалась еще раз. — Просто здорово!

«Наверное, на мне еще остался аромат Золотого», — с удовлетворением осознала Бидайн. Теперь встала и Лидайн, подошла к ней. Несмотря на свой более буйный характер, она подходила к эльфийке осторожно, нарочито громко сопя. Удивленно нахмурилась, а затем обняла Бидайн, зарылась лицом в подмышку, и принялась ворковать, словно довольная голубка.

— Ты действительно пахнешь здорово!

Эльфийка провела рукой по обнаженным рукам детей. Какая у них нежная кожа! Скоро она будет принадлежать ей. Конечно же, она никогда не утопила бы никого из них, не продала бы королю троллей Бромгару. Для этого они слишком ценны! И у них такая чудесная и нежная кожа.

Над облаками

Бушевала такая буря, что звенели стекла в свинцовых рамах. Набор, склонив голову, смотрел на слишком большие и бесформенные сапоги, в которые он засунул ноги, но это не спасало от холода на высоте. Старый лоцман не помнил, чтобы когда-либо так сильно замерзал. Но не только холод проедал его до костей. Там, за стеклом, в небе что-то было. Что-то, что лучше бы и не видеть. Оно пряталось за затянутыми морозными узорами окнами, сквозь которые лишь время от времени виднелись отблески далекой грозы.

Сюда его привело тщеславие. А ведь он никогда не был тщеславным человеком. Поднебесные пираты Таркона Железноязыкого захватили его корабль и привели его в Облачный город, тайное убежище, которое так долго искали бессмертные. Пираты обходились с ним исключительно вежливо. Таркон лично пригласил его на ужин. Пиратский князь оказался совсем не таким, каким он его себе представлял: культурным, обходительным, смешливым и любящим музыку человеком. Теперь-то Набор понимал, что Таркон его просто-напросто обхаживал, как красивую женщину, которую хочешь соблазнить ради страстной ночи. Позже, когда они выпили достаточно вина, пират изложил свою просьбу. Набор должен был заменить другого лоцмана, Веччио, неприятного валесийца, у которого было совсем немного друзей в гильдии.

Украсть у лоцмана его команду — это было почти худшим из всех мыслимых для небесного морехода преступлений. Набор колебался и попросил время на размышления, и Таркон великодушно не торопил, впрочем, не забыв ярчайшими красками расписать чудеса предстоящего путешествия. Старый лоцман должен был отправиться далеко на север. В те области, для которых не существует карт и куда никогда не заходили экспедиции. Таркон даже заявил, что сама Нангог, Великая богиня, желает, чтобы это путешествие состоялось, и что она о них позаботится. Сам Барнаба, ее доверенный проповедник, поведет экспедицию.

На следующее утро Набор собственными глазами увидел, как словно комнатные собачки подчиняются этому Барнабе те порождения ужаса, которые появились повсюду в мире после великого землетрясения. Одно из чудищ, наполовину женщина, наполовину коршун, постоянно крутилась вокруг проповедника и недоверчиво глядела на всякого, кто к нему приближался.

Барнаба был тоже преисполнен энтузиазма. Они откроют одну из величайших тайн богини.

Но решил все Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта в рассветных весенних лучах над Зеленым морем. Собиратель облаков, на котором они должны были отправиться в путь, был одним из старейших и огромнейших существ, бороздивших небеса нового мира. Набору уже доводилось слышать о нем. Его считали мудрым. И Ветер с наливающегося дождем горизонта тоже слышал о нем. Проклятое тщеславие! Собиратель облаков дружелюбно приветствовал его, когда он поднялся на борт корабля, чтобы поздороваться с ним. Набор был так обескуражен, когда оказалось, что Ветер с наливающегося дождем горизонта его знает. Лоцман никогда не считал себя особенно важной персоной, хотя было время, когда он водил по небесам Нангога корабль-дворец бессмертного Аарона. Собиратель облаков даже дал ему имя. Сердце, полное песен — это была краткая форма, потому что огромные небесные великаны любили давать имена, которые были удивительно точны, но настолько длинны, что человек был не в состоянии их запомнить. Когда Ветер с наливающегося дождем горизонта попросил его подняться на борт в качестве лоцмана, Набор сдался и согласился на вечную вражду с валенсийцем Веччио. Лоцман оставил судно и ушел с Тарконом, не сказав ему ни единого худого слова. Но в тот миг, когда ему казалось, что его никто не видит, он посмотрел на Набора так, что лоцман понял: тот готов убить его. Для Веччио речь шла не о приключении, не о составлении новых карт. Он мечтал о славе, которую принесло бы ему это путешествие.

От нового порыва ветра зазвенели стекла в кабине лоцмана под корпусом корабля. Габотт, его маленькая обезьянка, пронзительно заверещал и забрался ему на плечо по руке. Дрожа всем телом, он спрятал голову под мышку Набора. Габотт тоже знал, что нельзя смотреть. Он негромко похныкивал. Он чувствовал их… Тех, кто носился по небу там, за окном, где в принципе не должно было быть ничего, кроме ветра и облаков.

Набор должен был догадаться, что это путешествие не благословенно, когда женщина-коршун улетела от них два дня тому назад. Она слушалась своих инстинктов, не была ослеплена тщеславием, жадностью и чем бы то ни было еще. В отличие от людей из команды этого проклятого корабля. Все они надеялись найти на далеком севере что-то такое, что снова направит их жизни в правильное русло.

Замерзая, Набор потер руками плечи. Даже по эту сторону круглых окошек в свинцовой оправе стали нарастать кристаллики льда. И вдруг раздался шорох… Что-то, не вписывавшееся в узор хорошо знакомых звуков огромного поднебесного корабля, в завывание ветра в такелаже, поскрипывание досок на сильном морозе. Такого звука не должно было существовать в тысяче футов над землей. Что-то царапало по стеклу за спиной у Набора.

Набор поспешно обернулся. Прямо перед ним по ледяной корочке на свинцовом стекле окна шли четыре темные параллельные линии. Лоцман хрипло вздохнул.

— Тому есть объяснение, — пробормотал он, просто ради того, чтобы услышать собственный голос. — Просто от корпуса судна отвалился кусок льда и поцарапал окно.

Говоря все это, он прекрасно осознавал, что несет полнейшую чушь. Кусок льда ни за что не оставил бы на стекле четыре такие тонкие, параллельные полоски, похожие на следы когтей. Но ведь здесь, наверху, не может быть ничего такого когтистого! Габотт резко и пронзительно взвизгнул у него под мышкой.

Линии становились длиннее! Но ведь за окном лишь темная ночь!

Набор испуганно отпрянул — насколько позволяла тесная кабина лоцмана. Линии наткнулись на одну из тонких свинцовых полосок. Что это, неужели свинец прогнулся вовнутрь? Неужели что-то продавливает раму?

Отведя взгляд от окна, Набор снова уставился на свои сапоги. Старые детские воспоминания захлестнули его, словно волной. Рассказы о злых морских духах, наездниках штормов, принимавших облик только тогда, когда на небе начиналась буря, вроде той, что бушевала этой ночью. Рожденные бурей и молниями, они скользили прямо над пенными волнами, неся с собой беду. Иногда они были похожи на огоньки на корабельных мачтах, иногда приходили и утаскивали за борт штурмана или сталкивали с вороньего гнезда зазевавшегося юнгу. На них лучше было вовсе не смотреть. При виде их облика сердце замирало и в конце концов переставало биться. Что-то снова царапнуло по стеклу. На этот раз Набор решил не смотреть! Буря пройдет, а вместе с ней уйдет и то существо, что ждет его за тонким слоем стекла на расстоянии всего лишь вытянутой руки.

Набор потянулся на ощупь в сторону. Там была лестница, ведущая наверх, в массивный корпус поднебесного корабля. Нужно лишь немного повернуться, ухватиться за перекладины и подняться наверх, как поступал он уже множество раз с тех пор, как посвятил свою жизнь небесам Нангога. Но Набор не мог. Что-то парализовало его волю. Эта штука за окном хотела оставить его в кабине лоцмана, потому что здесь она могла добраться до него. Она хотела забрать его… Хотела забрать всех, кто был на борту. Но его выбрала своей первой жертвой! Измученный лоцман вспоминал ту единственную жуткую историю, которую слышал о путешествиях по небесам этого чужого мира: о кораблях мертвецов, при этом ни у кого из погибших не было ни единой видимой раны. Взгляд его снова скользнул к полоскам во льду. Эта штука нанесет раны!

Возможно, если он поднимется выше, внутрь корабля, то будет в безопасности. Правая рука Набора уже нащупала гладкую отполированную перекладину лестницы. Под кончиками пальцев он ощутил корень корабельного древа, росшего вдоль лестницы. Почувствовал присутствие Ветра, дующего от наливающегося дождем горизонта, этого огромного надутого существа, прикованного к кораблю и несшего их по небу. Существа, сторожившего их жизни, того самого собирателя облаков, который мог часами вглядываться в небесную синь над их головами и к которому, тем не менее, относились с опаской и уважением те немногие корабельщики и пассажиры, отправившиеся в это путешествие на борту корабля.

Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, был связан с деревом, росшим на корабле; он управлял его ростом. Корни, пробравшиеся меж досками в самые дальние уголки корабля, были его нервными окончаниями. Собиратель облаков чувствовал все, что происходило на борту. И прикасаясь к корням, Набор делился с Ветром, дующим от наливающегося дождем горизонта своим страхом. Таков был дар Набора, впрочем, в такие часы, как сейчас, он был скорее проклятием. Лишь немногим лоцманам прикосновение к корням давало понять, о чем думает их собиратель облаков. Когда же Набор прочитал мысли собирателя облаков, то тут же почувствовал его страх перед тем, что находилось снаружи. Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, тоже не знал, что затаилось в небесной темноте.

Ночные шорохи изменились: в пении ветра в такелаже корабля, в музыке канатов и живых щупалец, соединявших корпус корабля и собирателя облаков, появилось что-то мрачное. От этих звуков сердце Набора забилось быстрее. Дыхание старого лоцмана стало хриплым. Отчасти это было связано с разреженным воздухом высоко в небесах, и об этом он знал. Но скорее виной участившегося дыхания был страх.

Стекло в свинцовой оправе затрещало, несмотря на то что на этот раз маленькую кабину не сотрясал порыв ветра. Что-то давило на стекло, и ему ни в коем случае не хотелось видеть, что именно.

Молния расколола горизонт надвое. Слабый свет озарил кабину лоцмана, лоцман успел заметить, что уродливые коричневые сапоги, от которых он не отводил взгляда, подернуло изморозью. И в этом ослепительно ярком свете на полу кабины отчетливо обозначилась тень. Тонкая рука с четырьмя очень длинными, скрюченными пальцами. Она тянулась к нему. Прямо через дрожащее тельце обезьянки, по-прежнему прятавшей голову у него под мышкой. Прямо к сердцу!

Набор вскрикнул. Ослепительный свет померк, и теперь только желтоватый свет масляной лампы озарял маленькую стеклянную темницу высоко в небе. Морозные узоры полностью закрывали видимость. Тень исчезла.

— Набор?

Лоцман не мог даже шелохнуться. Колени дрожали. Он перестал быть хозяином своего тела. Там, снаружи, что-то есть… И оно пришло за ним!

— Набор? — В люк, к которому вела лестница, просунул голову Коля, покрытый шрамами телохранитель священнослужителя Барнабы. — Что с тобой? Орешь, словно тебя насадили на вертел…Ради всех богов, мужик! Что у тебя за вид?

Коля протянул ему уцелевшую руку, но Набор по-прежнему не мог пошевелиться. Все тело его дрожало. Нужно преодолеть страх, который еще больше подпитывает то жуткое чудовище за окном!

— Руку, проклятье! Дай мне руку!

Но Набор не мог.

Ругаясь, Коля спустился, обхватил его здоровой рукой, подтолкнул его к лестнице. Нужно было взять себя в руки. Нужно было помочь, Набор осознавал это, но просто не мог ничего с собой поделать. Скрипнув, сапоги оторвались от деревянного пола смотровой кабинки. Подошвы примерзли. Он перестал чувствовать ноги, а когда попытался пошевелить пальцами, ничего не вышло. Словно они вообще перестали существовать.

Наконец Коля сумел протолкнуть его через люк на нижнюю грузовую палубу. Набор по-прежнему хрипло дышал. В глазах стояли слезы, ему было стыдно за свою беспомощность.

Высоченный друсниец вылез через люк, окинул его презрительным взглядом с ног до головы.

— Соберись, мужик! Что с тобой такое?

Набор лишь головой покачал и тут же получил звонкую оплеуху.

— Возьми себя в руки! — ругался Коля.

Вместо ответа Набор крепко сжал свою обезьянку. Габотт словно окоченел. Шерстка заскорузла. Он тоже совсем замерз. Лоцман погладил зверька по спинке.

— Все будет хорошо. Чудовище ушло. Здесь, в поднебесном корабле, мы в безопасности. Оно ничего не сможет нам сделать.

— Эй, ты со мной должен разговаривать, а не со своей чертовой обезьяной! — заорал Коля.

— Там было что-то, за окном… — запинаясь, начал Набор. — Дух с когтистыми лапами. Крадущий жизни. Оборотень или нежить. Дух бури… Он пытался проникнуть в корабль.

Воин с покрытым шрамами лицом опустился рядом с ним на колени, серьезно посмотрел на него.

— Судя по твоему виду, ты действительно видел духа. Ты белее нового снега, — он нахмурил шрамы, заменявшие ему брови. Затем протянул руку к обезьяне. — Обезьянка сдохла.

Набор покачал головой.

— Не может быть. Эта штука не проникла за стекло. Оно не коснулось нас. С ним все в порядке.

— Он обосрал тебе жилет, когда кончался. Ты что, не заметил?

— С ним все в порядке! — возмущенно повторил Набор.

Коля схватил обезьянку и потянул к себе.

— Да ты посмотри на него! Он же окоченел. Приди в себя, проклятье!

Глаза Габотта были покрыты изморозью. Набор всхлипнул, не в силах сдержать слез. Семь лет сопровождала его обезьянка во время путешествий по небесам Нангога. Габотт делил с ним долгие часы одиночества в стеклянной лоцманской кабинке под корпусом корабля. Как же он мог умереть? Может быть, от страха у малыша разорвалось сердце?

И тут Набор вспомнил о тени когтистой лапы. Она упала на обезьянку. Неужели этого оказалось довольно, чтобы отнять жизнь Габотта? А если бы обезьянка не сидела у него на груди, тень коснулась бы его сердца, и что — тогда он лежал бы бездыханный в кабинке лоцмана?

— Буря стихает, — негромко произнес Коля.

И это было правдой. Жуткое завывание ветра в такелаже смолкло.

— Духи уходят, — Набор забрал у друснийца обезьянку и прижал ее к груди. — Сегодня они ушли. Но они вернутся. Мы залетели слишком далеко на север. Эти небеса не созданы для людей. Нужно поворачивать.

Коля вздохнул.

— Барнаба и слушать не станет.

Вану

Барнаба стоял, скрестив руки на груди. Несмотря на длинную шубу, в которую он все время кутался, небесный холод пробирал его до костей. Поднебесный корабль превратился в летучий ледяной дворец. Хрупким инеем были затянуты палуба и релинг, канаты и даже сами щупальца собирателя облаков, обнимавшие корабль. С такелажа свисали сотни сосулек. Стоило ветру посвежеть, как прогулка по палубе внутрь корабля превращалась в рискованное мероприятие. В любой момент могли отвалиться сосульки и, рухнув вертикально вниз, пронзить небесного корабельщика, словно копье.

Поначалу они еще боролись с сосульками. Барнаба гонял команду по такелажу, заставляя сбивать их. Но после того, как трое разбились насмерть, он тоже сдался. Однако по его распоряжению теперь всякого, кому нужно было пересечь палубу, сопровождал щитоносец. Его щитоносцем был мрачный друсниец Коля. Казалось, ему холод нипочем. Он любил рассказывать о зимах у себя на родине и о том, что там в одну ночь может выпасть столько снега, что нельзя будет открыть дверь дома, и придется лезть через дымоход в крыше, чтобы выбраться наружу. Барнаба не был уверен в том, правда ли это. Священнослужитель чувствовал, что однорукий воин что-то скрывает от него. Но Барнаба верил в защиту Зеленых духов, богини и собирателя облаков, который принес их так далеко на север, несмотря на то что сам не любил холод и ледяные ветра.

Священнослужитель смотрел на горизонт. Скоро снова опустятся сумерки. Дни здесь, на севере, были слишком коротки. Где-то к северу отсюда находилась пропасть, где он найдет лед мечты. Он изменит весь мир. Нельзя сейчас сдаваться. Это путешествие нужно проделать лишь один-единственный раз! Собрать пару сотен кристаллов, и с их помощью можно будет превратить Нангог в настоящий рай. Люди и создания великанши смогут жить бок о бок, в мире и согласии. А девантары и их приспешники, бессмертные, будут навеки изгнаны отсюда.

Он с тоской вспомнил об Икушке. Он обрел свой рай и принял случившееся с ним счастье за обыкновенный сон. На глазах выступили жгучие слезы при мысли о прекрасной ксане и о том, как ее убили ищейки бессмертного Аарона. За то, чтобы увидеть, как он падет, Барнаба готов был заплатить любую цену.

Слезы замерзали в бороде, а от дыхания густые волосы покрывались белыми кристалликами льда. Вот только не время сейчас плакать над старыми ранами! Нужно двигаться дальше. А для этого ему нужен лоцман, стоящий там, впереди, и оглядывающий заснеженную землю под ними. Барнаба относился к старику с недоверием. Набор отказывался спускаться в стеклянную кабинку под корпусом корабля, и все из-за мертвой обезьянки, замерзшей на руках у хозяина. Не думал он, что лоцман окажется таким суеверным! Хоть Набор был довольно своевольным, однако прежде вел себя довольно разумно. Позволил уговорить себя и взялся управлять чужим поднебесным кораблем, и хоть и ворчал, но все же доставил их на крайний север в целости и сохранности. Набор знал об уникальности этого путешествия и, конечно же, тоже втайне мечтал прославиться после завершения предприятия.

Барнаба встал рядом с лоцманом, неподвижно застывшим на носу со скрещенными на груди руками. Стоящий рядом Коля заслонил его тяжелым, окованным броней щитом от сосулек, падавших с такелажа. Священнослужитель молча глядел за релинг. Под ними по небу бежали маленькие облачка, похожие на барашков, а ниже простиралась усыпанная снегом равнина. Далеко на востоке показалось серое море. Солнце еще висело на пядь выше горизонта. Слишком быстро, и вскоре снова начнется одна из бесконечных северных ночей.

— Когда мы прибудем в Вану?

— Вскоре после наступления ночи.

Набор не смотрел на него, неотрывно глядя вдаль. С тех пор, как сдохла его обезьяна, он, судя по всему, растерял все свое мужество. Он трижды требовал, чтобы Барнаба отдал приказ повернуть, просто-напросто отказываясь понимать, что они прошли уже слишком много, чтобы вот так взять и сдаться.

— Как ты можешь быть так уверен, глядя на этот монотонный пейзаж? — удивился Коля.

— Монотонный? — Вот теперь Набор все же обернулся. — Узор невысоких холмов говорит мне о том, где я нахожусь. Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, помогает мне сориентироваться, но что уж не спутаешь ни с чем, так это то, что виднеется там, на горизонте, похожее на полосу тумана. Это Куни Уну. Это название из языка цапотцев. Насколько мне известно, оно означает «теплая вода». Куни Уну питается теплыми источниками, и именно по этой причине здесь существует город Вану.

Коля кивнул.

— Понимаю, теплая река облегчает жизнь в ледяной пустыне. Поэтому они и выбрали это место, чтобы построить здесь город.

— Нет, ты не понимаешь, друг мой. Все не так просто. В том числе здесь. Цапотцы — народец странный. И у них довольно своеобразное чувство юмора. Вы поймете.

Набор потянулся к плечу. Под левым глазом дрогнул мускул, когда он осознал, что делает. Там уже не было обезьянки, которую можно было бы погладить.

Барнаба тревожился за старика. Он прекрасно осознавал, что без него и его влияния на Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, ему никогда не достигнуть цели путешествия. Нужно принимать его таким, каков он есть, и поддерживать в нужном расположении духа.

— Тебе уже доводилось бывать здесь, лоцман?

Набор покачал головой. Недоверчиво поглядел наверх. Сосульки над головой негромко зазвенели. Набор не старался защититься с помощью щита, словно бы бросая вызов судьбе.

— Ветер? — Голос Коли звучал как-то затравленно. Барнаба чувствовал себя примерно так же. Когда ветер налетал на такелаж, могли упасть сотни сосулек.

— Это Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта. Он съеживается. Становится меньше от холода. Сбруя для полета сидит непрочно, — старик снова задумчиво потянулся к плечу. — При других обстоятельствах я приказал бы натянуть канаты, но судя по всему, лучше этого не делать. Может быть, удастся что-то сделать в Вану. Нужно будет переделать корабль, прежде чем возвращаться, — произнося последние слова, он вызывающе поглядел на Барнабу.

— Видно будет, куда мы поедем дальше, — спокойно ответил священнослужитель. — Ты не расскажешь нам еще об этом городе?

— Как прибудем в Вану, увидите, каков он, — саркастично заявил Набор.

— Я тебе не нравлюсь? — напрямик поинтересовался Барнаба.

— Идти дальше на север — ошибка. Ты сказал мне, что там, куда ты собираешься, замерзли мечты Нангог. Звучит похоже на сказку… Но если все так и есть, то в таком холоде не выжить ни человеку, ни зверю. Твое тщеславие погубит всех на борту.

Барнаба опустил руку на покрытый ледяным наростом релинг. Почувствовал корни корабельного древа, проросшего сквозь доски. За последние дни дерево растеряло все листья. Оно готовилось к зиме, настигшей его посреди лета. И посредством дерева Барнаба чувствовал Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта в рассветных весенних лучах над Зеленым морем. Священнослужитель невольно улыбнулся. Даже это было сокращенной формой истинного имени собирателя облаков. Он знал его. Видел в нем сны, был исцелен им. Он знал, что Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, принесет его к цели, хотя Набор и не может себе этого представить. Даже сейчас, касаясь корней в релинге, он чувствовал молчаливое согласие огромного существа. Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, осознавал необходимость найти лед мечты любой ценой.

Барнаба почувствовал, как опускается собиратель облаков. Вскоре они уже скользили среди немногих облаков. Ледяная пустыня простиралась всего в двух тысячах футов под ними. Ночь быстро расправляла широкие крылья над горизонтом. На фоне закатной зари священник разглядел две якорные башни. Это мало, даже для маленького городка.

Над Куни Уну лениво скользили полосы тумана. Барнаба почти не видел под ними темной воды. Зато обнаружил тонкую грязную линию, тянувшуюся по дуге от якорных башен к реке, а затем ведущую по другому берегу дальше на восток.

— Дорога? — негромко удивился он.

— Она ведет к вратам между мирами, — только и сказал Набор.

— Я думал, что все дороги ведут через те ворота, что в Золотом городе, — вмешался Коля, по-прежнему державший над ним тяжелый щит.

— Почти все, — Набор снова потянулся было к плечу, но на этот раз осознал движение быстрее и смущенно потянул себя за нос большим и указательным пальцами, словно это и было целью его беспокойной руки. — Некоторые города находятся слишком далеко от караванных троп, проходимых морских путей и оживленных поднебесных — для собирателей облаков. В этих местах боги поставили врата. Вану — одно из таких мест. Обычно сюда не прилетают собиратели облаков, поэтому якорных башен лишь две. И, несмотря ни на что, этот город очень важен для цапотцев. Все горные племена должны предоставлять рабочих, которых привозят сюда, чтобы собирать белое золото.

— Белое золото? — Коля вдруг проявил неподдельный интерес.

— Не думаю, что ты захочешь марать им руки, — хитро улыбаясь, ответил лоцман и снова умолк.

Полет продлился еще около часа, и солнце уже скрылось за горизонтом, когда они наконец причалили у южной якорной башни. Их приветствовал низкий звук больших витых раковин. На перекладинах башни зажглись дюжины факелов, а на верхней площадке лестницы, вившейся по широкой спирали по внешней стене якорной башни, их встречал седоволосый воин в ослепительно-красном плаще из перьев.

Барнаба первым сошел с корабля по широким сходням и только тут заметил, в каком ужасном состоянии находятся щупальца собирателя облаков. Отчетливо видны были обморожения. Щупальца медленно обвивались вокруг толстых перекладин, торчавших из стен. Было очевидно, что Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, испытывает боль.

— Здесь, на севере, у нас редко бывают гости, — приветствовал его Алый плащ на поразительно хорошем лувийском наречии. Широким жестом он пригласил Барнабу и команду спускаться по лестнице.

— Ты знаешь, кто мы? — Барнаба чувствовал некоторое недоверие. Неужели здесь их уже поджидают ищейки бессмертных? Возможно ли, чтобы слухи о них дошли до столь отдаленных мест?

Цапотец усмехнулся в ответ.

— Ваши бороды. Так могут выглядеть только лувийцы или жители Арама.

Барнаба провел ладонью по заскорузлой ото льда бороде.

— Что ж, пожалуй, так и есть.

— Вы привезли одеяла?

— Нет.

Цапотец на миг остановился.

— Вы приехали не торговать? У нас есть мясо тюленей и шкуры. Ворвань нужна нам самим.

Барнаба тоже остановился и, извиняясь, поднял руки.

— Мы не торговцы.

— Идите дальше, — прошипел цапотец. — Вы выбрали неподходящее время. Нужно скорее спускаться вниз. Укрыться за толстыми стенами, — он бросил встревоженный взгляд на факелы, пламя которых покачивалось на слабом вечернем ветру.

— Надвигается буря?

Алый плащ отмахнулся.

— Не буря. Придут они. В это время года через два часа после захода солнца всегда дует северный ветер. И они приходят с ним, духи Севера. Не стоит оставаться на улице, когда являются они. Их прикосновение несет смерть. От них не спасут ни теплые плащи, ни доспехи.

Значит, Набор не выдумывал! Только теперь Барнаба заметил, насколько все напряжены. Факелоносцы, стража и носильщики, стоявшие на поперечных балках башни предавшие указаний. Все они то и дело поглядывали на север. Некоторые украдкой осеняли себя знаком отвращающего рога.

— И их нельзя остановить?

— Они не любят огонь. К сожалению, дров очень мало, поэтому мы вынуждены жить словно крысы, — цапотец шмыгнул носом и сплюнул мимо лестницы куда-то в темноту. — Как будто в Вану и без того недостаточно плохо.

Барнаба не понял, что имеет в виду ожесточившийся старый вояка, но не стал переспрашивать. Все молча и быстро стали спускаться по ступеням. У подножия башни открылась широкая площадь, покрытая вытоптанным с ледяным настом снегом, из-за которого каждый шаг сопровождало мрачное поскрипывание. Невысокие дома по краям площади казались заброшенными. Ни в одном из окон не горел свет. Брошенные палатки обрушились под тяжестью снега.

Цапотец подвел их к дому, который, судя по всему, когда-то бил дворцом. С выступающей крыши свисали сосульки длиной в человеческий рост. Широкий портал наполовину засыпало снегом. Они обошли массивные стены и оказались у входа в подвал. От ветра дверь защищал небольшой сугроб. Широкие ступени присыпаны песком. В лицо потянуло дымом, от которого у Барнабы заслезились глаза. Дойдя до подножия лестницы, они увидели пылающий огонь. Старый цапотец спокойно пошел прямо к нему и одним прыжком перемахнул через огонь, а затем обернулся.

— Идите сюда! Это единственный вал, который может защитить нас от ужасов ночи. Теперь вы в безопасности.

Барнаба нерешительно приблизился к костру. По ту сторону огня он увидел полуголого мужчину с уродливым, покрытым татуировками лицом, с проткнутым костяной иглой носом. Он обмакнул пучок длинных перьев в бочонок и взмахнул им над пламенем, которое тут же зашипело и заплясало сильнее. При этом он выкрикивал какие-то заклинания на своем языке.

За спиной у Барнабы на ведущей в подвал лестнице столпились остальные его спутники. Недовольное ворчание и негромкие проклятия себе под нос в конце концов заставили его перепрыгнуть через огонь. Его горячее дыхание на миг коснулось его лица, н вот он уже снова стоял на твердом полу, рядом с татуированным мужчиной.

Их проводник в алом плаще знаком попросил его сделать еще несколько шагов вперед, чтобы за ним могли последовать остальные.

— Здесь вы с командой можете переночевать, небесный путешественник. Должно быть, боги очень любят вас! Иначе никак не объяснить, что вы сумели сюда добраться.

И, не дожидаясь ответа, старый воин повел его дальше в подвал, когда-то использовавшийся, судя по всему, в качестве склада. Странный запах прочно укоренился в неровных белых стенах. Судя по всему, помещение было выбито прямо в камне.

В конце концов они оказались в просторной нише, где горела масляная лампа, а над маленьким язычком пламени поднимался маслянистый дым. На полу были разложены пестрые одеяла, а миска с присыпанной солью рыбой, должно быть, это был их ужин.

Цапотец пригласил сесть. Барнаба опустился на пол, наблюдая, как его люди тоже занимают места в стенных нишах подвала. Цапотцы, нашедшие здесь пристанище, внимания на них не обращали. Завернувшись в пестрые одеяла, они смотрели прямо перед собой или спали. Никто не смотрел на них. Людей здесь было намного больше сотни.

Коля без приглашения бухнулся на пол рядом с Барнабой и потянулся к миске с рыбой. Хозяин бросил на него мрачный взгляд и хотел было что-то сказать, но Барнаба жестом остановил его.

— Прошу, будь к нему снисходителен. Он друсниец.

Старый воин только хмыкнул в ответ.

— Он мой телохранитель. Поклялся не отходить от меня ни на шаг.

Услышав эти слова, Коля поднял голову и вызывающе усмехнулся прямо в лицо цапотцу.

Барнаба взял одно из одеял из колючей шерсти.

— Благодарю за гостеприимство… — Он поглядел на старика.

— Чуллунку Валла, — ответил тот. Теперь он тоже сел. — На твоем языке это означает «воин из льда». Как и большинство здесь, я родом из горных провинций Цапоте, и боюсь, что именно мое имя принесло мне сомнительную честь стать наместником в этом городе вечного льда, — он взял кусочек рыбы и протянул его Барнабе.

Священнослужитель попытался не обращать внимания на желтоватую корочку соли и просто откусил. Когда он пытался прожевать твердую рыбу, ему казалось, что язык вот-вот одеревенеет. Каждая капелька слюны была перенасыщена солью, глоталось с трудом.

Чуллунку протянул ему флягу из тыквы.

— Выпей вот это, — он улыбнулся. — Рыба должна плавать.

Варево было похоже на жидкий огонь. Но привкус соли заглушило. Когда рыба оказалась в животе, Чуллунку одобрительно кивнул. У Коли, судя по всему, с этим трудностей не возникло. Он как раз взял себе второй кусок и жестом попросил передать ему флягу.

— Твой телохранитель ведет себя так, словно он — большой господин.

— Привилегия воинов. Он хорош.

— Хорош в умении подставляться? Судя по его виду, ему крепко досталось.

— Меньше, чем людям, которые бросали мне вызов, — отрезал друсниец.

Что же это, старый цапотец решил подраться с Колей? Барнаба за всю свою жизнь видел достаточно примеров абсурдной воинской гордости, чтобы заволноваться.

— Тебе наверняка интересно, зачем мы здесь, Чуллунку.

— Верно, — ответил он, не спуская взгляда с Коли.

Барнаба всю дорогу размышлял о том, что ответить на этот вопрос, поскольку не спросить о цели их путешествия не могли. Он колебался между наглой ложью и историей, хотя бы отчасти похожей на правду. Он никогда не мог представить себя в роли священнослужителя богини Нангог. У любого более-менее лояльного слуги бессмертного не было иного выбора, кроме как быть ее врагом. А цапотцы не славились своей щепетильностью. Значит, нужно сказать полуправду…

— Мы ищем сокровище. Нас послал бессмертный Аарон.

— Бессмертный Аарон?

Коля закатил глаза, словно Чуллунку только что задал очень глупый вопрос.

— Тот самый Аарон, который атаковал храм моего народа в Золотом городе? Я-то думал, вы торговцы. Надо было бросить вас на улице, на вашем поднебесном корабле, на поживу духам бури.

— Мы отправимся дальше, на север, — произнес Барнаба настолько тихо, что кроме Коли его не услышал никто из его товарищей. — Если верить твоим словам, мы все равно все погибнем. Так что можешь сказать, что не предупреждал нас и послал на смерть. Возможно, твои священнослужители будут рады услышать это.

— Еще как будут. Но тебе повезло, небесный путешественник, еще выше мы ценим законы гостеприимства. Сегодня вы получите все необходимое. И я хотел бы, чтобы завтра вы уехали как можно раньше.

Барнаба кивнул, взял еще кусок соленой рыбы к принялся молча жевать, глядя на крохотный пляшущий огонек масляной лампы.

— А где вы находите белое золото? — поинтересовался Коля через некоторое время.

Цапотец склонил голову набок, пристально вгляделся в покрытое шрамами лицо воина. — Тебя интересует золото Вану? — На губах старика играла хитрая улыбка. — Хочешь помочь нам добывать его? Судя по виду, ты человек сильный. Хоть у тебя и всего одна рука, помощь твоя была бы неоценима. Мы переносим белое золото по мосту к вратам между мирами, на другой стороне реки. Идти нужно десять миль. Когда дни настолько коротки, как сейчас, это очень опасно. Нужно достичь ворот до наступления ночи. Три луны тому назад мы потеряли целый караван, — он поднес к губам тыквенную флягу и сделал большой глоток. — Не стоит вам ехать дальше, на север, — Чуллунку пристально поглядел на Барнабу. — Предводитель отвечает за жизнь своих людей. Поворачивай назад!

— Как же ты со своими людьми живешь здесь?

— Мы все добровольцы. Наша страна нуждается в нас, — он снова перевел взгляд на Колю. — Из-за белого золота. У тебя широкие плечи, воин. Если захочешь служить мне три луны, получишь мешок белого золота, какой сумеешь унести.

Глаза друснийца расширились.

— Ты поклялся, что пойдешь со мной на север, — напомнил ему Барнаба.

— Когда я вернусь… — начал Коля, когда за его спиной вдруг раздался голос.

— Осторожнее, ты заключаешь дерьмовую сделку! — К ним подошел лоцман, Набор. — Я же говорил тебе, что у цапотцев весьма своеобразное чувство юмора, идиот. Ни знаешь, что означает «валу» на их языке? Птичий помет. Их белое золото — не что иное, как горы дерьма. Не смотри на меня так, это самая что ни на есть правда!

— Правда, что ли? — вспыхнул Коля.

Чуллунку поднял тыквенную флягу, словно собираясь выпить за его здоровье.

— До последнего слова. И, несмотря на это, вану — наше белое золото. Не проходит и недели, чтобы во время его добычи здесь не погиб рабочий. Мы наполняем пятьсот мешков каждый день. Даже в снежную бурю и даже когда нам угрожают проклятые духи. Мы сражаемся за дерьмо… — Он захихикал так, что Барнаба задумался, в своем ли старик уме.

— Зачем, черт побери, вам нужен птичий помет? — заорал Коля, отнимая у цапотца флягу.

— В качестве удобрения, шрамоликий. Поля в горах, там, откуда я родом, не слишком плодородны. И в джунглях грунт тоже не очень. Если использовать вану, то поле, с которого прежде собирали десять мешков кукурузы, дает четырнадцать. Для нас это величайший дар Нангога. В полудне пути отсюда, в устье реки, находятся скалистые острова, на которых круглый год живут птицы. В теплой воде они находят достаточно пропитания, она же помогает им выжить в самые лютые морозы. Птицы прилетают туда уже не одно тысячелетие. Чайки, а еще забавные существа, которые разучились летать, но зато отлично ныряют. Их помет грудами лежит на скалах. Часть моих рабочих плавает туда на кожаных лодках и собирает его. Ты знал, что от пыли вану можно ослепнуть, если она попадает в глаза слишком часто? А еще на их лодки постоянно нападают клювокрылы. Но они держатся, равно как и мои носильщики. Они страдают здесь, но зато в Цапоте никто не умирает от голода, — он бросил на Колю вызывающий взгляд. — Скажи сам, разве это не лучше золотоносного рудника?

— То есть ты собирался заплатить мне большим мешком дерьма?

— Белого золота, друг мой! — Чуллунку снова захихикал. — Белого золота! Подумай об этом еще раз. Моя оплата гораздо щедрее той, что может предложить тебе бессмертный Аарон. Если ты поедешь дальше на север во имя его, тебя ждет лишь смерть!

В просторном подвале стало тихо. Цапотец произнес свои последние слова настолько громко, что их услышали все.

— Все это сплошные суеверия, — твердым голосом произнес Барнаба. — Там, за стенами, есть смертоносный враг, и мы этого не отрицаем. Холод имя ему! Но от него мы сумеем защититься, — он не осмелился заговорить о Великой богине в присутствии цапотцев. — Когда мы вернемся домой с сокровищами, все вы станете героями. И каждый из вас получит свою долю.

Но на этот раз его слов и энтузиазма оказалось недостаточно, чтобы прогнать страх и сомнения с лиц небесных мореходов. И словно в насмешку над его словами, снаружи послышалось жуткое завывание, когда на город на краю мира без предупреждения налетел северный ветер. Барнаба заметил, что цапотцы поплотнее закутались в одеяла, а ветер продолжал реветь у подножия лестницы и играть с языками пламени в костре у входа. «Я выстою против этих духов, — решительно подумал он. — Нангог защитит меня! Я избран ею! Со мной ничего не может случиться!»

Стрелы в темноте

«На этот раз нужно приземляться», — подумал Нодон, мягко опуская ладонь на шею своего пегаса, Лунного силуэта. Крупный жеребец понял его, но всхрапнул тревожно. Они летели в последних лучах заката над одной из боковых долин длинного горного хребта, в центре которой находился сад Ядэ. Место, избранное Перворожденным для того, чтобы устроить там свой трон. Старейший из драконов, его повелитель, жаждал получить весточку о Нандалее. Нодон знал это, хотя Темный не поручал ему искать эльфийку. Конечно, мятежная молодая эльфийка родом из ледяных пустынь Карандамона была особенной, но разве это определение не справедливо так же и для других драконников? Все они далеко ушли от той жизни, которую вели остальные эльфы. Знали о тайнах миров, знали о тьме, скрывающейся за блестящим правлением небесных змеев. Знали обо всех тех опасностях, которые лишали какой бы то ни было надежды на будущее. Лунный силуэт заложил вираж, и теперь камнем падал в небольшую долину, выбранную Нандалее в качестве убежища. Перья его широких крыльев почти коснулись мрачных скал. Свет закатного солнца не дотягивался до дна долины. В сумерках кроны деревьев были похожи на тени. Нодон чувствовал тревогу своего жеребца. Это нехорошее место для полета. Пегас расправил крылья, замедлил темп, но подходящего места для посадки не было. Чтобы остановиться, ему понадобится по меньшей мере двадцать шагов.

Со дна долины послышалось вызывающее ржание. Должно быть, это Зореокий, крупный черный пегас, на котором ездила Нандалее. Судя по всему, он счел Лунного силуэта своим соперником.

Жеребец тревожно фыркнул. Долина продолжала сужаться. Лунный силуэт мощно взмахнул крыльями, пытаясь снова набрать высоту, когда из крон деревьев вдруг вылетела стрела и задела щеку Нодона. Эльф откинулся назад, перекатился через круп своего жеребца и упал прямо на кроны деревьев. Падение длилось не дольше двух ударов сердца, когда он, вытянув руки, оказался среди тонких ветвей деревьев. Ломающиеся ветви замедлили падение. Нодон сумел ухватиться за ветвь потолще. Рывок, от которого руки едва не вывернулись из суставов, и падение остановилось. Часть силы он сумел перенаправить в раскачивание. Качнулся назад, выпрямился и закинул ногу на ветку. Останавливаться было нельзя. В любой момент в него могла угодить вторая стрела. Если он не будет двигаться, вероятность этого повышается в несколько раз. Руки горели, мышцы болели. Стиснув зубы, он пригнулся и побежал к стволу дерева по раскачивающейся ветви. Там спустился пониже. Перепрыгивая с ветки на ветку, он последним мягким прыжком приземлился на мягкий лесной грунт и обнажил меч. Кто стрелял в него? Уж точно не Нандалее. Она бы не промахнулась!

Спрятавшись за деревом, Нодон вглядывался в сумерки. На землю продолжали сыпаться ветки и листья. Он находился в паре шагов от того места, где упал в кроны деревьев. Чуть впереди колыхались листья королевских папоротников, покрывавших поляну в тех местах, куда могли попасть солнечные лучи.

Все стихло. Нодон вонзил лезвие своего меча в мягкий лесной грунт, чтобы ни один луч не заставил сверкнуть эльфийскую сталь. Только что ему повезло. Нельзя рассчитывать на то, что вторая стрела тоже пролетит мимо.

Эльф открыл Незримое око, надеясь заметить ауру противника. Кто же это пробрался сюда тайком, оказался так близко от пирамиды Темного? И чье присутствие терпит Нандалее, столько недель избегавшая других обитателей оазиса?

В ветвях Нодон заметил ауры маленьких пичуг. Примерно в тридцати шагах меж деревьев двигалось что-то большое. Фигуру окружало золотое сияние. Должно быть, это пегас Нандалее.

Осторожно, стараясь не издавать ни единого лишнего звука, Нодон обернулся. Кто бы ни охотился на него, он наверняка не будет стоять рядом с пегасом. Нет, нападающий воспользуется жеребцом, чтобы отвлечь его, а сам подкрадется с другой стороны.

Эльф прошептал слово силы. Он был одет во все черное. Сплетенное им заклинание позволит ему слиться с лесными тенями. Он был практически невидим, исключение составлял лишь охотник, способный открыть Незримое око, чтобы догнать жертву. Исказить или полностью спрятать ауру, светящуюся паутинку из тончайших силовых линий, окружавшую все живое, было невообразимо труднее, нежели слиться с тенями леса. Плетение подобных заклинаний находилось за пределами его чародейских способностей.

Нодон бесшумно вложил свой меч в смазанные кожаные ножны. И бесшумно скользнул к ближайшему дереву. Он отходил дальше и дальше от Зореокого. Крупный жеребец тревожно бил копытами. Нельзя приближаться к нему. Как бы он ни прятался, Зореокий почует его и забеспокоится. Это выдаст его. Нодон отошел еще дальше, когда осознал, что в этой смертоносной игре он может использовать жеребца и с пользой для себя.

Подняв веточку, он швырнул ее в сторону пегаса. Это был старейший трюк в мире, но его продолжали использовать, поскольку по большей части он срабатывал. Ветка упала в кусты. В тот же миг Нодон вскочил, намереваясь сменить укрытие.

Что-то тяжелое ударило его в грудь, словно копыто коня. Он больно ударился спиной о дерево, которое еще только что служило ему в качестве укрытия. Стрела попала ему на пядь ниже ключицы. Темная кровь побежала по древку, пачкая оперение. Боли Нодон не чувствовал, пока еще тело находилось в состоянии шока. Стрела пригвоздила его к дереву! Нужно сломать ее, освободиться…

— Только подними руку, и тебе конец, — прошипел голос из темноты. Он был полон ненависти, и Нодон не сомневался в том, что следующая стрела оборвет его жизнь, поэтому застыл неподвижно. Кто же это? Голос звучал глухо и неприятно, но что-то знакомое в нем все же было.

— Нандалее?

Перед ним на фоне деревьев показался силуэт. Эльф двигался, слегка пригибаясь. Нодон отчетливо видел лук. На тетиве уже лежала новая стрела.

— Нандалее больше нет. Она мертва.

Голос был совсем не похож на голос его спутницы, с которой они ходили в Нангог. В нем слышалась надломленность. Так звучит голос, целый день отдававший приказы на поле битвы.

Вот теперь пришла боль, словно жидким огнем захлестнув его тело. Эльф изо всех сил пытался не застонать. Слабость Нандалее презирала. Что с ней произошло, раз она видит в нем врага?

— Я хочу помочь тебе, — прохрипел он, превозмогая боль.

Она подняла лук, натянула тетиву и выстрелила. Нодон поднял руку. Не будь он пригвожден к дереву, возможно, удалось бы увернуться от стрелы. Будь он готов, он сплел бы заклинание, позволявшее ему уклоняться от стрел. Но все происходило слишком быстро. Слишком неожиданно. Надежда была лишь на то, что стрела пройдет через вытянутую руку и даст ему время до следующего выстрела.

Ослепительный свет, словно от удара молнии, прорезал тьму. Попасть в Нодона никто не попал, но он ослеп. Видеть он ничего не видел, но каждой клеточкой своего тела чувствовал присутствие одного из великих драконов. Его окружал столь поразительный аромат, что отступила даже боль. Ее просто не стало.

Свет исчез мгновенно. Теперь стало еще темнее, чем прежде.

— Довольно, Нандалее! — произнес из темноты голос того, кому Нодон посвятил свою жизнь.

Послышался звук, похожий на тот, какой издает стрела, угодившая в камень. Резкий скрежет металла, сопровождаемый треском ломающегося дерева. Нодон ухватился за древко пронзившей его стрелы и сломал его. Почувствовал, как оно выскользнуло из его тела, когда он наклонился вперед. Из раны хлынула кровь, закружилась голова. Зажав рану рукой, он пошатнулся и рухнул на колени.

Когда же эльф снова поднял голову, перед ним стоял Темный. Он принял облик эльфа и выглядел как меланхоличный юноша с черными волосами. И только взгляд его глаз был суров и неумолим. Нодон прочел в них недовольство и отшатнулся от своего повелителя, отчетливо чувствуя едва сдерживаемый гнев дракона. Он был вокруг него — в воздухе, во всем, что существовало этой долине. Он был жарким и опаляющим. Нодон осознал, что допустил ошибку, поскольку гнев его был направлен не на Нандалее, безвольно висевшую на плече Темного.

Вот теперь Нодон по-настоящему разглядел охотницу. Она была без сознания, но выглядела тем не менее просто ужасно: тело ее — не считая живота, было полностью истощено, волосы растрепаны и грязны. От нее воняло, судя по всему, она не мылась несколько недель. Левый глаз заплыл, щека под ним была темно-красной. Нодон отчетливо видел пальцы, отпечатавшиеся на щеке. Должно быть, Темный отвесил ей пощечину. Что случилось с Нандалее? Неужели она сошла с ума? Конечно же, он знал, что она понесла утрату. Но разве это повод так запускать себя?

— Нельзя было вам приходить сюда, мастер меча. Я этого не хотел. Еще чуть-чуть, и она убила бы вас.

Упрек Темного оказался для Нодона более болезненным, чем рана. Он-то был уверен, что действует от имени Перворожденного. Как же он мог так ошибиться, после того как прослужил ему не один век?

— Возьмите меня за руку, мастер меча! — Дракон протянул ему правую руку. Казалось, вокруг его пальцев сомкнулся камень, когда Темный взял его и помог подняться. Древний дракон произнес слово силы, и открыл одну из магических троп, лежавших в стороне от Золотой сети, какие могли создавать лишь небесные змеи. Один-единственный шаг — и вот они уже стоят в затопленном гроте, расположенном глубоко под ступенчатой пирамидой в жадеитовом саду Ядэ, где уединенно жил в окружении газал Перворожденный.

Резко махнув рукой, повелитель драконов отпустил его. Однако Нодон едва держался на ногах. Наконец, две газалы, служившие правителю в качестве оракулов, сжалились над ним, подхватили его под руки и вынесли прочь из душного и теплого грота.

Зверь

Нандалее проснулась в комнате, которую никогда прежде не видела. Она была одна. Темный не сказал ей ни слова, когда ударил по щеке и отключил. Но комната была весьма красноречивой. На шее у нее было тяжелое железное кольцо, соединенное с еще одним кольцом в стене длинной цепью. Тяжелая дубовая дверь с маленьким зарешеченным окном была единственным входом в ее темницу.

У одной из стен комнаты на полу лежала солома, а в двух неглубоких мисках она увидела воду и сырое мясо, по которому ползали мухи. На другой стороне находилась застеленная белой простыней кровать. Рядом стояли стол и стул. В кувшине, стоявшем рядом с простым бокалом, судя по всему, была вода. В не глубокой миске лежали яблоки и виноград. Тарелка манила ароматным свежим хлебом и сыром. Значит, она может выбирать, жить как зверь или вернуться к цивилизации.

Нандалее заползла в угол с соломой. Не станет она подчиняться. Ей не хотелось больше иметь ничего общего с небесными змеями. Воспользоваться постелью и отведать вкусных блюд означало снова стать драконницей. Раз так, лучше она будет зверем! Она закрыла глаза и свернулась калачиком на ложе из соломы. Нандалее чувствовала, что за ней наблюдают. Темный? Может быть, в стенах есть отверстия для подглядывания? Не важно. Ей было все равно.

Роскошный аромат хлеба дразнил ноздри. Эльфийка была голодна. Давно она не ела приготовленной еды. Когда она уединилась в своей маленькой долине, поначалу ей мешала готовить нормальную еду обыкновенная усталость. Не столько телесная, сколько душевная. Она ничего не могла заставить себя сделать. Все казалось слишком тяжелым. Поэтому она питалась корешками и ягодами.

Нандалее не мылась, не стирала одежду, по большей части она просто сидела и смотрела прямо перед собой. Все мысли ее были о Гонвалоне. Он принес себя в жертву ради нее. Должно быть, он догадывался, что небесные змеи предали их и что, отправляя их с миссией в Зелинунт, они знали, что эльфам не вернуться. Ни Темный, ни Золотой не хотели, чтобы они вернулись живыми. Им обоим было предначертано погибнуть в драконьем пламени.

Если бы она была рядом! Только об этом и думала Нандалее каждый час с того самого дня, который миновал с тех пор. Без Гонвалона жизнь ее стала пустой и бесцельной. Никогда больше ее не будут так любить! И чем она отплатила за его преданность? Как часто мучила его своими капризами, а он ради нее готов был на любую жертву. Он восстал против своего повелителя, против Золотого. Его лишили звания драконника, отняли татуировку, которая связывала его с наставником. Гонвалона прогнали, потому что он отказался убивать ее. И как она отплатила ему…

Нандалее боролась со своими чувствами, горло сдавило так, что она едва дышала. Давно она перестала плакать, все слезы были давно пролиты. Но боль не отступала. Потеря Гонвалона оставила в ее сердце такую рану, которая не заживет никогда.

Эльфийка снова открыла глаза и посмотрела на стены, чувствуя, что он здесь. Она знала о его страсти, чувствовала его силу. Конечно же, ему не нужны дырки между уложенными в стену камнями. При желании он мог видеть сквозь стены. Он чувствовал, каково ей, в этом Нандалее была совершенно уверена. Они были слишком близки друг к другу, когда он наносил татуировку ей на спину. То была настоящая оргия, сплетение боли и страсти. Никогда прежде ей не доводилось переживать ничего подобного. Гонвалон был слишком умен, чтобы спрашивать о тех ночах, а Нандалее не знала, сколько их вообще было. Внизу, в гроте под пирамидой, не было ни дня, ни ночи — лишь влажная жара да свет факелов, и еще его сила, которой было пронизано все там, внизу.

Рука потянулась к железному ошейнику. Неужели он думает, что ее так легко удержать? Нандалее закрыла глаза и просунула под кольцо оба больших пальца. Оно было не тугим и не царапало кожу. Произнеся слово силы, она решила разбить его. Представила себе, как ржавчина пожирает толстый кусок железа, пока оно не станет настолько хрупким, что его можно будет разорвать одним рывком. Эльфийка вложила в заклинание всю свою силу. Почувствовала, как нагревается под руками металл, а затем ошейник съежился. Нандалее испуганно убрала руки. Они покраснели от образовавшейся ржавчины, но она не въелась глубоко в металл, а разошлась только по поверхности.

Должно быть, Темный наложил на железные кольца заклинания, которые заставляли их становиться меньше всякий раз, как она пыталась освободиться.

В те часы в его гроте он затронул звериную струну ее натуры. Ни единого мгновения не думала тогда Нандалее о Гонвалоне, отдаваясь Темному. Раскаяние пришло лишь позже.

Внутренности свело судорогой. Ощущение было такое, словно внутри что-то царапает. Голод! Слишком часто не обращала она внимания на свои животные инстинкты. Перевела взгляд на миску с сырым мясом, затем снова подняла голову и улыбнулась. Пусть посмотрит, что он с ней сделал. Пусть страдает вместе с ней.

Отогнав мух от мяса, она взяла в руки один из кусков и стала есть, не отводя взгляда от противоположной стены. Нет… Это нельзя было назвать «есть». Она жадно впивалась зубами в кровоточащее мясо, глотала его, почти не прожевывая.

Боль внутри отпустила.

— Смотри, во что ты меня превратил, — прошептала она. Он умеет читать по губам. Громко говорить не нужно — Я всегда была бы твоей слугой, если бы ты не отнял у меня Гонвалона. А то, что осталось от меня без него, ты иметь не захочешь.

Третий

Нодон осторожно отодвинул в сторону маленькую заслонку на зарешеченном окошечке в двери. Он не должен был находиться здесь. Кроме нескольких газал и Темного доступа в темницу Нандалее не имел никто. Должно быть, охотница заметила его, посмотрела на дверь наполненными ненавистью глазами. Затем взяла кусок сырого мяса и принялась жрать, словно зверь. Так она поступала всякий раз, как он приходил сюда. Что с ней такое? Что разрушило ее рассудок? Неужели она слишком сильно любила?

Темный посадил ее на цепь, как зверя, но она могла воспользоваться постелью, миской для умывания… Может быть, так она наказывает Перворожденного? И сколько же продлится эта сумасшедшая дуэль?

Мастеру меча было невыносимо видеть Нандалее в таком виде. Открыв Незримое око и поглядев на магический мир, он увидел то, что не видно было обычным зрением. Аура Нандалее пылала красным. Ею правил неконтролируемый гнев. Пронизывал он и маленькие ауры. В ее теле росли тройняшки! Тройняшки!

Они невинны. Их аура должна была быть золотистой, но гнев матери уже перекинулся на них. Вместо золота они отливали темно-медяным цветом. Ауры детей были необычайно сильны. Они уже сейчас обладали силой, а однажды станут великими чародеями. Но было еще что-то, что он не мог разобрать. Было в них что-то неправильное, и Нодон не мог понять, что именно. Что ж, в жизни своей ему доводилось видеть совсем немного беременностей, но ему казалось, что именно в этой нарушена гармония. Словно бы дети боролись против своей матери. И словно бы знали об этом… Но ведь они еще не могут обладать рассудком… Или могут?

Может быть, они чувствуют, что гнев Нандалее лишает их невинности? Или они неким загадочным образом являются частью этого гнева? Когда-то он слышал, как шаманка народа кобольдов болтала о беременности. Некоторые женщины не созданы для того, чтобы вынашивать детей. Может быть, Нандалее из таких?

Нодон перевел взгляд на Фирац, слепую газалу, которой сегодня пришлось стоять на страже у двери темницы Нандалее.

— Ты видела ее?

Видящая перевела на него взгляд слепых глаз. Она сидела на корточках у внешней стены темницы и наслаждалась солнечными лучами. Над головой ее вились спиралями длинные рога, уходя далеко за спину. Верхняя часть тела и лицо были похожи на эльфийские, а ноги — от газели. Стоило ей встать, и оказалось, что она выше его. Взгляд слепых глаз был неприятен Нодону. Как он мог спросить ее, видела ли она Нандалее?

— Я хотел сказать…

— Не извиняйся. Наоборот, я рада, что ты на миг забыл, что я — всего лишь слепая калека. Я смотрела на нее Незримым оком. Гнев разрушит и ее, и детей.

— Но… — Безучастность, звучавшая в голосе Фирац, потрясла Нодона. — Тебе все равно? Ты говорила ей об этом? Темный знает?

— Я видящая, Нодон. Я привыкла называть вещи своими именами. Одного этого довольно, чтобы нажить много врагов. Я никогда не вмешиваюсь. Перворожденный сам видел, что там творится. Я не могу сказать тебе, почему он ничего не предпринимает. Кажется, это что-то вроде поединка между ними. Я никогда не видела его настолько взволнованным и несдержанным, как с этой эльфийкой. Она не на пользу ему. Будет лучше, если она и ее дети умрут.

Нодон лишился дара речи. К такой откровенности он не был готов.

Фирац улыбнулась. Должно быть, увидела его ауру и поняла, какое впечатление произвели на него ее слова.

— Извини, я давно утратила чувство настоящего времени. Такова цена умения видеть будущее. Нандалее опасна, Нодон. Ты только посмотри на ее ауру! Это же сущее пламя. Любой, кто подойдет слишком близко, сгорит. Она восстает против всяческого порядка! Если она выживет, то рухнет известный и привычный нам миропорядок. Темный запретил мне говорить с другими о вариантах будущего, которое я вижу. Но поверь мне, наш мир обратится в пепел, если Нандалее будет жить. Она разрушит владычество небесных змеев, в Альвенмарк придут люди, поднимут знамя с изображением мертвого дерева, которому будут поклоняться, словно богу.

— Люди придут в Альвенмарк? — Этого Нодон не мог себе представить. Эти несовершенные, слабые существа. — Как же они сумеют победить детей альвов?

— Сначала мы сами должны победить себя. Они придут, когда уже не будет никаких небесных змеев, чтобы защитить Альвенмарк. И никаких драконников.

«Она видела слишком много вариантов будущего, — раздраженно подумал Нодон. — Фирац сошла с ума!» Он отвернулся и снова поглядел в маленькое зарешеченное окно. Нандалее корчилась, словно от боли. На соломе была кровь. Альвы всемогущие! Он ухватился за засов. Даже если это будет стоить ему головы, он не будет просто стоять и смотреть.

— Позови Темного! Ей плохо! Скорее!

— Он узнает, — спокойно ответила газ ал а. — Она драконница. Он все про вас знает. Даже то, что ты сейчас нарушаешь его приказ.

Нодон отодвинул засов. Ему было наплевать на приказы. Он был с Нандалее в Нангоге, сражался с золотоглавой змеей, с людьми-ягуарами и наездниками орлов. Рядом с ней он пережил ужасное землетрясение, превратившее Золотой город в огромное поле, усеянное обломками. Не будет он стоять сейчас, в трех шагах от нее, и смотреть, как она истекает кровью.

— А если она рассчитывает на твое сочувствие, Нодон? Что, если это просто уловка, чтобы освободиться?

Он распахнул дверь.

Нандалее прижимала обе руки к низу живота, корчась от боли. Нодон знал, как помочь раненому на поле боя. Но это… И вдруг свет, падавший в дверной проем, ослаб. Всего на миг, а затем на колени рядом с ней опустился Темный. Убрал в сторону ее руки. Воздух в камере завибрировал, когда он выкрикнул слово силы.

— Ты ничего им не сделаешь! — закричала Нандалее. — Не прикасайся к ним! — Она ударила его по лицу, но он не обратил на это внимания.

— Держи ее за руки, — спокойно приказал он Нодону.

Драконник помедлил, но все же подошел к обоим.

— Я здесь для того, чтобы помочь ей! Если она будет сопротивляться, ей будет только хуже. И детям…

Нандалее снова ударила Темного по лицу.

Краем глаза Нодон заметил, что с ней не так. В ужасе схватил ее за руки и изо всех сил рванул на себя.

— Не помогай ему! — в отчаянии вскричала Нандалее. — Не верь своим глазам! Он обманывает тебя! Не верь тому, что он заставляет видеть тебя!

Темный разорвал ее потрепанное платье, сунул руку между ног.

В отчаянии Нандалее выгнулась дугой.

— Он пытается добраться до детей! Он хочет уничтожить все, что еще осталось от Гонвалона.

Она ошибается, иначе и быть не может! Если верно то, что она говорит, Темный просто зол. Его повелитель посылал Нодона в такие миссии, подоплеки которых эльф не понимал. Нодон убивал во имя его, мужчин и женщин, на первых взгляд казавшихся довольно-таки честными. Было что-то великое… что-то, что видеть могли лишь небесные змеи, поскольку их понимание происходящего намного превосходит понимание обычных детей альвов. И эта вера позволяла Нодону выполнять приказы. Если отказаться от нее, настанет конец всему.

— Сделай так, чтобы она вела себя тихо, — теперь в голосе Темного звучала тревога.

Под кожей живота Нандалее было что-то, что непременно хотело выбраться на волю. Он увидел, что кожа заходила волнами, и отбросил сомнения. Его тонкие пальцы коснулись ее затылка, а она тем временем отчаянно пыталась сбежать от них обоих. Он надавил на точку, и все мышцы в ее теле расслабились. Нандалее испуганно вскрикнула, а затем обмякла, но не отводила глаз от своего живота.

Темный обнажил его. Его узкая белая рука гладила светлую кожу эльфийки.

На глаза у Нандалее выступили слезы. Голоса ее лишили, ни язык, ни губы не повиновались ей. Но глаза были красноречивее тысяч слов. Они умоляли не делать этого.

Рука раздвинула плоть. Крови не было. Поначалу.

Нодон схватил ртом воздух, когда Темный вынул из раны крохотную оторванную детскую ручку. Мастер меча поспешно закрыл ладонью глаза Нандалее, чтобы она не видела происходящего.

Темный снова опустил руку в рану. На этот раз он вынул что-то большое и окровавленное. Теперь содрогнулся и отвел взгляд в сторону сам Нодон. У этого нечто были когти и чешуйчатый хвост. Янтарные глаза с вертикальными зрачками открылись, как только его насильно вырвали из материнского чрева. Оно зашипело. Хвост обвился вокруг предплечья Темного, мелкие острые зубки попытались ухватить дракона за пальцы.

Не умеющий лгать

Проснувшись, она увидела со всех сторон золотистый свет. Перед глазами плавало размытое узкое лицо. Кто-то держал ее за руку. Гонвалон?

— Ты вернулся… — У нее почти не было сил говорить. Он не ответил, но как же приятно было чувствовать его теплую руку, снова соскальзывая в глубокий сон без сновидений.

Открыв глаза снова, она увидела рядом Нодона. Выглядел он устало. Под глазами — черные круги. Судя по всему, улыбка далась ему нелегко.

— Голодна?

Во рту чувствовался какой-то желчный привкус. Эльфийка удивленно огляделась по сторонам. Голых каменных стен и ненавистной камеры больше нет. Стены комнаты побелены, из большого окна открывается вид на небо и острые пики гор. Она лежала в постели, на шелковых простынях, пахнущих ванилью. Исчезла и цепь, которой Темный приковал ее, словно дикую собаку.

Заморгала. В глазах Нодона читался страх. Что напугало его? Почему он здесь?

Воспоминания вернулись, одновременно словно бы нанося удар в самое сердце. В ужасе она села, отбросила в сторону одеяло, ощупала живот. Он все еще был большим, но она перестала чувствовать что бы то ни было.

— Они живы, — негромко произнес мастер меча.

Она вспомнила крохотную оторванную ручонку в руках у Темного. Снова погладила живот, отчаянно прислушиваясь к себе. Ничего. Ей хотелось закричать, но от ужаса сдавило горло.

— С ними все в порядке! — Нодон произнес эти слова успокаивающим тоном, которым обычно скрывают ложь.

Нандалее откинулась на подушку. Сил не было. Она прекрасно помнила, как Темный разъял ей живот, чтобы разорвать детей. Она видела это! Крохотную ручонку…

— Уйди! — наконец выдавила из себя она. Ей больше не хотелось видеть Нодона. Самого опытного убийцу Темного, который помог прикончить ее детей.

— Все не так, как ты думаешь, — слабым голосом произнес он.

Она отвернулась от него. Уставилась на белую стену. Хотелось заплакать, но сил не было даже на это.

— У тебя было трое детей, — бесцветным голосом произнес убийца. — Один из них был… другим. Он был крупнее… и убил бы своих брата и сестру. Когда мы нашли тебя в твоей потаенной долине, я еще не видел его ауры. Он вырос очень быстро. Темный говорит, что ты питала его своей ненавистью.

В душе всколыхнулся гнев.

— То есть это я виновата?

— Я не сомневаюсь, что твой темперамент поспособствовал тому, что произошло, — сурово отрезал Нодон. — Я вижу, как сейчас, в этот миг, меняется твоя аура. Как в тебе снова нарастает ярость. Думаешь, это не затрагивает детей? Ты не чувствуешь двух живых детей — возможно, это связано с тем, как он извлек третьего… — Нодон запнулся. — Может быть, еще не все зажило. В некоторые шрамы жизнь возвращается долго. Но присмотрись! Открой свое Незримое око и не говори, что не видишь, как твоя аура перекидывается на них, изменяет их. Не говори, что не понимаешь, что делаешь. Я не могу объяснить тебе, что происходит с твоими детьми. Они особенные. Да, ты потеряла одного. Но еще двое живы! Думай о них и забудь о третьем!

Ей было в корне неприятно получать приказы от Нодона. Он не имел права ничего говорить ей, этот подручный палача! Впрочем, он прав в том, что, если воспользоваться Незримым оком, станет видно, живы ли оставшиеся у нее дети. Она осторожно положила обе руки на живот. Движения не чувствовалось. Ни малейших признаков жизни. Но значит ли это, что они мертвы? Почему она предпочла погрузиться в ожесточенность, вместо того чтобы посмотреть самой?

Нандалее закрыла глаза и открылась магическому миру. Они были там! Эльфийка застонала от облегчения. Но… Слова Нодона оказались правдой. Вместе с уверенностью в том, что оставшиеся двое детей живы, алый гнев схлынул из ее ауры, но в детях продолжал гореть. При виде этого ей стало так же больно, как и от того, что сделал с ней Темный. Почему она была так слепа? Как часто она рассматривала ауры своих детей… Третьего заметила не сразу. Его аура была слабой и непостоянной. Она все тревожилась по поводу его силы. Он вырос уже в темнице, вскоре стал сильнее брата и сестры. Все это было правдой. Но это не встревожило ее. Напротив, какое было облегчение, когда она поняла, что малыш совсем не слабый.

Нандалее повернулась и посмотрела на Нодона. Его черные обсидиановые глаза казались пустыми. Она знала этот взгляд. Он бывал после трудного боя. Вспомнила, как набросилась на него в гневе. Он не заслужил этого. Он пришел как друг.

— Как он выглядел, тот ребенок, которого он забрал? Это была девочка? Это его ручка…

Нодон смущенно откашлялся.

— Я не видел. Просто держал тебя.

Не умеет он лгать.

— Он был жив?

— Я же сказал, что не видел!

— Но, может быть, слышал? — не отставала Нандалее. — Слышал?

Мастер меча кивнул.

— Да. Он… он плакал.

Ей снова показалось, что он ей лжет.

— Значит, он был жив. А что с ним стало?

— Он унес его. Я не знаю, что он сделал с твоим… ребенком.

Что ему так сложно сказать? Что за тайну скрывает он от нее?

— Значит, сейчас он где-то спрятан и жив.

Нодон вздохнул.

— Он родился слишком рано, Нандалее. Его силой вырвали из твоего тела, хоть видимых шрамов и ран не оставили. Он не сможет жить. Не время было… Он… Ты не захочешь видеть этого ребенка. Он мертв и похоронен.

Эльфийка поняла, что дальнейшие расспросы бессмысленны: судя по тому, как отчаянно защищается Нодон, обычно предпочитающий хранить молчание. Но сдаваться она не собиралась. Она выяснит, что случилось с ее ребенком. Но для того, чтобы добиться этой цели, ей придется вести себя иначе. Нодон и, в первую очередь, Темный, должны быть уверены в том, что она наконец-то подчинилась.

— Может быть, и лучше, что я его не видела, — негромко произнесла Нандалее. — Где я?

— Там, где тебе место, — торжественно произнес мастер меча. — В скальном замке драконников, высоко над садом Ядэ, со своими братьями и сестрами. Это самое лучшее место, где ты сможешь родить детей. Здесь они в безопасности. И если они окажутся достойны, однажды мы примем их в свои ряды.

Это было последнее, чего хотела Нандалее. Ее дети не должны стать убийцами на службе у небесных змеев! Но в одном Нодон был прав. Здесь они в безопасности. В любом другом месте Альвенмарка ее стал бы преследовать Золотой, чтобы отомстить детям Гонвалона за его предательство. Нельзя ей отсюда уходить.

Сомнений нет

Он так долго не посылал за ней… Ливианна впервые в жизни не была уверена в своих чувствах к Золотому. В прошлом она часто уходила надолго. Каждый раз, рожая ребенка и проверяя его. Иногда она не представала перед ним по нескольку лет, но тогда все было иначе. Он отпускал ее, и ее место никто не занимал. Но потом он допустил, чтобы перед небесными змеями выступила Бидайн и рассказала о случившемся в Нангоге. Ее ученица!

Ливианна шла на поляну среди голых черных стволов деревьев, чувствуя, что он ждет ее там. Холодный туман клубился у босых ног. На эльфийке было белоснежное платье из настолько нежной ткани, что казалось, будто оно соткано из тумана. Она была красива, это Ливианна читала во взглядах мужчин не один раз. Она была могущественна. Она не жила в чужой коже, чтобы спрятаться от своих шрамов. Что может предложить ему Бидайн? В чем она не может превзойти эту неблагодарную сучку?

Вот она уже на широкой поляне. Золотой ожидал ее в облике эльфа. Улыбаясь, он поднял руки в знак приветствия, и сердце Ливианны от радости забилось чаще. Как же она тосковала по возможности погреться в лучах его улыбки! Она была предана ему, целиком и полностью, и, лишившись статуса фаворитки, сильно терзалась.

Мягкий свет окутывал фигуру превратившегося дракона. Его длинные светло-русые волосы слегка колыхались на ветру, игравшем и с белым плащом. На нем был белый приталенный холщовый нагрудник с изображением золотого солнца на груди. На перевязи висели длинный меч и роскошный кинжал. Мечи украшали рубиновые рукояти, в которых переливался изменчивый свет. Его улыбка растопила горечь, таившуюся в сердце Ливианны. Сейчас, этот миг, он был полностью с ней это она читала по глазам. Ничто другое в мире не имело для него значения.

. — Ваше недовольство облегает вас, словно уродливый ржавеющий доспех, моя очаровательная Ливианна. Она не к лицу вам, эта броня. Что мне сделать, чтобы заставить вас снять ее?

Его снова были в ней, глубоко внутри головы. Они были подобны шелку, задерживающему песок. Мягкими, но не нежными. Задевающими не больно, но и не льстивыми.

Теперь между Ливианной и Золотым было всего три шага. Как часто она встречалась с ним, но он никогда не был таким, как сегодня. Сквозь приветливость она ощущала, что чем-то прогневала его. Но чем? Эго ведь он отвернулся от нее! Он допустил, чтобы Бидайн доложила совету драконов о событиях в Нангоге. Если бы это была хотя бы Нандалее… Она руководила миссией. Но почему Бидайн, которая меньше всех способствовала успеху, досталась эта величайшая честь?

— Вас мучит ревность? Прислушайтесь к себе! Разве вы действительно не знаете, почему небесные змеи не захотели вас слушать?

Ливианна была в отчаянии. Ей хотелось вернуть себе его расположение. От его пренебрежения она страдала больше, чем когда-либо могла себе представить. И нет, она не знала, за что ее наказали.

— Госпожа Бидайн позволила мне и моим братьям прочесть свои мысли. Мы все видели, что вы излечили нашего врага, Ливианна. Бессмертного Аарона! Он был ранен. Возможно, не будь вас, он навеки лишился бы зрения.

— Это уж точно нет! — вырвалось у Ливианны. — Как вы могли подумать, что я предала вас! Он находится под защитой Львиноголового. Девантар все равно исцелил бы его, а таким образом у меня появилась возможность прочесть его мысли и воспоминания, и я узнала поразительнейшие вещи. Эти знания могут изменить ход войны. Сделать доклад на совете было для меня очень важно.

Золотой улыбнулся ей, но глаза его по-прежнему оставались суровы, она недвусмысленно чувствовала его пренебрежение.

— Вы имеете в виду ту лживую игру, в которую играют со своими правителями девантары? Я вас умоляю, госпожа. Неужели вы действительно думали, что за все те века, которые она длится, это осталось сокрыто от нас? Мы знаем, кая обманывают свои народы девантары. Внаем, что все воспоминания бессмертных время от времени пересаживаются в нового, более молодого человека, а предыдущий правитель исчезает бесследно.

Ливианна была потрясена и даже не пыталась скрыть это. Золотой мог читать ее чувства, как открытую книгу.

— Есть еще кое-что, что я обнаружила в воспоминаниях Аарона. И, возможно, это еще важнее. Речь идет о том, что ему довелось пережить и что до сих пор терзает его в кошмарных снах.

Теперь удивился Золотой, прочтя украденные ею воспоминания и увидев, что спрятал Аарон за высокой стеной. Удивился настолько сильно, что не стал обращаться к ней посредством мыслей.

— Вы говорили об этом кому-нибудь, госпожа?

— Конечно же, нет. Я служу только вам, мой повелитель. Я сразу поняла, что это знание слишком значительно, чтобы делиться им с остальными.

«Особенно с этой лживой змеюкой, Бидайн», — подумала Ливианна.

Когда Золотой поделился с ней своими воспоминаниями, они были настолько интенсивны, что у нее захватило дух и стало нечем дышать. Горечь минувших месяцев прогорела, остался лишь пепел. Он жалел, что позвал ее к себе только сейчас, более того, испытывал к ней уважение.

— Очень умно с вашей стороны было проникнуть таким образом в его воспоминания, красавица моя. Я должен был знать, что вы никогда не действуете необдуманно, никогда не поддаетесь сантиментам, почтенная Ливианна. Вы самая искусная из всех моих слуг. Простите, что я позволил Бидайн ослепить себя.

Каждое слово было подобно бальзаму на душу. Но Ливианна тут же устыдилась того, что заставила его извиняться перед собой. Он — небесный! Он выше всех извинений, и то, что она поставила его в такое положение, можно было считать проявлением неуважения, и эльфийка принялась лихорадочно размышлять о том, как исправить эту непростительную ошибку. Она не могла больше смотреть в его янтарные глаза, и пристыженно потупилась.

— Все в порядке, — она содрогнулась от звука его теплого мужского голоса. Он положил руку ей на плечо, поднял другой рукой подбородок, чтобы у нее не осталось иного выбора, кроме как смотреть ему в глаза. В это гордое красивое лицо с благородным изгибом линии губ. Тех губ, что так страстно ласкали ее во время нанесении татуировки.

— Мне тоже случается неверно оценивать ситуацию. И я прошу вас и в дальнейшем напоминать мне об этом, если мне случится проглядеть что-то важное, — он тепло улыбнулся. — И прошу, если это случится снова, не ждите много лун, прежде чем предстать передо мной и указать мне на допущенную ошибку. Мы так давно знаем друг друга, госпожа Ливианна. Вам следовало знать, как сильно ценю я ваши суждения и что никто и никогда не может встать между нами.

Ливианна знала, что все его существо пронизано магией. Магией, заставлявшей светить ярче даже свет, окружавший его, наполнять воздух ароматами, где бы он ни появился. Это волшебство, если одного его приветливого взгляда довольно, чтобы от радости сердце забилось чаще. Эльфийка все это знала, но ставить под сомнение его приятные слова не хотела. Все верно, она предана ему, целиком и полностью. Она решила позволить искромсать себя на куски ради него, если бы до этого дошло — еще когда он выбрал ее своей драконницей. Она никогда не забудет, какая непреодолимая гордость наполнила все ее существо, когда Золотой сделал ее своей в Белом чертоге. И сейчас она чувствовала себя так же, как тогда. И была благодарна ему за то, что его улыбка и его слова способны развеять все терзавшие ее сомнения.

— Мне придется попросить вас еще кое о чем, госпожа моя, и подвергнуть вас величайшей опасности. Этот поступок никогда не принесет вам славы, потому что никогда не станет известно, что именно мы отважились на столь смелый шаг, пойдя одновременно и против моих братьев, и против девантаров. Пойдите туда, в то место, что видели в воспоминаниях бессмертного Аарона. И если вы найдете там то, что мы думаем, то принесите это мне. Вы возьмете в свои руки судьбу трех миров, госпожа моя. Нет никого, кого я послал бы на эту безнадежную миссию с большей уверенностью, нежели вас, моя несгибаемая Ливианна. Вы единственная, у кого может это получиться.

Вопреки здравому смыслу, Ливианна была покорена. Ее посылали на смерть. И она радовалась возможности совершить невозможное во имя своего небесного змея.

Жаркий день

От жары плавился горизонт, превращаясь в потоки жидкого стекла. По крайней мере, так казалось издалека. Воздух плясал под безжалостным солнцем. Боевая колесница Ливианны оставляла за собой шлейф из пыли, видимый, пожалуй, издалека на этой усеянной невысокими холмами равнине. Она отклонилась в сторону от намеченного пути, решив, что, прежде чем подвергнуть себя смертоносной опасности со стороны тайн, подсмотренных в воспоминаниях Аарона, нужно посмотреть на место, делающее уязвимым правителя Арама.

Она не спрашивала позволения на это у Золотого. Теперь, когда на нее уже не действовали его чары, встреча с ним представлялась эльфийке в совершенно ином свете. Действительно ли доверие к ней сподвигло его на то, чтобы послать ее сюда, потому что она способна была совершить невозможное? Или он просто послал ее на смерть? Не впервой ему использовать своих драконников как стрелы: выстрелил и забыл. Если они попадут в цель, убьют ее, их задача будет выполнена. Так произошло и с Талинвин, ученицей Гонвалона, погибшей во время выполнения первой же миссии, когда она сбросила бессмертного Аарона с поднебесного корабля и позаботилась о том, чтобы втайне правителем одной из семи великих империй стал обычный крестьянин. Ливианна видела эльфийку в воспоминаниях Аарона. И прочла в ее глазах… Талинвин знала, что погибнет. Но, по крайней мере, отправляясь в свои последний бой, она была в собственных доспехах.

Ливианна же ненавидела доспех, который приходилось носить еще больше, чем облик мужчины, который она приняла. Неуклюжая бочка, простой безыскусный нагрудник, совмещенный со спинным панцирем, натиравшим лопатки. К нему были прикреплены три широкие металлические пластинки, похожие на поперечные бочарные клепки, смыкавшиеся на талии и прикрывавшие пах и верхнюю часть бедер. На шее лежал хауберк, достававший до кончика носа. А на голове красовался шлем из кабаньих клыков с длинным плюмажем, развевавшимся на ветру. Кабаньи зубы! Эти варвары ценили их особенно высоко. Нужно, наверное, быть человеком, чтобы тебе могла нравиться подобная глупость. Они разделяли зубы пополам, проделывали в них дырки и пришивали к шлему. Изнутри шлем подбивали войлоком. На такой жаре он насквозь пропитывался потом и натирал лоб. Равно как и его кожаные ремешки, до крови впивавшиеся в заросшие щетиной щеки.

Но хуже всего из того, что случилось с ней при превращении, была чешущаяся борода. Как мужчины могут выносить эту растительность на лице? Невообразимо!

Эльфийка вытерла пот с лица. В таком доспехе она просто варилась на этой жаре. Бронза, руки и волосы были покрыты слоем пыли. Пыль была ее штандартом, тянувшимся за боевой колесницей. Пятый день ехала она по этой скудной земле, выдавая себя за воина, возвращающегося домой с Нангога, чтобы оказать последнюю честь умирающему отцу. Хорошая история, отлично объяснявшая ее угрюмое выражение лица и отсутствие желания болтать.

Наконец в полосах расплавленного неба, растекавшегося по раскаленной земле, показались верхушки финиковых пальм. В пляшущем воздухе оценить расстояние было очень тяжело. Одна миля или еще две? Ливианна с тоской подумала о тенистом павильоне у колодца, который обязательно должен там быть. Одного-единственного слова силы было бы довольно, чтобы сплести вокруг себя приятный кокон из прохладного воздуха. Этот мир тоже пронизывала магическая паутина, но, если эльфийка затронет ее, это выдаст ее с головой. Не пройдет и часа, как девантары найдут ее. Они были подобны паукам в этой паутине, и, если в ней завибрирует хотя бы одна нить, они будут тут как тут. Поэтому женщина потела и терпела этот проклятый доспех, наносивший ей такие раны.

Все, что на нее было надето, действительно было сделано руками людей. Военная добыча с Нангога. А за колесницу она заплатила отрубленным куском серебра, как расплачивались эти варвары. При расчете значение имел только вес металла. Серебро отливали длинными и тонкими слитками, от которых отрубали куски, вес которых соответствовал запрошенной цене. Ливианна знала, что заплатила за колесницу слишком высокую цену. Но по людским меркам она была неплоха. Крепкие оси и колеса, пол из переплетенных полосок кожи пружинил на каждой выбоине, по которой она проезжала. И оба жеребца рыжей масти, тянувшие ее по равнине, были сильными и выносливыми, что позволяло ей довольно быстро продвигаться вперед. В гривах у них трепетали потрепанные лебединые перья. Так в этом мире путешествовали военачальники.

Ливианна коснулась рукой меча, висевшего на боковой стенке повозки справа от нее, рядом с набитым короткими метательными копьями колчаном.

— Полководец! — послышался звонкий голосок. С обрамлявшей дорогу стены, сложенной из камней, спрыгнул маленький мальчик. — Пожалуйста, господин, спасите меня! — Он изо всех сил старался нагнать повозку, но было очевидно, что вскоре он отстанет. На таких коротких ножках ему не выдержать темпа даже ее уставших лошадей.

Ливианна натянула поводья, протянула мальчику руку и втащила его на колесницу.

— Держись крепче, — строго произнесла она, чувствуя, как ее окатывает презрение к низкому хриплому голосу, которым она говорила теперь. — Кто гонится за тобой?

— Демоны! — с трудом переводя дух, ответил мальчик.

— Демоны? — Ливианна испуганно оглянулась через плечо. Неужели здесь есть еще дети альвов?

Из-за стены выскочила стайка мальчишек и девчонок, все они были вооружены палками и кусками глины. Громко крича, они побежали за повозкой.

— Судя по всему, у тебя много врагов.

— Это все потому, что мой отец герой и был другом бессмертного Аарона.

Ливианна пристально поглядела на мальчишку. Исцеляя Аарона, она невольно обнаружила воспоминания более дюжины правителей. Тысячи историй обрушились на нее, словно проливной дождь, хлещущий прямо в лицо. Был там какой-то важный ребенок, но лица его она вспомнить уже не могла.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Дарон, сын Нарека из Бельбека.

Нарек из Бельбека. Это имя она помнила, помнила и лицо, похожее на лицо мальчишки. Чуть полноватое, с короткими кудрявыми волосами. Пухлый ребенок. Не толстый, но и не такой тощий, как его товарищи, Артакс и Ашот. Они носились по этим полям, воровали финики в пальмовой роще, до которой было уже рукой подать. Здесь провел свое детство бессмертный.

Колесница достигла вершины невысокого холма. На расстоянии полумили виднелась пыльного цвета деревушка, состоявшая из невысоких глинобитных хижин. Поля, на которых росли ячмень и овес, на такой жаре совсем сникли. А между ними пролегала сеть высохших каналов, глинистое дно которых совсем потрескалось, и края трещин поднимались к небу, словно умоляя о дожде.

Вместо того чтобы держаться за боковую стенку колесницы, Дарон обхватил ее за талию. В его облике было что-то мягкое, женственное, но в то же время он был, судя по всему, готов сразиться со всей деревенской детворой, когда речь заходила об отце. Что это — мужество или глупость?

На полях вокруг деревни не было ни души: все попрятались от жары. Да и на широкой улице, делившей деревню надвое, не было никого. На площади, примерно в центре этого скопления жалких хижин, вздымался высокий кипарис, в тени которого виднелся крытый колодец. Въезжая в деревню, Ливианна почувствовала, что за ней наблюдают из темных окон домов. Добравшись до кипариса, она остановилась и вызывающе огляделась по сторонам. Дарон побежал к каменной бадье, жадно зачерпнул руками воду. Затем обрызгал себе лицо и волосы. Закончив с этим, он отряхнулся, словно мокрый пес, и с улыбкой поглядел на нее.

— Как здорово-то! Добро пожаловать в Бельбек, полководец.

— Я не полководец, просто воин, — ответила Ливианна — Расскажи мне об этом месте и о своем отце. Может быть, я вспомню его, если услышу побольше о Нареке, — в глазах мальчика она увидела надежду. Он старательно закивал.

— Мой отец сражался на равнине Куш, вместе со своим другом Ашотом, который теперь стал одним из самых важных советников бессмертного.

Ливианна вынула серпообразный меч из кожаных ножен, висевший на колеснице, и прислонила его к колодцу. Несмотря на то что его создал сам Золотой, он не был идеальным, поскольку небесный змей лишь скопировал один из тех массивных мечей, которыми пользовались сильнейшие воины Арама и Лувии. Рукоять оружия была в четыре ладони длиной и обернута кожей. Длина клинка составляла всего две трети от общей длины оружия. Половина клинка была прямой, как у обычного меча, и переходила в рукоять, а последняя треть оружия представляла собой почти идеальный полукруг. Он напоминал серп, только заточенный не со внутренней стороны, а с внешней. На верхней части клинка был выгравирован узор из перьев. Сталь была покрыта пятнами, словно бы материалом для клинка послужило железо низкого качества, которое обычно использовали для создания оружия дети человеческие.

Ливианна присутствовала при том, как Золотей ковал оружие. Его драконье дыхание пронзило металл, а в воду, где он остужал ее, было добавлено три капли крови. В клинок было вплетено заклинание, делавшее наносимые им раны тем смертоноснее, чем могущественнее был противник, с которым ей довелось бы вступить в бой.

Ливианна холодно глядела на Дарона. Его смерть взбудоражит бессмертного, но разумнее будет просто заставить малыша исчезнуть. Нет трупа — есть крохотная искорка надежды. Аарон наверняка приедет сюда, лично возглавит поиски пропавшего сына своего друга. Когда дело дойдет до вторжения в Нангог, это будет отличная возможность помешать введению войск Арама. А еще это подорвет мораль воинов, если их предводитель останется на родине, в то время как они будут истекать кровью за него, находясь в другом мире.

Ливианна провела рукой по всклокоченным волосам Дарона.

— Я уверена, однажды к тебе будет приковано все внимание бессмертного. Ты особенный, — эльфийка решила, что как только начнется война, она приедет сюда и заберет мальчишку.

Тем временем на деревенской улице показались другие дети. Они робко приближались к ней, когда из домов начали звать их. Открывая двери, матери торопливо подзывали их к себе. Что так растревожило жителей деревни? За время пути Ливианна не раз встречалась с воинами, все они выглядели в точности как она.

— Ты собирался рассказать мне о своем отце, — напомнила она, оборачиваясь к Дарону. Судя по всему, он единственный здесь ее не боялся. Может быть, он и мягкий на вид, несовершенный сын человеческий, но сердце у него храброе. Оставив меч у поилки, она подошла к лошадям.

— Мой отец сражался на высокогорной равнине Куш, спина к спине с бессмертным Аароном. Когда лувийские элев ванты смешали строй, он подхватил золотой львиный штандарт и защищал его от врагов.

— Элев ванты? — недоверчиво переспросила она, распрягая коней и ведя их к поилке.

— Здесь у нас об этих страшных животных знают только мудрецы, — по лицу Дарона было видно, что он рассказывал эту историю уже не раз. Он продолжал, и тон его стал несколько высокомерным. — Это такие чудовища размером с дом, а на лице у них хвост. У них есть всего два зуба, но они вырастают очень длинными и торчат изо рта, словно копья. А когда они атакуют, то хватают того несчастного, кто попался им на дороге, своим хвостом, и насаживают на свои длинные зубы. Иногда на зубах у них висит по три-четыре убитых, но потом голова становится слишком тяжелой и идти дальше они уже не могут.

Лошади пили, а Ливианна пристально разглядывала мальчишку. Дарон все говорил и говорил. О штандарте со знаком льва, о чудовище с хвостом на лице. Он действительно верил в эту историю! И вдруг он оборвал свою речь на полуслове, посмотрел на нее.

— Ты тоже сражался там?

— Это был кровавый бой, — только и ответила эльфийка. Тот день она видела в воспоминаниях Аарона. Элефантов, или слонов, пересекших сухое русло реки, и ту бойню, которую учинили немногие уцелевшие толстокожие животные, которым удалось прорваться.

Краем глаза заметив движение сбоку, она повернулась. Показалась худощавая собака со светло-коричневой шерстью, посмотрела на них. Потом, похоже, увидела что-то, посмотрела на ворота в находившейся неподалеку стене и поспешно бросилась наутек.

Ливианна подошла чуть ближе к поилке, чтобы легче было дотянуться до меча.

Из ворот на улицу вышло пятеро мужчин. Все они держали в руках цепы и, судя по выражению лиц, обращаться с ними умели. Ливианна чувствовала их запах, несмотря на то что до них было еще около двадцати шагов. От них воняло потом и давно нестиранной одеждой, что отлично сочеталось с грязными туниками, в которые они были одеты. За исключением предводителя, все они были приземистыми массивными ребятами с короткими и жирными шеями. Шедший впереди был стройнее, у него была более-менее подстриженная остроконечная бородка, из-за которой его лицо казалось более длинным. На висках поблескивала первая седина. Он был одет в небесно-голубого цвета тунику с широким, вышитым красной нитью подолом, и, в отличие от своих товарищей, обут в сандалии.

— Это отец Сины, — прошептал Дарон, словно этим было все сказано. — Он думает, что может командовать всеми, только потому, что он самый богатый крестьянин Бельбека.

Маленький отряд остановился примерно шагах в десяти от колодца.

— Кто ты такой? И что тебе здесь нужно? — крикнул ей отец Сины.

Ливианна подхватила свой меч, лениво водрузила его на плечо и вышла на опаляемую солнцем площадь. К и без того сильному запаху деревенской черни примешался еще и запах страха. Эти глупцы встали так, что солнце будет светить им в глаза, если придется драться.

Ливианна левой рукой расстегнула ремешки под подбородком шлема, затем схватила его за плюмаж и стянула его с головы. Для этой вылазки Золотой снабдил ее суровым, угловатым лицом.

Лицом, закаленным в боях, под безжалостным солнцем и отличавшимся явным отсутствием какой бы то ни было доброты.

— Кто ты такой, чтобы орать на меня на свободной улице? Это что, хваленое бельбекское радушие? Да меня на полях сражений встречали лучше! Или здесь тоже поле битвы? — Какое это было наслаждение: наблюдать, как лицо предводителя побелело. Вообще-то, подобные игры должны были бы быть ниже ее достоинства, но здесь было слишком жарко, она слишком долго стояла на колеснице и ей очень хотелось пустить в ход этот неудобный меч.

— Меня зовут Бехруз, — ответил предводитель местных крестьян, и голос его прозвучал спокойно и без раздражения. — Последние воины, явившиеся в эту деревню, привезли с собой убитого. От людей в доспехах ничего хорошего не жди. Так что же привело тебя сюда?

— Жажда.

— Твой доспех. Такие есть только у лувийцев.

Ливианна холодно усмехнулась.

— С тех пор, как на Куше мы посбивали их с колесниц, в Араме таких стало побольше.

Один из крестьян в свите Бехруза расхохотался.

— Здесь у нас нет трактира, нет продажных женщин. Боюсь, в Бельбеке нет ничего интересного.

— Ты хочешь оскорбить меня, крестьянин?

— Просто хочу уберечь от разочарований. Все это можно найти у рудника Ум Эль-Амат. Туда ты доберешься еще до наступления темноты. Судя по всему, лошади у тебя крепкие…

Ливианна снова испытала искушение подлить масла в огонь. Почему ей так хочется затеять ссору? В чем здесь дело, жара тому виной или она боится того, что ждет ее на следующий день?

— Принеси мне хлеб и сыр, дайте отдохнуть в тени колодца. Я не представляю опасности для вашей деревни. Я устал, я здесь проездом и направляюсь к отцу, лежащему на смертном одре.

Бехруз задумчиво провел рукой по бороде, затем расправил плечи.

— Прошу, будьте моим гостем. И простите за недоверчивость. Наша деревушка на самом краю мира, сюда так редко забредают незнакомцы, — произнося эти слова, он даже смутился. — Не набрались мы хороших манер…

— Я поем у колодца, — успокоила его Ливианна.

Пиршество с крестьянами задержит ее. Хотелось как можно скорее убраться подальше. Заезд в эту деревню был просто попыткой оттянуть неизбежное. В принципе, она рассчитывала, что Золотой даст ей в подчинение целую группу драконников. Но он послал ее одну, что было совершенно несоизмеримо с опасностью быть обнаруженной. Если только, конечно же, он не хотел, чтобы ее убили.

— Как пожелаете, господин. Я немедленно велю принести вам самую лучшую еду, которая только найдется у нас в деревне. Есть отличный козий сыр, а еще у нас…

— Не трудитесь, — отрезала она и отвернулась. Разговор начинал действовать ей на нервы, хотелось вернуться обратно в темь.

— Иди сюда, Дарон, не докучай гостю, — Бехруз подозвал мальчика к себе, и голос его сорвался. Ливианне вдруг показалось, что у Дарона будут неприятности из-за того, что она предпочла остаться сидеть с ним у колодца, чем пойти на пир к деревенскому царьку.

— Дарон рассказывал мне, что его отец был другом бессмертного Аарона…

— Малыш хвастун, — пренебрежительно хмыкнул Бехруз. — Не тратьте на него свое время, господин. А ты, Дарон, иди немедленно сюда. Твоей матери не понравится, что ты мешаешь незнакомым людям. Лучше позаботься о ней, чем целый день прохлаждаться!

Дарон вышел из тени колодца, опустив голову.

— Она даже не замечает, есть я дома или нет, — сдавленным голосом пробормотал он.

— Что с твоей матерью?

— Летняя лихорадка, — ответил вместо Дарона Бехруз.

— А кто за ней ухаживает?

Богатый крестьянин пожал плечами.

— Тут уж ничего не поделаешь. Ее заворачивают в мокрые пеленки. От такого половина женщин умирает. Некоторые сходят с ума, и их приходится сажать на цепь. Она была тупой коровой, и боги покарали ее. Бессмертный дважды присылая ей подарки. Она могла стать богатейшей женщиной в деревне, но она отказалась от всего и отослала обратно. А теперь лежит в грязной постели одна, с лихорадкой. Такова расплата за высокомерие. Она…

Массивный клинок свистнул, отрубая руку, в которой Бехруз сжимал цел.

— Вы говорите о жене друга бессмертного.

Бехруз в недоумении уставился на окровавленную культю. Никто из остальных мужчин не стал угрожать Ливианне, не произнес ни слова. Напротив, они отступили, и предводитель остался совсем один.

— Запомните мои сжим как следует, крестьянки. Половина тех, кто навлекает на себя мой гнев, умирает сразу. Так что сегодня у вас счастливый день, хотя в данный момент вам может казаться, что это не так. Как только я улажу слои дела, то вернусь сюда. И если мать Дарона будет мертва, вашему счастью наступит конец. Может быть, вы и самый богатый крестьянин в этой деревне, но вы увидите, что этого недостаточно, чтобы защититься от моего гнева. И радуйтесь, что здесь нет ни Аарона, ни Ашота. Они далеко не так терпеливы, как я, — она опустила руку на плечо Дарона. Мальчик вздрогнул от ее прикосновения, не отводя взгляда от культи, которую прижимая к груди Бехруз.

— Такова воинская справедливость, Дарон. Для нее не нужны слова. Все происходит быстро и кроваво. Хорошенько подумай, хочешь ли ты идти путем меча. Он сделает тебя таким же, как я.

Ливианна подошла к одному из крестьян, тут же выпустившему из рук цеп.

— Не надо меня рубить, я здесь не по своей воле!

Она взялась за тонкий кожаный ремешок, которым был подпоясан крестьянин, расстегнула его. Затем обернулась к Бехрузу.

— Руку!

Из культи сильным фонтаном била кровь. Обмотав ремнем предплечье, она затянула его потуже и остановила кровотечение.

— Советую вам обращаться с Дароном так, словно он ваш родной первенец. А теперь убирайтесь прочь. Песчинка в глазу приятнее, чем ваш вид.

Бехруз бросил на нее полный ненависти взгляд и ушел, а один из его спутников поднял отрубленную руку, словно она еще могла на что-то сгодиться.

— Иди к матери, Дарон. В одном этом он был прав. Тебе следует быть с ней рядом. Она почувствует твое присутствие, и это придаст ей сил. Быть настоящим мужчиной значит защищать слабых. Ты ведь хочешь быть мужчиной, правда?

— Конечно! — Было видно, что Дарону понравился предлог, позволявший ему сбежать. Мальчонка мгновенно скрылся в одном из пыльных переулков. Остался только тощий пес. Когда Ливианна вернулась к колодцу, он вышел и стал жадно слизывать с земли кровь.

«Может быть, стоило вести себя сдержаннее», — подумала она. Но так эльфийка могла быть уверена, что Дарон и его мать выживут. Однажды они ей пригодятся. Отличный способ давить на бессмертного Аарона. Когда придет час, она вернется сюда.

Ливианна наполнила бурдюк водой, запрягла лошадей и покинула деревню, на которую навела страх, ради того, чтобы отправиться в место, которое пугало ее.

Они были здесь!

Вход в Запретную долину преграждал массивный забор. В тех воспоминаниях, которые она украла у Аарона, стены не было. Был лишь страх… И этот же страх сейчас испытывала Ливианна. В этой долине затаилось что-то очень злое.

До стены было еще около мили, но эльфийка уже чувствовала мрачную ауру этого места. Ей потребовалось полтора дня, чтобы добраться сюда из Бельбека. С последними лучами заката, догоравшего под кроваво-красными облаками над горной грядой, она спрятала боевую колесницу за выступом скалы и привязала лошадей к засохшей сосне таким образом, чтобы у них была возможность пастись. Животные нервничали, били копытами и стегали себя хвостами.

Ливианна держалась в тени скалы, осторожно приближаясь к стене, которая на вид была новой. Побеленная, она была отлично видна даже в надвигающихся сумерках и возвышалась более чем на десять шагов. Линию обороны держали три массивные сторожевые башни. На той стороне, что была повернута к ней, виднелись конюшни и большой укрепленный дом. Будь твердыня возведена в другом месте, все эти строения находились бы по ту сторону стены, где их защищали бы еще и склоны обрамлявших долину гор. Но назначение этой крепости было иным — держать в узде то, что таилось за стеной. Кроме того, в Проклятую долину не должен был войти никто, будь то намеренно или случайно.

Ход на крепостной стене не был подсвечен огнями, не было их и в башнях. В доме — даже ни огонька свечи. Неужели цитадель заброшена?

Продолжая прятаться, Ливианна осторожно подобралась к стене. В воздухе витал сладковатый залах разложения. На песке эльфийка заметила лисий след, ведущий к воротам. Ливианна решила положиться на свою маскировку. Она по-прежнему была одета как воин и могла выдать себя за посланника бессмертного, однако подозревала, что нужды в этом не будет.

Ливианна вышла из тени. За ее спиной над горизонтом всходила луна. Ее серебристый свет отражался в широких железных петлях массивных ворот, которые были слегка приоткрыты.

Ее не окликнул стражник, когда она подошла ближе. Чем меньше оставалось до стены, тем больше следов ей попадалось. Кроме лисы, здесь бывали и дикие собаки, а может, и волки. Следы вели к темному дому, к конюшням и дверям башен. Но ни единого — к воротам.

Запах смерти усиливался, а вместе с ним росло и неприятное чувство, что она оказалась в месте, не созданном для смертных. В том числе и для детей альвов! Что же за люди могли нести стражу на этой стене, в такой глуши? Что держало их здесь?

Услышав странный звук, словно что-то волокли по земле, Ливианна замерла и обнажила свой серпообразный меч. Осторожно обернулась к длинному бараку, в котором были устроены конюшни. В тени дверей что-то шевельнулось.

Эльфийка замерла неподвижно, не осмеливаясь даже перевести дух, и только теперь услышала нетерпеливое рычание, щелканье челюстей и снова этот странный звук. Постепенно она разглядела силуэт, почти сливающийся с дверным проемом. Там была крупная собака.

Эльфийка выдохнула, молча обозвав себя дурочкой, и направилась к конюшне. Тихо… Шаги ее были не громче звука перьев, падающих на землю. Собака не обращала на нее внимания, и только когда серебристый луч света выскользнул из-за облаков, пес поднял голову. Это было крупное тощее животное с черной кудлатой шерстью, тащившее за руку мертвеца. Судя по всему, над трупом уже потрудились другие стервятники. В груди убитого торчало копье.

Собака зарычала на нее. Ливианна подняла меч. Этого жеста оказалось достаточно, чтобы загнать одичавшую тварь обратно в конюшню.

Эльфийка переступила через тело, едва не споткнувшись о тяжелый молот с длинной рукоятью. На несколько ударов сердца замерла в дверном проеме, позволяя глазам немного привыкнуть к темноте. Она была не такой, как снаружи… Звучало глупо, и никому другому она не стала бы этого говорить, но тем не менее, казалось, что темнота здесь буквально скопилась. Возможно, все дело было в запахе разложения, тянувшемся из конюшни. Или в ощущении, что здесь поселилось нечто злобное.

Услышав негромкое царапанье когтей по полу, она задумалась, не набросится ли на нее эта бродячая тварь. Нужно уходить… Не успев додумать эту мысль, она осознала, что здесь не так. Она не слышала жужжания мух! Это открытие усилило ощущение того, что здесь происходит нечто противоестественное. В ранах убитых не было личинок, а ведь воздух должен был быть буквально наполнен гудением тысяч мух, устроивших здесь себе настоящий пир, откладывающих в раны свои яйца и превративших конюшню в свой дворец.

Ливианна почувствовала искушение открыть Незримое око. Взгляд на магический мир позволял увидеть то, что сокрыто от обычных глаз. То зло, которое она здесь ощущала, не имело физической оболочки. Она тут же заметит его, если сплетет заклинание.

Испытывая нехорошее предчувствие, она глянула на меч, который сжимала в руках. Он был пропитан магией. Хоть Золотой и старался спрятать свою ауру, чтобы она не бросалась в глаза в магической паутине другого мира, но полностью сделать это не удалось. Меч может выдать ее.

Все в ней требовало немедленно убираться отсюда, повернуться спиной к Запретной долине, но вместо этого она сделала осторожный шаг вперед. И еще один. Эльфийка видела лишь очертания стойл. Черные, еще гуще темноты в конюшне. Она увидела лежащих на полу животных.

Ливианна опустилась на колени. Провела рукой по голове одной из лошадей и тут же одернула ее. Череп был бесформенный и… мягкий! Пальцы ее осторожно, на ощупь пытались разобраться с тем, что скрывалось от глаз. Лошадь ударили по голове тупым предметом. Прямо над глазами череп был разбит. Судя по всему, животному досталось не меньше двух ударов. Тут же вспомнился тяжелый молот, который она видела рядом с мертвым у входа. Почему? Поступки детей человеческих частенько бывали непонятными, но это…

Негромкий хрип заставил ее насторожиться. Звук был похож на тот, что издают прохудившиеся кузнечные мехи, был едва различимым, неровным и слабым. Может быть, какая-то из лошадей еще жива? Что заставило того безумца у входа устроить массовую бойню? Судя по размерам конюшни, здесь было не менее сорока лошадей.

Жадное рычание заглушило хрип. Пес! Судя по всему, он нашел себе другую падаль и продолжил пир.

Ливианна поднялась. Нечего ей делать в этой конюшне. Просто это было последней попыткой оттянуть неизбежное. Хватит прятаться. Нельзя возвращаться, даже не попробовав. Золотой прочтет у нее в мыслях, что она струсила, а этого она не вынесет!

— Пожалуйста… — Голос не голос, скорее вздох. Его заглушало жадное чавканье собаки. Ливианна заглянула в находящееся напротив стойло. Там, в самом углу, за трупом еще одной лошади, сидел обмякший человек.

Переступив через труп лошади, Ливианна присела на корточки рядом с мужчиной. Изможденное бородатое лицо, открытый рот. Эльфийка видела, что он даже дышит с трудом, что бой за жизнь ему не выиграть. Грудь не вздымалась, не опускалась. Из гортани доносился тот самый хрип, который она услышала. На нем была светлая туника, грязная и заляпанная кровью. В глаза ей бросилось два пятна у него на груди, размером с навершие молота. Судя по всему, у него были сломаны ребра. Может быть, осколок кости проткнул легкое… Чудо, что он еще жив.

— Что здесь произошло?

— Холодно…

Ливианна охватила руками его ладонь. Она была ледяной. Вероятно, у бедняги множество внутренних кровотечений.

— Что здесь произошло? — снова повторила она, медленно и настойчиво. Глаза удерживали его взгляд. Веки мужчины были полуприкрыты и слегка трепетали. «Одно слово силы, — в отчаянии подумала она, — и я дала бы ему сил сказать еще пару слов». Но одно это слово убьет ее. Девантары получат сигнал. Глаза умирающего закрылись.

Никогда еще Ливианна не чувствовала себя настолько беспомощной. Он ускользал от нее. Эльфийка в ярости ударила мужчину кулаком в грудь. Из горла вырвался свистящий звук, он широко открыл глаза, в них плескалась жгучая боль.

— Что произошло? — Кто бы ни воздвиг эту стену, он был убежден, что она непреодолима для таящегося в этой долине ужаса. Судя по состоянию построек, года два или три так и было. Стена была не старше. Ливианна должна была узнать, что здесь произошло. Должна была подготовиться! Должна была узнать, что изменилось в долине с тех пор, как здесь побывал Аарон.

В глазах умирающего не было ненависти, только агония. Он хотел ускользнуть в объятия смерти, хотел сбежать от боли и от того, что оставило на его лице выражение неописуемого и неизгладимого ужаса.

— Говори! Сделай это ради Арама! Защити империю!

Судя по всему, ей удалось достучаться до его сознания. Что-то во взгляде его изменилось. Он уставился на нее.

— Они… бы-ли… — Каждый слог — борьба. Губы его дрожали, он все с большим и большим отчаянием боролся за воздух. Пробитые легкие постепенно наполнялись кровью, от которой и задыхался мужчина.

— Они были здесь! — выдавил он из себя, выгнулся дугой и вдруг посмотрел на нее так, словно узнавал эльфийку под маской человека. Она видела, как он вдохнул, все отчаяннее втягивая в себя воздух, но его легкие уже не могли принять его. Мужчина откинулся на стену. Ливианна снова ударила его в грудь, но это не помогло, от удара его рот просто наполнился кровью, и она потекла с приоткрытых губ.

Они были здесь. «Это очевидно», — в гневе подумала она. Они принесли безумие за пределы стены. Ливианна поднялась и вышла из конюшни, задумчиво оглядела ночную равнину. Может быть, духи покинули долину?

И твердым шагом направилась к воротам в высокой стене.

Запретная долина

Казалось, звезды забрались подальше вглубь неба. По эту сторону ворот их свет был более слабым и непостоянным. Здесь словно что-то питалось этим светом. Ливианна скорее чувствовала, чем видела склоны гор, обрамлявших тесную долину. Не колеблясь, она шла вперед, в темноту. Чувства ее были настолько напряжены, что ей самой казалось, что внутри все вибрирует. Обоняла аромат сухих хвойных иголок, смолы и пыли. Осязала каждый крохотный камень под подошвами сандалий и дуновение ночного ветерка, словно руку, ласкающую кожу. На языке и губах оседала вездесущая в этой высушенной земле пыль. Здесь, в долине, у нее был металлический привкус, словно в воздухе витала медь.

Одни глаза уже не справлялись, ослепленные тьмой. Теперь и звезды исчезли с неба. Ливианна знала, что долина сужалась, превращаясь в настоящую теснину. Воспоминания Аарона об этом месте образовывали в сознании четкие и недвусмысленные образы. Неужели она действительно зашла настолько глубоко в Запретную долину?

Ей казалось, что за ней наблюдают. Ее выслеживает что-то, потому что назвать это темнотой язык не поворачивался. Здесь ощущалось что-то не на физическом уровне. Что-то, что угнездилось в этой долине и чья ненависть пронизывала все вокруг.

Кроме того, стало ощутимо прохладнее. Удушающая летняя жара, царившая на просторной равнине, сменилась температурой морозного весеннего утра. Где они, духи-то? Ливианна чувствовала, что они пронизывают ее дыхание, пока она движется вперед в своих неуклюжих доспехах. Это место было создано не для тех, в чьих жилах еще течет теплая кровь.

Что-то хрустнуло под левой сандалией, словно ветка, сломавшаяся под ее весом, но Ливианна знала, что это на самом деле: повсюду лежали кости. Останки тех неосторожных людей, кто вошел в эту долину, прежде чем бессмертный Аарон велел возвести стену. Ливианна не сумела собрать все его воспоминания об этом месте, но образы мужчин, убивших своих друзей, не шли у нее из головы. И лошадей, привязанных к деревьям и умерших от жажды, потому что их хозяева перерезали друг другу горло. То, что случилось у стены, происходило уже дюжину раз.

Приходившему сюда безопаснее всего было оставаться одному. Только тогда можно было не опасаться удара в спину. Что-то в этой долине пробуждало в каждом самые темные стороны его души. Ливианна чувствовала искушение позвать духов, но победила гордость.

Пусть приходят! Она не подчинится, не станет молить о пощаде. Эльфийка чуть не упала, споткнувшись о лежащие на земле кости и камни. Протянула левую руку, коснулась скалы. Дорога вела прямо вдоль нее. Под ногами негромко звякнул и откатился в сторону шлем. И вдруг появился свет — чужеродный, не исходящий из одного источника, как от факела или фонаря. Казалось, он струится прямо из скалы и был темно-синим, поэтому скорее подчеркивал окружающую черноту, чем прогонял ее. Он полз по лежавшим на земле костям, покрытым патиной доспехам, не сумевшим защитить их владельцев от ужасов этой долины.

Узкая тропа вилась по ущелью. Эльфийка осторожно, ощупью продвигалась вперед во тьме, которую не мог разогнать синий свет. Скалы с обеих сторон были настолько близко, что можно было коснуться их руками, не вытягивая их на всю длину. Пальцы нащупали холодный липкий камень. Ливианна вдруг испытала абсурдное чувство, что эта долина хочет проглотить ее.

На скалах чувствовались странные известковые наросты, напоминая эльфийке замерзшие капли молока. Царивший в этом месте холод въелся глубоко в кости. Она дрожала и ничего не могла с собой поделать. Одно слово силы — и кокон живительного тепла окружит ее… Долина пыталась заставить ее совершить эту смертоносную ошибку. Ливианна стиснула зубы и зашагала увереннее.

Дорога резко свернула, и ущелье словно расступилось. Скалы, из которых продолжал сочиться синий свет, отодвинулись шагов на тридцать. Она заставила себя продолжить идти, и, несмотря на то что знала, что будет дальше, вид изрезанной ущельями скалы в конце долины напугал ее: испытывая странную смесь отвращения и любопытства, она скользнула взглядом по огромному рельефу, грубо вытесанному в камне и который показался отвратительным и бессмертному Аарону. Игра теней и синего света словно оживляла вытесанную глубоко в скале сидевшую на корточках фигуру. Пропорции у существа не были соблюдены. Ни человек, ни дитя альвов. Оно сидело на пятках, по крайней мере, так казалось на первый взгляд, хотя ноги были скрыты в глубокой тени. Окрестив на груди руки, вытянув вперед уродливую, слишком большую голову, оно словно бы глядело на Ливианну своими круглыми, как шары, глазами. Узкие сжатые губы и маленький остроконечный подбородок не сочетались с огромными глазами и отвратительно вытянутым назад черепом существа. Каменные подошвы обвивали исхудавшее тело, словно было очень важно помешать этому существу встать, потянуться и взять себе то, что принадлежало ему по праву.

Ливианна вспомнила, как описывала глаза богини Нандалее, вернувшись из самого центра полого мира, который девантары и альвы превратили в темницу для великанши.

Огромны, словно прерии Байнне Тир были глаза Нангог. Как же неизмеримо велика должна была быть богиня! Ее тело — массивнее гор. Выдох — словно буря. Ее боялись даже альвы и девантары, и поэтому обманули великаншу Нангог, свою слугу, которая обрела божественность. Они погрузили ее в магический сон и украли сердце из сверкающего изумруда, а затем разделили его на части. Ту половину, которую хранили альвы, Нандалее вернула, и Нангог сменила состояние глубокого, похожего на смерть сна на полудрему. Даже во сне она чувствовала, что происходит в ее мире. Чувствовала, что по поручению девантаров пришли дети человеческие, чтобы подчинить себе мир, созданный Нангог для своих собственных детей. Тех существ, пленников кристаллов, которых Ливианна видела в большой пещере, глубоко в Устье мира. Великанша создавала свой мир втайне. Ливианна никогда не могла понять, как можно спрятать целый мир. Может быть, от внимания альвов и девантаров ее защищало какое-то заклинание? И какой была Нангог? Доброй? Или она из числа тех слуг, все существо которых пронизано подспудной ненавистью к своим хозяевам?

Эльфийка скользнула взглядом по омерзительному барельефу. Неужели Нангог выглядела именно так? Или же это искаженное изображение создано девантарами в насмешку над ней? Какой бы ни была Нангог, если удастся полностью освободить ее от чар и, как надеялся Золотой, вернуть ей вторую половину сердца, а с ним и саму великаншу в миры, исход войны между альвами и девантарами будет предрешен.

Золотой был убежден, что пробужденная Нангог захочет изгнать девантаров и детей человеческих из своего мира и завершить начатое творение. Возможно, она и не станет союзницей альвов. Однако детей человеческих Нангог будет ненавидеть гораздо сильнее, ведь они попытались подчинить себе ее мир.

Отведя взгляд, Ливианна ступила на порог лестницы, ведущей наверх, к отверстию под барельефом, не обращая внимания на воина в белых одеждах, похожего на солдат из лейб-гвардии бессмертного Аарона, который сидел на нижней ступеньке. Безумие заставило его пронзить себе горло мечом. Эльфийка поглядела на сжимаемое в руке оружие. Может быть, ей тоже грозит опасность? И злые духи этого места могут заставить ее казнить саму себя?

Начать сомневаться в себе — первый шаг на этом пути, решила эльфийка и стала решительно подниматься по лестнице. Ступени были необычайно велики, словно были созданы для существ, ростом гораздо выше людей или эльфов. Скульптуры собирателей облаков, массивных существ, носивших корабли по небу в мире Нангог, украшали ступени. И только на последней ступеньке отчетливо виднелась нижняя часть статуи Нангог. Та область над зияющим в скале темным провалом, который до сих пор оставался скрытым в тени. Из обрубков ног великанши торчали кости. Кто бы ни создал эту скульптуру, он со зловещим упорством воссоздал каждую деталь изуродованного тела. Альвы и девантары отрезали ноги спящей великанше — такой вот акт проявления совершенно бессмысленной жестокости. Если Нангог создала свой собственный мир, то и ноги сможет отрастить заново.

«Какими же беспомощными должны были чувствовать себя боги по отношению к великанше, что пошли на подобное варварство», — удрученно размышляла Ливианна.

Вход в пещеру закрывала опускавшаяся с потолка массивная каменная плита толщиной более фута. Подойдя к ней, Ливианна невольно подумала о мече правосудия. Если она хочет попасть в пещеру, придется пригнуться и пройти под ней. Эльфийка недоверчиво оглядела желобки, выбитые в скале для опускания каменной плиты. Нет, она не застряла! Где-то есть потайной механизм, необходимый для того, чтобы поднимать и опускать ее. Его остановили… Эльфийка представила себе, как за ней с ненавистью наблюдает сын человеческий. Может быть, выживший со стены, рассудок которого давно поглотило безумие. Стоит ей полезть под плиту, как он переведет рычаг в нужное положение и раздавит ее.

— Чушь! — негромко произнесла она. Может быть, разлитый в воздухе долины яд начинает отравлять и ее? Она медленно опустилась на колени, не удостоив каменную плиту ни единым взглядом, и, пригибаясь, прошла в ворота. Ничего не произошло… Даже здесь, внутри горы, царили темно-синий свет и тьма, и было еще холоднее, чем в долине. Ледяной ветер поднимался из глубины пещеры, терявшейся в темно-синем мраке. Из воспоминаний Аарона она знала, что пещера по размерам больше долины, которую она пересекла по ущелью. Вдоль некоторых стен и вокруг массивных колонн, поддерживавших свод пещеры, были возведены примитивные строительные леса. Сам свод оставался скрыт от взглядов Ливианны.

По лезвию клинка поползла изморозь. Холод словно иглы пронизывал все тело, у губ детали облачка пара от дыхания. Потрескивая, мороз цеплялся за волосы. Ливианна знала, что стоять при такой температуре — верная смерть. Но ей не нужно было осматриваться, не нужно было искать, она знала, где найти то, что нужно. Поэтому она широким шагом пересекла пещеру и достигла прохода в конце зала, который должен был привести ее к пещере поменьше, где хранилась половинка сердца Нангог. Здесь тоже была плита, и она тоже была наполовину опущена. На этот раз Ливианна пригнулась и прошла под ней, не колеблясь ни минуты.

Эльфийку тут же ослепил яркий зеленый свет. Вот они, Зеленые духи, так глубоко въевшиеся в воспоминания Аарона. Светящиеся червячки, пляшущие под неслышимую мелодию. А среди них, в сердце пещеры, возвышался стеллаж из темного дерева, украшенный перламутровой инкрустацией. Ливианна заморгала. Сначала ей показалось, что яркий свет играет с ней. Оно должно быть там, сердце, которое она так отчетливо видела в воспоминаниях Аарона. Большой кристалл, пронизанный прожилками чистейшего серебра, в окружении поклоняющихся ему Зеленых духов. Но полки были пусты! Эльфийка подошла ближе, не веря себе, снова заморгала, глядя на зеленый свет. Бесполезно. Зеленого кристалла больше не было!

Осознание этого настигло ее, словно удар кулаком в живот. Ливианне пришлось ухватиться за стеллаж — ей показалось, что ноги вот-вот подкосятся. Все надежды пропали втуне. Она не сможет вернуть себе расположение Золотого. Все было напрасно!

Провела рукой по углублению в деревянном стеллаже, где раньше лежал кристалл. Как же ей возвращаться обратно к Золотому, обратно в Альвенмарк? Никогда прежде она не терпела поражение во время миссии. Об этом узнает Бидайн… И Нандалее. Может быть, теперь милостью небесных змеев будут пользоваться юные драконники?

Она в ярости ударила кулаком по дереву. Нет, она не сдастся! Где же сердце? Нужно как можно скорее выяснить, куда отнесли его девантары! Может быть, они оставили следы?

Ливианна подняла голову и замерла. Ее окружали змеи, сотканные из зеленого света. Она догадывалась, что именно они были источником зла, разлитого в этой долине. Эльфийка решительно потянулась к мечу. Аарон заключил одно из этих существ в меч. Она прорубит себе обратный путь мечом или же погибнет.

Едва ее рука коснулась обмотанной кожаными полосками рукояти меча, как эльфийка вспомнила о воине у входа в пещеру, который казнил себя своим собственным оружием. Однако она знала, как защититься от этого безумия, что сильнее любого оружия. Этого ужаса, что способен был уничтожить любую искру разума. Хотела произнести слово силы, защититься, и пусть девантары узнают о ее присутствии. Но не успела она произнести ни единого звука, как случилось невообразимое: Зеленые духи поклонились ей. Те существа, что принесли тьму в эту долину, поклонялись ей.

— Вы знаете, что я не желаю вам зла, — негромким голосом произнесла Ливианна, но ее слова громким эхом отразились от стен пещеры.

Змеи зашевелились. Одна за другой от опускалась к полу, а затем снова поднимались в воздух. Духи обвивали ее. Теперь Ливианна стояла в центре водоворота из зеленого света. Смертоносный холод отступил… Что же намерены делать с ней духи?

— Вы чувствуете, что я была рядом с сердцем, правда? — Ливианна положила на пол свой зачарованный меч. Она знала, что однажды Нандалее приняла в себя одного из этих духов, и с ней ничего не произошло. Знала она и о том, как тоскливо потерянным душам, как хочется наконец-то снова обрести тело. Наконец-то стать плотью, а не просто духом. Чувствовать и жить.

— Когда-то мои боги обошлись с вами крайне несправедливо. Они предали Нангог. Но никакая несправедливость не может длиться вечно, до скончания времен. Мы поможем Нангог, она получит свой мир обратно. Теперь мы сражаемся вместе. Вместе мы победим людей и девантаров, восстановим былую справедливость, которую ни за что нельзя было нарушать.

Эльфийка опустилась на колени. Она прекрасно осознавала, что Зеленые духи были свидетелями всего того, что происходило здесь, в долине, вот только они не захотят поделиться с ней своими знаниями. У них нет голоса, нет силы. Есть лишь один способ. Запрокинув голову, она широко открыла рот.

— Добро пожаловать, — ее голос снова громовым эхом отразился от стен пещеры.

Ливианна представила себе, что она — большой розовый куст, усыпанный сотнями красных цветов. Затем мысленно преобразовала каждый цветок в бутон, вернула к стволу, из которого он вышел, каждый побег. Точно так же, как куст, она возвращала в себя все чувства. Закрывала себя, суть своей души от сил, устремившихся в нее: от желания наконец обрести плоть, от желания иметь чувства. Предоставила Зеленым духам свое тело. Согласилась на то, чтобы оно подчинилось чужим приказам, позволила собственным рукам жадно ощупать свое тело.

Ливианна утратила какое бы то ни было чувство времени, а духи заставляли ее потягиваться, танцевать, резали руки мечом, пробовали на вкус теплую кровь. Наконец она почувствовала жгучую жажду и согласилась на то, чтобы то зерно шиповника, в которое она себя превратила, снова проросло. Зеленые духи не сопротивлялись. Понимая, что они лишь гости в ее теле, не стали спорить, когда Ливианна вырастила розовый куст до полного размера, снова завладела своими конечностями и чувствами.

Так же, как Зеленые духи увидели все ее тайные воспоминания, так и она теперь знала о судьбе духов. Они были слишком близко к Нангог, когда из груди ее вырвали сердце. Они пришли сюда не по своей воле. Им потребовалось слишком много времени, чтобы понять, что произошло. И вместе с пониманием родилась ярость. Ярость по отношению к девантарам, причинившим Нангог такую боль и ставшим такими недосягаемыми для Зеленых духов. Поэтому они направили свой гнев на детей человеческих, которых боги защищать не стали. Девантары хотели, чтобы эта долина стала местом проклятым, чтобы его избегали. Зеленые духи прекрасно осознавали, что их используют для достижения этой цели, и несмотря на это, ярость их не знала границ. Их обманули, лишили права рождения и мира.

Едва не захлебываясь в ненависти духов, Ливианна полностью открыла свое сознание. Нужно пропустить через себя все эти сильные чувства, чтобы узнать, что находится за ними. Она хотела выяснить, кто забрал сердце богини и куда его унесли.

Духи были здесь всегда. Защитное заклинание мешало им покинуть долину. Они должны были знать, кто пришел. Эльфийка медленно пробиралась сквозь шипастые заросли мрачных чувств и оказалась поражена. У духов развился лишь один орган чувств, позволявший им воспринимать окружающий мир: у них было Незримое око! Они видели только магический мир. Ауры живых существ и огромную магическую паутину, пронизывавшую все и соединявшую между собой все.

Эльфийка нырнула в их воспоминания: крупные, похожие на людей фигуры, окруженные сильными золотыми аурами, пришли и забрали кристалл-сердце Нангог. Девантары? Возможно! Но небесные змеи будут выглядеть точно так же, если примут облик эльфов и если смотреть на них Незримым оком. Зеленые духи не знали, куда унесли сердце их богини.

Ливианна вздохнула. Поражение окончательно. Миссия провалена. Она рухнула на колени рядом со стеллажом. Это конец. Она опоздала. У Зеленых духов не было чувства времени, поэтому было совершенно неясно, сколько времени прошло с тех пор, как забрали сердце. Но Ливианна была уверена, что прошло не больше пары недель. Сердце Нангог покоилось здесь много столетий! И она опоздала всего на несколько недель, быть может, даже дней. Но все это вряд ли будет интересно Золотому. Если она скажет ему, что потерпела неудачу, он не станет слушать оправданий.

Эльфийка закрыла глаза, собралась. Никогда в жизни она не сдавалась просто так. Ни во время выполнения поручений Золотого, ни в своем стремлении родить идеального ребенка. Как часто она разочаровывалась. И, несмотря на это, пыталась снова и снова: зачать ребенка, который изменит мир. Первого в новой расе эльфов. Идеального во всех отношениях ребенка.

Сжав кулаки, Ливианна решительно открыла глаза. Она не сдастся так просто. Быть может, есть след, какой-то знак, который подскажет ей, куда девантары отнесли это драгоценнейшее из всех сокровищ. Она встала и теперь, когда Зеленые духи были у нее внутри и не мешали осмотреться, стала внимательно оглядывать окутанную синими сумерками пещеру. На стенах были картины, изображающие девантаров. Некоторых Ливианна узнала: Львиноголового, крылатую Ишту и Великого медведя, почитаемого жителями Друсны. Все остальные были незнакомы. Пламенный человек и фигура, состоявшая, казалось, из одного лишь света. Рельефы изображали, каким образом девантары принесли сюда сердце Нангог. Смотреть на это бесполезно. Огорченная эльфийка вышла из сокровищницы и снова оказалась в пещере побольше. Здесь ей тоже пришлось подойти вплотную к расписанным стенам, из которых сочился жутковатый синий свет, чтобы разглядеть что бы то ни было.

Работа над рельефами была не окончена. Может быть, из-за Зеленых духов? Что здесь случилось?

И духи внутри услышали ее. Перед внутренним взором эльфийки возникла яркая картинка. Может быть, они снова показывают ей комнату для сердца, в которой она только что была? Там было что-то с сильной аурой, и оно мягко пульсировало. Затем показалась фигура. Эту фигуру окружало колышущееся красное свечение. Девантар… Им правили гнев и страх. И он казался странным. Что у него за спиной? Крылья? У Ливианны перехватило дух, когда она увидела, как Крылатая отломила от сердца-кристалла кусок и скрылась с ним. Может быть, по этой причине сердце перестало существовать? Может быть, девантары разбили его на мелкие кусочки?

Духи в Ливианне словно бы встали на дыбы. Внезапно вокруг показались слабые ауры. Люди? Кажется, они сражаются. Некоторые просто угасали.

Ливианна поняла, что духи показывают ей прошлое. Казалось, она очутилась в эпицентре тех событий. Эльфийка переступила через опрокинутые леса. Камешки, старые палки и тонкие кости трещали под ее ступнями. Духи вели ее к одной из крупных колонн в центре пещеры. Она тоже была покрыта вырезанными в камне изображениями. Рельефы в этой пещере когда-то были красочными. На одной картине были изображены крылатые люди, сидящие на ветвях огромного дерева, на другой картине — большой флот, вокруг кораблей в волнах пляшут различные морские обитатели. Почти все картины получили повреждения. После увиденного в долине Ливианна отлично представляла себе, как ремесленники, обезумев, рушили ударами молота плоды своего труда за много лет.

Духи заставили ее поднять руку и указали на картину, находящуюся примерно в шаге над ней. На ней Ишта занесла копье, намереваясь вот-вот пронзить кого-то. Девантар мрачно глядела вниз. Но кто был ее противником — неизвестно. Это изображение люди разрушили с особенной тщательностью. От картины ничего не осталось.

Зеленые духи снова вернули ей контроль над телом. Теперь они пытались показать ей, что произошло, образами, сотканными из аур и света — такими, какими видели мир они.

Произошло это когда рабочие отдыхали. В большой зал пещеры вошел девантар. Из пальцев ее испускались лучи ослепительно-красного света. Ишта наклонилась, коснулась одного из спящих, и тугая сеть красных силовых линий сомкнулась вокруг его головы. Девантар заколдовала каменотесов одного за другим, наложила на них заклинания. Образы в душе у Ливианны были настолько яркими, что она снова увидела умерших как светящиеся фигуры, находящиеся в зале. Эльфийка видела, как первый скульптор поднялся со своего ложа, взял в руки острый молот и вонзил его глубоко в череп своего спящего соседа. Потом, сжимая в руках инструмент, подошел к стене и нанес удар по рельефу. Тем временем Ишта носилась среди спящих, одаривая несчастных черными заклинаниями.

Грохот молота, яростно колотившего по рельефу, разбудил спящих. Ливианна все это видела, но не слышала ни единого звука. То была немая трагедия… Ауры большинства людей сверкали золотом, пока они творили. То были простые, честные ремесленники, гордившиеся тем, что трудятся на благо богов. Проснувшись к увидев разрушения, они поначалу растерялись.

Ливианна видела, как они стали звать своего товарища, как подбежали к нему, пытаясь остановить. Вскоре ярко-красный свет праведного гнева стал преобладающим цветом в их аурах. А когда первый из них пал под ударом молота, он превратился в темно-красный свет слепой ненависти. В зале завязался ожесточенный бой. Ложась отдыхать, они были еще друзьями, товарищами, дружили много лун, а теперь нападали друг на друга.

Ишта же занялась тем рельефом, перед которым стояла сейчас Ливианна. Должно быть, она приняла человеческий облик, поскольку никто из дерущихся каменотесов не обращал на нее внимания. Точно направленными ударами она уничтожила нижнюю часть каменного изображения, опустилась на колени, чтобы продолжить колотить по осколкам на полу. Уничтожала она неторопливо. Когда она поднялась с колен, сражение в зале уже начало стихать. Большинство детей человеческих лежали на земле. Ливианна видела, как меркнут их ауры, как их покидает жизнь. Но Ишта пошла в комнату сердца и соблазнила Зеленых духов, предложив им полакомиться детьми человеческими. Показала им, как можно отнять силу жизни, как питаться ненавистью или страхом. Ливианна чувствовала то, что чувствовали тогда Зеленые духи… Их опьянение, возможность выплеснуть так долго сдерживаемый гнев. У них не было тел, и ненависть их была абстрактной; была словом без содержания. Но Ишта научила их питаться чувствами детей человеческих. Девантару было все равно, как страдали люди, которых она должна была бы защищать. А духи испытывали экстаз, они пили ауры тех несчастных, кто был еще жив, стирали ту силу, что соединяла их с магической сетью, учились смущать разум простых людей, заставляли их совершать ужасные злодеяния. Поначалу некоторые духи испытывали отвращение к подобным действиям, но то, что они отнимали у детей человеческих, было для них слишком сладким ядом. Однажды отведав сильных чувств, они уже не могли отказаться от этого.

Теперь Ливианна поняла все: именно Ишта создала ужасы этой долины. Она использовала для этого как людей, так и души нерожденных детей Нангог, чтобы стереть собственные следы. Сама же Ишта удалилась прежде, чем закончилась бойня в большом зале. Девантары не стали сдерживать Зеленых духов, не говоря уже о том, чтобы наказывать ее, но с тех пор один из них день и ночь сторожил кристальное сердце. Никто из девантаров не вступался, когда в долину приходили люди и обрекали себя на гибель. Они не защищали детей человеческих, лишь наблюдая за их страданиями и терзаниями.

Ливианна заморгала; покачала головой, словно это могло помочь прогнать образы, только что занимавшие все её мысли. Зеленые духи действительно отступили из ее сознания. Она чувствовала их присутствие, но они уже не делились с ней воспоминаниями, уважая желание эльфийки снова стать хозяйкой своих чувств и мыслей.

Та опустилась на колени и стала разглядывать осколки у подножия колонны. Большинство из них были не больше ногтя, а поскольку рельеф изначально был сделан не очень хорошо, из этих фрагментов практически ничего нельзя было составить. На одном кусочке подлиннее можно было разглядеть не то кинжал, не то наконечник копья. Или это клык? На другом фрагменте, размером не больше ее ладони, на камне виднелся неровный чешуйчатый узор. Это могла быть рыба, или же плохо нарисованная чешуйчатая броня. Может быть, даже дракон.

После тех недель, что она провела в храмовых архивах Золотого города, Ливианна знала историю Ишты, убийцы дракона. Когда-то ее сестра Анату подружилась с одним из небесных змеев. Возможно, Анату и Пурпурный даже стали любовниками, хотя Ливианна не могла представить себе, чтобы один из князей-драконов влюбился в девантара Узнав об этом, Ишта в гневе убила Пурпурного и взяла в плен Анату, чтобы навеки заточить сестру в Желтой башне.

Может быть, на колонне было изображено, как Ишта пронзает копьем Пурпурного? Поднятая рука с опускающимся вниз копьем вполне вписывалась в историю. Но зачем же девантару понадобилось разрушать барельеф? Эта история была известна во всем мире. Что же было здесь нарисовано такого, чего не должны были видеть ее братья и сестры?

Зеленые духи не могли помочь ей, не могли ответить на вопрос. Изображение хоть и могло обладать слабенькой аурой, и было вплетено в магическую сеть, но все было слишком абстрактно, чтобы делать какие-то выводы.

Ливианна снова перевела взгляд на изображение девантара. Эта поза, да и сам рисунок — Ишта с занесенным копьем — показались ей знакомыми. Она видела ее в храме в Нангоге. Но и здесь, только в другом месте. Где же?

Эльфийка задумчиво поднялась. Для начала она решила выйти из пещеры и побыстрее покинуть Запретную долину. Слишком долго пробыла она в этом мрачном месте. Теперь, после того, как она приняла в себя Зеленых духов, спустя столько веков, долина наконец-то станет спокойным местом.

Дойдя до стены, Ливианна увидела, что утро осторожно касается серебристыми пальцами вершин горного хребта. Что это там, среди сосен? Эльфийка недоверчиво обвела взглядом лес, высившийся на склоне горы над нею. В утреннем свете деревья отбрасывали длинные тени. Увидев, как среди рыжих стволов мелькнула сойка, она перевела дух. Просто птица.

Поспешно вернувшись к колеснице, Ливианна села в нее, не оглядываясь. В Альвенмарк возвращаться нельзя — она не могла предстать перед Золотым как неудачница! Если уж она не может принести ему сердце Нангог, то уж хотя бы разведает тайну, которую так тщательно старалась сберечь Ишта. Поспешно уносясь прочь, эльфийка вспомнила, где она уже видела победоносную Ишту. В лесах Друсны, на обвитом плющом камне неподалеку от Священной рощи. Может быть, там удастся увидеть то, что было разрушено здесь. Но почему камень с изображением Ишты находится в Друсне, у святыни Великого медведя, девантара лесной страны?

Последняя война

Ашот окинул взглядом тяжелый, поддерживаемый выкрашенными красной краской кедровыми балками потолок просторной комнаты, куда вызвал его Аарон, затем дюжины столов, на которых громоздились глиняные таблички и карты. Каждый день бессмертный проводил здесь по нескольку часов, занимаясь делами, которым должен был посвящать себя его дворецкий Матаан. Но Аарон хотел знать обо всем, что происходит в его империи. Он интересовался налогами, задержками при строительстве плотины на Амуре, далеко на востоке империи, жалобами девушек легкого поведения из Урата, которым запретили входить в караван-сараи, состоянием урожая и историями о диком кабане-убийце, бесчинствовавшем в горах неподалеку от Калидона, на побережье айолийского моря. Несмотря на то что он проводил больше времени со всеми этими текстами, чем было бы полезно человеку — даже если он бессмертный — его физическое и душевное состояние за последние месяцы существенно улучшилось.

Наступило то, на что никто во дворце уже не рассчитывал — с тех пор, как бессмертный распустил свой гарем и стал целомудренным, как священник. Казалось, Аарон влюбился. Да в кого — в кухарку! Ее звали Кирум, и несмотря на то что Аарон пытался вести себя осторожно, ее имя было у всех на устах, и с каждым днем болтали все больше и больше. Только вот сегодня утром гофмейстер Матаан ввел его в курс новейших слухов.

Оба они беспокоились об Аароне, несмотря на то, что общение с девушкой явно было на пользу правителю. У Кирум не было прошлого, она появилась из ниоткуда, нанялась выполнять самую грязную работу на дворцовой кухне. Аарон никогда не встретился бы с ней, если бы ее не привели к нему для вынесения приговора: она вывернула руку его личному повару Махуту, разбила о голову королевского дегустатора амфору и поколотила еще нескольких поварят. Ашот не представлял себе, что Аарон нашел в этой фурии. Сама она утверждала, что родом из Нари. Матаан осторожно навел справки — никто не знал никакой Кирум из Нари.

То есть она втерлась в доверие к бессмертному с помощью лжи. Возможно, девушку послали его враги: слишком многие желали лишить повелителя жизни. И несмотря на то, что Аарон и слышать не хотел об этом, в лучшем случае она оказывалась шпионом, а возможно, и наемной убийцей. Они с Матааном устроят так, чтобы она просто исчезла.

Аарон сидел, склонившись над деревянной рамкой размером не больше ладони, на которую был нанесен слой пчелиного воска, и негромко бормотал что-то себе под нос, затем вдруг выругался, раздавил текст на дощечке большим пальцем и снова начал царапать значки грифелем из слоновой кости.

Ашот внимательно наблюдал за Аароном. В таком взволнованном состоянии он не видел бессмертного на протяжении вот уже нескольких недель.

— Вот они, — воскликнул Аарон. — Наконец-то я нашел их: нужные слова! — Он встал и подошел к Ашоту. — И ты будешь первым, кто прочтет их, поскольку среди всех ошивающихся при дворе ты единственный, осмеливаешься говорить мне то, что думаешь, прямо в лицо.

Ашот окинул взглядом восковую дощечку, которую протянул ему Аарон. Почерк был неровным, словно бы слова выводились поспешно, но подобраны были хорошо. Ашот прочел то, что, судя по всему, должно было стать проектом нового закона, и у него захватило дух.

— Вы не можете сделать этого, великий! — в недоумении прошептал он, пробегая во второй раз глазами по строчкам. — Вы хотите на два года призвать к оружию всех мужчин, достигших семнадцатилетнего возраста?

Аарон серьезно кивнул.

— И всех мужчин постарше, кто готов встать под львиный штандарт за золотой от вербовщика.

— Вы… — Ашот положил дощечку на стол. — Империи нужны эти люди. Они станут писарями, крестьянами, пекарями, служителями храмов, торговцами…

— Сначала все они побудут воинами, — твердо ответил бессмертный. — И так будет не только здесь. Этот закон будет иметь силу во всех семи империях. Так было решено, таково желание богов. И да будет так! Молодежь нашего мира возвысится. Бок о бок отправятся они на последнюю войну, чтобы затем даровать всем живущим вечный мир. Если мы готовы принести эту последнюю жертву, начнется золотой век.

Глаза Аарона сверкали, словно его снедала лихорадка, голос срывался, но он продолжал говорить. Эта идея, нашептанная богами, захватила его целиком. Ашот задумался, было ли то же самое с другими бессмертными? Аарон всегда был склонен к увлечению необычными идеями по улучшению мира. Ашоту невольно вспомнился друг прежних времен, Артакс — он был точно таким же. Они бы отлично поладили. Вот только Артакс сгинул в Нангоге много лет назад.

Ашот воспользовался своим новым положением при власти, чтобы навести справки о друге своей юности. Артакс бросил свои поля в Нангоге и исчез в лесах. Возможно, его забрали Зеленые духи, как и многих других.

— Сомневаешься? — спросил Аарон. Голос его звучал так, словно он говорил с упрямым ребенком.

— Как можно не сомневаться, если я вижу, что все силы целого мира направлены на одну цель: на войну? Все станет другим, не таким, как мы привыкли. И народ тебя за это любить не станет. Матери будут прятать сыновей от твоих вербовщиков, писать твое имя на свинцовых дощечках для проклятий и молиться богам, чтобы все беды этого мира обрушились на твою голову.

— Я знаю, — огорченно кивнул головой бессмертный, неосознанно проводя рукой по длинной, тщательно завитой бороде. — Такова цена свободы.

— Почему? — возмутился Ашот, — Что стоит того, чтобы приносить ему в жертву молодежь целого мира?

— Мир без войн. Таков будет наш дар молодежи будущего, — Аарон глубоко вздохнул. — Думаешь, мне нравится вести войну? Думаешь, мне легко издавать такой закон? — Он махнул рукой, указав на лежавшую на столе, за которым ом работал, восковую дощечку. — Я знаю, что принесет это в будущем. Будут разрушены жизни тысяч и тысяч людей. Я так надеялся, что встреча бессмертных сможет предотвратить все войны нашего мира. Я хотел, чтобы был мир, где могущественные люди решают свои разногласия путем переговоров. Или, в худшем случае, в ходе дуэли. Но нападение на Зелинунт изменило все. Все станет совсем не таким, как раньше. Ты понимаешь, что драконы пытались убить наших богов? И всех бессмертных, и всех их важнейших придворных вместе с ними? Весь наш мир погрузился бы в эпоху мрака, если бы мы, как было запланировано, явились в город на великий праздник. Драконы превратили бы все народы человеческие в своих рабов. И они попытаются сделать это снова.

Нет, Ашот не забыл ужасный небесный огонь над Зелинунтом. Тот, кто смотрел прямо на луч обжигающе-яркого пламени, ослеп. В течение одного удара сердца был уничтожен целый город. Никто из тех, кто был там, никогда не сможет забыть случившееся в тот день. Уже не первую неделю эту историю рассказывали во всех семи королевствах. Она достигнет ушей жителей даже самых отдаленных уголков Дайи.

— Что мы, люди, можем сделать против божественных драконов? — негромко произнес он. — Ты хочешь, чтобы наши воины шли строем в пламя?

— С нами будут боги, Ашот. В этот час Длиннорукий уже стоит в кузнице. После гибели Зелинунта он почти не спал. Он подарит нам новое оружие. Оружие, которое будет нести смерть драконам и их детям демонов. Мы не будем сидеть, сложа руки, пока они устроят нам второй Зелинунт.

Ашот не мог понять этого лихорадочного воодушевления своего правителя. Но ведь он просто крестьянин, по прихоти судьбы ставший капитаном лейб-гвардии бессмертного.

— Мы пойдем в мир детей демонов? — хриплым голосом переспросил он, и, произнося эти слова, он почувствовал, как внутри у него все заливает холодом.

— Нет, план не таков, — казалось, даже Аарон испугался идеи отправиться на родину демонов. — Мы будем сражаться в Нангоге. Сначала мы победим те порождения кошмаров, которые населили леса и восстали на кладбищах. Этих бестий, наполовину людей, наполовину животных, сеющих страх и ужас, — он сжал руки в кулаки. — Поверь мне, я боюсь этой войны и цены, которую придется заплатить, Ашот. Нам нельзя было перебираться в Нангог. Это была ошибка, допущенная нашими предками. Вот только нам нужны злаки и мясо, которые дает этот мир. И нам решать, станем ли мы сражаться за него и принесем в жертву нашу молодежь или же сдадимся и целое десятилетие будем страдать от голода, и будем вынуждены наблюдать, как зимой будут умирать старики, больные, маленькие дети и другие, истощенные до состояния скелета, и не сможем сделать ничего, кроме как наблюдать, как они гибнут. Ты ведь родом из бедной деревни, Ашот. Ты знаешь, что такое голод. Ты уже видел его. Видел, как ожесточившиеся мужчины выносят на рассвете на кладбище маленькие свертки, хороня своих первенцев… Я не могу повести свой народ этим путем, Ашот. По крайней мере, пока у меня хватит сил держать в руках меч и противиться судьбе.

— Вы помните нападение на храмовый квартал Цапоте, повелитель?

Бессмертный наморщил лоб.

— Конечно.

— А убитых воинов-цапотцев, которых мы нашли? Тех жутких зверолюдей? Воинов, которые остановили колесницы Муватты на высокогорной равнине Куш, хотя люди бессмертного превосходили их по численности не менее чем в двадцать раз. Люди-ягуары из Цапоте — лучшие воины этого мира. А дети демонов убили их, — Ашот щелкнул пальцами. — Просто убили. Скажите мне, господин, как же мне вести людей в бой против непобедимых демонов? Что может остановить их?

На миг Аарон словно бы снова рассердился. Стиснул губы, бросил на него колкий взгляд.

— Именно эти вопросы и делают тебя столь ценным советником. Вопросы, которые остальные не осмеливаются задать. И я отвечу тебе честно. Мы думаем, что дети демонов придут в Нангог, чтобы помочь Зеленым духам и тем появившимся вновь чудовищам. Мы должны как можно скорее прогнать чудовищ, которые ждут нас там. Мы должны стать сильнее. Должны обучить своих воинов, и когда придут демоны, Нангог для них станет словно бы полон барханов. Каждая отдельная песчинка сама по себе слаба. Их сила в количестве, и таков наш план — превратить обычный песок в барханы.

Ашот покачал головой.

— Это же просто слова. Я все еще не понимаю, каков план. Что именно превратит нас из обычных песчинок в смертоносные барханы?

— Наша готовность отдать десять жизней за одного мертвого демона. Двадцать, если будет нужно… В конце концов непобедимыми нас сделает именно наше количество, — Аарон побледнел, но в чертах его лица по-прежнему читалась решимость, из-за которой в душе Ашота умерла какая бы то ни было надежда на то, что правитель откажется от своего убийственного плана.

— Вы выбрали не тот образ, бессмертный, — с горечью произнес капитан. — Песчаная равнина — это так чистенько. Но вы решили утопить демонов и чудовищ Нангога в крови своих подданных. Как вы можете ковать днем такие планы, а ночью развлекаться со своей кухаркой? В какого человека вы превратились? Когда вы лишились души? — Стоило Ашоту произнести эти слова, как он пожалел об этом. Не содержания, он говорил правду, но цены, которую придется заплатить за это, воин опасался.

К его огромному удивлению, бессмертный был спокоен, лишь пристально поглядел на него. Во взгляде правителя не было даже укора.

— У тебя есть мечта, друг мой?

Ашот растерялся.

— Не понимаю…

— Есть у тебя что-то, чего ты непременно хочешь добиться в жизни? Что-то, о чем ты думаешь, прежде чем уснуть, и первое, что приходит в голову, когда ты просыпаешься? Что-то, что зажигает тебя, делает жизнь богаче и придает ей цель?

Капитан помедлил, хотя ответить мог сразу. Именно его служба бессмертному наполняла жизнь смыслом. Он не мечтал о женщине, о власти или богатстве. Иногда, ложась ночью спать, оставляя позади все обязанности, он чувствовал, что жизнь его пуста, и от этого становилось больно.

— Я не мечтаю, — раздраженно ответил он, догадываясь, что такого ответа Аарон и ожидал. — Я твердо стою обеими Ногами на земле.

Правитель улыбнулся.

— Да, это часть проблемы. Ты стоишь. В твоей жизни нет движения. Ты смирился с миром в том виде, в каком он есть. А я хочу изменить его. Хочу сделать его лучше. Хочу превратить его в такое место, где не будут угнетать слабых. Где крестьянин и сатрап равны перед законом. Местом, где нет ненависти и эксплуатации. Мы в силах изменять мир, в котором живем. Возможно, это ошибка— отправляться в Нангог и не удовлетворяться миром, который был дарован нам богами с самого начала времен… Я не могу обратить время вспять, не навлекая на свой народ огромной беды, поэтому иду вперед. Мы должны сделать мир Нангог безопасным и позаботиться о том, чтобы с неба не обрушился столп пламени, чтобы в мгновение ока обратить в пепел целый город и его обитателей. И когда эта цель будет достигнута, воцарится мир и справедливость. Я приложу максимум усилий, чтобы достичь этого, — правитель взял в руки дощечку, которую Ашот положил на стол. — Отнеси это писарям. Каждый сатрап, каждый свободный город и каждый крупный храм должны получить копию с нее и привести в исполнение новый закон.

Капитан принял дощечку. Он знал, что правитель не станет больше слушать его, и в подавленном настроении удалился, а Аарон тем временем вышел на террасу через двустворчатую дверь, и стал смотреть на серое небо. Казалось, он бесконечно одинок, и его мечта в первую очередь оборачивалась кошмаром.

Кирум

Ашот поспешно спускался по длинному коридору, ведущему из личных покоев бессмертного к Львиному двору. Стены были украшены фресками, изображавшими речной пейзаж. Кроме того, были на них и изображения бессмертного на охоте в высоком тростнике, перемежающемся с лилиями. Он то преследовал льва, то охотился на уток, то просто сидел у реки, в то время как его наложницы в прозрачных одеждах играли для него на кифарах и пузатых флейтах, а одна, обнаженная рыжеволосая красавица, танцевала под аккомпанемент товарок. Ашот задумался, насколько давно миновали те дни. Он никогда не видел, чтобы бессмертный Аарон, предавался праздности. Эта кухарка из Нари была единственной слабостью, которую позволял себе правитель.

Услышав тяжелые шаги, сопровождаемые постукиванием, капитан поднял голову. Со двора в коридор вошел Матаан. Сейчас гофмейстер был похож скорее на тень прежнего себя. Худощавый высокий мужчина, тяжело опирающийся на палку. Мышцы словно растаяли, и сейчас вряд ли кто-то сказал-бы, что когда-то этот мужчина был воином. А ведь не прошло и года с тех пор, как он бросился наперерез бессмертному и защитил его своим телом от смертоносного удара — в Каменном гнезде, последнем прибежище Элеазара, предателя и сатрапа Нари.

— Как он? — поинтересовался Матаан, поравнявшись с воином.

Вместо ответа Ашот протянул ему проект нового закона. Гофмейстер пробежал глазами по строкам и кивнул.

— Неужели ты согласен с ним, Матаан?

— Разве у бессмертного есть выбор? Эта война была навязана нам драконами. В этом законе я вижу его благородный дух, сияющий подобно маяку даже в самые трудные времена.

Ашот не поверил своим ушам.

— Ты же представляешь себе, что нас ждет. Мы поведем наших юношей на бойню. Не знаю, что такого чудесного ты видишь в этом законе.

— Нет никаких исключений. Он прост и ясен. Идти должен всякий, будь он сыном сатрапа или нищего. И все начинают с одного и того же ранга. Помочь сделать карьеру могут лишь мужество и умение. В этих строках я вижу все его прежние идеи. Он изменит нашу империю.

Теперь глаза Матаана блестели почти так же, как у бессмертного, когда он говорил о своих планах.

— В этот час начинается рождение новой империи. И как во время всяких родов, здесь тоже льется кровь.

— Не так давно именно ты предупреждал его относительно этих идей, — раздраженно напомнил Ашот. — Ты предвидел, что сатрапы восстанут против него, и именно так и случилось. И кто заплатил за это? — Он холодно смерил взглядом изможденного воина, от которого осталась лишь кожа да кости. — Что заставляет именно тебя радоваться этому безумию?

— Я видел, как боги призвали его, первого среди людей, в Желтую башню, чтобы выслушать, что он скажет. Я был свидетелем того, как ему удалось собрать всех бессмертных вместе, чтобы провести совещание относительно нового миропорядка. А еще я был свидетелем того, что он предвидел попытку драконов уничтожить всех. Он не такой человек, как я или ты. Мы не имеем права мерить его своей меркой. У него есть планы…

— У меня тоже! Ты еще помнишь ужасы, виденные нами на равнине Куш? Эта битва была безобидной детской дракой по сравнению с тем, что ждет нас. Драконы пошлют детей демонов и одним богам ведомо, что еще. Как нам победить в такой войне?

— Вера — лишь первый шаг, — непоколебимо произнес Матаан. — А я в бессмертного верю. Вместе с воинами, набранными из числа крестьян, он одолел сильнейшее войско на Дайе. Этот человек способен совладать и с демонами, и с драконами. Кто, если не он? Я буду верно стоять с ним рядом, когда начнется этот бой.

— А я останусь хотя бы ради того, чтобы в этих стенах был хоть кто-то, кто может откровенно высказать ему в лицо все, что думает, — на самом деле Ашот прекрасно осознавал, что никто больше и слушать его не станет. Он видел слишком много, чтобы снова вернуться в свою деревню, в Бельбек, и надеяться на возможность обрести мир. Лучше уж находиться там, где решается судьба происходящего. Только так он может что-то сделать. В Бельбеке же он будет просто овцой, которая готовится, что ее вот-вот поведут на убой.

— Неплохая причина, чтобы остаться, — Матаан пристально поглядел на него. — Поскольку ты у нас — предостерегающий голос рассудка, то наверняка ты говорил с ним и о Кирум.

— Поскольку я у нас — голос рассудка, я в эту тему не углублялся. Неподходящий был момент для того, чтобы сказать ему, что мы о ней думаем и что он должен сделать!

Матаан хитро усмехнулся.

— И ты обвиняешь меня в малодушии?

— И кого он заподозрит первым, если она исчезнет из дворца, а перед этим один из нас прочтет ему длинную лекцию о том, как опасны шашни с кухаркой для мира в империи?

— И ты думаешь, что если мы промолчим, он не подумает на нас?

— Он добрый человек.

Взгляд Матаана стал жестким.

— Это слабость, которую мы не можем себе позволить ради него. Ему нужно взять в жены дочь одного из бессмертных. Или хотя бы дочь сатрапа, но не кухарку, о происхождении которой и без того болтает весь дворец. Только сегодня я слышал, будто она — принцесса-воин с Шелковой реки и вместе с тем — шлюха из Золотого города, а Махут, личный повар бессмертного, клянется, что она ведает травы.

Ашот вспомнил дикую драку, устроенную Кирум в дворцовой кухне и кивнул:

— В душе она точно воин…

— А ведь на кухне у нее даже оружия не было. — Матаан встревоженно покачал головой. — И именно эта баба понадобилась бессмертному в постели. Я его не понимаю! При этом я абсолютно уверен в том, что она прошла обучение пути воина, хуже того, пути наемного убийцы. В дворцовую кухню она проникла лишь затем, чтобы привлечь к себе внимание бессмертного. И что ей теперь нужно в его постели, одним лишь богам ведомо.

— А ты точно уверен, что она все выдумала? — С каждым мгновением Ашот чувствовал себя все больше не в своей тарелке. Бессмертный был ему почти другом, насколько вообще можно называть другом человека, который ближе к богам, чем к себе подобным. И теперь он стоит здесь и вместе с Матааном размышляет о том, как потушить единственную искорку радости в его жизни. Они замышляли подлость. Воин никогда не думал, что придется делать что-то настолько ужасное ради правильного поступка.

— Конечно же, она лжет! — Показалось ему, или в голосе Матаана прозвучала обида? — Гофмейстер Датамес был подобен пауку, сидевшему в невидимой паутине, раскинувшейся на всю страну. Ко мне до сих пор почти каждый день приходят с докладами шпионы, которые теперь хотят поступить на службу ко мне и которые в прошлом сотрудничали с моим предшественником. Только в Нари у меня есть священнослужитель из храмового архива, капитан лейб-гвардии сатрапа и богатый купец, которые в свою очередь используют собственные связи, чтобы поставлять мне информацию. В этом городе никогда не существовало никакой Кирум. Ее нет в списках родившихся, никто с таким именем никогда не сдавал храмовые подати, не попадался на глаза стражникам. Поверь мне, она лжет. А тот, кто ложью втирается в доверие к бессмертному, не заслуживает милосердия. Так всегда было здесь, во дворце.

Широко раскрыв глаза от удивления, Ашот уставился на Матаана. Таким он рыбацкого князя не знал.

— Что ты хочешь этим сказать?

— До падения Аарона с неба, этот дворец был совсем другим. Здесь правили страх и жестокость, — гофмейстер понизил голос до шепота. — Когда бессмертный был необузданным… — на миг он умолк, подыскивая слова, — … необузданным мужчиной, — наконец произнес он, и по его голосу было отчетливо слышно, то он не давал воли своим чувствам. — Яма со львами, большой бассейн с крокодилами… Там он приказывал казнить своих наложниц, которые утратили его расположение или же единственной ошибкой которых было то, что они стали стареть и перестали радовать взгляд бессмертного. Тогда считалось, что женщина, хоть раз делившая ложе с бессмертным, никогда не должна спать с простым мужчиной. Так куда девать этих женщин? Все это изменилось после падения с небес. И Датамес постепенно удалил со двора всех слуг, кто прежде имел дело с другим, необузданным Аароном, и подчинялся ему слишком охотно. Сегодня ты вряд ли найдешь хоть кого-то, кто мог бы рассказать о тех временах, основываясь на собственном опыте.

Ашоту доводилось слышать слухи о былых временах, но он всегда считал это ложью. Это было так непохоже на того Аарона, которого он знал.

— Откуда тебе обо всем этом известно?

— Я же сатрап, бывал на некоторых пирах… — На изможденном лице гофмейстера дрогнул мускул. — Мне было стыдно, что я служу такому правителю, и я никогда не предполагал, что он может так измениться. Он приехал ко мне. А потом мы с ним и его военачальником Джубой на рыбацкой лодке отправились ловить пиратов. Я не узнавал человека, которого прежде видел здесь, во дворце. Все изменилось. И так казалось не только мне… Падение с небес окружает какая-то тайна, и лезть в нее не стоит. После этого падения Аарон распустил свой гарем. Женщины, которые знали его по-настоящему хорошо, были удалены со двора.

Ашот растерялся. На что намекает Матаан? Даже мысли об этом — сущая ересь.

— У тебя есть доказательства тому, на что ты намекаешь?

— Только то, что все доказательства исчезли. Женщины, которые могли показать, что возможно, изменилось тело бессмертного, разосланы в самые дальние уголки империи и выданы там замуж. А одна, ее звали Айя, совершила самоубийство, прыгнув в яму со львами. Какая женщина решится на подобное? Женщины могут выпить яд или перерезать себе вены. Выбирают смерть, которая не изуродовала бы тело. Но прыгнуть в яму со львами… — Матаан покачал головой. — В это я не верю. Кто-то помог ей совершить самоубийство.

— Ты хочешь сказать, что Аарон…

— Нет, — решительно возразил Матаан. — Он никогда бы так не поступил. Это сделал кто-то другой, готовый на все, чтобы защитить бессмертного, потому что я целиком и полностью предан новому Аарону, правителю Арама, который во всех отношениях является примером для подражания. Он приносит себя в жертву, чтобы защитить империю и привести ее к новому расцвету. И мы должны быть готовы на не меньшее. Я позабочусь о Кирум.

— Что ты сделаешь?

— Найду окончательное решение, — он вздохнул, но взгляд его был по-прежнему тверд. — Ты действительно хочешь знать больше?

Ашот промолчал.

— Знаешь, что, друг мой, — продолжал Матаан, когда молчание стало давящим, — мы оба — тени бессмертного. Именно мы должны делать то, что должно оставаться в темноте, чтобы ничто не омрачало тот яркий свет, окружающий нашего правителя.

Педали, угри и сюрприз

О верхний люк угря ударилось что-то металлическое, и звук разнесся по тесной лодке, словно удар колокола, и все подняли головы в бледном свете янтаринов. Маленькая лодка стояла неподвижно. «Ну, наконец-то», — облегченно вздохнув, подумал Хорнбори. Он стоял на железной лестнице под люком и держался за рычаг, при помощи которого закрывался покрытый тонким слоем ржавчины люк. Воздух в подлодке стоил смрад от тел, и всякий раз, делая вдох, ему казалось, что язык у него покрыт какой-то шерстью.

Он энергично повернул рукоятку и толкнул люк. С первого раза тот не поддался — приржавел. Затем ему помог кто-то снаружи. Хорнбори наполовину высунулся из узкого люка. Казалось, он родился заново. Даже в отсутствие солнца здесь было гораздо больше света, чем в лодке, и карлик невольно зажмурился. Сделал первый осторожный вдох. В воздухе пахло дымом, только что оструганным деревом, раскаленным металлом, испражнениями подземных лошадок, смазкой и капустным супом. Хорнбори вдохнул глубоко и с наслаждением. Это был запах города карликов! Ничего лучше быть не может. Повеяло родиной, несмотря на то что сейчас он находился в Железных чертогах, а вовсе не в Глубоком городе.

— Эй, шевели уже своей толстой задницей! — заорал на него снизу Галар, — или получишь кулаком туда, где солнце не светит. Двигай! Мы тоже хотим выбраться из этого плавучего гроба.

— Эй, не оскорбляй мою лодку, — послышался глухой голос с кормы, где среди рычагов лежал штурман. Хорнбори ухватился обеими руками за железное кольцо, служившее ступенькой, и полностью выбрался на поверхность. Кто-то схватил его за камзол и помог подняться. Карлик по-прежнему моргал, глядя на непривычно яркий свет. Чуть покачиваясь, он встал на сходни, ведущие со скользкого корпуса угря над другими лодками — к причалу.

— Наконец-то свобода! — заорал шедший следом Галар на весь огромный зал. Постепенно Хорнбори начинал видеть отчетливее, силуэты превратились в фигуры. В гавани было полно рабочих. К причалам в несколько рядов были пришвартованы другие утри. Ему никогда еще не доводилось видеть столько подводных лодок в одном месте. На пирсах стояли воины в длинных кольчугах, встречавшие вновь прибывших. Несмотря на то что из люка не выбралась еще и половина команды, за ними уже причалил следующий уторь, теперь канатами привязывали его. Широкоплечий рабочий дока, одетый только в потрепанные штаны из грубой коричневой ткани, подскочил к лодке, постучал молотком в люк, в знак того, что команда может выходить.

Еще один, более низкий и металлический звук, похожий на удар огромного колокола, заставил Хорнбори вздрогнуть. Он оступился и свалился со сходней в щель между двумя пришвартованными угрями. Корабли слегка покачивались на волнах.

— Держись! — крикнул ему Галар и протянул руку.

Хорнбори выругался — он застрял между лодками. Несмотря на то что его ноги едва погрузились в воду, он провалился достаточно низко, чтобы покачивающиеся лодки сдавили его грудь. Он чувствовал себя мышкой в кулаке шахтера, позволившей поймать себя на горячем: при поедании его сыра. Его раздавит. В отчаянии карлик ухватился за протянутую кузнецом руку.

На лбу у Галара выступила широкая жила — настолько сильно он напрягся.

— Выдыхай, засранец! Сделай это, пока лодки не заставили тебя сделать это во второй раз.

Хорнбори пытался, но в легких давно уже не осталось воздуха. От страха он хватал ртом воздух, словно испуганная собачонка. Сейчас ему наступит конец. Просторная пещера расплывалась перед глазами…

И вдруг давление ослабло, когда прибой растянул пришвартованные угри в разные стороны. Одним рывком Хорнбори втянули на оббитый листовой медью корпус подводной лодки. Грудь и спина болели, на глазах выступили слезы. Он до сих пор толком не мог дышать.

— Мужик, не ной! Тебе еще повезло! — заявил рабочий, стоявший теперь рядом с Галаром. — Не проходит и дня, чтобы кого-нибудь не раздавило между угрями. Здесь, внизу, просто слишком тесно. Этот порт создавался не для того, чтобы вместить в себя целое войско карликов.

— Собирается войско? — недоверчиво переспросил Галар. Хорнбори тоже не поверил своим ушам. Неужели война? Неужели драконы напали на еще один город? И что будет, если небесные змеи узнают, что здесь собираются тысячи воинов-карликов? Город сожгут!

Он удрученно перевел взгляд на высокий свод пещеры, под которым тянулись струйки дыма, и у него захватило дух. На тяжелых ржавых железных цепях там висело намного больше сотни угрей. На покрытых водорослями корпусах белой краской были выведены руны. Они поднимают подводные лодки из воды, чтобы дать место для новых угрей, в портовом бассейне. По большей части это были крупные лодки, рассчитанные на экипаж от пятнадцати и до тридцати карликов. Вдалеке он увидел, как лебедкой поднимают одну из лодок. С покрытого вмятинами корпуса стекала вода. Лодка скользила вдоль массивных железных креплений, вмонтированных в свод пещеры и ударялась о корпуса других лодок, создавая гул, словно от гигантского колокола.

— Эй, подъем, нытик! — рявкнул портовый рабочий. — Вот уже новая лодка причаливает. Здесь не то место, чтобы глазеть.

Галар помог карлику подняться, бросив на него презрительный взгляд. С растрепанной, не самой густой бородой и неухоженными волосами, да с тонкими, но жилистыми руками, он производил не самое лучшее впечатление. «Может быть, поэтому он такой враждебный и странный», — подумал Хорнбори. Несмотря на то что Галар был гениальным кузнецом и алхимиком, он почти никому не нравился, за исключением разве что Нира, стрелка, и калеки Гламира, хозяина проклятой башни, пленниками которой все они были почти полгода.

— Шевелись, засранец! — . заорал теперь и Гламир, стоявший чуть позади и опиравшийся на свой костыль. Вот, он тоже перенял неуважительное обращение Галара. «Нет, — мысленно поправил сам себя Хорнбори, — Гламир тоже всегда был вонючим ублюдком-пьяницей. Он просто перенял от Галара неуважительную манеру обхождения».

Слегка прихрамывая, опираясь на кузнеца, он добрался до каменного пирса. Хорнбори по-прежнему казалось, что земля у него под ногами качается. После бесконечных дней в угре ему постоянно казалось, что он крутит педали — как бывало со всеми подводниками. Как и все его товарищи, все это время он сидел, прислонившись спиной к холодной стене лодки, и крутил педали, приводя в движение коленвал, тянувшийся вдоль всего угря. Водный винт приводила в движение мышечная сила их ног, и только это и позволяло лодке двигаться вперед. Занятие это было жалким и утомительным. Крутить педали приходилось даже прекрасной Амаласвинте. От мук избавили только малыша Фрара. Как и во время первого путешествия, он был пленником грузовой сетки под самым потолком угря. Он был единственным из команды, кому нравилось в душной лодке. Мягкое покачивание и негромкая ругань приводили ребенка в восторг. Вокруг мальчика совсем не те карлики, что нужно! Судя по всему, вырастет он и станет таким же неряхой, как Галар.

Каждый вздох отдавался в легких Хорнбори болезненным уколом. Наверное, он сломал ребро. Одно так точно!

Мрачные воины жестом подозвали их сойти с пирса и идти к ним — мимо высоченных груд различных товаров для войны. Здесь были сотни бочонков грибного и солонины, еще горы мешков муки, гороха и бобов. Из широких туннелей, выходивших в порт, доносился грохот кузнечных молотов. Карлики прошли мимо каравана истощенных, наполовину ослепших подземных пони, тащивших в порт все новые и новые припасы.

Наконец Галар утратил терпение: как так, ему просто машут ручкой и велят проходить. Схватив одного из воинов в кольчуге за грудки, он притянул его к себе. Несмотря на свою худобу, кузнец обладал просто медвежьей силой.

— Ты сейчас немедленно отведешь нас к Эйкину. Мы должны поговорить с ним как можно скорее, речь идет о жизни и смерти!

— Не думаю, что у Старца в Глубине, князя Эйкина, найдется время для такого вонючего мусорщика, как ты. Ни сегодня, никогда бы то ни было еще.

Глаза Галара засверкали тем безумным блеском, который был знаком Хорнбори еще по первой встрече с полубезумным кузнецом и который нагонял на него жуткий страх.

— Ты отведешь меня к Эйкину, если тебе важно сегодня и все последующие дни твоей жалкой жизни есть то, для чего нужно иметь зубы во рту.

Краем глаза Хорнбори увидел, что в их сторону направляется группа воинов с боевыми палицами и секирами. Просто невероятно, каким образом Галар ухитряется в первый же час в чужом городе наживать себе врагов. В принципе, он с удовольствием, посмотрел бы, как проучат вонючего кузнеца, но вполне возможно, что, когда дойдет до драки, стража не станет разбираться, кто был зачинщиком, а кто просто стоял и смотрел. Он прибыл на том же угре, что и Галар, и те неприятности, которые устроил кузнец, коснутся и его.

— Мой друг не имел в виду ничего такого…

— Что? — заорал на него воин, которого Галар медленно поднимал вверх, держа за грудки. — Что он выбьет мне зубы или что он оскорбляет Старца в Глубине? Вам конец, вы…

— Не слушай маленького труса, — прошипел Галар. — Он ничего не решает! — И с этими словами он толкнул воина прямо на гору бочонков, опасно зашатавшуюся от удара.

Гламир перенес вес на здоровую ногу и угрожающе поднял костыль. При этом по его изуродованному лицу промелькнула торжествующая улыбка. Нир передал Фрара Амаласвинте и поднял сжатые кулаки. «Почему эти безумцы так любят драться? И почему я — в самой гуще этой драки?» — в отчаянии подумал Хорнбори.

— Все это просто недоразумение, — отчаянно пролепетал он, уклоняясь от удара палицы. Те воины, которые прибежали на помощь своему товарищу, тоже не любили прояснять ситуацию словами. Не утруждаясь никакими вопросами, они сразу ринулись в драку.

Галар швырнул в них их же товарищем, который снова набросился на него, а затем, широко раскинув руки, бросился в самую гущу драки. Гламир ударил одного из секироносцев костылем по лицу. Карлик, при виде калеки с деревянной ногой замешкался на один весьма решающий миг, поплатился за свое уважение сломанным носом.

Хорнбори сжал в кулак свою неуязвимую руку и блокировал ею нанесенный вполсилы удар секирой. Несмотря на то что удар пришелся ему в запястье, эффект получился разительный. Воин, массивный светловолосый парень с красным лицом, испуганно отпрянул.

— Это… твоя рука… крепче стали…

Хорнбори знал, какое впечатление производят подобные фокусы. Даже Галар забыл о своей кровожадности, когда увидел его впервые. Тогда, в кузнице, Хорнбори случайно сунул руку в странную смесь из кобольдского сыра и драконьей крови, и это стало поворотной точкой в его жизни. Жаль только, что несмотря на все усилия, так и не удалось сделать неуязвимыми другие части его тела.

— Как видишь, оружие не может причинить мне вреда, — с наигранным спокойствием в голосе произнес Хорнбори. — Как думаешь, что может сделать этот кулак, если я по-настоящему разозлюсь?

— Это драконоборцы! — крикнул карлик, что так любил помахать секирой. — Остановитесь! Драконоборцы вернулись!

Клубок дерущихся тут же рассыпался. У Галара под глазом был синяк, Гламир лежал на полу, но как раз пнул набросившегося на него карлика своей деревянной ногой в самое дорогое для него место. Судя по виду обоих, им было жаль, что драка так внезапно завершилась.

Амаласвинта сунула ребенка обратно Ниру и что-то прошипела на ухо одному из драчунов.

— Ты… — недоуменно прошептал он.

— Вот именно, — самоуверенно произнес он. — Я Амаласвинта, которая всегда была желанным гостем за столом вашего князя. Амаласвинта, которой принадлежит свой собственный туннель в Железных чертогах, две из наиболее прибыльных жил в этих краях, а также битком набитая пещера-склад, один из причалов в этом порту и семнадцать этих чертовых угрей, в которых я, пожалуй, больше никогда в жизни не захочу провести и часа.

Несмотря на то что ее красное платье сильно пострадало во время путешествия и пахла она, как может пахнуть карлик, проведя две недели в одном угре с потными карликами, ей удалось заставить всех забыть об этой и предстать в облике княгини.

— Кроме того, я уверена, что Эйкин, Старец в Глубине, оценит, если вы не станете болтать о том, какие гости прибыли в город. Если небесные змей узнают, кто находится в Железных чертогах, это место тоже постигнет судьба Глубокого города.

Слова Амаласвинты произвели совершенно неизгладимое впечатление. Секироносец отозвал своих товарищей, и в его взгляде теперь смешались восхищение и страх. Все карлики мечтали о том, чтобы спустить тиранов с небес, но еще больше боялись за это расплачиваться.

— Я подыщу вам квартиру, — пробормотал светловолосый воин, который еще только что собирался зарубить Хорнбори секирой. — И пошлю гонца к Эйкину. Я… прошу прощения…

— Да ладно, — Галар отмахнулся. — Квартира нам не нужна. Мы расположимся в туннеле Амаласвинты и…

— Ну уж нет! — зашипела женщина. — Довольно времени я провела с дюжиной похотливых карликов в одном вонючем бочонке. И никто из вас не отводил взгляд, если мне нужно было сходить на горшок. Наоборот, у вас глаза едва не вываливались из орбит. Что до меня, то я никого из вас не хочу больше видеть!

— Не заводись ты так, милочка, — Гламир снова поднялся на ноги и облизнул губы. — Наверное, ты забыла о наших прекрасных совместных часах, проведенных в моей башне. Хоть меня-то стоит пригласить в свой туннель. Я ведь всего одним глазом смотрел, когда ты ходила на горшок, — и в доказательство своих слов он поднял повязку, под которой открылся взору покрытый шрамами провал на месте его правого глаза.

— Ты последний, кто переступит порог вместе со мной. Рассказывайте друг другу о своих фантазиях. Правда заключается в том, что я ни с кем из вас не делила постель, вы, вонючие, никчемные отморозки, — и с этими словами она удалилась. Никто из стражников даже не попытался ее остановить.

Хорнбори смотрел ей вслед с удивлением и вместе с тем с облегчением. Он был совершенно уверен в том, что она спала с Гламиром. Как же хорошо, что он ошибался. Солгала она только насчет него. Ему дважды удалось охмурить красавицу. Но кто может устоять перед таким роскошным мужчиной, как он?

Светловолосый воин велел им следовать за ним. Поначалу он пытался расспросить Гламира и Галара о схватке с драконами, но оба они были в мрачном настроении и не произнесли ни слова. Поэтому рассказы о героических поступках взял на себя Хорнбори, тщательно стараясь представить себя в выгодном свете. То и дело он ловил на себе убийственные взгляды Галара, но карлик не мешал рассказывать ему о битве за Глубокий город. Вскоре они добрались до штольни, которая, судя по всему, временами служила импровизированным складом. Рядом с погнутыми кирками и сломанными древками валялись сотни пустых, отвердевших от грязи мешков из-под угля. Судя по расположению, их уже использовали в качестве импровизированных постелей.

Проводник многословно извинялся за то, что так быстро не удалось найти более подходящего ночлега, но Хорнбори лишь отмахнулся. Все лучше, чем в угре.

— А почему созывают войска? — мимоходом поинтересовался Галар, развалившись на куче старых мешков.

Воин растерялся.

— Вы что, действительно ничего не слышали? Объявлена мобилизация детей альвов всех народностей. Грядет великая война в Нангоге. Судя по всему, дети человеческие планируют начать оттуда наступление на Альвенмарк. Мы непременно должны опередить их.

— Было бы неплохо, если бы драконы получили пинка под зад, — заявил Гламир, поковырявшись костылем в ворохе мешков и выгнав оттуда двух крыс.

— Но они на этом не остановятся, — проникновенным тоном воскликнул их сопровождающий. — Сначала им будет нужен только Нангог, но вскоре они замахнутся и на наш мир и наше зерно, на наши стада и шахты. Они же словно орда троллей-мародеров, только в тысячу раз хуже, потому что их возглавляют князья-демоны.

Нангог! Более далекого места Хорнбори не мог себе представить. Мир, о котором он слышал лишь пару историй, больше похожих на сказки. И там им предстоит сражаться? Иначе дети человеческие заявятся в Альвенмарк? Совершенно невероятно.

Однако карлик знал толк во лжи. Эта была продумана настолько скверно, что скорее всего в конце концов окажется правдой. Ложь готовят получше!

— И мы будем сражаться вместе с кобольдами и троллями. Может, еще ко всему прочему, и с драконниками, которые убили наших родственников?

— Небесные змеи решили, что нужно забыть о разногласиях и вражде до тех пор, пока не закончится эта война, — торжественным тоном произнес блондин. Судя по всему, в его лице рассказанная драконниками история оказалась подобна зерну, упавшему на благодатную почву. — Мы будем сражаться бок о бок. Между народами Альвенмарка будет мир, пока мы не освободим Нангог и не победим людей, не проучим их настолько, что они и думать забудут о том, что хотели нас завоевать.

Гламир отрыгнул и повалился на мешки из-под угля. Тут уж Хорнбори решил, что в качестве исключения дальше он промолчит. Скоро они предстанут перед здешним князем и тогда узнают, в чем дело, а не будут выслушивать сказки, которыми карликам морочат головы, чтобы повести их на убой.

Гораздо важнее, чем весь этот бред, сейчас найти место, где можно выкупаться. Хорнбори было противно вонять как Гламир, Галар, Нир и Фрар со своими вечно обосранными пеленками. Кроме того, он уже несколько лун не обрабатывал бороду хорошим маслом и не завивал ее. Как же надоело выглядеть оборванцем. Он — Хорнбори Драконоборец, знаменитость всех подземных городов, и ради своей славы он должен выглядеть как герой. А от героев не воняет!

Гость

Проснувшись, Амаласвинта не сразу вспомнила, где находится. Все хорошо! Наконец-то, после стольких лун. Она лежит в мягкой постели, простыни слегка пахнут розовым маслом. В фонаре из разноцветного стекла горит свеча, погружая ее спальню в приятный, приглушенный свет. Женщина с удивлением обнаружила, что все еще одета в свое красное платье, которое не снимала на протяжении всего путешествия. К нему прилипли все неприятные запахи и дурные воспоминания. Нужно будет приказать сжечь его, чтобы никогда его больше не видеть!

Убрала руки за голову, вытянула ноги. Здорово, когда места достаточно. Пройдет немало времени, прежде чем можно будет забыть о лишениях минувших лун. Нужно выяснить, чем она так сильно прогневила Старца в Глубине, что он изгнал ее в башню Гламира вместе с остальными. Первым делом по прибытии она убедилась в том, что тот особый угорь, который она заказала еще два года назад, все еще стоит на якоре и готов тронуться в путь по ее приказу. Подводный корабль, владельцу которого открыты почти все дороги. Эта лодка могла уберечь ее от изгнания! И почему она не воспользовалась ею тогда? Все произошло так быстро, события застали ее врасплох. Второй раз ничего подобного не случится!

Амаласвинта наслаждалась возможностью лежать в постели, глядеть на пляшущие язычки пламени свечей в фонариках и предаваться размышлениям. Внезапно в нос ей ударила вонь от платья. Кончиками пальцев она развязала шнуровку, стянула его через голову и отбросила в сторону. Через миг за ним последовало восхитительное нижнее белье из самых лучших тканей. Расстегнула пояс, к которому крепились чулки из ягнячьей шерсти, скатала их и тоже отшвырнула прочь. Так, обнаженная, она встала с постели, понюхала правую руку. Вонь никуда не исчезла! Она слишком глубоко въелась в кожу. Волна отвращении к самой себе захлестнула ее с головой.

Амаласвинта энергично хлопнула в ладоши. В дверях почти мгновенно возникла Ламга. Казалось, она хотела что-то сказать, но затем передумала и лишь униженно опустила голову. Служанка и прежде умиляла ее своей чопорностью. Завидев свою хозяйку обнаженной, она всякий раз теряла дар речи.

— Моя ванна готова?

Ламга робко кивнула.

Приказ нагреть воды для горячей ванной было последним, что сорвалось с ее губ прежде, чем женщина поддалась манящему золу ароматной и мягкой постели. Отдохнувшая, легким и пружинистым шагом Амаласвинта вышла из спальни. Она могла даже не смотреть — и так зная, что Ламга краснеет, видя, что ее хозяйка идет обнаженной по короткому туннелю, соединяющему спальню с ванной. Здесь она могла встретиться еще с кем-то из слуг. Просто невероятно, что можно быть настолько стыдливым, как Ламга. «Наверное, она стыдится за двоих», — предположила Амаласвинта.

Как же она любила эту ванную. Она была почти так же роскошна, как та, что была у нее в Глубоком городе и теперь была потеряна навеки. Отделанная полностью темно-красным порфиром, мягко освещенная двумя фонариками с красными стеклами, комната обладала убийственно чувственным шармом, восхитительно соответствовавшим ее теперешнему настроению. Над большим, встроенным в пол бассейном витали облачка пара. Гладко отполированный камень покрылся конденсатом. Пол под босыми ногами оказался скользким. Приятное влажное тепло окружило ее, в воздухе витал аромат миндального масла. Она смоет воспоминания обо всем случившемся. Она… Амаласвинта застыла на ходу. В ванне кто-то был. Наполовину скрытая клубами пара, поднимающимися над большим бассейном, спиной к ней стояла фигура с длинными черными волосами.

— Кто ты? И что здесь делаешь?

Фигура обернулась. Хорнбори!

— Как ты оказался в моей ванной?

Он заговорщицки улыбнулся.

— Твои слуги не увидели ничего необычного в том, когда я — признаю, довольно решительно, — заявил им, что ты ждешь меня здесь. Ты часто принимаешь мужчин в ванной?

— Тебя это не касается! Убирайся отсюда! Немедленно, или я велю прогнать тебя из моей пещеры палками, голым, как есть!

— Ты же меня приглашала. Что за странная перемена настроения? — наигранно обиженным тоном произнес он.

— Приглашала?

— Ну, когда ты объявила при всех, что ни с кем не спала, а у нас точно была интрижка, это могло значить лишь одно: ты хотела избавиться от остальных, чтобы побыть наедине со мной.

Амаласвинта покачала головой. Полнейшее безумие — такие дурацкие отговорки.

— Сейчас я позову своего охранника…

— Стой! — Хорнбори побрел к ней. Что ж, выглядел он неплохо, это нужно было признать, но он был из того сорта мужчин, которые брали себе женщину всю целиком, если она протягивала им мизинчик. Нужно срочно отделаться от него.

— Ты ведь не хочешь, чтобы твой роскошный дворец стал жертвой пожара. Только мы вдвоем можем это предотвратить, — с его длинной, черной бороды капала вода. Кожа его была безупречной, белой как мрамор и почти без шрамов.

Амаласвинта с ужасом вспомнила те немногие ночи, которые даровала Гламиру, чтобы добиться его расположения. Все тело его было покрыто страшными шрамами. Вся левая половина — изуродована. У него не было одной ноги, одной руки и даже одного глаза, а то, что не отхватили изумрудные пауки, выглядело так, словно они с наслаждением резали его на части. Чудо, что Гламир не умер от этих ран. И это было то единственное, что ее в нем восхищало. Он пил беспробудно, от него воняло, и он считал себя величайшим любовником во всех подземных городах, хотя его силу в лучшем случае можно было назвать весьма посредственной.

Хорнбори был совсем другим. Он принадлежал к числу тех немногих карликов, которые любили мыться. Уже одно это ставило его выше остальных бородатых мужланов, запертых в башне Гламира, и выше большинства придворных князя Эйкина. При этом он был еще и чертовски привлекателен — длинные волосы, мечтательный взгляд больших глаз и густая мужская борода. Кроме того, он был хорошим любовником, обладая той редкой смесью страсти и уважения, превращая одну-единственную ночь в чудесное воспоминание на всю оставшуюся жизнь. К сожалению, Хорнбори прекрасно осознавал это, и уже хотя бы поэтому его следовало прогнать. Его появление здесь — поразительная наглость! В Железных чертогах он никто! Без средств, без влияния на важнейшие семьи, он пришел сюда потому, что она может стать ключиком к получению власти.

Когда Амаласвинта не ответила, он снова задал вопрос, на этот раз более серьезный.

— Ты действительно собираешься прятаться в этом дворце? Ты знаешь, что хотят сделать Гламир и Галар?

Конечно же, она знала это. Несмотря на то что оба кузнеца были по своей природе молчунами, в постели язык развязывался у обоих. Они хвастались наконечниками, которые раз и навсегда покончат с правлением драконов. Оружием, которому нечего было противопоставить.

Судя по всему, Хорнбори догадался, что это для нее не тайна.

— Мы должны остановить их! Если они убьют одного из небесных змеев, то остальные довольно быстро узнают, откуда появился этот наконечник. Они принесут свой огонь и в Железные чертоги!

Амаласвинта кивнула.

— Так и будет. Но мне интересно, что творится в твоей голове, если ты считаешь, что можешь явиться в мою ванную без приглашения и обсуждать подобные темы?

Карлик пристыженно потупился.

— Вероятно, твое очарование лишило меня остатков рассудка…

«Вот негодяй, — подумала она, но не смогла сдержать улыбки. — Умеет завоевать женщину!»

— Предположим, я окажу тебе милость и подарю одну ночь. Что ты можешь предложить мне взамен?

— Всю свою страсть! — Взгляд его полыхнул надеждой, в иссиня-черной бороде сверкнули ослепительно белые зубы, когда он улыбнулся.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — холодно ответила она, хотя притворяться становилось все труднее и труднее. Ей хотелось переспать с чистым мужчиной, знающим, чего он хочет. Всего одну ночь…

— Они покажут Эйкину оружие, попросят у него поддержки в борьбе с небесными змеями. Впрочем, они опасаются, что он поведет себя как трус и откажется, хуже того, что он отнимет у них все их чудесные наконечники и навеки спрячет их в одной из своих самых глубоких сокровищниц. Поэтому они изготовили второй комплект и спрятали его в нашем угре, устроив довольно хитроумный тайник. Я почти уверен, что они попытаются смешаться с воинами, которых мобилизовали, чтобы служить в войске небесных змеев. Так они смогут достаточно быстро подобраться к одному из крупных драконов и попытаться убить его.

Амаласвинта задумчиво кивнула. Все это звучало очень и очень похоже на Галара. Он был тот еще негодяй, не доверял никому и всегда оставлял себе пути к отступлению.

— Где тайник?

Хорнбори ослепительно улыбнулся.

— Это будет моим тебе утренним подарком. Эйкин наверняка оценит, если ты расскажешь ему об этом замысле.

Амаласвинта вошла в ванную.

— И каково же это — предавать друзей?

— Разве есть цена достаточно высокая для того, чтобы город жил?

Она провела рукой по его широкой груди. Он негодяй, но негодяй привлекательный.

— Теперь я знаю, что ты подаришь мне утром. Но чего хочешь ты, Хорнбори?

Он поцеловал ее.

— Одно желание ты можешь исполнить сразу. А второе немного позже.

Бремя власти

Эйкин стоял на коленях рядом с орудием, лежавшим на полу посреди просторного зала. Старец в Глубине отчетливо чувствовал в коленях одолевавшую его подагру. От деревянного древка копья остались лишь обломки прямо под насадкой, соединявшей наконечник с древком. В верхней части насадки виднелись восемь лезвий поменьше, находившихся по отношению к ней под прямым углом.

— Мы с Гламиром долго возились с этими наконечниками, — самоуверенно заявил Галар. — Та еще была работенка. Но в конце концов мы создали нечто совершенно необыкновенное!

«Выглядит этот парень так, что просто позорит весь карликовский род, какой-то оборванец», — подумал Эйкин. Штаны его настолько поблекли, их столько раз штопали, что разобрать, какого цвета они были изначально, не представлялось возможным. Также на нем был кожаный жилет без застежек на голое тело. Вряд ли кому-то приятно смотреть на худощавый торс плохо питающегося карлика, совсем другое дело — туго набитое круглое брюхо. Но каким бы уродом он ни был, это был настоящий гений! И; как и все гении, с которыми Эйкин повстречался за свою долгую жизнь, Галар тоже, судя по всему, не представлял, каких дел можно натворить, применяя его изобретение.

— Маленькие лезвия выскакивают сразу же, как только наконечник копья находит цель, — гордо пояснял кузнец.

— Я так и понял, — хриплым голосом произнес Эйкин. — Пружинный механизм, я полагаю.

— Точно!

Князь с трудом поднялся.

— И кто об этом знает?

— Почти никто. Нужно держать все в секрете. Страшно подумать даже, что произойдет, если об этом узнают небесные змеи.

Эйкин кивнул.

— Славный мальчик! Но все же скажи мне точно, кто знает. Я должен все взвесить. В этом вопросе мы не имеем права допускать ошибку, ты же наверняка понимаешь.

Галар недоверчиво нахмурился.

— Мы не совершаем ошибок…

Князь покосился на стену из прочного камня, которую копье пробило с легкостью, словно перьевую подушку.

— Имена, мальчик! — произнес он уже чуть пожестче.

— Некоторые ребята из башни Гламира. Кроме того, Нир, Хорнбори и Амаласвинта. Остальные, которые прибыли с нами в угре, понятия не имеют, что за груз они везли.

Эйкин кивнул. То же самое сказала ему и Амаласвинта. То, что он должен сделать с Галаром, просто позор. Но сейчас не та эпоха для таких героев, как он. Старец в Глубине подошел к стене, недоуменно разглядывая дыру в форме звезды, оставленную копьем в стене толщиной более восьмидесяти шагов. Просто невероятно. Он представил себе, что может сделать такое копье, если попадет в одного из небесных змеев, как оно разрубит мозг или внутренности и свергнет с небес высокомерного бога-дракона. Как ему хотелось увидеть это!

Но как только падет первый дракон, выжившие найдут стрелка. И очень быстро поймут, откуда он взялся. Они не остановятся, убив лишь убийцу дракона. Однажды они уже продемонстрировали это.

— Ты создал настоящее чудо, — искренне признал Эйкин.

— Мы сделаем копьемет еще сильнее. Нам только понадобится хорошая пружинная сталь, большая кузница и…

Старый правитель покачал головой.

— Это привлечет внимание. Так не пойдет, — он отвернулся от скалы и прошел к туннелю, ведущему в тронный зал.

— Нам нужен мощный копьемет, князь. Лишь сила оружия решает, насколько далеко полетит снаряд. Копье ничто не сможет остановить. Оно проходит плоть, сталь и камни, словно сквозь воздух. Если у нас будет копьемет, способный стрелять на расстояние в одну милю, он пробьет все на своем пути. Возможно, даже двух небесных змеев.

Смех Эйкина прозвучал искусственно.

— Копьемет, стреляющий на милю… Такого не бывает!

Галар не позволил сбить себя с толку. Напротив, недоверие старца еще больше раззадорило его.

— Такого оружия пока нет, мой князь. Но мы можем создать его! Дай нам средства на разработку и постройку, и я обещаю тебе, что не пройдет и года, как в твоем тронном зале будет стоять копьемет, какого весь Альвенмарк не видывал! У меня уже есть идеи…

— Идеи, — резко отмахнулся Эйкин. — Каждый день ко мне приходят кузнецы с идеями, и всем подавай золото Железных чертогов.

— Я понимаю, мой князь, но что кажется тебе менее вероятным? Копье, способное пробить камень и сталь, словно пергамент, или копьемет, стреляющий в два раза дальше тех, что создавали прежде?

Князь проворчал что-то себе под нос, идя дальше и дальше по туннелю. При каждом шаге он чувствовал укол в правом колене. Сегодня был один из худших дней для подагры. Только он встал, как боль пронзила суставы пальцев ног, он едва сумел сесть. А потом еще это… Галар ему нравился. Именно такие мужчины, как этот кузнец, и сделали возможным существование городов в подоле земли. Мужчины, строящие дерзкие планы, осмеливающиеся претворять свои идеи в жизнь.

«А вот я никогда не был настолько смел, — с горечью подумал Эйкин. — Всегда стоял обеими ногами на земле и осмеливался только на выверенные действия. Так я поступлю и сейчас».

Несмотря на то что Железные чертоги были вдвое больше Глубокого города, уничтоженного небесными змеями в течение часа, он ни на миг не сомневался, что его город, тоже падет. И ради своего народа он обязан отбросить рискованные мечты!

Они молча прошли последний участок пути, пока туннель не закончился, перейдя в большой тронный зал. По совету Амаласвинты Эйкин позаботился, чтобы не было свидетелей. Лишь Гламир ждал их в роскошном просторном зале со стенами из жадеита цвета морской волны, на котором золотом были выгравированы руны, повествуя о великих деяниях героев Железных чертогов.

Глядя на все эти славные подвиги, Эйкин стыдился того, что предстояло сделать теперь. Внезапно он почувствовал бесконечную усталость и впервые в жизни пожалел, что не переложил бремя княжения на другие плечи, помоложе.

— Ну, что? — взволнованно поинтересовался Гламир.

— Действительно впечатляет. Ничего подобного я прежде не видел и не поверил бы, если бы вы мне об этом рассказали. Этот металл создан для того, чтобы перевернуть весь миропорядок.

Гламир восторженно хлопнул ладонями по копьемету, к которому прислонялся.

— Ну, что я говорил? Наподдадим драконам под зад так, что они в жизни не забудут! Теперь нам понадобится лишь копьемет помощнее, чтобы не пришлось подходить к этим тварям слишком близко.

— М-да, — пробормотал Эйкин себе под нос и направился в сторону своего трона, стоявшего в конце просторного зала на пьедестале, к которому вели семь ступеней. «Как же я устал от роскоши и ответственности», — подумал он.

Поднявшись наверх, он потянулся к колотушке для гонга. Галар, шедший за ним и постоянно что-то говоривший, вдруг умолк, когда послышался первый низкий звук. Понимание чувств других не было сильной стороной кузнеца. Эйкин осознавал, что в этом деле действует непоследовательно. Сердце и разум желали совершенно противоположного. Его не сумел бы переубедить даже человек, умевший обращаться со словами, а уж Галар — тем более.

Князь снова ударил в гонг, и всего несколько мгновений спустя в небольшие двери, спрятанные за высоким троном, ворвались его лейб-гвардейцы.

Галар уставился на него в Недоумении.

— Что…

Кузнец был настолько потрясен, что даже почти не сопротивлялся.

— Предательство! — закричал Гламир, хватая одно из смертоносных копий, стоявших у стены рядом с оружием. — Будь ты проклят, Эйкин. Ты и все твои ублюдки, порождение твоих чресл, — и с этими словами Гламир вставил копье в направляющую шину орудия, с трудом повернул тяжелую махину, целясь прямо в княжеский трон.

Эйкин замер у трона. «Если так все и закончится, то пусть», — с тяжелым сердцем подумал он, а его воины уже бежали по залу.

Слышны были лишь топот подбитых железом сапог и щелчки поворотного механизма, с помощью которого взводился копьемет.

Для калеки Гламир двигался поразительно проворно. Ничто не могло вывести его из равновесия. Когда стражники скрутили его, копьемет был почти взведен.

— Кто эти двое? — поинтересовался Байлин, капитан его лейб-гвардии, поднимаясь по ступенькам к трону, не сводя недовольного взгляда со стоящих в зале пленников.

Обычно Байлин много не говорил. Он никогда не забрасывал Эйкина вопросами, но, судя по всему, решил, что стоящий посреди тронного зала копьемет — это уж слишком. Эйкин выбрал это место для демонстрации только потому, что Галар потребовал два зала, разделенных между собой, поэтому тронный зал и прилегающий к нему зал для заседаний совета показались ему подходящим вариантом.

Эйкин уже пожалел, что вообще согласился на это, и поэтому громко и раздраженно объявил:

— Это два сумасшедших кузнеца, не надо было мне их вообще слушать. Они хотели показать мне оружие, а затем решили шантажировать. Ты сам видел, как они наставили на меня копьемет. Нужно избавить мир от этих мятежников. Отведи их в удобную, но надежную пещеру и позаботься о том, чтобы им принесли хороший последний обед для приговоренных.

— Последний обед для приговоренных? — Байлин в недоумении уставился на него. Последняя казнь в городе состоялась много лет назад, и тогда, в отличие от сегодняшнего дня, речь шла о крайне гадком преступлении: купец отдал приказ отливать золотые монеты с оловянной сердцевиной и чеканить на них изображение Железных чертогов.

— Они будут обезглавлены сегодня же вечером!

— Но приговорить к смертной казни может только совет….

— Если ты не ослеп, то видел, что эти двое угрожали моей жизни, Байлин. В подобных случаях приговор могу выносить я один, без одобрения совета. Так что позаботься о том, чтобы оба этих безумца провели свои последние часы с как можно большим комфортом. Кроме того, ты должен разыскать карлика по имени Нир и тоже взять его под арест. Он заодно с этими двумя и разделит их судьбу. Мне хотелось бы, чтобы казни прошли тихо, не привлекая к себе особого внимания. Мы готовимся к войне. Нам не нужны волнения и слухи о покушении на мою жизнь. Ты ведь собирался заложить туннель в восточных залах, чтобы устроить там чудесную резиденцию для своей семьи. Если ты устранишь эту неприятность аккуратно, я велю обер-штейгеру выполнить твое желание.

Байлин пристально поглядел на него. Он был парнем гордым и лишь выпив был склонен к тому, чтобы попадать в истории из-за мелочей. Но в трезвом состоянии всегда вел себя разумно и сдержанно. Таким взволнованным, как сейчас, Эйкин никогда прежде его не видел.

— Твое желание для меня закон, — наконец сдавленным голосом произнес капитан. Затем он повернулся и подал знак увести Галара и Гламира, которым стража уже успела заткнуть рты кляпами.

Эйкин рухнул на высокий трон. Он осознавал, что Байлин считает его решение несправедливым и большинство карликов поддержало бы его. Но всякий, кто знает о копьях, способных убить драконов, представляет угрозу для Железных чертогов. Единственно мудрым решением было решить эту проблему навеки. Теперь осталось позаботиться о Хорнбори.

Совет драконов

Дождь как из ведра, яростно поливавший массивные кроны деревьев, постепенно стихал, но капли дождя пока еще густыми потоками стекали по чешуе Темного. Великий дракон лежал, вытянувшись в теплой воде мангровых зарослей, и слушал мысли своих братьев. Они спорили по поводу войны в Нангоге, которая разворачивалась не так, как они ожидали.

Ему было тяжело следить за ходом разговора, мысленно он то и дело возвращался к Нандалее. Он должен быть в саду Ядэ! Ее беременность протекала необычно — дети росли слишком быстро. Он хотел быть в саду Ядэ, когда это произойдет, если один из детей окажется таким же, как тот сын, которого он у нее уже забрал. Дракон с ужасом думал о том, что такое это создание — нечто среднее между эльфом и драконом. Своими когтями он ранил Нандалее и двух других детей прямо в утробе. Он был полон злобы, но старейший из драконов не сумел убить его. Чешуя у существа была бледная, желтовато-белая, но глаза как у него — цвета ярко-синего неба. Заглянув в эти глаза, он понял, что пропал: решение убить чудовище исчезло.

Сейчас это существо было уже размером с волка. Позавчера оно убило впервые. Маленькую обезьянку, которую растили его газалы. Три года оракулы ухаживали за ним, и вот химера растерзала его. Несмотря на вопли оракулов, Дыхание Ночи гордился им. Каждый дракон по сути своей хищник, желание охотиться и убивать у них в крови. Может быть, это существо, которое однажды будет ходить на двух ногах, как эльф, его сын?

Золотой странно посмотрел на него. Может быть, брат прочел его мысли? Нельзя допустить этого, он — последний, кто должен узнать о детях. Возможно, он тоже отец одного из детей, созревавших в чреве Нандалее. Он потребует, чтобы ему показали их, и если подумает, что является отцом одного из них, то отнимет его. Они особенные — те дети, что растут у Нандалее! Пронизаны силой, какой Дыхание Ночи никогда прежде не чувствовал в эльфах. Они не должны попасть в руки Золотого. Нельзя, чтобы их воспитывали в свете его представлений. Он превратит их в настоящих чудовищ в обличье эльфов!

Дыхание Ночи перевел взгляд на кроны деревьев. Они пригибались под яростными порывами ветра, слышался треск тонких веток. Непростые настали времена для трех миров. Слабые падут, как те ветки, которые буря срывает с деревьев.

Из-за густых облаков показалась луна. Серебристый свет осветил массивные чешуйчатые тела, лежавшие в затхлой воде среди деревьев. Они показались друг другу во всей своей красе лишь потому, что поблизости не было никого из других детей альвов. Они были стары, как мир, и росли с того самого дня, как вылупились из яиц. Медленно, как старые деревья. Несмотря на это, они достигли такого размера, что даже эльфийские князья и минотавры от страха теряли дар речи, стоило им открыть свой истинный облик. Каждый из них был размером с холм. От носа до кончика хвоста насчитывали более ста пятидесяти шагов. Клыки были размером больше тролля. Мамонт был бы им на один зуб, его даже не пришлось бы рвать на части. Ничто в этом мире не могло сравниться с ними. Все остальные драконы рядом с ними казались просто червяками. Одни лишь альвы знали об истинных размерах своих первых детей. И так и останется, пока не начнется последняя битва. Пока не будут сброшены все маски, и они не смогут показаться во всей своей мощи. А до тех пор они с помощью магии делали свои тела меньше, искажая реальную действительность. Так же, как временами все они принимали облик эльфов или других детей альвов, так же создали они себе и облики, которые хоть и пугали низших детей альвов, но не заставляли их замирать в безмолвном ужасе. Однако превращение, делавшее их меньше, было болезненным. Не по завершении, а только во время трансформации. Поэтому драконы лишь изредка принимали свой изначальный облик.

Буйство стихий заставило всех замолчать. На миг они перестали обмениваться мыслями, уважая желание друг друга побыть наедине. Семеро не боялись капризов природы, напротив, они наслаждались ими. Во время бури, когда разветвленные молнии пронзали небеса, а тяжелые капли дождя барабанили по массивным телам, они особенно остро чувствовали себя живыми. Они сами были подобны буре, каждый в отдельности представлял особую стихию, а когда они держались вместе и действовали заодно, то могли сравняться по силе даже с альвами.

И, несмотря на все это, события в Нангоге разворачивались неблагоприятно. Нельзя было допускать такого жалкого поражения, когда они атаковали Зелинунт. И никто лучше Темного этого не знал. Только из-за того, что он действовал не заодно с братьями, удар, способный уничтожить девантаров, пропал втуне. Единственное, чего они добились, так это того, что теперь их враги действовали решительно, как никогда прежде. Всех чудовищ, в которых превратились Зеленые духи после того, как Нангог пробудилась после эонов сна, дети человеческие перебили. На охоте они действовали последовательно, брали числом, не обращая внимания на ужасные потери, пока ужасные дети Нангог не падали замертво — зачастую утыканные сотнями стрел.

— Если что-то срочно не предпринять, мы потеряем Нангог, — мысли Приносящего Весну нарушили всеобщее молчание. Младший брат редко высказывался столь однозначно, был самым сдержанным, спокойным и прагматичным из них, едва ли не робким.

— Даже собиратели облаков не все на нашей стороне, — снова подал мысль-голос Пламенный. Он не мог усидеть на месте. Темная вода мангровых зарослей вокруг него превратилась в грязную кашу. — Я не понимаю! Мы хотим принести им свободу, а они не сбрасывают детей человеческих, которые привязали к их телам огромные и уродливые корабли. Кажется, им нравится находиться в рабстве. Нужно поджечь парочку, заставить рухнуть с небес, показать, что будет с колеблющимися.

— Этим мы добьемся только того, что восстановим против себя даже тех, кто колеблется, — возразил Дыхание Ночи. — Мы ввязались в эту войну, не имея четкого плана. Слишком глупо было надеяться на то, что Нангог справится со всем сама, и теперь все стало хуже, чем прежде. Девантары хозяйничают в мире великанши решительнее, чем когда бы то ни было, а после пожара в Зелинунте они пойдут на нас войной, как только сломят сопротивление Нангог.

— Пока что мы еще не бились ни в одном сражении, а ты говоришь так, словно нас уже победили — Золотой выпрямился, поднимаясь над деревьями, сердито хлестнул хвостом по густому подлеску. — Мы тоже можем выставить тысячи воинов. Вскоре первые из них будут готовы войти в Нангог.

— Неужели это похоже на встречу победителей? — хитро поинтересовался Дыхание Ночи. — Мы всякий раз собираемся в новом месте. Сидим, как сегодня, в грязи мангровых зарослей у Лесного моря или, как одиннадцать дней тому назад, в продуваемой всеми ветрами долине у подножия Головы Альва. И давайте уж признаемся себе, что девантары отреагировали на пробуждение Нангог быстрее и решительнее, чем мы предполагали. Кому-нибудь из вас кажется, что до триумфа рукой подать? Прошу, скажите мне, братья. Признаюсь честно, я пал духом.

— Думаю, просто считать головы недостаточно. Один тролль уравновешивает много воинов-людей. Хороший план может заменить тысячи недостающих воинов, — было отчетливо слышно, как сильно разозлился Золотой и как ему приходится сдерживать себя и сохранять вежливый тон. — Давайте подберем поле битвы, на котором мы не можем проиграть.

— А почему девантары согласятся сражаться против нас в подобном месте? — поинтересовался Красный. — Вместо того, чтобы строить бесконечные планы, давайте сами пойдем в бой. Поведем своих воинов! Мне не терпится растерзать девантара. Хочу почувствовать, как он испустит последний вздох под моими когтями. Настало время нам наконец-то отомстить за убийство Пурпурного. Начнем с Ишты, которая так любит похваляться, его убийством. Я хочу оторвать ей крылья, как поступают с мухами злые дети.

Темный закатил глаза. Он чувствовал, что даже Золотой не готов пойти на столь вопиющую непредусмотрительность. Красный был самым страстным из них. Тем, за кем нужен глаз да глаз. Он любил смешиваться с детьми альвов и соблазнять их женщин. От него можно было ожидать чего угодно.

— Разве не разумнее было бы подумать о том, как усилить Нангог? — вмешался в разговор Изумрудный, как обычно, пытаясь утихомирить братьев. — Это ее мир. Пусть она несет на себе основной груз сражений.

— Мы должны найти вторую половинку сердца… — Дыхание Ночи перевел недоверчивый взгляд на Золотого, который посеял эти слова в их мысли. Его брат любил появляться во всей красе даже в столь ненастную ночь. Слабый свет звезд и луны, которая смутно сияла за облаками, казалось, ласкал лишь его. Его чешуя сверкала, а глаза блестели внутренним воодушевлением.

— Для этого нам нужно знать, где искать сердце Нангог, — напомнил Темный. — И даже если бы нам удалось узнать это, девантары наверняка хорошо охраняют его. Они тоже прекрасно понимают, что сердце великанши решит вопрос победы или поражения в Нангоге. Разумно ли ввязываться в бой на Дайе, в их мире, на их условиях? Зачем облегчать им задачу? Они поймет, чего мы хотим, и будут готовы.

— Неужели вы все трусы? — Каждое слово Иссиня-черного было подобно удару кинжала в их мысли. Он яростно хлестнул хвостом по воде и свалил молодое деревце. — Мы — боги! Мир дрожит под нашим взглядом. Наше пламя способно расплавить даже самую твердую скалу. Ничто не может противостоять нашим когтям. Давайте отправимся в их мир, растерзаем девантаров и отнимем сердце Нангог. Зачем посылать наших воинов в бой, в котором надлежит сражаться нам? Неужели вы настолько трусливы, что не можете рискнуть своей кровью за то, чего желаете? Я не узнаю вас, братья!

«Вечно одно и тоже, он слишком горяч, — раздраженно подумал Темный. — Единственный выход — действовать взвешенно и неторопливо».

— Верно! — поддержал его Пламенный. — Вырвем сердца из их груди!

— Одна из моих драконниц сейчас разыскивает вторую половинку сердца великанши, — вдруг заявил Золотой. — Давайте подождем ее возвращения.

— Ты посылаешь драконницу на Дайю, хотя мы договорились, что никто из наших избранников не станет больше рисковать быть обнаруженным? —возмутился Изумрудно-зеленый. — А что еще ты делаешь, не посоветовавшись с нами?

— На нее можно положиться, и до сих пор она не потерпела ни разу поражение.

Высокомерие Золотого становилось невыносимым.

Дыханию Ночи очень хотелось разорвать горло собственному брату. Что он себе возомнил, раз позволяет себе игнорировать принятые Советом решения!

— Своими поступками ты насмехаешься над нами, — зарычал теперь и Красный.

— Кого ты поспал? — требовательным тоном поинтересовался Иссиня-черный.

— Ливианну. Вы все ее знаете. Она была наставницей в Белом чертоге. Она помогала пробудить Нангог, и она знает, где прячут потерянную половинку сердца. Если повезет, она принесет его нам, и мы покончим с войной в Нангоге.

— Ты должен был поставить нас в известность! — не сдавался Красный.

— Зачем? — с раздражающим спокойствием поинтересовался Золотой. — Посылать более одного драконника было бы неразумно. Так что изменилось бы? Наш брат, Дыхание Ночи, не управляет Советом. Просто наблюдает, как мы ссоримся, хотя его обязанность, как старшего, Перворожденного, вести нас к намеченной цели. Но вместо того, чтобы действовать, мы все говорим и говорим. Нангог ускользает от нас. С каждым часом возрастает власть девантаров. И что делает наш брат? Он размышляет о грядущих родах предательницы Нандалее, которая находится под его защитой.

Все повернулись к нему.

— Он прочел мои мысли глубже, чем позволяют правила вежливости. И да, то, что он говорит, правда. Я защищаю Нандалее и тревожусь за нее.

— Благополучие какой-то эльфийки его интересует больше, чем судьба нашего мира. Он не заслуживает более быть первым среди нас! Он нас предает. Он не заслуживает нашей верности, — пикировал Золотой.

Темный почувствовал, как эмоции захлестнули братьев. Все они были мысленно связаны, друг с другом, и все чувства были искренними и неприкрытыми. Ненависть Пламенного, разочарование Изумрудно-зеленого, недоумение Иссиня-черного, постепенно перераставшее в гнев.

— А что же делает нашим предводителем тебя? — наконец спокойно поинтересовался он. — То, что ты нарушаешь наши законы и проникаешь в мысли, которые не должен читать? И со сколькими из наших братьев ты это уже проделывал? Ты заявляешь, что я предал наше дело, и тут же попираешь один из наших старейших законов.

Дыхание Ночи почувствовал, как переменилось настроение братьев. Он прекрасно знал, что у каждого из них были свои маленькие тайны, мысли, которыми они не хотели делиться с остальными.

— Ты послал драконницу на верную смерть. Думаешь, я не знаю, что теперь у тебя новая фаворитка — Бидайн? Как будто никто из нас прежде не сталкивался с проблемой соперничества среди учеников. И разве мы не решаем его одним и тем же способом? Если дни величайшей славы драконника уже позади, мы посылаем его на миссию, в которой он должен погибнуть… Почему же Ливианна найдет то, что девантары целую эпоху скрывали от нас и наших разведчиков из Голубого чертога? Именно сейчас, когда девантары настороже, как никогда прежде. Не корми нас ложными надеждами, брат. Ты хочешь быть главным? Тогда приходи на нашу следующую встречу с планом, благодаря которому мы сможем нанести детям человеческим сокрушительное поражение в Нангоге. Главой становятся благодаря поступкам, брат, а не словам.

— Да, приходи с планом сражения! — тут же поддержал его Пламенный.

Теперь Темный отчетливее чувствовал недовольство братьев по отношению к Золотому.

— Встречаемся через десять дней! — оборвал гул голосов мысленный голос Золотого. — Ия покажу вам, как мы опрокинем полчища под знаменами девантаров!

Он казался поразительно уверенным в себе. Если ему действительно удастся одержать великую победу, то следующее, что он сделает, это отнимет у него верховенство в Совете. Темный попытался проникнуть в мысли брата глубже, чем было принято, но судя по всему, Золотой был к этому готов и отгородился от него потоком воспоминаний о давно минувших днях. «Если он победит, мне конец, — подумал Темный, — а если я попытаюсь помешать ему победить с помощью интриг, то предам Альвенмарк. Остается лишь надеяться, что собственная самоуверенность станет для него погибелью».

Но об этом нужно будет думать завтра! Сейчас же пора возвращаться к Нандалее. Он не видел ее с тех пор, как отнял у нее ребенка, зная, что не стоит показываться ей на глаза. Она никогда не простит его за то, что он совершил, даже если однажды, возможно, поймет, что тем самым он спас ей жизнь.

— Давайте закончим встречу, братья! — потребовал Приносящий Весну, распахнув светло-зеленые крылья. — Увидимся через десять дней у Башни Бледных цветков в озере Лотосов, и я с нетерпением и радостью буду ждать продуманного плана, которым решил удивить нас Золотой.

Его последние слова были пропитаны иронией, но Темный отнюдь не был уверен в том, что его вечный соперник потерпит поражение. Возможно, он нарочно подвел собрание к такому завершению, чтобы в следующий раз удивить всех планом сражения, над которым размышлял давным-давно.

Все они прилетели с разных сторон, в разное время. Теперь же, когда всякий стремился как можно скорее покинуть мангровые заросли, их крылья ломали густые кроны деревьев, хвосты вырывали с корнями деревья, не один век сражавшиеся с силой приливов и отливов и яростными бурями.

Темный чувствовал, что Пламенный, Золотой и Иссиня-черный наслаждаются тем хаосом, который устроили они все. Изумрудно-зеленому было все равно, ему просто хотелось поскорее убраться отсюда, чтобы поразмышлять в укромном месте. Приносящий Весну же снова сложил крылья, решив дождаться, пока уляжется буря. А Красный приветствовал бурю диким криком, заходясь в экстазе, первым взмыл в воздух, не обращая внимания на сыплющиеся на него ветви, и унесся на запад, вслед за тяжелыми грозовыми тучами.

Крупная ветка ударила Темного прямо под левым глазом. Он покачал головой, чувствуя глухую боль, и в тот же миг его тоже захлестнуло очарование поднятой ими бури. Они могли уничтожить целый флот, просто пролетев прямо над ним, ломая мачты и опрокидывая суда разбушевавшимися шишами. Сильно взмахнув крыльями, он взмыл в небеса. Мокрая листва хлестала его чешую, но он практически не чувствовал ее. Нестись верхом на буре — что может быть радостнее, что еще может вынуть из мыслей тупое жало сомнений? Дракон поднимался все выше и выше, прорвал влажную пелену дождевых облаков, и тогда над ним остались лишь луна и звезды.

Он увидел, что вдалеке, на расстоянии многих миль, разлетаются в разные стороны его братья. Их чешуйчатые тела сверкали в свете звезд: на высоте капли дождя превратились в мелкие кристаллики льда.

Многие дети альвов почтительно называли их радужными змеями, и когда-то, прежде чем Небесный и Пурпурный пали жертвами кровожадных девантаров, все они соединяли в себе все цвета радуги. Лишь он всегда был другим со своей черной чешуей. Нужно больше думать о братьях и меньше о Нандалее. Нужно остановить девантаров!

«Я тоже подумаю о грядущем сражении, — решил дракон. — Нам нужна победа, чтобы дети Альвенмарка не теряли веру в силу радужных змеев». Темный был уверен в том, что война будет долгой. Девантары тоже знают, что развязана война богов. Не будет никаких переговоров, не будет перемирий. Война закончится только тогда, когда будут уничтожены либо девантары, либо они, небесные змеи.

Он скользнул взглядом по мангровым зарослям, сквозь пелену дождевых облаков, где Приносящий Весну как раз взмыл в небо. Последним. Их отлет уничтожил лес протяженностью более чем в милю. Не устояло ни одно дерево. Ни одна буря не могла натворить больше бед. «Объединив свои силы, мы можем одолеть любую стихию, — меланхолично подумал он. — Если бы только не было так тяжело подчинить всех одной цели и заставить объединить усилия!»

В очерченном мелом круге

Набор лежал в постели, прислушиваясь к звукам поднебесного корабля, как делал уже сотни раз. Обычно при этом ему удавалось забыть обо всех тревогах и быстро погрузиться в дремоту, но с тех пор, как они оставили позади Вану, не было еще ни одной ночи, чтобы он спал спокойно. Теперь его постель стояла в центре маленькой каюты, которая полагалась ему как лоцману. Он прикрепил ее к деревянному полу с помощью шурупов, поскольку сильные ветра то и дело принимались раскачивать корабль. Полет над. облаками не был спокойным, как над обычными областями Нангога. Впрочем, сейчас за них был хотя бы ветер, он постоянно гнал их на северо-северо-восток, навстречу цели. Словно бы духи бури хотели, чтобы Барнаба нашел лед мечты.

Половина команды дезертировала в Вану. Оставшегося количества людей едва хватало, чтобы выполнять необходимые на корабле действия. Даже сам Набор сегодня лазал по вантам, чтобы сбивать лед с такелажа. Бесконечная работа, поскольку канаты снова облачались в морозные одежды быстрее, чем они успевали сбивать лед. Набор сумел убедить Барнабу снова заняться этой бесконечной работой! Решение священнослужителя было слишком легкомысленным. Нельзя сдаваться. Замерзшие канаты становятся хрупкими, могут сломаться под собственным весом, а это будет значить гибель корабля, который скользит по небу благодаря тому, что привязан канатами к телу собирателя облаков.

Лежа на низкой кровати, старый лоцман вытянул руку из-под одеяла. В комнате было ужасно холодно. Даже под тремя одеялами он все никак не мог согреться по-настоящему. Негнущиеся пальцы ощупывали истоптанные половицы, искали то место, где тонкий отросток корня корабельного древа давал возможность связаться с Ветром, дующим от наливающегося дождем горизонта. Уже не первый день собиратель облаков чувствовал себя плохо. У него отмерзло много щупалец. Путешествие было для него еще более убийственным, чем для людей, которых он нес.

Наконец Набор нашел побег корня и нежно провел по нему рукой. Когда собиратель облаков не отреагировал, он постучал по нему пальцами, словно пытаясь разбудить, как будят уснувшего соседа. Снова ничего. Несмотря на холод, Набора бросило в жар. Лоцман впервые не чувствовал Ветра, дующего от наливающегося дождем горизонта. «Это не сон на одну ночь, — подумал Набор, и его вдруг захлестнула волна паники. — Это сон, от которого не просыпаются». Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, погибал! Нужно немедленно поворачивать, если они хотят спасти его.

Набор поднялся со своего ложа, но тут же вернулся туда снова. Барнаба не станет слушать его, снова будет апеллировать к воле Великой богини. Скажет, что она знает, что происходит с ними и бережет всех их. Им нужно лишь крепко верить в нее… Набор снова провел рукой по отростку корня. Ничего… Он надеялся, что это потому, что Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, пытается защититься ото всех внешних воздействий, чтобы таким образом оградиться от боли. Но как они смогут закончить путешествие, если даже лоцман корабля утратил связь со своим собирателем облаков?

Неужели что-то ударилось о борт корабля? Набор затаил дыхание. Или это были шаги на верхней палубе? В темноте никто уже не отваживался выходить наружу, даже Барнаба, в последние дни проявлявший поистине самоубийственное мужество, бросая вызов духам бури. Теперь и он проводил ночи в святыне под корабельным древом, там, где корни проникали под верхнюю палубу, чтобы потом разбежаться по всему кораблю. Там ночевала вся команда. В святыне они чувствовали себя в безопасности. Набор же предпочитал оставаться в своей каюте. Он не мог долгое время находиться в обществе большого количества людей. Для этого он слишком много времени провел в кабинке лоцмана под корпусами собирателей облаков.

Звук пропал. Может быть, это все же Барнаба совершил одинокую вылазку на верхнюю палубу?

Вот теперь что-то снова отчетливо царапнуло по борту, прямо за кабинкой. Набор сел, у него стучали зубы, он плотнее закутался в одеяла. По кабине пронесся сквозняк. Но меж досок не было ни одной щели, его каюта была полностью герметичной! Старый лоцман тщательно проследил за этим, в конце концов, он уже далеко не юноша и сквозняков не переносил.

Он изо всех сил стиснул зубы, чтобы они не стучали. Рядом с кроватью стояла масляная лампа, горевшая ночь напролет. В принципе, на поднебесных облаках было запрещено засыпать с горящей в комнате лампой — слишком велика была вероятность пожара, но Набору нужен был свет. С тех пор, как духи бури коснулись корабля, он не мог уснуть, если вокруг было темно. Поэтому стал воровать масло для ламп, предназначенное вообще-то исключительно для габаритных огней поднебесного корабля, но здесь, так далеко на севере, они не встретятся в небе с другими кораблями.

Новый порыв ветра коснулся его лица. Лоцман выругался. Заплясало маленькое пламя в масляной лампе. Возможно, что доски борта корабля настолько пострадали от мороза, что образовалась щель. Нужно найти ее, иначе ему не успокоиться. Теперь Набор отчетливо услышал завывание ветра. Руки его задрожали. Это не только ветер…

Мужчина с сомнением перевел взгляд на широко очерченный меловый круг, которым он обвел свою постель, прежде чем лечь спать. Щели между досками — вот самые критические места. Он загонял мел глубоко в щели, чтобы не было пробелов, даже самых мелких. Барнаба благословил его мел и не задавал вопросов насчет того, зачем он ему понадобился. С внешней стороны круга на полу были нарисованы все защитные знаки, какие только удалось вспомнить Набору. Когда порыв ветра заставил огонек фитиля лампы лечь почти параллельно полу, лоцман едва сумел сделать вдох. Духи бури хотят выманить его из круга!

Он негромко забормотал молитву, обращенную к Великой богине. Может быть, сбежать от холода и царапанья и пойти к остальным? Представил себе тяжелый, спертый воздух, стоявший в святилище, который не могли прогнать даже ароматические палочки с запахом сандалового дерева, дымившиеся под алтарем из корней. Храп и, в первую очередь, крики мужчин, просыпавшихся от кошмаров среди ночи. Страх испытывали все находившиеся на этом корабле. Все, кроме Барнабы. Что он за человек? Откуда взялся? Что ему довелось пережить? С тех пор, как они покинули Вану, Набору все казалось, что он уже где-то видел священнослужителя. Много лет назад, в свите бессмертного Аарона. Но этого не может быть! Верховный жрец Великой богини — рядом с одним из бессмертных. Лоцман даже улыбнулся, представив себе подобную чушь. Просто немыслимо! Наверняка воспоминания решили сыграть с ним злую шутку.

Барнаба был лидером и не умел подчиняться, обладал харизмой, умел заставить людей рискнуть всем ради своей мечты. Священнослужитель еще в Вану предоставил всем выбор: уйти или остаться. Он хотел, чтобы на борту с ним были только добровольцы. Все те, кто остался на борту сейчас, верили в него. Верили в то, что лед мечты способен изменить мир, несмотря на то что они не знали, что именно произойдет. Этого не мог им сказать даже Барнаба. И, тем не менее, они шли за ним, словно его мужество и уверенность в себе были заразной болезнью, и теперь она оказалась в крови у каждого на борту. Однако во сне их одолевал страх.

Набор невольно перевел взгляд на маленький коробок на стене. Туда, где лежал Габотт. Он не сумел заставить себя устроить обезьянке погребение в облаках.

Погребение в облаках — какие высокие слова для того, что впервые вызвало вопросы у Набора. Потому что по сути они просто выбрасывали мертвых за борт, точно так же, как мусор. В этом не было ничего величественного, кроме слов, которые они для этого выбрали. И лоцману не хотелось, чтобы Габотт закончил свою жизнь вот так. В принципе, он хотел похоронить обезьянку в Вану, но они так быстро уехали, что на это не осталось времени. Так и оставил он его с собой, в своей ледяной каюте. Пока они летят дальше, на север, Габотт разлагаться не будет. Быть может, там, куда они летят, он сможет найти хорошее место, где и устроит для малыша последнее пристанище. Для своего верного товарища, разделившего с ним столько часов одиночества в кабинке лоцмана. Что это, неужели гладкая шерстка обезьянки шевелится на сквозняке? Да, мелкие волоски заплясали, то опускаясь, то поднимаясь. Значит, щель в борту находится прямо за ним.

Как он там лежит, скрючившись на задних лапках, словно пытаясь удержать что-то невидимое… Жизненную силу, которую украли проклятые духи бури!

Набор опустил взгляд. Какой смысл горевать об умерших? Нужно поспать, завтра ему потребуются силы. Он — лоцман. И пусть их поднебесный корабль летит без управления, его долг вести записи и постоянно пытаться пробиться к Ветру, дующему от наливающегося дождем горизонта. Он не имеет права сдаваться!

Взгляд его остановился на ноже, рукоятка которого торчала из голенища сапога, стоявшего у его постели. С помощью узкого лезвия можно заткнуть щель какой-нибудь тряпкой. Тогда сквозняк прекратится и можно будет наконец-то поспать.

Ветер снаружи вдруг взвыл, словно духи бури были возмущены подобной идеей. Набор улыбнулся. Наклонился, достал нож. Вздохнув, снова сел на постели. Спина болела, холод пробрал до костей. Осенив себя знаком отвращающего рога, он замер.

Неужели веки Габотта затрепетали? Не может быть! Это… Лапка обезьяны дернулась. Левая нижняя конечность сжалась.

— Мать мира, защити меня, — негромко пробормотал Набор. — Держи их подальше от меня, духов твоих. Пощади меня в своем гневе, ибо я не был среди тех, кто надругался над твоим миром и твоим творением, — этим словам он научился у Барнабы. Новая молитва, придуманная священнослужителем.

Габотт открыл глаза. Они были ярко-зелеными, словно бы за темным стеклом горело яркое пламя. Взгляд был неподвижным. Набору показалось, что маленькая обезьянка смотрит прямо сквозь него; на противоположную стену. В глазах этих не было радости. Не было узнавания.

Набор опустил нож.

— Габотт, — позвал он. — Иди сюда! Иди ко мне!

Обезьянка поднесла к глазам левую лапку, сжала ее, разжала, и наконец Габотт все же посмотрел на него. Теперь глаза его снова были черны, как и прежде.

— Так ты не умер! — Где-то на краю сознания Набор сознавал, что этого не может быть, но ему так хотелось вернуть своего товарища, что способ, каким это произошло, был ему безразличен. — Иди же ко мне! Я так скучал по тебе. Иди под одеяло. Ведь там, у стены, ужасно холодно.

Обезьянка поглядела на нож, который Набор все еще сжимал в руке. Казалось, он колеблется, да и вообще — животное словно бы поумнело. «Но разве это не естественно? — удивился про себя лоцман. — Габотт простоял на пороге смерти столько дней. Конечно же, он изменился!»

— Иди сюда! — Набор наклонился, спрятал нож обратно в голенище сапога и протянул руку.

Габотт наконец-то спрыгнул с кроватки у стены каюты. Приземлился несколько неловко. Конечно же, после столь долгой неподвижности все тело у него онемело. «А буря-то улеглась», — с удивлением отметил Набор. Он почувствовал, что их поднебесный парусник перестал сражаться с дующими не в нужную сторону ветрами и снова довольно быстро пошел на север. Если погода снова не переменится, им потребуется еще один, самое большее — два дня, чтобы достичь того белого пятна на карте, которое Барнаба назвал в качестве цели. Место, где они найдут лед мечты.

Вот только Набору было в общем-то наплевать. Габотт вернулся, все остальное неважно. Маленькая обезьянка с любопытством провела лапкой по полу и оскалила зубы совсем как прежде. Набору даже показалось, что она улыбается ему.

— Иди ко мне. Чего же ты медлишь? — Лоцман наклонился еще ниже. Протянул Габотту раскрытую ладонь, и обезьянка наконец-то запрыгнула к нему и вцепилась в его пальцы своими крохотными лапками.

Набор перенес его через меловой круг, посадил к себе на постель. Габотт тут же забрался под одеяла и прижался к нему. «Как же он замерз, бедный малыш», — подумал Набор, радуясь, что его товарищ наконец-то снова с ним.

Палач

Хорнбори поставил на деревянную колоду толстое полено, поправил, чтобы оно стояло ровно, и занес топор. Он был необычайно тяжел. Закричав, он поднял его и изо всех сил опустил. Попал в полено прямо по центру и разрубил его до самой колоды, впрочем, не вогнав лезвие топора глубоко в дерево.

Услышав хлопанье в ладоши, он обернулся. У входа в расположенную вдали от оживленных мест каверну, которую выделил ему для подготовки Эйкин, стояла Амаласвинта.

Женщина стала приближаться к нему, продолжая хлопать в ладоши. На ней было обольстительное красное платье, подол которого был чуть выше лодыжек. Скандал при дворе и настоящий магнит для мужских взглядов.

— А ты представляешь настоящую опасность для деревянных голов, судя по всему, — с улыбкой произнесла она, останавливаясь совсем рядом. От нее пахло персиком. Хорнбори невольно вспомнилась прошлая ночь и то, как далеко ее поведение было от поведения леди. Такой женщины ему прежде встречать не доводилось. Совершенно бесстыдная, чувственная, заставлявшая мужчин забыть о благоразумии. Карлик прислонил топор к колоде, и тут же пожалел об этом, потому что руки вдруг стало некуда деть. В конце концов он решил, что стоит важно погладить бороду, вытащить из нее пару щепок.

— Чем я могу тебе помочь? — Голос его звучал совсем не так звучно и сильно, как обычно. Эта женщина нервировала его.

— Правда ли то, что я слышала? Она неодобрительно покосилась на топор.

Хорнбори не поверил своим ушам. Как она могла узнать? Эйкин заверял его, что казни состоятся в тайне. Никто не должен был знать, что случилось с героями из Глубокого города.

— Значит, правда, — жестко заявила она. — Ты собираешься отрубить головы своим друзьям, которые спасли твою шкуру. И не стыдно тебе?

— Стыдно ли мне? И об этом спрашиваешь меня именно ты? Еще вчера ты спала со мной, а сегодня подобралась к старому сластолюбцу Эйкину настолько близко, что узнала о том, что вообще-то должно было остаться в тайне.

— Что ж, лично я вижу немалую разницу между собой и мужчиной с топором.

— А я так думаю, что Эйкин не спрашивал тебя, что тебе предпочтительнее — положить голову на плаху и смотреть на топор снизу вверх или же держать этот топор в руках. Честно скажу, я думал недолго. Я не горжусь тем, что придется сделать, но не стану выслушивать нотации от того, кто не в моей шкуре. Как бы очаровательно ты мне ни улыбалась… С каких это пор тебе стали небезразличны Галар и Гламир? Вчера ночью ты говорила мне, что была бы рада, если бы никогда больше не пришлось чувствовать их запах и что ты предпочла бы выкупаться в сточной канаве, чем еще раз сесть с ними в один угорь.

— И я по-прежнему так и считаю, но головы отрубать им за это не собираюсь.

— Думаешь, мне это нравится? Эйкин не оставил мне выбора — по лицу Амаласвинты он видел, что его слова на нее не подействовали. Да ей и легко говорить. Ей-то достаточно улыбнуться старому козлу, и все проблемы решены. Хорнбори вздохнул. С такой улыбкой и тем, что она обещает, это и не удивительно. — А что, у тебя есть план? — Уже более миролюбивым тоном поинтересовался он. Он не хотел выглядеть в ее глазах жалким червем, но даже ради нее он не собирался расставаться с жизнью.

— Я знаю, где их держат. Вытащим их оттуда, а там посмотрим.

— Это и есть твой план? — Хорнбори не поверил своим ушам. — Ты что, уже подкупила стражу? Подготовила путь к бегству? — Когда Амаласвинта покачала головой, он вздохнул. — Значит, ты просто собираешься войти туда… А потом? Думаешь, что я завалю всех стражников?

— Ты же Хорнбори Драконоборец!

Кажется, она ни капли не сомневается, что он может сразиться с целым войском.

— И как мы вытащим их из Железных чертогов? То есть я должен спасти этих троих, но сколько же должно погибнуть ради этого под ударами моего топора? Верные люди Эйкина, которые не виноваты ни в чем, кроме того, что исполняли приказ своего князя. Мне кажется очень низко поступать так по отношению к ним.

— То. есть ты предпочитаешь казнить своих товарищей, потому что не хочешь резать людей Эйкина? Да ты шутишь.

Хорнбори впервые смотрел на Амаласвинту с недоумением. Конечно, это была не истинная причина, но ему нужно было время, чтобы придумать отговорку получше. Он мог бы сказать ей, что он — просто жалкий трус, которому осточертело, что Галар называет его трусом и ничтожеством, но тогда можно было навеки распрощаться с перспективой оказаться в ее постели еще хоть раз. Нужно придумать новую отговорку, да поскорее!

— Ты же понимаешь, что задумали эти трое. Они хотят убить одного из небесных змеев. А, возможно, и не одного.

— Они хотят свергнуть тиранов-драконов! — патетическим тоном провозгласила Амаласвинта.

— А потом? Я знаю, у них получится убить хотя бы одного из крупных драконов, и я рад буду каждому рухнувшему с небес тирану. Но что будет потом? Думаешь, радужные змеи не узнают, кто убил одного из их братьев по гнезду? Они же словно боги! От них ничто не укроется. Дракон, ради которого погиб Глубокий город, даже не был небесным драконом. Что они сделают, если погибнет один из древнейших? Я скажу тебе: они уничтожат целый народ! Не успокоятся, пока не погибнет последний карлик. И они победят. Это же драконы, любимые дети альвов. Нет такой штольни, где мы смогли бы укрыться от их мести.

— Эйкин отнял у них копья, — возразила Амаласвинта. — Они ничего не смогут сделать с драконами. Нужно просто спасти им жизнь.

— Нет, дело не в этом! Если Галар и Гламир выживут, то не успокоятся, пока не убьют следующего дракона. Думаешь, мне легко будет опустить топор на шеи своих друзей? Думаешь, мне не хочется найти бескровный выход? Но ты же сама знаешь, насколько упрям Галар. Он не сдастся!

— Кажется, ты не слишком взволнован.

Хорнбори сделал заученный отчаянный вздох, который до сих пор срабатывал отлично.

— Нас, мужчин, учат скрывать свои чувства. Что мне сделать, чтобы доказать тебе, что это решение разбивает сердце и мне? Думаешь, мне это нравится? Или я поступаю так из чистого эгоизма, ради спасения собственной шкуры?

Она ничего не ответила, и взгляд ее был красноречивее всяких слов.

— Значит, ты считаешь меня способным предать товарищей. Что ж… — Он полез в висевший на поясе кошель, нащупал пальцами монеты, вытащил две, убедившись, что нужная на месте, ловко спрятал ее за широкую кожаную ленту, украшавшую его запястье, протянул вторую Амаласвинте.

— Ты знаешь, что это.

Та судорожно сглотнула, но кивнула.

— Монета с нашей родины, — дрожащим голосом произнесла она.

— Золотая крона из Глубокого города. Я ношу ее на память… Это мой талисман, который не позволяет забыть о том, что сделали драконы, а еще напоминает об ответственности, о том, что мы должны сделать так, чтобы ни один другой город карликов не повторил судьбы нашей родины, чего бы это ни стоило, — притворяясь подавленным, он опустил взгляд. — Но я не смогу жить, зная, что ты презираешь меня. Лучше я поступлю вразрез со своими убеждениями, чем допущу, чтобы ты считала меня трусом, — он взял монету, положил на раскрытую ладонь, ловко пустил ее по пальцам, показывая то одну, то другую сторону: профиль Старца в Глубине Глубокого города и золотая корона, давшая монете название. — Пусть решает судьба, Амаласвинта, — он подбросил монету, поймал ее, спрятал в кулаке, торжественным жестом приложил левую руку к груди, туда, где билось сердце, чтобы отвлечь ее внимание.

— Пусть мое сердце истечет кровью, если я из трусости пойду против своих товарищей. Пусть решает судьба. Бросай монетку! — Глядя ей прямо в глаза, он ловко подменил крону на спрятанную за кожаным ремешком монету. — Упадет короной вверх — я пойду за тобой, куда бы ты меня ни повела, и мне будет все равно, что будет после того, как мы освободим Галара, Нира и Гламира. Если же монета ляжет головой вверх, значит, судьба хочет, чтобы сегодня же сложили головы мои друзья — хоть это и разобьет мне сердце, — и с этими словами он протянул ей монету.

Мгновение Амаласвинта примирительно глядела на голову мертвого князя, словно бы смотревшую на нее снизу вверх, а затем подбросила крону, поймала ее и протянула ладонь Хорнбори. Монета легла вверх головой. Амаласвинта поджала губы и молча вернула ему монету.

— Такова моя судьба, — притворно вздохнув, произнес Хорнбори. — Нужно было мне бросить монету. Считается только второй результат…

— Мы так условились, — прошептала Амаласвинта. — Не нужно…

Но в глазах ее он увидел надежду, выдававшую ложь в ее словах.

— Нет, я должен, и я хочу этого. Это ведь и мои друзья, — он указал на топор. — Я молюсь, чтобы судьба подсказала мне выход и дала возможность не делать этого, — и прежде чем она успела что-либо возразить, он подбросил монету. Поймав ее, он замер на миг, держа ее в кулаке, вознес короткую молитву альвам, и разжал ладонь. Монета снова лежала головой мертвого князя вверх. Хорнбори вздохнул. — Да будет так.

— Тем не менее, я попытаюсь освободить их, — упрямо заявила Амаласвинта.

— Желаю удачи.

Та кивнула, повернулась и направилась к коридору, соединявшему уединенную пещеру с системой туннелей под горой. Когда она обернулась в последний раз, Хорнбори лишь поднял руку в знак прощания. Карлик прекрасно понимал, что женщина надеялась, что он все же пойдет с ней. Ходила она с тяжелым сердцем. Некоторое время она будет горевать, но в конце концов снова примет его, в этом он был уверен. Она не забудет, что он дважды дал судьбе шанс изменить все. Это ему еще зачтется.

Хорнбори поднес монету к губам и поцеловал ее. В который раз она оказала ему немалую услугу. Как хорошо, что он так близко сошелся с чеканщиком Глубокого города… Старый пропойца сделал для него особенную монету, в обмен на бочонок самогона, и на обеих сторонах ее был изображен лик Старца в Глубине. Только глупцы способны предоставить свое будущее одной судьбе!

Он перевернул песочные часы, стоявшие на полу неподалеку от колоды. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как весь песок пересыпался? Четверть часа? Или, быть может, чуть поменьше?

Хорнбори перевернул часы, посмотрел на тонкую полоску пересыпающегося песка. До последней встречи с Галаром оставалось менее трех часов. Лучше быть готовым к этому. Хорнбори убрал монету обратно в кошель, взял топор, поставил на колоду новое полено и изо всех сил, взмахнул палаческим инструментом.

Просто пустой звук

Галар промокнул последние остатки соуса с большого серебряного подноса, на котором еще только что лежала спинка куропатки. Обед, который велел подать Эйкин, был действительно вкусным! Гламир тоже приложился хорошо, и как раз откинулся на спинку стула, не преминув довольно отрыгнуть. И только Нир не сумел проглотить ни кусочка.

— Позор — пропадать такой еде, — заявил Гламир, разглядывая пятно соуса на своей бороде.

— Что же теперь будет с Фраром? Нир в отчаянии заламывал руки. — Ведь я нужен малышу. У него ведь нет матери! Никого, кто позаботился бы…

— Так, хватит уже! Ты действительно думаешь, что Эйкин прикажет отрубить нам головы? Да никогда в жизни! Титул Старца в Глубине дается на время. Он становится князем после выборов. Неужели ты думаешь, что он взойдет на свой трон снова, если прикажет казнить драконоборцев? Он злится на нас, хочет помучить. А потом начнет вести переговоры и расскажет, чего хочет на самом деле, — довольный Галар положил кусок хлеба себе в рот. Он так пропитался соком, что по уголкам рта потекло. Наслаждаясь вкусом, карлик закрыл глаза. Давненько он не ел такой вкусной еды.

— Ты уверен? — На Нира было жалко смотреть.

Что стало с его другом, хладнокровным стрелком? Возня с ребенком полностью изменила его.

— А ты как думаешь, Гламир? — обернулся Галар к калеке-кузнецу. — Он ведь твой князь. Отрубит нам Эйкин головы или просто хочет попугать?

Гламир сидел, развалившись в кресле и задумчиво ковырял ногтем в зубах.

Не знаю… Моя башня ему небезразлична. Не так уж много есть нормальных, кто готов спуститься к изумрудным паукам к вернуться от оттуда живым. Нет, я не думаю, что он прикажет убить нас. Вся его болтовня насчет казни — просто пустой звук. Возможно, он лично придет за нами, еще немного подурачится, а потом с эскортом сопроводит в угорь, на котором мы должны будем вернуться обратно в башню, — карлик вздохнул. — Я бы многое отдал за то, чтобы еще раз увидеть небо н выпустить одну из наших стрел в по-настоящему крупного дракона.

Гилару тоже неприятно было думать о бесконечных спусках под воду. Изумрудные пауки не причинили ему вреда. Наоборот, они спасли ему жизнь, когда Гламир бросил его подыхать. И, несмотря на это, он был бы рад никогда больше не залезать в бочонок для спусков под воду. Он еще не перестал верить в мечту об охоте на дракона! Гламир догадывался, что Эйкин может обмануть их. Он не хотел оставлять их в Железных чертогах, и не позволит им отправиться на охоту, просто потому что он — чертов трус Им придется вернуться в проклятую башню. Там они для него опасности не представляют. Однако кузнец и его команда были готовы к такому предательству. Нужно только выбраться отсюда…

— Мы должны выяснить, куда они дели Фрара, — пробормотал себе под нос Нир.

«Только о ребенке и думает, — раздраженно подумал Галар. — Самое время сплавить малыша какой-нибудь бабе. Не дело это для мужчин — вечно возиться с маленькими детьми. И для малышей тоже нехорошо». Они кормили его драконьей кровью! Каждая пробирка по стоимости была равна своему весу в драгоценных камнях. Даже думать было страшно о том, какое состояние они влили в Фрара. Такой крови им никогда больше не получить. А для алхимических опытов она сейчас ой как пригодилась бы!

— Может быть, о нем позаботится Амаласвинта.

Нир застонал.

— Это нехорошо! Очень нехорошо! Она окажет на него плохое влияние.

— А мне кажется, что с ней Фрару будет лучше всего! — вмешался Гламир, почесав промежность. — Лично я многое отдал бы зато, чтобы пососать ее грудь. Малышу можно даже позавидовать.

Худощавый мастер-стрелок одним прыжком оказался на ногах.

— Ты… — с трудом перевод дух Нир и густо покраснел. — Ты…

— Вес в порядке! — Галар встал между Ниром в Гламиром, который, как ним в чем не бывало, продолжал преспокойно сидеть в своем кресле.

— Я заткну его поганый рот! Ни он, ни его грязные мыслишки не запятнают чести малыша. Он…

— «Не запятнает грязными мыслями честь малыша», — передразнил его Гламир. — Это как? Неужели он испачкается, если я буду говорить о нем? Что-то я не представляю себе этого. Или ты думаешь, что он ссыт от радости в штанишки, когда думает о тугих титьках?

— Ты! — Нир, который на первый взгляд казался довольно слабым карликом, потому что был очень худым, был поразительно силен. Особенно когда приходил в ярость. Галар едва удержал его.

— Эй! — Гламир наконец-то сел ровно и вдруг посерьезнел. — Мы не можем взять мальчишку с собой на войну. Думаю, ты это понимаешь.

Яростные попытки Нира добраться до Гламира понемногу утихли.

— Проклятье, он родом из Глубокого города. Своей родины благодаря драконам он никогда больше не увидит. Амаласвинта — это последний кусок родины, который у него остался. Или где ты хочешь видеть его? У какой-нибудь няньки, которую подберет Эйкин? От Амаласвинты он услышит, где родился, каково было жить в Глубоком городе. Он будет чувствовать привязанность к родине, несмотря на то что никогда не видел ее. И научится ненавидеть драконов.

Нир глубоко вздохнул и отступил на шаг.

Галар был удивлен далеко не так сильно, как Нир. За проведенные в подземной башне луны он хорошо узнал кузнеца-калеку и знал, что под твердой внешней оболочкой Гламира прячется поразительно мягкая сердцевина. Гламир чувствовал, что движет мужчинами, которые его окружают, и пользовался этими знаниями в своих целях. Он хотел достать с неба крылатых тиранов, и для достижения этой цели готов был на все. Лгать, убивать, предавать друзей и заключать союзы с врагами. Ненависть пронизывала его насквозь. Не считая этого, он был отличным собутыльником и товарищем — ровно до тех пор, пока ты не вставал между ним и его целью. Гламир был первым карликом, в ком Галар почувствовал по-настоящему родственную душу.

— А я с ним так и не попрощался толком, — негромко произнес Нир.

— Фрар не забудет тебя.

Галар не верил в то, о чем сейчас говорил Гламир, сам он почти ничего не помнил из того, что происходило с ним в детстве. Но от увещеваний Гламира была польза, поэтому он поддержал его.

— Все правильно, Нир! Он никогда не забудет тебя. И кто знает, если нам повезет, однажды ты снова увидишь его. Он будет уже молодым человеком. Может быть, даже стрелком…

Тяжелая дубовая дверь, ведущая в их уютно обставленную темницу, распахнулась, и к пленникам вошел верховный лизоблюд Эйкина — Байлин, капитан его лейб-гвардии. За ним следовала дюжина воинов. Выражение их лиц не предвещало ничего хорошего: все они выражали лишь горькую решительность. Байлин махнул рукой своим подчиненным:

— Вперед! Хватайте их!

Галар схватил тяжелый серебряный поднос, на котором им подавали куропатку. Это было единственным оружием в комнате! Мясо уже было порезано на кусочки. Кроме того, им принесли еще несколько деревянных плошек для еды, но не было ни ножа, ни вилки, ни даже ложки. Прыгнув вперед, Галар ударил первого из лейб-гвардейцев подносом в живот. Негодяй рухнул на пол, как громом пораженный. Краем глаза он увидел, как ругающийся Гламир наносит сильные удары оставшейся у него рукой, но его скрутили довольно быстро.

Размахивая подносом, Галар отступил в угол, чтобы быть уверенным, что спина у него прикрыта.

Байлин подошел к своим, вынул из-за пояса тяжелую дубинку.

— Берите живым, но внешний вид уже не имеет значения — там, куда мы его поведем, — и с этими словами он с двумя вооруженными дубинками воинами пошел на Галара.

— Подходите, подходите, болонки, — прошипел карлик, не скрывая отчаяния. Значит, Эйкин не бросал слов на ветер, не собирался запугивать их и возвращать обратно в проклятую башню. Их действительно собираются казнить!

Ниру, который повалился на пол, увлекая за собой двух нападающих, досталось дубинкой в висок — как раз в тот самый миг, когда он собирался снова встать на ноги.

Галар яростно завопил, ринулся прочь из угла и ударил одного из нападающих подносом по подбородку. Тяжелое серебро выбило тому зубы, опасно захрустели кости. Кузнец пригнулся, уклоняясь от удара дубинкой, поднял поднос вверх, словно щит, чтобы отразить следующий удар. В этот миг на него обрушилась дубинка Байлина. В отличие от настоящего щита у подноса не было кожаных петель с тыльной стороны, в которые можно было бы продеть руку. Галар был вынужден держать его за края, и Байлин ударил его дубинкой по правой руке, которая тут же онемела от боли.

Вторым ударом дубинки он отбросил поднос в сторону, пнул Галара ногой между ног, а удар по почкам вышиб из него почти весь дух.

Галар рухнул на колени. Руки завели за спину и связали. Потом надели на голову мешок, который вонял так, словно в нем держали старую ветчину.

— Отведите их в условленное место! — раздался строгий, привыкший отдавать приказы голос Байлина.

Галару частенько доводилось смотреть смерти в глаза, но это всегда было на охоте или в бою. Быть или не быть — все решала его рука, но здесь бой был окончен.

Сильные руки схватили его за плечи, поставили на ноги, подтолкнули, заставив сделать несколько шагов.

Где-то за спиной у него ругался Гламир. Из-за мешка его голос звучал приглушенно. Что-то хлопнуло, последовал хриплый вскрик — и все стихло.

Во рту у кузнеца пересохло, в животе все сжалось. Вот теперь он пожалел, что слишком много съел. Ему было дурно. Неприятный солоновато-сладкий запах ветчины, которым была пропитана ткань, вызывал еще большую тошноту. Нет, он не хотел подыхать в таком виде: с забрызганной рвотой бородой и слезящимися глазами. Он не такой трус, как Хорнбори… Интересно, где сейчас этот негодяй? Судя по всему, ему снова удалось выкрутиться. Чтоб ему попасть под камнепад, когда присядет посрать!

Их вывели из комнаты в туннель, в котором гулко звучали их шаги. Спина у Галара болела. Удар по почкам был хорош. Вполне вероятно, что мочиться он будет кровью. Когда кузнец сжал связанные руки в кулаки, ощущение было такое, словно в правой руке были сломаны пястные кости.

— Капитан Байлин, из лейб-гвардии… — раздался голос Байлина.

— Ладно, ладно, я знаю, кто ты. Я же только что открывал тебе! — Второй голос звучал хрипло и устало. — Хорошо, что с этими тремя свиньями будет покончено сегодня же вечером. Надо же — устроить заговор против Эйкина! — Послышался звук, словно говорящий сплюнул. — Вот что получается, когда ты с распростертыми объятиями принимаешь чужаков в своих пещерах. Надеюсь, палач наш неловок, и ему потребуется пара ударов, чтобы головы слетели с плеч. Ведите пленников.

Галар хотел было сказать тому незнакомцу, как все было на самом деле, но понимал, что ему никто не поверит. Поэтому кузнец промолчал и не сопротивлялся, когда его снова подтолкнули, чтобы вести дальше.

Шли они долго. Судя по всему, выбирали они только мелкие штольни, расположенные в стороне от больших туннелей. Знакомые звуки города карликов, стук стали о сталь, ругань, цокот подков подземных пони доносились издалека, а вездесущий запах дыма и капустного супа почти не ощущался в этом спертом воздухе. Лишь дважды на своем пути они встречались с другими карликами, и Галар всякий раз слышал, как Байлин бормочет что-то про проклятых чужаков, покусившихся на дочь обер-штейгера и получивших за это сполна. Вопросов никто не задавал.

Галар успел взглянуть на гавань. Город кишмя кишел чужими карликами, и наверняка драки стали уже привычным делом. И мешки, надетые им на головы, тоже, судя по всему, никого не удивляли. В большинстве подземных городов карликов сложную сеть боковых и запасных туннелей держали в тайне. И неудивительно, что непрошеным гостям старались не дать возможности осмотреться. Поэтому шансы на то, что кто-то узнает героев Глубокого города незадолго до их бесследного исчезновения, практически равнялись нулю.

Наконец они остановились. Вдалеке слышалось глухое бормотание большой толпы карликов. Кроме запаха дыма, в воздухе чувствовалась вонь немытых тел. С головы Галара сняли мешок. Заморгав, карлик поднял голову. Шагах в тридцати, в конце туннеля, был виден слабый желтоватый свет.

Четыре песчинки

Галар удивился, но постарался не показать этого.

— Что, собираетесь уладить свое кровавое дело именно здесь?

— Все зависит от вас, — казалось, капитан напряжен. — Вы трое поклянетесь мне, что не сделаете ничего, что навлекло бы беду на Железные чертоги?

Неужели еще есть надежда? Кажется, в палачах проснулась совесть? Галар поглядел на Гламира. Когда товарищ слегка кивнул, он дерзко заявил:

— Конечно же, мы не сделаем ничего, что могло бы навредить твоему городу. А разве кто-то говорил что-то другое?

— Вы драконоборцы. И мы все знаем, что произошло с твоей родиной, Галар. Мне не хотелось бы, чтобы Железные чертоги постигла судьба Глубокого города.

— Тогда, наверное, нужно убить проклятых небесных змеев, — фыркнул Гламир. — Иначе ни одно поселение карликов не будет в безопасности от тиранов.

Галар выругался про себя. Это явно было не то, что хотел услышать капитан. А вслух лишь заявил:

— У нас и возможности-то нет убить одного из крупных драконов. Была, но Эйкин позаботился, теперь нам нечем стрельнуть в мерзких тварей.

Все это было чистейшей воды ложью. Предусмотрительный Гламир зашил четыре наконечника для копья и все наконечники для арбалетных болтов в подкладку сапог. Кроме того, были еще те наконечники для копий, которые они спрятали в угре, висевшем где-то под сводами гавани. Этого хватило бы, чтобы расправиться с целым выводком небесных змеев, если бы только удалось подобраться к ним достаточно близко.

— Вы драконоборцы.

Показалось ли это кузнецу, или же в голосе лизоблюда действительно послышались нотки уважения? Галар пристально вгляделся в лицо Байлина. Кажется, на капитана можно положиться. У него было суровое, но честное лицо. Несмотря на то что бледная кожа свидетельствовала о том, что он редко выходил из туннелей, было в нем что-то от ветерана. Самоуверенность, что ли.

— Глядя на вас, я понимаю, — продолжал Байлин, — что вы никогда не сдадитесь. А ты пошел бы на дракона даже с ножом в руке, если бы был хоть малейший шанс победить, верно ведь?

Галар промолчал. Любое слово могло решить их судьбу.

— Эйкин думает так же. Сейчас он уже мучается вопросом, куда вы подевались. Он неплохой князь, но убежден, что если вы останетесь живы, то Железным Чертогам придет конец. Неподалеку отсюда для вас подготовлено местечко. Заброшенная шахта, которую снова засыплют камнями, когда с вами будет покончено. Никто и никогда не найдет ваших тел.

Галар снова почувствовал, как все в животе сжалось.

— Так, а чего ты нас тогда туда не отвел?

— Вы же герои, черт подери! — вырвалось у капитана. — Нашему народу нужны такие люди, как вы. Неправильно это — убивать вас тайком. Я семнадцать лет верой и правдой служил Эйкину, последние пять — капитаном его лейб-гвардии. Он честный карлик. Я знаю его. И тоже отчетливо вижу опасность, которую вы представляете для нашего города. Но то, что он задумал на ваш счет, оправдать невозможно. Вам ведь даже не дали возможности высказаться.

В конце туннеля что-то происходило, там, откуда исходил желтоватый свет. Бормотание изменилось, и вдруг по коже у Галара побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом.

— И чего ты от нас хочешь? — поинтересовался он.

— Вы никогда больше не вернетесь в Железные чертоги и ни с кем не станете говорить о том, кем были когда-то. И три года не станете преследовать драконов, будете сидеть тише воды, ниже травы. Этого будет достаточно, чтобы стереть ваш след. Что вы будете делать потом, мне все равно. Лично я понимаю, что вы никогда не сдадитесь. Герои — они такие.

Галар невольно усмехнулся. А потом покалывание в спине напомнило ему об убийственном ударе по почкам, который ему достался.

— Даю слово, что мы исчезнем и три года ничего не будем предпринимать, — быстро произнес он.

— Эй, а меня почему никто не спрашивает? — проворчал Гламир.

— Я так понимаю, что для тебя найдется местечко в заброшенной штольне, если ты не согласишься на условия Байлина.

Капитан мрачно кивнул.

— Я этому типу не верю; — раздраженно заявил Гламир и перевел взгляд на Нира. Но тот ничего не сказал, лишь стоял, молча глядя прямо перед собой. Возможно, думал о Фраре, которого, наверное, никогда больше не увидит, если сейчас согласится на условия капитана.

Следовало признать, что Галар тоже доверял ему не целиком. Что-то в этом деле нечисто. Байлин производит впечатление честного мужика. Неужели он действительно может решиться предать князя?

— Зачем ты приказал так избить нас, если хотел спасти? Если бы мы знали, чего ты хочешь, то пошли бы и так.

— И именно на это и обратил бы внимание Регин. Он и еще несколько парней из его клана сторожили вашу темницу. Я не знаю второго такого карлика, кто был бы так же недоверчив, как этот старый ублюдок. Он собутыльник Эйкина и входил в круг тех немногих, кто знал, что вас казнят. Если бы он не услышал шума борьбы из вашей темницы, если бы вы шли, не прихрамывая и не выглядели бы подавленными, он тут же почуял бы предательство.

Галар потер ноющую спину. На его вкус эта драка вышла слишком уж натуральной. Кузнец понимал, что у них не было выбора, кроме как согласиться на условия капитана.

— И как ты собираешься вытащить нас из Железных чертогов? Эйкин скоро заметит, что ты обманул его, и поставит на уши всех под горой.

Байлин махнул рукой в конец туннеля.

— Там, внизу, расположен зал Больших врат. Там собрались добровольцы. Этой же ночью их проведут через находящуюся там звезду альвов. Далее они отправятся туда, где небесные змеи собирают войско, которое будет сражаться в Нангоге. Вы пойдете с ними. Поскольку драконы никому не назвали места, назначения, то, как только закроются врата, люди Эйкина не смогут последовать за вами, — капитан махнул рукой одному из своих воинов, несших полный мешок. — Одежду.

— Что это такое? — поинтересовался Галар.

— Переоденетесь в дровосеков с Тенистых гор. В длинных плащах с капюшонами вы будете незаметны. Смотрите в пол, чтобы вас никто не узнал.

Гламир расхохотался.

— И это ты называешь «незаметно»! Идущие на войну полны огня. Они не смотрят в пол.

— Только не на эту войну, — мрачно заявил Байлин, протягивая Галару один из черных поношенных плащей. — Говорят, что драконы мобилизуют воинов из всех народов Альвенмарка. Даже троллей и кобольдов. И нам придется сражаться с этим сбродом. Ничего хорошего от этого ожидать не приходится. Все знают об этом и почти никто не согласился идти добровольно. Но мы обязаны выставить определенное количество воинов, предписанное нам драконами. И старейшины кланов решали, кому идти. За некоторым исключением это все, от кого можно отказаться. Поверь мне, Галар, там внизу почти ни у кого не горит огонь в глазах. Большинство таращится в пол, — и с этими словами Байлин тоже взял плащ и набросил его себе на плечи.

— Это еще что такое? — Галар в недоумении смотрел, как капитан натягивает на голову капюшон и застегивает под подбородком покрытую патиной латунную брошь.

— А на что это похоже? — равнодушно, вопросом на вопрос ответил Байлин. — Ты думал, я отпущу вас одних? Я пойду с вами и прослежу за тем, чтобы вы сдержали слово. Три года вы не будете строить никаких планов против драконов. До тех пор нас так часто будут передислоцировать, что никто уже не проследит наш след до Железных чертогов, а возможно, мы вообще все будем мертвы.

— Зачем ты это делаешь? — спросил Нир. Худощавый оружейник заговорил впервые после того, как их вывели из камеры.

— Потому что это правильно. Убить вас было бы неверно. Просто отпустить вас и поставить под удар безопасность моей родины, тоже было бы неправильно. Поэтому я пойду с вами и прослежу, чтобы вы сдержали слово.

— Он кое-что упускает, наш самоотверженный герой, — Гламир надвинул капюшон так низко на глаза, что лицо его было полностью скрыто в тени. — У него просто нет другого выхода, кроме как поскорее исчезнуть. Поскольку он обеспечил нам побег, то его голова окажется на плахе вместо наших, если Эйкин его поймает. Это все, что я хочу сказать по поводу чистого геройства.

— А твои ребята? — спросил Галар. — Что будет с ними?

— Они решили, что шансы выжить в войне богов гораздо ниже, чем сбежать от гнева Эйкина. Они этой же ночью покинут Железные чертоги. Амаласвинта сделала им предложение, от которого они не смогли отказаться.

— Так это она стоит за этим? — вырвалось у Галара. Кузнец не верил своим ушам. — Она заплатила вам за наше спасение?

Байлин тут же нахмурился и сердито взглянул на собеседника.

— Нет, все не так. Это наше решение вытащить вас. Впрочем, благодаря ее великодушию моим ребятам не придется расплачиваться за свой поступок нищетой. Кроме того, она обеспечивает им пути к отступлению. Здесь есть вторая гавань, поменьше, куда не приходят чужие угри. Там у нее есть совершенно особый угорь. Он покрашен черным, как и большинство подводных лодок, но все детали под краской сделаны из чистого золота.

Галар судорожно сглотнул. Попытался представить себе, какое это сокровище. Угорь из золота. Альвы всемогущие! Этого хватит, чтобы основать новый город карликов. Можно купить все. Инструменты, подземных пони… Да вообще все! Он с тоской подумал о потерянной кузнице, которая по совместительству была и его алхимической лабораторией. Может быть, если они сумеют убить всех небесных змеев, однажды он вернется туда. Может быть, есть и другие карлики вроде него, которые считают, что в мертвый город можно вдохнуть жизнь. И что духи всех тех, кто погиб там, обретут мир, если город снова расцветет.

— Идемте! — решительно объявил Байлин. Капитан коротко попрощался со своими людьми, и они вчетвером пошли навстречу желтому свету в конце туннеля. Замыкал шествие небольшой отряд Байлин, стараясь не спускать с них взгляда.

Гламир подобрался поближе к Галару, делая вид, что ему нужна опора. Галар прекрасно знал, что одноногий кузнец прекрасно управляется со своим костылем и догадывался, чего хочет товарищ.

— Мы должны поскорее избавиться от него, — прошептал Гламир. — Он совершенно невыносим. С таким героем на прицепе можно обрести только одно: героическую смерть!

Гламир, конечно, был прав, но Байлин был Галару в некотором роде даже симпатичен. Какой приятный контраст по сравнению с Хорнбори, величайшим ничтожеством из всех, кого когда бы то ни было производил Альвенмарк. На Байлина можно было рассчитывать в бою.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — прошептал Гламир, когда карлик упрямо промолчал. — Забудь об этом! Я думаю, что эта война богов закончится очень быстро. Я не могу сказать тебе, к добру ли это, но это наверняка будет такая война, равной которой не было никогда прежде. И мы подберемся к небесным змеям. Такая возможность предоставляется раз в сто лет! И ее нельзя упустить с оглядкой на нашего героя. Ты же прекрасно знаешь, что с новыми копьями мы впервые можем не волноваться на тот счет, достаточно ли мощное у нас оружие для того, чтобы убить одного из божественных драконов. Достаточно просто подобраться к ним поближе! И когда дети альвов увидят, что драконы смертны, все восстанут против тиранов. Именно это предначертано нам судьбой! И если ради этого должен погибнуть еще один город карликов, то так тому и быть. Железные чертоги — моя родина. Не думай, что его судьба мне безразлична, но нам нужно набраться мужества, чтобы увидеть всю картину целиком. Если мы освободим Альвенмарк от владычества небесных змеев, то один потерянный город — невелика цена за мир, который впервые станет свободен.

Гламир умолк, когда услышал, что Байлин ускорил шаг и стал нагонять их. Он не доверяет им и ни на миг не будет спускать с них глаз, в этом Галар был совершенно точно уверен. До первого боя. Потом они избавятся от него. В суматохе сражения никто не заметит, если он сдохнет. Что такое один убитый среди сотен?

Они дошли до конца туннеля и теперь глядели сверху на большой подземный зал. В своей жизни Галару доводилось повидать всякое, но при виде этого даже он лишился дара речи. С высоты шагов в пятьдесят взору открылась гигантская пещера, настолько огромная, что конец ее терялся вдали. Внизу собрались тысячи карликов. Гораздо больше, чем можно было предположить по количеству пришвартованных в гавани угрей. Должно быть, они прибыли со всех концов Альвенмарка.

Справа, неподалеку от них, открылась звезда альвов, большая светящаяся арка, наполненная мраком. Карлики маршевым шагом входили в эту темноту. Отряд за отрядом. Зал гудел от стука подбитых гвоздями сапог. Единой формы не было, более того, насколько смог оценить Галар, не у всех было оружие или доспехи. Многие просто несли с собой инструменты, кирки и топоры, стамески и тяжелые молоты. Лишь полевые знамена позволяли заподозрить в них войско: большие штандарты с гербами поселений карликов. Вот голова медведя на синем фоне — полевое знамя Ихавена, приоткрытые бронзовые ворота на черном фоне — знак Меднограда; ледоруб и молот, все ярко-желтое на кроваво-красном полотне, означали Глубокий грунт, белая наковальня на черном — герб карликов из Долины Молотов в Иолидах. И продолжать можно было до бесконечности. Воинов послали все поселения карликов.

— Вперёд! — поторопил их Байлин, указывая на крутую лестницу, выбитую в стене пещеры. — Там, внизу, мы сможем исчезнуть навеки.

Байлин с Ниром пошли вперед, а Галар последовал за ними, Гламир опирался на его плечо. Карлик молча оценивал толпу, собравшуюся в пещере. Что ж, Байлин прав. Если в своих грязных плащах с капюшонами они сольются с этой массой, то исчезнут. Теперь они — лишь четыре песчинки в огромной пустыне. Незначительные. Неотличимые. Лишь крохотная часть целого, которое не окинуть взглядом.

Альвы призвали своих детей на войну. Пришли в движение целые армии, и Галар не имел ни малейшего представления о том, куда вел их путь.

Пропавшие

— Великая мать защитит нас! — закончил свою проповедь Барнаба. Он стоял, раскинув руки, словно собираясь обнять их всех и прижать к груди. Мужчины не сводили с него взглядов, в которых читалось отчаяние. Им хотелось верить ему, любой ценой! Но завывание ветра за тонкими бортами корабля сводило на нет усилия проповедника.

Осталось всего двадцать семь человек команды. Они устало скрючились на деревянных ступеньках, которые словно террасы амфитеатра возвышались вокруг алтаря, наполовину скрытого под массивными корнями, свисавшими с потолка. Здесь находилась святыня поднебесного корабли: круглая каюта под массивным корабельным древом, с которого буря давным-давно сорвала последние листья, чтобы заковать его в панцирь изо льда. Все они уже давно перестали бороться с холодом. Никто из них уже не отваживался подниматься на палубу, с тех пор, как позавчера исчез корабельный кок. Он был единственным из них, кто время от времени еще шутил, несмотря на сложившуюся ситуацию. Никто не верил в то, что Санган спрыгнул вниз, чтобы обрести смерть в облаках: уж слишком любил он жизнь!

Барнаба одернул себя, отвлекая от грустных размышлений. Он должен быть примером для остальных, излучать силу и уверенность. Он был уверен в том, что духи, скачущие верхом на Северном ветре, не заберут его, потому что он находится под защитой Нангог! И даже если эти существа порвали со своей создательницей, они не осмелятся навлечь на себя гнев богини. От Ветра, дующего от наливающегося дождем горизонта, он узнал, что она лишила духов бури дара вселяться в тела живых существ, как умели это делать Зеленые духи. Возможно, именно поэтому они так злятся — теперь, когда после бесконечного ожидания наконец-то появились люди, тела которых духи бури могли бы занять, но мечта оставалась недосягаемой. Барнаба не знал, что рассорило духов бури и Нангог, но отчетливо ощущал их ненависть ко всему живому. Лучше будет, если его ребята останутся здесь, внутри корабля. Пока что они еще нужны ему. Возможно, никто из них не сумеет вернуться обратно. Если то, что он видел в мечтах, станет былью, их помощь будет ему уже не нужна. Он один изменит творение великанши и завершит то, о чем она только мечтала. Совсем скоро ее творения будут самыми идеальными существами в трех мирах. И ему было предначертано раздавать дары, как только сумеет отыскать лед мечты.

Он оглядел тех людей, которые еще оставались с ним. Трое-четверо из них чего-то стоят. Остальные же… Они отказались от самих себя. Сидели на деревянных ступеньках, раскачивались взад-вперед, глядели невидящим взглядом в пустоту, и ждали смерти, завывающей за стенами корабля.

Барнаба осознавал, что тоже изменился и очень сильно. Он почти не испытывал сострадания к своим людям. Это чувство словно замерзло. Осталась лишь цель.

Его товарищи кутались в такое количество одежды, что почти не могли двигаться. Воняло от них ужасно. Лица заросли неаккуратными бородами, глаза покраснели и воспалились. Интересно, он тоже выглядит точно так же? На миг священнослужитель усомнился в правильности выбранного пути. Если сейчас повернуть и направиться в сторону Вану, большинство людей выживет. Все в его руках… Но что изменится, если они будут жить дальше? Их жизнь не имеет смысла. Только благодаря жертвам можно достичь большего! Барнаба потянулся к висевшему на боку кинжалу. Как обычно, касаясь его, он почувствовал покалывание в кончиках пальцев. Это оружие способно было сломить любое сопротивление. Перед ним не устоят ни заклинания, ни зачарованные доспехи. Он оборвет жизнь бессмертного! Перед мысленным взором его возникло самоуверенное лицо Аарона, того правителя, который приказал убить своих верных священнослужителей, посланные им убийцы вырвали его из объятий Икушки. Этот кинжал предназначен ему. Настало время покончить с правлением бессмертных, и этот падет первым.

Барнаба подошел к одной из плоских жаровен, где мужчины жгли тряпки, масло и сломанные ящики. Скоро придется начать выламывать доски из корпуса корабля.

Команда с готовностью потеснилась, пропуская его в центр круга. Никто из мужчин не догадывался, что он хладнокровно планирует их смерть.

— Сколько нам еще лететь? — поинтересовался Коля. Однорукий воин был одним из тех, кто еще не сдался. Возможно, он не признал бы своего поражения даже в том случае, если бы к его горлу приставили кинжал.

Барнаба протянул к огню обмотанные тряпками руки.

— Дня три, четыре. Все зависит от ветра. У нас почти получилось. У самой пропасти будет место для причала. Чтобы собрать лед мечты, много времени не потребуется. Через неделю мы отправимся в обратный путь. Мы сможем! Великая богиня защитит нас!

За последнюю фразу ой был вознагражден недоверчивым взглядом Коли. Наверное, этот воин слышал за свою жизнь слишком много подобных фраз, чтобы верить в красивые слова и придавать им значение. Остальные мужчины, сидевшие у огня, тоже заметили внезапно повисшее в воздухе напряжение.

Барнаба улыбнулся своей обворожительной улыбкой, которой научился еще в те времена, когда был жрецом.

— Верьте богине. Этой монетой мы выкупим ее защиту. Тот, кто верит не от души, никогда не познает блаженства ее милости, — такой аргументации научил его наставник, Абир Аташ. Пользуясь ей, жрец всегда выходил сухим из воды, перекладывая вину за не случившееся чудо с богов на людей. А они, в свою очередь, всегда были готовы верить в собственное несовершенство.

Мужчины смущенно уставились на старые исцарапанные доски пола. Каждый из них думал о своих тайных грехах. О том, что возможно, именно он виновен в том, что им так не повезло. Кроме Коли — тот не сводил с Барнабы взгляда своих чистых светло-голубых глаз. Воин прекрасно понимал, что он только что сделал. О своем прошлом воин рассказывать не любил, но Барнаба был совершенно уверен в том, что настолько покрытый шрамами воин когда-то занимал очень важное положение, а не был обычным наемником.

Теперь потупился Барнаба. Нужно найти такую тему, которая заставит улыбаться его отчаявшуюся команду, даже за счет кого-то другого. Пошутить насчет Коли было бы достаточно просто, но священнослужитель прекрасно понимал, что нельзя ссориться с воином. Краем глаза он увидел Хартапу, корабельного кладовщика, молодого парня, на щеках у которого только-только проклюнулся первый пушок. Он вел списки припасов на борту и был прирожденным счетоводом. Даже сейчас он что-то писал стилем с черными чернилами на кусочке кожи, совсем забыв о происходящем вокруг.

— Что ты там пишешь, Хартапу? Романтичные строчки своей возлюбленной?

Молодой человек испуганно поднял голову, кровь прилила к его щекам. Было очевидно, что он никогда еще не спал с женщиной. Кое-кто из мужчин заулыбался.

«Цель оправдывает средства», подумал Барнаба, и продолжал:

— Может, прочтешь нам пару строчек. Огонь согревает наши носы и руки, но любовный стишок согрел бы наши сердца, — Барнаба говорил громко, чтобы его услышали все в святыне. Все смотрели только на писаря, почувствовавшего себя неуютно под их взглядами и покрасневшего еще сильнее.

— Я… у меня нет подружки… — пролепетал от. — И я не умею сочинять стихи…

— А что ж ты там пишешь? — поинтересовался теперь Коля.

Барнаба был уверен, что воин понимает, какую игру он затеял с мальчишкой и что он решил подыграть. Потому что он тоже понимал, какие чудеса способен сотворить смех с отчаявшимися людьми.

— Это просто заметки… — Хартапу закрыл стоявшую рядом с ним чернильницу.

— Возможно, что отсутствие подружки связно с тем, что ты любишь чернила больше титек, — безжалостно продолжал Коля.

Вот теперь уже послышался сдержанный смех.

— Может… может быть… — Юноша положил стиль в небольшой деревянный ящичек, висевший у него на поясе и украшенный жемчужной инкрустацией.

— Значит, тебя можно назвать стиледрочером, — заявил воин, поднимаясь с пола. Рядом с ним Хартапу казался совсем ребенком.

Придуманное дойном слово развеселило всех, но в душе Барнабы шевельнулось нехорошее чувство. Коля может зайти слишком делено, в этом он был уверен. Ему следовало вмешаться, покончить с этим, ко всем нужно было посмеяться. Хартапу был подобен невинному агнцу, которого возложили на алтарь, чтобы просить у богов хорошего урожая. Иногда подобные жертвы просто необходимы.

— Что ты там такого пишешь, стиледрочер? — Коля склонился над юношей, выхватил у него кусок кожи. — Ой, как аккуратно! А у малыша отличный почерк. Ну, что тут у нас?

День седьмой. Барнаба пытается подбодрить нас, но страх становится почти осязаемым. Духи витают вокруг корабля. Наш собиратель облаков гибнет, а мы все знаем, что вскоре последуем за ним.

Смех тут же стих.

— Зачем ты пишешь такое? — Голос Коли прорезал воцарившуюся тишину.

— Оставьте его! — крикнул Барнаба. — Довольно. Лучше, если Хартапу не станет отвечать на этот вопрос.

— Зачем? — Коля схватил Хартапу за густые черные волосы и заставил юношу встать. — Зачем эта пачкотня, стиледрочер? Кому она нужна?

— Тем, кто нас найдет! — закричал Хартапу, извиваясь от боли. — Мы никогда уже не сможем рассказать о том, что случилось, а нас будут искать. Барнаба святой человек. Придут другие, чтобы узнать, куда мы пропали. Может быть, они найдут Барнабу? Может быть, Великая Мать заберет его к себе. Нужно предупредить людей насчет духов!

Коля звонко расхохотался.

— Какой же ты глупыш! — Он толкнул Хартапу на пол, уронил кусок кожи, который прижимал к груди изувеченной рукой. — Тот, кто доберется сюда, давно уже будет знать о духах бури. Им не понадобится твоя писанина.

— Мы прокляты! — вдруг закричал юноша. — Прокляты из-за таких людей, как ты, кто бредет по колено в крови. Духи чувствуют ту кровь, что ты проливал. Это из-за тебя мы все гибнем!

Коля взмахнул изувеченной рукой, и из кожаного протеза, заменявшего ему предплечье, выскользнуло лезвие.

— Еще одно слово, и к потокам крови добавится еще пара капель, стиледрочер.

— Довольно! — Барнаба встал между ними.

— Дерзких деток стоит иногда проучить, чтобы они запомнили, где проходит граница, — Коля поднял руку с клинком. — Один маленький шрамик на лице — и ты будешь выглядеть гораздо мужественнее и в то же время он будет напоминать тебе о том, что с некоторыми людьми связываться не стоит.

— Довольно! — прошипел Барнаба — спокойно, но решительно.

Воин нахмурился. Шрамы, заменявшие ему брови, сошлись на переносице. Выглядел он страшно.

В этот миг дверь в святыню распахнулась. Порыв ледяного ветра пронесся по круглой каюте, от него задрожали массивные корни корабельного древа, заплясали огоньки пламени в жаровне, по стенам побежали причудливые тени.

У самого входа они поставили две большие медные жаровни, в которых горели высокие язычки пламени. Кто бы ни хотел войти в святыню, должен был переступить через них.

Стоявшая на пороге фигура придавила спиной тяжелую дверь, закрыла ее. Это был Набор. С бороды и волос его свисали сосульки, тяжелый плащ был покрыт блестящим слоем инея. Лицо покраснело от холода. Лоцман смотрел на них широко открытыми от ужаса глазами. На плече у него сидела его маленькая обезьянка, держась за прядь Наборовых волос. Большие серьги, которые он носил обычно, лоцман из-за мороза поснимал.

— Он вернулся! — прохрипел он. — Я видел его!

Барнабе показалось, что из комнаты, ставшей их последним пристанищем, уходят последние крохи тепла. По спине пополз холодок, и ему пришлось как следует постараться, чтобы машинально не обхватить себя руками.

— О ком ты говоришь?

— Санган! Кок…

— Так ты нашел его наконец, — вырвалось у Барнабы. — И где же он был? Зачем прятался? И почему ты не впустишь его?

— Он нашел меня, — с трудом произнес Набор. — Вдруг оказался у меня за спиной, когда я стоял на носу корабля, хотел посмотреть, каким курсом мы идем. Из-за ветра я не слышал, как он подошел.

— Но ведь это хорошо, что он вернулся. Отойди от двери. Санган наверняка расскажет нам, что произошло.

Лоцман так сильно покачал головой, что обезьянка слезла с плеча и села на руку.

— Эго вернулся не Санган. Вы не видели его глаза. Его глаза… — Стук в дверь заставил лоцмана умолкнуть.

Несмотря на расстояние, Барнаба отчетливо увидел, что дверь в петлях ходит ходуном. Каждый удар был подобен раскату грома.

— Я с ним разберусь! — С этими словами Коля бросился по ступенькам к двери, перемахнул через жаровни. Набор пытался остановить его, но старому лоцману нечего было противопоставить разозлившемуся друснийцу, и Коля просто отшвырнул его в сторону.

Стук прекратился, словно стоявший за дверью видел сквозь нее.

— Не делай этого! — крикнул Барнаба, но рука Коли уже потянулась к двери.

Гость

Коля был в таком настроении, что хотелось кого-нибудь заколоть. Ему было противно сидеть без дела среди трусов. Мерзко было, что их осаждает враг и нужно ждать, что нет того, против кого можно выйти с мечом в руке. Сейчас с этим будет покончено. Кто бы ни стучал в дверь, он наверняка из плоти и крови. И сейчас он, черт побери, получит сполна за все пережитое!

Друсниец решительно распахнул деревянную дверь.

Всего в шаге от него на верхней палубе стоял Санган в облаке кружащихся в воздухе снежинок. Не считая набедренной повязки, кок был обнажен. Борода была покрыта изморозью. Хотя повар был уже немолод, тело у него было мускулистым — за исключением недавно начавшего появляться брюшка. Он много лет ходил на поднебесных судах Нангога и, как и у всех членов таких команд, кожа у него была загорелой и дубленой от ветра. Но теперь она у него стала какой-то сероватой, и стоял он странно, напряженно. А глаза! Такого Коле видеть никогда не доводилось, а взгляд их заставил его, кто никогда не боялся поединков, кто сражался даже с демонами из Альвенмарка, невольно сделать шаг назад.

Эти глаза были похожи на лед на деревенском пруду в конце зимы. Такие же словно бы растрескавшиеся, грязно-белые, обещающие темную воду под коркой льда. Но они не просто застыли. Они совершенно изменились. За ними таилась тьма, душа настолько темная, что с ней не никогда сравниться даже душе самого ужасного чудовища среди людей.

То, что стояло напротив него, хоть и было внешне похоже на Сангана, но в остальном не имело ничего общего с коком, который всегда был не прочь пошутить.

Коле показалось, что это существо наслаждается тем, что он на него таращится, питается страхом команды, затаившейся внизу, в святыне. Почти все они не отводили взгляда от открытой двери. Даже Барнаба, который обычно был довольно бойким на язык, не произнес ни слова.

— Вам конец, — заявило существо низким голосом. Несмотря на то что каждое слово было отчетливо слышно, голос прозвучал так, словно доносился издалека. Губы Сангана шевелились, но не так, как обычно, когда он что-то говорил. Сущий пустяк, но голос напугал Колю почти так же, как эти ледяные глаза.

— Выходите, и мы подарим вам быструю смерть.

«Болтунов всегда убивать легче», — подумал Коля. Пусть этот ублюдок попробует двенадцать дюймов самой лучшей стали!

Шагнув вперед, он вонзил клинок в живот существу по самую рукоять и выругался — ощущение было какое-то не такое. Он заколол уже не одну дюжину мужчин, но сейчас ему показалось, что он всадил клинок в глыбу льда, а не в живую плоть! Повернув меч, он выдернул его из раны — на доски не упало ни капли крови.

Незнакомец смотрел на него своими ледяными глазами.

— Надо было выбрать тебя, — произнес далекий голос. На этот раз, когда он говорил, губы вообще не шевелились. При этом он поднял руку, словно в насмешливом приветствии.

— Хочешь быть как я? Могу устроить! — фыркнул Коля, изо всех сил обрушивая клинок на руку существа. Он со звоном рассек замерзшую плоть, отрубив чужаку правое предплечье.

На миг стало так тихо, что слышен был только рев бури. Чужак не вскрикнул от боли, даже, кажется, не разозлился, просто не отводил взгляда от глаз Коли. Затем наклонился, не отводя взгляда, поднял отрубленную руку и молча прижал ее к ране.

Коле показалось, что вдруг стало еще холоднее. По обнаженной руке словно толстые белые жилы поползли морозные узоры. А потом незнакомец вдруг отпустил свою руку — и оказалось, что предплечье снова приросло к обрубку. Словно играя, существо шевельнуло руками.

— Думаешь, я такой же, как ты? Не уверен.

Друсниец отступил на шаг, почувствовал спиной исходивший от жаровен жар. Одним прыжком перемахнул через пламя и тут же снова обернулся, отчаянно стараясь не спускать глаз с чужака, но тот не двинулся с места.

— Думаете, можете уйти от нас? — В его замогильном голосе не слышно было даже насмешки. — На сколько еще вам хватит дров и масла? На день? На неделю? На луну? Мы подождем, пока не догорит последний огонь. Мы ждем уже давно, мы научились терпеть. Луна для нас длится не дольше мгновения. Мы посмотрим, как вы будете умирать. А когда вы умрете, мы займем ваши тела. В этом мы отличаемся от своих братьев. Нам не нужны живые. Мы поднимаем мертвых. И, поскольку это так, никому из вас не уйти.

Ожившая мечта

За его спиной негромко закрылась дверь, и вместе с этим звуком все напряжение, все неприятности словно бы оставили его. Спина болела после тяжелого дня — он столько часов простоял, склонившись над заполненными глиняными дощечками столами. Пытался контролировать все решения, принимаемые в его огромной империи. Работа была бесконечной и постоянно оставляла ощущение, что он проглядел что-то очень важное. Глиняные дощечки громоздились над ним, словно тяжелая гора — пока вечерами за его спиной негромко не закрывалась дверь.

Ему не было нужды оборачиваться, чтобы знать, кто пришел. Только она осмеливалась входить в эти покои без стука. Он чувствовал ее запах, запах лошадей из королевской конюшни. Там она проводила дни. Никто не умел настолько хорошо обходиться с животными, как дочь просторных степей Востока. Лошади были ее жизнью, так же, как набеги и война. Она была похожа на дикую кошку. Бессмертный невольно усмехнулся, вспомнив, как она раскрыла себя — нанявшись в дворцовую кухню. Устроила там драку, сея страх и ужас. Никак не удавалось ей притвориться смиренной служанкой. Она умела многое, но долго притворяться была просто не способна.

Он чувствовал, что сейчас она стоит прямо у него за спиной — бесшумно пересекла комнату, в которой он работал и спал. Она не станет трогать его, пока он сам не обернется к ней, зная, насколько серьезно он относится к своей работе. Знала она и то, что долго ждать не придется, он бросит все, чтобы насладиться теми немногими часами, которые можно провести вместе с ней.

Артакс отодвинул в сторону табличку, которую читал. Оползень, из-за которого стала непроходимой торговая тропа, мог подождать, равно как и все остальные мелкие и крупные заботы империи. Облегченно вздохнув, он обернулся. Она стояла напротив него, во всей свой красе, с грязными босыми ногами и соломинками, запутавшимися в длинных волосах.

Он все еще не привык к изменившемуся лицу Шайи. Демон помог ей бежать из горного монастыря, где она жила в ожидании смерти. И этот демон умер вместо нее. Рассказанная ею история по-прежнему бередила душу Артакса, переворачивая с ног на голову его представления о мире. Смертельный враг людей выбрал смерть, чтобы предотвратить несправедливость, которая вот-вот должна была свершиться. Если бы не он, Шайя не стояла бы сейчас перед ним.

— Так глубоко задумался? — В ее голосе слышалась доля насмешки. Ей не нравилось, когда он хоть на миг мысленно отдалялся.

— Я благодарил богов, что они вернули тебя мне.

— Это были не боги, — решительно возразила она. — Как раз наоборот.

— Но я не стану шептать молитв, обращаясь к демонам.

— Возможно, мир стал бы лучше, если бы мы могли это сделать?

Артакс поднял руки, словно бы защищаясь.

— На сегодня я доволен, целиком и полностью, поскольку благодаря тебе эта комната стала лучше, — он пожирал ее взглядами. Ее стройное, сильное тело. На ней была красная туника, доходившая ей ровно до середины бедра: это было результатом их последней, короткой ссоры. Прежде она носила только брюки для верховой езды, широко распространенные среди народа ишкуцайя. Это тревожило его. Она из этого народа, и если кто-то догадается об этом, то сумеет угадать и то, кто скрывается под личиной кухарки, пробравшейся в постель бессмертного.

Он сознавал, что о них обоих очень много судачат. И есть немало людей, которые желали разрыва связи кухарки, прекрасно разбирающейся в лошадях, и самого могущественного человека на свете.

— И какую же молитву услышу я? — хитро усмехнулась женщина.

Артакс взял ее за руку, поцеловал, кланяясь нарочито низко.

— Дозволено ли мне будет вознести вместо молитвы хвалу вашей красоте, о дама моего сердца?

Она рассмеялась своим звонким безудержным смехом, перед которым просто невозможно было устоять.

— Какая напыщенная глупость! — И с этими словами она прижала его к себе и страстно поцеловала.

Закрыв глаза, он полностью отдался во власть ощущений, охотно позволил потянуть себя в сторону огромной кровати. Ее рука развязала его бесшовную юбку и быстро нашла то, что скрывалось под ней.

— Я скучала по тебе, — прошептала она.

— А я думал, ты лошадей любишь.

— Это днем, — очаровательно усмехнулась она. — А ночью мне нравится глупый мул, который пытается вынести все неприятности империи на своих плечах, — она откинулась назад, увлекая его за собой на постель.

Падать он мог только с ней. Правитель крепко прижал женщину к себе. Еще в юности он придумал себе женщину и дал ей имя: Альмитра, и никогда даже надеяться не смел, что в реальности все будет намного чудеснее.

Шайя стянула с себя тунику, снова поцеловала его. Еще более страстно, чем обычно, словно собираясь съесть его целиком. Вдруг посерьезнев, она вдавила его в подушки, села сверху, долго и пристально вглядывалась в лицо, словно бы запоминая его навсегда. Обычно она вела себя иначе. Кажется, что-то ее тревожит.

— Плохой день на конюшне? — Та лишь фыркнула в ответ.

— Разве может быть день хорошим, если где-то поблизости крутится Хамура.

Артакс застонал. Она не впервые жаловалась на шталмейстера. Хамура был мужчиной гордым и тяжело отнесся к тому, что вдруг какая-то кухарка стала ухаживать за королевскими лошадьми — и неважно, что она прекрасно с ними управляется.

— Что он сделал на этот раз?

— Он бьет лошадей, — вырвалось у нее. — Я видела ссадины… Негодяй. Он… — И вдруг она улыбнулась своей обычной улыбкой, перед которой он просто не мог устоять. — Я велю отстегать его. Тогда он поймет, каково лошадям получать плети.

— Неужели это заговорила дикая принцесса-наездница? Здесь тебе придется немного держать себя в руках…

— Держать себя в руках? — Она возмущенно ударила его кулачком по груди. — Шайя приказала бы четвертовать Хамуру с помощью тех лошадей, которых он бил. Я и так держу себя в руках… — Ее глаза снова хитро сверкнули. — А сейчас я настроена на бешеную скачку.

Он покраснел, и она рассмеялась. Ей всегда нравилось смущать его. Шайя всегда говорила, что думала — прямо, без обиняков. Возможно, именно эту ее черту характера он в ней больше всего и любил. Интрига и ложь определяли все его дни в роли правителя. А с ней существовала только правда. И она сделала именно так, как грозилась: любила его страстно, чего не бывало уже давно.

Когда они лежали, запыхавшись, обнимая друг друга, она вдруг заплакала.

Артакс провел рукой по ее волосам.

— Что случилось?

— Я счастлива, — запинаясь, произнесла она.

— Но ведь от счастья не плачут, — удивился он.

— А я плачу! — упрямо возразила она. — Для несчастья у меня давно не осталось слез. Последние я приберегла для часов счастливых.

Он хотел что-то сказать, но решил промолчать, просто прижал ее к себе и крепко обнял. Иногда лучше промолчать, чем говорить. Женщина постепенно успокаивалась. Она хотела, чтобы возлюбленный думал, что она уснула, но он чувствовал, что ей не уснуть.

В отличие от него. Долгий день, полный забот об империи, лишил его сил. Он обнимал ее, устало прислушивался к ее дыханию, наслаждался ее теплом, впитывая его всем телом. Последняя сознательная мысль была о том, что все это похоже на ожившую мечту. Он не собирался отпускать ее.

— Я люблю тебя, — успел прошептать он перед тем, как провалиться в глубокий сон без сновидений.

Прощание

Знай, мои мысли всегда с тобой,
где бы я ни была,
милый мой возлюбленный,
для которого я танцевала в небе.
Никогда не забыть мне наших ночей
под лунами Нангога.
Любовь к тебе подобна сну,
но приходится просыпаться.
Я вижу, что моя любовь к тебе
мешает тебе править.
Я вижу, что мое присутствие во дворце
сеет раздор в империи.
Ты принадлежишь не только мне.
Слишком много жадных взглядов
устремлено на тебя.
Любовь к кухарке оскорбляет чувства дворян.
А если сказать, кто я на самом деле —
начнется новая война с Лувией.
И поскольку я люблю тебя, мне придется уйти.
Нельзя, чтобы я стала причиной того,
что мечта о мире,
где царит справедливость, обратилась в пепел.
Ты мой сон.
Ты будешь им всегда.
В твоем дворце я провела
лучшие часы своей жизни
и вместе с тем самые грустные:
часы, когда я пробудилась ото сна.
Не пытайся искать меня, любимый.
Не предначертано нам быть вместе наяву,
но во сне и в мечтах я все еще буду с тобой.

Цитируется по: древняя глиняная дощечка.

Автор: неизвестен,

хранится в библиотеке Искендрии.

в зале Исчезнувших королевства,

шкаф XXXVII, полка IX, сундук XV.

Примечание:

письмо, написанное на полуобгоревшей

глиняной дощечке, найдено

в одном из поврежденных огнем сундуков

во дворце Акшу.

Ограблен

Артакс неотрывно смотрел на дощечку, оставленную в покинутой комнате, утратив какое бы то ни было чувство времени. Он снова и снова читал строчки, написанные неровной клинописью, прощальное послание Шайи. Слез не было, в горле пересохло, ему казалось, что в душе бушует пламя, способное уничтожить его. Не отвести взгляда. Каждую строчку он прочел сотни раз, но снова и снова каждое слово будто бы наносило удар в самое сердце. Как она могла уйти?

Ни одну из названных ею причин он не считал роковой. Он — бессмертный Арама! Первый среди семерых правителей мира! Ему решать, с кем связывать судьбу, и никому из дворян не пристало судачить об этом!

Снова перечитав письмо, он вдруг понял, что за этим стоят чужие мысли. Может быть, на Шайю повлиял Ашот, давний друг, или же Матаан, ставший калекой после того, как спас ему жизнь в Вороньем гнезде?

Оба они слишком сильно беспокоились об империи, о том, чтобы он все делал правильно. И оба они не любили Шайю!

Как же найти ее? На протяжении последних часов он задавал себе этот вопрос снова и снова, и ответ по-прежнему был лишь один: если она не хочет, чтобы ее обнаружили, то вся его власть не даст ничего. Ее не найти.

Бессмертный сглотнул. В комнате еще витал ее запах. Закрыв глаза, можно было легко представить себе, что она лежит на постели, у него за спиной — там, где они провели вместе столько ночей. Запах лошадей. Этот запах глубоко въелся в ее кожу и волосы.

Но витал в воздухе и аромат молока и меда. Когда из-за этого лошадиного запаха он несколько раз, смеясь, назвал ее своей дикой кобылицей, она стала вечерами, после работы на конюшне, натирать тело смесью меда и молока. Несмотря на собственное глубокое убеждение в том, что из-за этого ее бронзовая кожа станет белее, чего ей не хотелось, но запах конюшни все же отбивало. По крайней мере, на некоторое время.

Артакс неотрывно смотрел на побеленные стены. Как страстно она любила его прошлой ночью! Он был так счастлив, думая, что их любовь никогда не угаснет. Как неустанно целовала она его. И в конце концов он уснул первым, обнимая ее. Когда он проснулся на рассвете, уже она обнимала его, глядя сверху вниз своими чудесными темно-карими глазами. Ему даже в голову не пришло, что возможно, она смотрела на него всю ночь напролет, что таким образом она с ним прощалась, запоминая его лицо, чтобы сохранить его в памяти до конца своих дней.

Были ли другие признаки того, что она решила оставить его, которые он разглядел бы, будь хоть немного внимательнее? Вчерашний вечер был просто идеальным. Слишком идеальным? Может быть, она готова была на все, чтобы еще раз сделать его счастливым?

В минувшие недели они часто оживленно спорили о том, как использовать его власть, власть правителя. Иногда даже ссорились. Она никогда ничего не принимала как данность, ей хватало мужества ставить под сомнение абсолютно все и не раз она называла его мечтателем. Она была очень похожа на ту самую женщину, которую он придумал себе, еще когда был простым крестьянином. Тогда он даже не наделся, что сможет позволить себе жениться, даже если соберет достаточно денег, и отправился в Нангог, поскольку считалось, что там можно либо быстро разбогатеть, либо быстро погибнуть. Что ж, в некотором роде все оказалось правдой. Крестьянин Артакс перестал существовать. Судьба превратила его в бессмертного Аарона, и даже друзья детства не узнавали его, оказываясь рядом.

Шайя, вернувшаяся к нему в облике кухарки Кирум, знала все его тайны. С ней можно было не притворяться, он мог доверить ей все, как никому другому. И что делать теперь?

В дверь постучали, настойчиво, словно не в первый раз, и в комнату, не дожидаясь ответа вошел Ашот.

— Господин, прибыли новые войска. Еще час тому назад. Вы…

Артакс раздраженно отмахнулся.

— Сейчас я не могу выступать перед ними.

— В Большом дворе вас ждут десять тысяч человек. Они уходят в Нангог, рисковать жизнью за наше дело, а у вас нет времени подбодрить их парой слов?

Правитель бросил на него гневный взгляд.

— А кто приходил сюда, чтобы лишить мужества Кирум своими речами? Ты? Или Матаан? — Кивком головы он указал на лежавшую на столе необожженную глиняную дощечку. — Я читаю это и слышу ваши голоса.

— Вы правы. Я и только я говорил с ней. Матаану же недостает мужества для принятия верных решений, он боится разозлить вас. Вина за все случившееся лежит на мне одном. И что вы теперь станете делать? Бросите меня в яму со львами?

— Неплохая идея, — напомнили о себе голоса бывших правителей в его голове. За минувшие недели они почти не трогали его. Возможно, они набирали сил только тогда, когда он мучился и был несчастен.

— Просто мы очень любим львов. Их тоже наверняка временами мучают сомнения в смысле собственного существования. Ты давно уже не кормишь их нежным мясом девственниц, как когда-то делал я Какие были чудесные спектакли! Но ты-то не даешь им, наверное, даже жестких предателей или такого брюзгу и нытика, как этот недополководец Ашот.

— Замолчи! — Едва это слово сорвалось с его губ, как Артакс осознал, что произнес его вслух, что было совсем не обязательно, когда он беседовал с голосами в голове. Они слышали даже его мысли.

Ашот, друг детства, обиженно смотрел на него.

— Ты не отправишься ко львам, я придумал для тебя кое-что похуже. Ты останешься здесь, во дворце, и будешь отбирать тех, кто отправится в Нангог. После первых же сражений желание участвовать в войне поутихнет. Скоро молодежь из деревень и городов будет прятаться от наших вербовщиков. Но ты позаботишься о том, чтобы мы исправно поставляли требуемое девантарами количество людей. Еще четыре раза по десять тысяч на грядущие двенадцать лун.

— Но повелитель, ведь я всегда…

Артакс резким жестом оборвал его, не дав договорить.

— Ты останешься здесь! Я поведу наших воинов на битву. Я не вынесу этого: сидеть во дворце, полном воспоминаний.

Ашот пристально поглядел на него, даже не удосужившись скрыть свое разочарование.

Когда-то Артакс спросил бы себя, не может ли быть такого, что постепенно ему начинает нравиться воевать. Возможно, это было правдой… Но правдой было и то, что он надеялся на то, что Шайя скрывается среди тех десяти тысяч, что ждали его во дворцовом дворе. Возможно, переодетая воином, возможно — в роли маркитантки в обозе? Ведь она воин! Да, она должна быть там! Он найдет ее! И никогда не перестанет искать, сколько бы причин ни было забыть ее и тем самым даровать империи мир — хотя бы изнутри.

У меня тоже когда-то был друг

В приподнятом расположении духа Володи шел по огромному полю, где собрались бородатые ублюдки, последовавшие зову войны. Вонючие, плохо одетые и вооруженные, покрытые шрамами типы. Вторые и третьи сыновья, которым нечего надеяться на наследство, разбойники с большой дороги, шарлатаны и наемники, уже успевшие посражаться во всех возможных войсках. Все они были одеты по-разному, стояли нестройными рядами на большом поле перед его троном. Образовывали разного размера группы вокруг полевых штандартов, выбранных произвольно. По большей части это были звериные черепа на толстых палках. Кони, медведи, волки отдали свои головы ради того, чтобы обеспечить этих людей знаменами. Иногда с перекладины свисала просто разрисованная рунами полоска кожи.

Все они были забияками с плохими зубами и отличной моралью. Каждый из них мог победить на этой войне.

Володи подмигнул Кветцалли, которая стояла, закутавшись в меха, и держала на руках их сына. Ему было семь дней, и он умел кричать, что твой полководец в разгар сражения. Однако в данный момент он, к счастью, вел себя тихо.

— Ты продумал речь? — встревоженно спросила она. Будучи жрицей, она всегда очень переживала по поводу того, что он скажет. А ему было не дано произносить впечатляющие речи, и он прекрасно знал это, однако с тех пор, как воин познакомился с этой женщиной, он стал больше задумываться том, что говорить в такие минуты, как эта. И для этого приходилось немало ломать голову. Володи предпочел бы сражаться, нежели стоять на этой скале, на которую ему сейчас придется забраться, чтобы его видели все.

— У меня есть план, — пробормотал он, читая в глазах Кветцалли, что она не верит ни единому его слову: слишком хорошо она знала своего мужа.

Выпрямившись во весь рост, он поднялся на скалу совета, на миг задумавшись о том, что не прошло и года с тех пор, как он был отверженным, презираемым всеми человеком, за голову которого была, назначена немалая награда. Как же сильно все изменилось с тех пор. Он стал бессмертным! О подобном он не смел даже мечтать.

И стоявшие там, внизу, мужчины, уважали его. По крайней мере, большинство.

Поднявшись наверх, Володи откашлялся, подыскивая слова или идею… Вот где бы сейчас пригодился Коля. Проклятый ублюдок хоть и предал его, продал цапотцам, послал на верную смерть, но именно благодаря этому он снова оказался рядом с Кветцалли и в конце концов именно тот поступок и привел его сюда. Несмотря на всю мерзость предательства, в итоге все обернулось хорошо. Интересно, что стало с Колей? Воин часто скучал по нему. Вот встретятся они еще раз, он устроит ему отличную головомойку! Негодяй!

Возможно, Коля даже с одной рукой отлично поколотит его. А когда у них обоих будут разбиты носы и губы, когда прольется кровь, они помирятся и как следует напьются. Бессмертный судорожно сглотнул. Надо избавляться от столь меланхоличного настроения. Возможно, Коля и сгинул давно. Последнее, что он о нем слышал, это то, что он участвовал в нападении на храм Цапоте. Возглавлял один из отрядов, явившихся к нему на выручку. Поистине, божественная шутка!

Володи снова откашлялся, оглядел собравшихся на огромном поле мужчин. Некоторые начали ворчать, поскольку он все еще не произнес ни слова.

— Однажды у меня был друг, лучше которого и желать нечего. Друсниец. Тот еще развратник, пропойца, а если день у него выдавался тяжелым, то довольно было одного косого взгляда, чтобы он выбил тебе зуб. Особенно он любил делать это после того, как кутил всю ночь напролет. Но в битве он никогда не терял мужества. И даже если врагов было в десять раз больше, он выходил против них с улыбкой на лице. И если он сражался рядом с тобой, то можно было быть уверенным в том, что он защитит тебя лучше самого крепкого щита. Скорее он дал бы изрубить себя на куски, чем сошел бы с места в битве. Многие из вас знают, что когда-то я был пиратом на Эгильском море и полководцем на службе у Арама. Я водил колесницы бессмертного Аарона вглубь Лувии, чтобы украсть у врагов лучших кузнецов. Я стоял на равнине Куш, когда бессмертный Муватта решил разгромить войско Арама, собранное из крестьян… В той битве в победу не верил никто. Меня вечно посылали в такие бои, которые просто невозможно было выиграть, потому что я был всего лишь друснийским наемником. Такую потерю легко пережить. И со мной всегда рядом был Коля.

Володи на миг умолк. Мужчины слушали, но первые уже начинали волноваться. Они не любили долгие речи, так же, как и он. Нужно срочно выкручиваться.

— Мужики, если мы пойдем в Нангог, то сражаться нам придется с демонами. Они настолько быстро машут мечами, что виден только серебристый свет. Они перережут вам горло, не успеете вы и меча поднять. Я сражался с ними и все еще жив. Единственное, что я могу сказать о них хорошего, это то, что их мало. И у них красивые бабы, по крайней мере, если любишь худых, которых и ухватить-то не за что.

Как и предполагалось, мужчины тут же начали отпускать колкие замечания про баб, кое-кто засмеялся.

— Такая вот баба отрубила моему другу Коле руку одним взмахом меча, — смех тут же стих.

— И знаете, что он сделал?

— Подох! — крикнул кто-то из задних рядов.

Володи рассмеялся.

— Только не Коля! Даже если ему отрубят голову и положат к его ногам, чтобы он мог посмотреть на свои жуткие зубы вблизи, он не поймет, что пришло время умирать. Он повалил бабу-демоницу, которая думала, что он повержен, и утратила бдительность. Потом бросился на нее сверху, прижал к земле и заткнул ей своим обрубком руки рот, так что она захлебнулась в крови. Вот такой вот человек Коля. Мужик из Друсны! Вы все друснийцы, сильные и решительные. Будете сражаться за меня, как Коля?

— Да! — кричали далеко не все. Многие растерялись. Володи задумался, ту ли историю он выбрал… Но ведь он хотел, чтобы они понимали, что их ожидает, только тогда они не побегут, встретившись с ужасами Нангога. Они должны быть готовы.

— Я не собираюсь заманивать вас на войну, рассказывая красивые и лживые истории. Все вы знаете, кто я. Я не тот бессмертный, что правит вот уже несколько веков. Я Володи из Трех Дубов, такой же, как вы — волей судьбы ставший бессмертным. Я знаю, что движет вами, и что ждет вас в Нангоге. Во всем нашем мире не найдется воинов, которые умели бы так же обращаться с мечами, как эти дети демонов. Но они понятия не имеют, что значит связаться с друснийцами. Им придется изрубить нас на куски и сжечь, чтобы мы перестали сражаться. Верно я говорю?

— Да! — заорали сотни глоток.

— Сначала они станут говорить о Друсне с уважением, а затем и со страхом. Верно я говорю?

— Да! — теперь кричали почти все.

— Они поймут, что сколько бы ни сразили друснийцев, они все равно встанут. Верно я говорю?

— Да! — некоторые стали бить мечами по щитам и устроили просто адский грохот.

— А когда мы покончим с ними, чертовы дети демонов будут рады, если мы позволим последним выжившим из них уползти на брюхе к себе на родину. Нангог — наш мир! И всякий, кто попытается отнять его у нас, пожалеет об этом!

Теперь уже ликовали все. Володи наслаждался их воодушевлением. Потрясающее это чувство — быть полководцем. Он раскинул руки. Крики постепенно стихли.

— Настало время уходить. Совсем скоро Великий Медведь откроет нам врата, через которые мы пройдем к месту, назначенному богами. Прощайтесь со всеми, кого любите, а затем возвращайтесь сюда, когда солнце будет в зените, — и с этими словами он спустился со скалы.

Воины снова ликовали. Дюжины мужчин протягивали к нему руки, пытались прикоснуться к плечам, когда он вместе с Кветцалли уходил с огромной площади для собраний. Они шли без лейб-гвардии, и путь был непрост. Большинство воинов уже давно попрощались со всеми. Родина и семьи остались позади.

Наконец они добрались до первых ворот княжеской резиденции. Только здесь стража преступила дорогу разошедшимся воинам.

Кветцалли потащила мужа в небольшой домик у ворот. Не говоря, что собирается сделать, она толкнула дверь. Внутри в камине горел огонь, пол был устелен шкурами, а на небольшом столике стояли кувшин с вином, холодное жаркое и хлеб. Володи удивленно обернулся.

— Я решила, что в последние часы не стоит тратить слишком много времени на прогулки, — она положила ребенка в люльку неподалеку от камина и улыбнулась. — Эту историю про Колю я не знала.

Володи усмехнулся.

— Что ж, на самом деле он просто стоял, смотрел на свою руку и ругался, на чем свет стоит. Я решил, что так оно будет звучать лучше.

Кветцалли подошла вплотную к нему, нежно провела рукой по щеке, поглядела в глаза.

— Ты хорошо справился со своей задачей. Я даже не думала, что ты так здорово умеешь врать, — в ее голосе еще слышался чужой акцент ее родины. Она смотрела на воина своими чудесными, черными как ночь глазами. — Пожалуйста, не учись обманывать меня.

Он поцеловал ее.

— Никогда!

— Я знаю, что ты бежишь от детского крика. От того, что теперь ночью я не могу быть только с тобой, если ты желаешь меня, от темных кругов под глазами и от того, что я постоянно нужна Ване. Ты бессмертный, но все же ничем не отличаешься от других мужчин. В это время они все бегут, и я не сержусь. Но прошу, обещай мне, что будешь беречь себя. Возвращайся ко мне обратно!

— Я…

Кветцалли нежно закрыла ему рот ладонью.

— Я ведь просила тебя не лгать мне, — улыбнулась женщина. — Лучше не говори ничего. Я знаю, что ты хочешь, как лучше, хочешь подбодрить меня, — она сняла просторный плащ из ярких перьев, который он так любил. — Давай не будем тратить последние часы на слова.

Прижав жену к себе, Володи страстно поцеловал ее, а женские руки тем временем нащупывали перевязь. Он любит ее и вернется к ней; куда бы ни повели его боги. Она — его дом, в еще большей степени, нежели малыш Ваня со своими золотистыми волосами и светло-коричневой кожей.

Он так часто уходил на войну и всякий раз выживал. Мужчина был уверен в том, что вернется, и ничто не сможет ему в этом помешать!

Его перевязь с грохотом рухнула на устланный шкурами пол. Ее рука проникла к нему меж бедер, и он забыл обо всем на свете.

Слишком много рук

Ох, уж этот проклятый лес! Как же сильно ненавидела его Ливианна. Дождь лил уже который день без остановки, а она не могла защитить себя от влаги заклинанием. Здесь была земля Великого Медведя, девантара, сторожившего Друсну, и она чувствовала, что он близко — хотя и ни разу не увидела. Он наблюдал за ней, и эльфийка не понимала, почему он до сих пор не атаковал незваную гостью. Что ж, этой игре недолго осталось. Ее путь сюда из Запретной долины был долог и извилист, и в себе она несла тамошних Зеленых духов. Ливианна чувствовала их тревогу. Они хотели только одного: вернуться в свой мир, в Нангог. Но драконница не собиралась представать перед Золотым с пустыми руками, без второй половинки сердца Нангог. Возможно, ей наконец-то удастся узнать больше!

Сейчас Ливианна стояла под большим дубом, сквозь листву которого крупными каплями сочился дождь. Легкий ветерок колыхал лес, наполняя ночь шорохами мокрой листвы. Оружие и шлем, висевшие в ветвях Священной рощи, с негромким позвякиванием ударялись друг о друга. Она чувствовала магию этого места. Силу лабиринта, состоявшего из деревьев и кустарника, возвышавшегося на холме посреди поляны. Силу стоящих камней, расставленных на поляне на разном расстоянии друг от друга, пульсацию троп альвов, соединявшихся совсем неподалеку в большую звезду.

Облик воина из Лувии Ливианна сохранила, не осмелившись воровать воспоминания дитя человеческого и принимать затем его облик. Слишком насторожены сейчас девантары. Подобная дерзость не укрылась бы от их внимания. Не осмелилась она и принять облик использованных прежде людей. Неподалеку отсюда она превратила молодого Бозидара из гордого юного воина в старика, когда после долгой ночи любви почти полностью выпила эссенцию его жизни. В его воспоминаниях камень, который она искала, тоже был почти наполовину покрыт плющом.

Тучи рассеялись, и лунный свет залил лесную поляну, придавая ей необычный блеск, и эльфийка наконец увидела камень! Неуверенно перевела взгляд на святыню. Там, среди деревьев и кустарника, находился жрец. Женщина вслушивалась в ночные шорохи, один за другим прогоняя их из своего восприятия, поскольку они мешали ей узнать то, что нужно. В той тишине, что постепенно рождалась внутри нее, теперь она слышала наиболее тайные звуки леса: тревожное биение сердца зайца, прятавшегося под кустом неподалеку и наблюдавшего за ней, шорох перьев, касающихся тонких веточек и грубой скорлупы яиц, черный дрозд, тревожно ворочавшийся в гнезде высоко над ее головой.

Изгнала она из своего сознания и эти звуки, и теперь наконец-то услышала звук ровного дыхания. Должно быть, это жрец. Он спал и… Здесь есть кто-то еще! Второе дыхание, почти полностью подстроившееся под медленный и спокойный ритм дыхания жреца. Ее преследователь тоже здесь!

Ливианна не сумела сохранить сосредоточенность. Звуки леса снова захлестнули ее, исчезло дыхание, многократно заглушенное бесчисленными другими ночными звуками. У нее не оставалось времени на то, чтобы снова углубляться в звуки настолько, чтобы осталось только дыхание, чтобы, если повезет, узнать, где именно стоит ее преследователь. Нужно спешить! Близкая звезда альвов позволит ей бежать. Она может…

На губах мелькнула горькая улыбка. Конечно же, преследователь будет ждать ее здесь. Это точно Великий Медведь, хранитель этих проклятых лесов. Но она не станет сдаваться сейчас, она должна узнать, какую тайну скрывает камень.

Не пытаясь больше прятаться, она пересекла поляну и прошла мимо святыни. Подошла к массивному вертикально стоящему камню, к которому прислонялась тогда, в ту ночь, когда поджидала здесь Бозидара, и решительно потянула за побеги плюща. Под ним показалась изображенная с помощью небрежных и грубых линий женщина. Эта картина была Ливианне знакома. Крылатая Ишта. Богиня наносила удар длинным копьем. Продолжила отрывать ветви все крепче и крепче державшегося за скалу плюща, который ни в коем случае не желал открывать тайну. Постепенно показывался извивающийся, похожий на змею дракон. Он был изображен с запрокинутой назад головой и открытой пастью, словно он ревел от боли и взывал к небу. Копье Ишты вонзилось ему прямо в грудь, туда, где у него должно было быть сердце.

Тем временем Ливианна уже расчистила плющ до уровня своих колен. К телу змеи снизу тянулись две руки. Кто это? Анату, та самая девантар, от любви к которой потерял голову Пурпурный?

Вынув из ножен кинжал, эльфийка отрезала толстые побеги плюща прямо над землей, нетерпеливо рванула на себя зелень, окутавшую камень, и наконец-то под ней показалась женская фигура с умоляюще поднятыми над головой руками. Высокая прическа ее растрепалась. Отдельные пряди свисали на плечи. На ней было длинное платье без рукавов, вокруг узких бедер — широкий пояс. Все, что находилось ниже, было спрятано в темной земле. Лишь отчетливо виднелись две державшие ее за талию руки.

Вонзив кинжал в землю, Ливианна отодвинула в сторону густые корни. Она работала, словно одержимая, забыв об осторожности. Кто же еще там изображен? Во всех историях, которые она читала об убийстве Пурпурного, с ним сражалась лишь Ишта.

Черная земля въелась в вырезанные на камне линии. Ливианна затаила дыхание: показались руки, покрытые чешуей! А к левому колену Анату тянулась еще одна рука, показавшаяся Ливианне неестественно крупной. Что же изображено на этой картине? И почему она стоит здесь, посреди лесов Друсны, в сотнях миль от того места, где должны были встречаться Анату и Пурпурный?

— Ты ошибаешься, — раздался голос у нее в голове. — Ишта встала на след этих двоих именно здесь, в Друсне. Моя сестра любит рассказывать о том сражении, она утверждает, что своим массивным телом Пурпурный превратил в пустыню землю, насколько хватало глаз. Если верить ей, их дуэль с небесным змеем продолжалась много часов, а вокруг ясным пламенем горел изувеченный лес, когда она нанесла ему смертельный удар.

Ливианна медленно поднялась и обернулась, встав спиной к камню. Значит, с игрой в прятки покончено. Шагах в тридцати от нее стояла фигура, наполовину скрытая в тени массивного дуба. Облик ее ни капли не походил на ее представление о Великом Медведе. Мужчина был хорошо сложен, бесстыдно демонстрировал свое мужское достоинство. Насколько эльфийке было видно, на теле его не было ни единого клочка ткани. Впрочем, ниже колен его ноги были неестественно тонкими и покрыты густым мехом. Ниже пупа тело было скрыто в густой тени, а от головы нельзя было увидеть даже силуэт. Насколько Ливианне было видно, оружия у незнакомца не было. Но если это девантар — а кто еще это может быть, если он может читать ее мысли — то ему не понадобится ни копье, ни меч, ни лук, чтобы расправиться с ней. Она отчетливо чувствовала исходящую от него силу. Он был подобен богу!

— Вынужден признать, что то, что ты принимаешь меня за моего брата, Великого Медведя, несколько оскорбляет меня. На меня смотреть гораздо приятнее, чем на него, — и едва эти слова прозвучали в ее мыслях, как мужчина вышел под яркий лунный свет. Из-за массивной головы вепря на плечах он шел, слегка согнувшись, и несмотря на это, росту в нем было более двух шагов. Пальцы его заканчивались длинными черными когтями. Кошмарное существо. И лишь в пристальном взгляде в небесно-голубых глаз была красота.

— Ты пристыдила меня, Ливианна, — его голос еще звучал в ее мыслях, а он уже медленно приближался к ней, казался недоверчивым и напряженным, хоть и старался говорить легким и непринужденным тоном, однако было очевидно, что он в любой миг готов отразить ее атаку. Поэтому если она хотела иметь хоть призрачный шанс уйти, нельзя думать о том, что она хочет сделать. Судя по всему, он способен прочесть любую ее мысль.

— Тут ты права, — губы его раздвинулись, обнажая мощные клыки. — Нет, тебе не застигнуть меня врасплох! Да и как ты могла бы сделать это? Ты ведь уверена, что перед тобой стоит кто-то вроде бога.

Он остановился. Его когтистые лапы сжались и разжались, негромко звякнув. Ливианна невольно представила себе, как эти лапы вонзаются в ее грудь.

— Вероятность такого хода событий целиком и полностью в твоих руках, эльфийка. У тебя есть кое-что, что интересует меня. Используй это с умом и будешь в безопасности.

Ливианна понятия не имела, о чем он говорит.

— Я наблюдал за тобой в Запретной долине. Ты напала на верный след. Целую эпоху мы прятали там сердце Нангог. Сотни лет. И лишь несколько недель тому назад унесли его оттуда. Каждый из свободных девантаров должен был нести там вахту. Исключение составляли лишь те семеро, что стоят на страже семи королевств. В целом я провел там много лет, и именно там пришла мне в голову идея внимательнее вглядеться в сломанный рельеф и задаться вопросом, не стоит ли за всеми этими разрушениями нечто большее, нежели ярость детей человеческих, одержимых Зелеными духами. Строго говоря, я должен был убить тебя там… Но мне хотелось посмотреть, куда ты пойдешь дальше, поэтому вместо этого я пошел за тобой. Ты всегда была очень осторожна, отлично путала следы в Золотой сети. Дважды я чуть не потерял тебя из виду, и вот теперь мы здесь. Удиви меня снова, Ливианна.

Эльфийка вспомнила истории, рассказанные ей Бидайн. Ее ученица уже однажды встречалась с этим чудовищем в Нангоге, и Нандалее отогнала его. Девантары боятся выкованных небесными змеями клинков, однако Ливианна оставила свой меч в Альвенмарке, сейчас у нее был только выкованный Золотым по человеческим меркам меч, представлявший собой часть маскарада. Оружие, которого нечего бояться девантару.

Когти девантара угрожающе звякнули, он шагнул к ней.

— Ишта пришла сюда не одна. Судя по тому, что изображено на этом камне, ее сопровождали по меньшей мере двое.

Человек-вепрь прищурился и вдруг ринулся на нее.

Ливианна отскочила в сторону, машинально подняла бесполезное оружие, но девантар не тронул ее. Он опустился на колени рядом со стелой, провел когтями по линиям, выбитым в камне неловкой рукой, словно для того, чтобы убедиться, что это не мираж.

Наконец Вепреголовый поднялся, молча направился к святыне посреди поляны, исчез за кустами и сваями. Через мгновение Ливианна услышала испуганный вскрик, затем негромкий разговор.

Первые лучи рассвета окутали лес нежным серебристым светом, когда человек-вепрь наконец вернулся. Он был глубоко погружен в свои мысли.

— Друснийцы принесли стелу с собой из набега. Нам нужно отправиться в путь к горе Лума, что в Лувии. Туда, где Анату возвела дворец из лунного света. Думаю, что все, что мы, как нам казалось, знали до сих пор о смерти Пурпурного и предательстве Анату, было ложью.

Покинув поляну, он направился по тропе, ведущей к расположенной неподалеку звезде альвов.

Ливианна колебалась. Девантар говорил «нам». Вернуться ни с чем в Альвенмарк — плохая альтернатива. Если же она пойдет с девантаром, то этот путь приведет ее либо к смерти, либо к новой славе.

Эльфийка одернула себя. Она — драконница, и на самом деле выбора у нее нет.

Дворец из лунного света

— Чего мы ждем? — этот вопрос Ливианна не осмеливалась задать довольно долго, однако они уже больше часа сидели за покрытой сажей глиняной стеной. Человек-вепрь провёл ее через Золотую сеть в уединенное место на краю широкой, поросшей искореженными кустарниками и истрепанными ветрами зарослями чертополоха. Они прятались в руинах какого-то бедного крестьянского двора.

— Мы ждем луну.

Неужели его голос звучит подавленно? Или ей это только кажется? С момента их первой встречи совместное пребывание казалось невероятным. Ведь он — девантар, заклятый враг. Вместо того, чтобы приводить эльфийку сюда, ему следовало убить ее на месте. Что же ему мешает? Может быть, решение пощадить ее было лишь мимолетной причудой? Сейчас, в этот самый миг он, по крайней мере, кажется, не думал о ее смерти. Несмотря на то что он сидел рядом с ней, мысленно девантар находился где-то очень далеко.

— Она любила это место, — вдруг произнес Человек-вепрь.

Ливианна промолчала, надеясь, что он скажет что-нибудь еще. Для нее было загадкой, как можно любить это место. Перед ними возвышался одинокий холм, на песчаном грунте которого высились одинокие крутые скалы и лабиринт развалин. Вокруг раскинулась степь. Местами видны были русла пересохших ручьев, похожие на глубокие извилистые морщины.

По пути сюда Ливианна заметила две заброшенных деревни. Видела на песке следы лис, отпечатки копыт диких коз. Судя по всему, здесь почти не было воды и дети человеческие пытались этого места избегать.

— Ее чары еще не совсем рассеялись…

Он говорит об Анату?

— Еще миг, — Человек-вепрь указал на затянутое тучами ночное небо. — Сейчас ты увидишь его!

Из-за туч показалась луна, и холм мгновенно преобразился. Меж обломков скал возникли лучи серебристого света, вздымаясь к самым небесам или строя в ночи зачарованные арки. Появились прозрачные стены, купола и фронтоны из жидкого серебра, однако были в стенах и бреши. Некоторые лучи подобно копьям пронзали широкую равнину, другие дрожали, словно стены под ударами массивного тарана.

— От него осталась лишь тень былого величия. Дворец Анату, возведенный из лунного света на холме Лума. Легенда для детей человеческих. Храм красоты и знания. Увы…

Луну закрыли тучи, и игра света на холме поблекла так же внезапно, как и появилась.

— Раньше я любил приходить сюда и был желанным гостем. Никогда не понимал, почему она связалась с Пурпурным. Со зверем. С врагом. Именно она, которая всегда старалась нести в мир красоту.

Неужели Вепреголовый любил Анату? Ливианна не осмелилась спросить его об этом. И как может он говорить о чудовищах, это неуклюжее создание с когтистыми лапами и головой вепря!

— Почему ты не спросил ее? Почему не спросишь теперь? Ведь она ваша пленница в Желтой башне.

Девантар посмотрел на нее сверху вниз своими небесно-синими глазами.

— Она была тяжело ранена в бою. Ишта пронзила ее копьем, через челюсть в мозг. Половину языка отрезало, она лишилась рассудка. Теперь может только бормотать, говорит какие-то совершенно не связанные между собой вещи. Несет полную чушь. Постоянно бормочет о живом зеркале. Это если я правильно понимаю ее… — Он вздохнул. — Она уже не может объяснить, что имеет в виду. Может быть, думает, что сама сделала это. Ее рассудок такой же, как и дворец из лунного света. Одни руины.

— И ты никогда не возвращался сюда?

Он понурился, тяжелая голова опустилась на грудь.

— Иногда, в полнолуние, я прихожу сюда. Жду, что ее дворец возродится вновь, мечтаю о том, что утрачено навеки.

— Вы же боги этого мира. Разве вы не могли исцелить Анату?

Он покачал головой.

— Конечно, могли. Но мои братья и сестры решили, что это должно стать частью наказания: невозможность исцелиться. Ее раны открываются снова и снова, она не может выздороветь и не может умереть. Она предала нас всех, спаривалась с врагом. С драконом! — Последние слова он прокричал, и ночь отозвалась эхом.

Ливианна отпрянула. Его гнев был подобен опаляющему пламени, потянувшемуся к ее рассудку. Теперь она была уверена в том, что когда-то он любил Анату, и теперь не может простить ей того, что она выбрала другого.

— Почему ты никогда не поднимался на холм?

— Слишком много воспоминаний, — мрачно ответил он. — Но в эту ночь я готов встретиться с ними лицом к лицу. Когда-то там, наверху, был храм. Верховной жрицей в нем была женщина, которую звали Уста Богини. Дочь человеческая, устами которой говорила моя сестра, с которой делилась всеми своими мыслями и чувствами. Душа верховной жрицы была связана с ее душой. Эта жрица знала ее лучше, чем мы, ее братья и сестры. Мы отыщем ее и потребуем ответа.

— Как ты можешь надеяться найти ее живой? Ведь она лишь человек, должна была умереть давным-давно.

Он обернулся к ней, сердито сверкнули холодные глаза.

— Ты забыла о том, кто я? Бог для детей человеческих! Я могу получить ответы, даже за порогом смерти. Они принадлежат нам, девантарам. Навеки! — И с этими словами он перешагнул через невысокую стену и направился к горе.

Ливианна последовала за ним. На душе было тревожно. Если он думает так о людях, то что же насчет нее? Может быть, видит в ней подручное средство, которое можно использовать по своему усмотрению? Сама она не задумываясь принесла бы в жертву одного, а то и дюжину кобольдов, если бы это помогло достичь желаемого. Нужно быть начеку. Уйти от девантара ей не удастся, несмотря на то что мысленно он сейчас был далеко.

Перешагивая через заросли чертополоха и упавшие колонны, они поднимались на холм. Что бы ни было здесь прежде, кроме дворца из лунного света, но к его разрушению подошли основательнее, чем это могли сделать обычные люди в гневе. Казалось, холм стал жертвой землетрясения. Или, быть может, ярости девантаров из-за предательства Анату.

Примерно в центре холма они наткнулись на массивную стену, сложенную из больших тесаных камней. Вдоль стены, похожие на огромные каменные бочонки лежали обломки колонн. Вытесанные в камне рисунки почти стерли песок и время.

И внезапно прямо перед стеной возник вал из прозрачного света. Ливианна вздрогнула от испуга, споткнулась, когда ее камзол запутался в ветках чертополоха. Из-за туч снова показалась луна.

Эльфийка обругала себя за пугливость. Слишком задумалась об изображениях и на миг забыла о зачарованном дворце.

Человек-вепрь обернулся, бросил на нее насмешливый взгляд. В шерсти на его ногах запутались репья. Внезапно глаза его сузились. Подняв правую руку, он наклонился. Когтистая лапа метнулась вперед. Ливианна перекатилась на бок, обнажила меч. Несмотря на то, что это умеющее читать мысли чудовище не удивить, она не станет сдаваться без боя.

— Спокойно! — Его низкий голос пронизывал до костей. Он поднял что-то, лежавшее прямо у нее под ногами, меж камней и пожухлой травы. Череп!

— Жрец в Священной роще смог рассказать мне немного о том камне, что стоял в святилище. Только о том, что много сотен лет назад из звезды альвов вышел серебряный лев и потребовал, чтобы гетман Трех Дубов собрал войско. Пообещал им богатую добычу, если они придут сюда, чтобы убить святотатцев, по-прежнему почитавших предательницу Анату.

Ливианна представила себе серебристого льва, атаковавшего Бидайн, когда они обе пытались бежать с Нангога. Эти существа из живого металла были очень могущественны.

— А в чем заключается задача львов?

— Они посланцы богов, — пояснил Человек-вепрь и положил череп на обломок одной из колонн. — Мы посылаем их, чтобы передать известия или чтобы открыть врата в Золотую сеть. Дети человеческие боятся и почитают их. Они никогда не осмелились бы противиться желанию серебряного льва. Мне вот только интересно, кто послал львов в Друсну? Явно не Ишта. Она относилась к здешним жрицам уважительно. Не по доброй воле, но если бы она принялась уничтожать священнослужителей, то это бросило бы тень на нее саму.

— Почему? — Эта мысль показалась Ливианне очень нелогичной. Ведь Иште пришлось бы постоянно бояться недовольства и интриг среди жрецов.

— Мы все знали, что Ишта чувствует себя обделенной — когда мы выбирали семерых среди нас, которые должны были стать живыми богами для семи самых могущественных империй детей человеческих. Многие из нас не хотели выполнять эту задачу. Мы все понимали, что придется распроститься со свободой, если выбор падет на нас. Ведущие боги станут подобны пастухам, которые не имеют права терять из вида свою паству, станут примером и хранителем своих народов на веки вечные. Анату противилась этой ноше, не хотела быть богиней для детей человеческих. Но отказаться не могла.

— Но почему вы сделали ее богиней Лувии, если она не хотела этого? — Ливианна поразилась нерациональному мышлению девантаров, но тут же попыталась загнать эту мысль поглубже. Туг же осознала она и кое-что еще. Чем больше рассказывает ей Вепреголовый, тем меньше у нее шансов уйти живой! Она драконница, и он это знает. Все, о чем доведется ей узнать, станет известно Золотому, который умеет читать мысли. Она не сможет скрыть от своего наставника ничего, даже если захочет.

— Выбрать Анату было правильно, поскольку она, сколько я ее помню, всегда пыталась сделать мир лучше, а Ишта стремилась только к власти. Если бы предательство Анату не было настолько очевидно, если бы Ишта не принесла в доказательство голову Пурпурного, то никогда не стала бы богиней Лувии. Даже жрицы Анату подтвердили, что видели свою госпожу вместе с небесным змеем. Они не были частью заговора, поэтому их не покарали.

Ливианна окинула взглядом руины.

— И все же они были убиты. Зачем? Кто же послал серебряного льва в Друсну?

— Наши народы враждуют. Войны и нападения в порядке вещей. Впрочем, то, что друснийцы осмелились проникнуть настолько глубоко в Лувию, достаточно необычно.

Девантар сердито покачал массивной головой.

— Может быть, Великий Медведь послал своего льва, чтобы вознаградить гетмана Трех Дубов легкой добычей? А стелу они забрали с собой, потому что гетману понравилось изображенное на ней и потому что они шли по тропам альвов. Иди они через всю страну, ни за что не потащили бы такой тяжеленный камень. Что ж, поищем ответы! — И с этими словами девантар поднял к небу свою огромную лапу и издал несколько гортанных звуков.

Ливианна почувствовала, как изменилась вокруг нее магическая сеть, даже ее собственная аура оказалась вплетена в заклинание для его поддержания. По спине побежали мурашки. Она стала частью того, что сейчас происходило.

Человек-вепрь по-прежнему выкрикивал в небо свое заклятие. Голос девантара с каждым словом становился все ниже. В нем теперь слышалось странное эхо, словно бы он кричал в шахту глубокого колодца. Тучи скрыли луну, выпили ее свет. Дворец Анату померк. Когда исчезли даже звезды на небе, на холме воцарилась полнейшая темнота.

И в этот миг абсолютной черноты в пустых глазницах человеческого черепа вспыхнул свет. Он был темно-красным, похожие на угасающие угли в очаге.

— Кто ты? — спросил девантар.

— Алаваши, слуга Анату, — не голос, а еле слышимый шепот, окруживший вдруг эльфийку, словно дуновение ветерка, возвещавшего о приближении бури.

Ливианна чувствовала, как магическая сеть пытается сломить противоестественное заклятие, но девантар вырвал у нее еще больше силы.

— Кто убил тебя?

— Мужчины, чьи волосы были словно золото и рассветный огонь. Они осквернили храм. И не только его…

— Грабителей сопровождал серебряный лев. Ты узнала его, Алаваши? Какому богу он служил?

— Он был мне незнаком.

— Было ли в нем что-то особенное? Была ли у него золотая грива?

Некоторое время было тихо.

— Нет, — послышался в конце концов шепот в ночи.

Казалось, Человек-вепрь разозлился.

— Можно я? — негромко поинтересовалась Ливианна. Даже собственный голос казался ей более низким и чужим.

Девантар резко махнул рукой, что Ливианна расценила как разрешение.

— Грабители украли стелу, на которой изображена Ишта, пронзающая копьем Пурпурного. Ниже на этой стеле изображена Анату, кто-то держит ее. Кто ее держал?

— Длиннорукий и Пернатый, — шепнула ночь.

— Кто это? — За вопрос Вепреголовый вознаградил эльфийку сердитым взглядом.

— Враг!

— Что изображено на стеле? — вскинулся девантар.

— Истина за зеркалом.

Девантар выругался.

— Тот же бред, что и у Анату!

— Кто создал картину? — спросила Ливианна.

— Катаката, камнетес.

— Кто ей это поручил? — нетерпеливо вмешался разговор Человек-вепрь.

— Ияли, Уста богини, — ответил замогильный голос.

— Она объяснила вам, что это значит?

— Эта картина постоянно всплывала в мыслях богини.

— Так мы ничего не добьемся, — разозлился Вепреголовый. — Где могила Ияли? Скажи мне, где она!

— Мужчины с волосами цвета зари тоже хотели знать это. Они были очень жестоки, но мы не выдали Ияли.

— Ты скажешь мне…

— Что, человек-вепрь? Что ты можешь со мной сделать? Я убита. Мой род давно угас. Все, что имело для меня смысл в жизни, растаяло. Чего мне бояться? От меня остался лишь голос.

Вепреголовый промолчал. Казалось, вся его ярость улетучилась. Напряжение спало. Он понял, что Алаваши говорит правду.

Но Ливианна была не готова сдаваться. Верховная жрица подала знак с помощью стелы. Возможно, есть и другие такие.

— Я думаю, что с Анату поступили несправедливо. Мы пришли, чтобы вернуть ее имени былую, чистоту. Прошу, помоги нам, Алаваши.

— Кто ты? Твой голос мне незнаком. Ты его новая возлюбленная? Его голос совсем не изменился за века, — послышалось из темноты.

— Подруга, — поспешно ответил Человек-вепрь, и при мысли о том, что это может значить, по спине Ливианны пробежал холодок. От него исходило ощущение силы. Но эта голова… И когти… Одна мысль о том, как они тянутся к ней…

— Ты никогда не остаешься надолго один, — . в голосе жрицы сквозило разочарование. — Она так долго ждала тебя. Надеялась на тебя. Ияли рассказывала нам об этом.

— Я был с ней. Она лишилась рассудка. Несет чушь, ни слова не понять.

— Ияли была в мыслях Анату. Она была Устами Богини. Делила с ней все тайны. Тебе стоило лишь прийти — и ты узнал бы все! Она так ждала тебя. Где же ты был?

Ливианна видела, насколько неприятны эти расспросы Вепреголовому. Он понурился. Ноздри его раздувались, он тяжело дышал.

— Темные были времена. Мы все шпионили друг за другом. Все боялись, что среди нас есть и другие предатели. Если Анату, которая всегда была примером для подражания, связалась с небесным змеем, то кому же можно доверять?

— Когда Ияли поняла, что ты не придешь, она приказала Катакате изготовить стелу с изображением Длиннорукого и Пернатого. Должны были быть и другие стелы. Катаката работала над этой семь лун.

— И как же должны были выглядеть другие стелы? — поинтересовался девантар.

— Не знаю. Устами Богини была Ияли! Она не приходила к нам, простым жрицам, не делилась с нами своими тайнами. Она хотела спрятать их в стелах Катакаты, чтобы ты нашел их. Наверное, Анату не теряла надежды на то, что однажды ты вернешься в ее дворец. Но вместо тебя пришли мужчины с волосами цвета утренней зари, и все погибло.

— Что стало с Ияли? — не отставал Человек-вепрь.

Голос умолк. Слышен был лишь шепот ветра в руинах. А затем заклинание девантара рухнуло, вернулся лунный свет, а с ним восстал и зачарованный дворец Анату.

— Она ушла, — произнес Вепреголовый и опустился на колени. — Предпочла умереть, нежели выдать эту последнюю тайну друснийцам. Зачем же выдавать ее мне, когда я так разочаровал ее, — и с этими словами он погрузил свою когтистую лапу в каменистый грунт, вырыл в нем ямку. Выкопав примерно фут, он осторожно взял в лапы череп, лежавший на колонне. — Прости, что нарушил твой сон, Алаваши, — поразительно мягким голосом произнес он. — Теперь покойся с миром. И знай, я раскрою тайну несправедливости, постигшей Анату. Даже если это будет моим последним деянием.

Ливианна с удивлением смотрела на него. Такого великодушия от девантара она не ожидала. Может быть, они все же не такие, как ей рассказывали?

Человек-вепрь осторожно вложил череп в ямку, затем наполнил ее песком и мелкими камешками, а затем отломил цветок чертополоха и положил его на могилу. С мрачным выражением на лице поднялся.

— Мы поищем за камнем. Это было самое надежное место в храме. Там мы найдем останки Ияли, поскольку дверь в эту комнату можно было открыть только снаружи. Если жрицы умерли, не выдав ее тайны, она умерла там от обезвоживания.

Воды молчания

Девантар повел Ливианну выше по холму, по руинам и сквозь прозрачные стены дворца, созданного из лунного света. Среди зарослей чертополоха все чаще встречались кости. Судя по всему, храм был огромен. Они спускались по лестницам с разбитыми ступенями, проходили мимо наполовину засыпанных дверных проемов, которые, видимо, вели когда-то внутрь холма.

На некоторых, стенах еще сохранились остатки росписи, изображавшей усеянные цветами луга, полные птиц и всякого зверья. На других картинах Ливианна увидела женщин в белых одеждах, собиравших урожай. Жрицы?

В конце концов они оказались во дворе, с трех сторон окруженном широкими лестницами, похожими на террасы. Здесь разрослось просто море чертополоха, от которого исходил тяжелый цветочный запах. Кое-где среди сорняков виднелись цветы и спрятавшиеся в кустарнике пеньки.

— Когда-то здесь был сад Анату, — пояснил Человек-вепрь, и голос его прозвучал меланхолично из-за воспоминаний о давно минувших счастливых днях. — Он был знаменит далеко за пределами Лувии. Здесь росли деревья и цветы со всего мира, воздух полнился веселым птичьим щебетом и ароматом экзотических цветов. Анату проводила здесь много часов.

Во дворе стояли три стелы. Камни были вдвое выше Ливианны. Эльфийке стало любопытно, она обошла их со всех сторон, провела рукой по гладко отполированным поверхностям. Судя по всему, их никогда не украшали изображения. В конце небольшого ряда стел был еще один пьедестал, на котором лежали обломки камней.

— Это новые стелы, — заметил Вепреголовый и поднял один из обломков. — Раньше здесь был натянут тент от солнца, а фонтан освежал воздух в жаркие дни.

Ливианна подошла к нему, поглядела на кусок камня, который он держал в когтистой лапе.

— Это такой же, как тот, из которого сделана стела, стоявшая в Священной роще в Друсне, — оглядевшись по сторонам, она перевернула ногой камень побольше. На нем были видны очертания плеча. Кто-то долго бил по рельефу, пока от него не остались лишь внешние линии изображения.

«Длиннорукий и Пернатый, — подумала Ливианна. — Ничто из оставшегося здесь не доказывает, что когда-то они были изображены на стеле. Почему о них нет ни слова в легенде о сражении Ишты с Пурпурным? Быть может, девантар не захотела делиться с ними славой, или же была здесь другая, более мрачная тайна?»

Человек-вепрь положил камень обратно на пьедестал и направился к лестнице, которая вела между террасами к северному краю двора. Ливианна последовала за ним до третьего уровня, где он остановился, повернул на запад и наконец протиснулся меж высохших кустов чертополоха, дойдя до стены, окружавшей террасы. Здесь росли колючие заросли, крепко вцепившиеся в стенную кладку.

Раздраженно взмахнув рукой, Человек-вепрь отодвинул в сторону ветви, замер на миг и выругался. В стене перед ними была выломана дыра.

— Они нашли и комнату за камнем, — в отчаянии произнес девантар, произнес слово силы, и в темноте за кустарником вспыхнул серебристый свет.

Проход в стене был почти до бедер завален обломками камня и песком. Девантар с трудом протиснулся вглубь комнаты. Ливианне тоже пришлось встать на четвереньки, чтобы попасть в потайную комнату. Судя по всему, трое девантаров объединились ради свержения Анату. Укрытие верховной жрицы Анату тоже не осталось незамеченным. Как Человек-вепрь мог надеяться найти какой-то след? Они наверняка не оставили ничего.

Эльфийка с любопытством оглядывалась по сторонам. Стены в потайной комнате тоже были расписаны. На них изображалась охота на львов в высоком тростнике. У Анату был лук и колчан со стрелами. Рядом с ней шел воин в шлеме из клыков. Даже в серебристом свете, искажавшем краски, было отчетливо видно, что глаза у воина небесно-голубого цвета.

— Что-то нашла? — недоверчиво поинтересовался девантар.

— Тебе известны мои мысли.

И ты пытаешься спрятать нечто важное за потоком ничего не значащих образов. Неужели ты надеешься утомить меня банальностями, чтобы я перестал искать и не стал копать до самого дна?

Ливианна судорожно сглотнула. А потом стала усиленно думать о детской песенке, которую так часто пела своим малышам.

Тени сплетая,
Сон позовет,
Ночь наступает,
Сладко поет.
Они друзья твои, пойми,
Открой им сердце, отвори,
Ведут тебя сквозь двери сна…

— Оставь эти игры, Ливианна. Да, все правда, у нас с Анату был бурный роман. Я часто бывал здесь, и именно моя уязвленная гордость помешала мне исследовать подоплеку случившегося… Как она могла предпочесть мне ящерицу? Чудовище! Нашего заклятого врага! Поэтому я не пытался предотвратить случившееся. А она все надеялась на меня, судя по всему. Ишта позаботилась о том, чтобы Анату больше ничего не смогла мне рассказать, а все доказательства против нее были просто неоспоримы. Какая разница, что предавать нас совсем не в ее духе, если Ишта принесла в Желтую башню голову небесного змея, который был любовником Анату? Его видели даже жрицы этого проклятого храма. Он был здесь и встречался с Анату у всех на глазах. Они не хотели вредить своей повелительнице, но не могли скрыть свои воспоминания и мысли, так же, как и ты, Ливианна. Доказательства против Анату были ошеломляющими. Я, да и все мы не хотели ей помогать. Мы не хотели лечить ее и слушать ее ложь. Мы хотели видеть, как она страдает за свое предательство. Даже я не голосовал против того, чтобы запереть ее в черепе любовника, в Желтой башне, там, где мы всякий раз будем помнить о том, какова цена предательства… И знал о даре Ияли, Уст Богини. Но зачем мне было ходить к ней? Я верил в вину Анату, я игнорировал мольбу в глазах Анату всякий раз, проходя мимо ее темницы, не слушал ее лепет. О, задетая гордость — моя величайшая слабость. Ишта все правильно рассчитала.

Но похоже, ее беспокоило то, что рано или поздно я снова начну мыслить здраво, поэтому Ияли следовало убрать. Я не знаю, как именно она это сделала. Наверняка не ее серебряный лев привел сюда друснийцев. Возможно, она рассказала Великому Медведю о сокровищах храма, сыграла на том, что он сможет щедро вознаградить своих людей за грабеж? Возможно, Длиннорукий или Пернатый дали ей своего серебряного льва? В общем-то, неважно, как именно она привела сюда друснийцев — я уверен, что именно Ишта стоит за всем случившимся, — в конце концов он умолк. Уже спокойнее окинул взглядом коридор с ярко раскрашенными стенами, из которого вели три двери. Та, что была слева, вся была опалена — когда-то языки пламени били выше дверного проема, даже потолок был покрыт сажей.

— Думаешь, Ишта побывала здесь после того, как ушли друснийцы? Тогда она и стерла остатки картин с разбитых камней рядом со стелами. Она уничтожила все доказательства того, о чем уже не могла сказать, но, наверное, могла еще думать Анату, и таким образом поведать через уста верховной жрицы Ияли. Если это так, ты не найдешь ничего.

Человек-вепрь холодно рассмеялся.

— Моя сестра знает меня и мои слабости, и я тоже знаю ее. Ее проблема в высокомерии. Она была уверена, что украденную стелу никогда не найдут в бесконечных лесах Друсны. Но ты обратила на нее внимание. И ты изучила разрушенные рельефы в храме в Запретной долине. Место, где я провел тысячи часов, не видя в тех разрушениях ничего, кроме слепой ярости детей человеческих. На тебя вся моя надежда, Ливианна. Ты видишь мир другими глазами, нежели я, мыслишь иначе, чем девантары. Ты можешь обнаружить то, на что я не обращу внимания. И какой бы умной и предусмотрительной ни была Ишта, она не могла даже предположить, что я заключу союз с детьми альвов, чтобы раскрыть ее интриги.

Его надежды тяжким грузом легли на плечи Ливианны. Задумалась она и о том, что он сделает, если она разочарует его. Терзаясь сомнениями, она инстинктивно вошла в дверь слева, в ту самую комнату, где когда-то полыхал пожар. Здесь были лишь копоть и обожженные куски глины, покрывавшие почти весь пол. Опустившись на колени, эльфийка подняла один из обломков. Когда-то это были глиняные дощечки. Самые крупные фрагменты, что ей удалось найти, были размером меньше ее ногтя. Если Ияли оставила свое последнее послание, то оно все еще было здесь, но прочесть хранившиеся здесь когда-то тексты было просто невозможно. Обломков были, наверное, миллионы, и они полностью усеивали пол комнаты.

Ливианна пристально вгляделась в темные стены. Вероятнее всего, жертвой огня пали деревянные шкафы, стоявшие вдоль стен.

— Здесь мы ничего не найдем, — произнесла она, пытаясь заставить голос звучать энергично, а не подавленно, затем поднялась и вышла из комнаты.

Человек-вепрь пошел за ней, когда она переступила порог комнаты в конце коридора. Это было помещение с поразительно высоким сводом. Когда-то, судя по всему, здесь были занавески, от которых не осталось и следа. В центре комнаты возвышался каменный пьедестал, на котором виднелись остатки ковров. Быть может, это было тайное любовное ложе Анату? Девантар остановился в дверях. Кажется, ему было неприятно входить в комнату. Неужели он все еще не преодолел свою ревность, или же у него были иные причины избегать этой комнаты?

Ливианна внимательно огляделась по сторонам. Отодвинула обрывки ковров, обследовала стены, на которых красовались изображения зарослей цветов, где было полно певчих птиц. Открыв Незримое око, эльфийка пристально вгляделась в линии магической сети, пронизывавшие комнату. Их было немного, и все они вибрировали, источая мягкий золотистый свет. Спокойствие и гармония. Не было спрятанных, все еще действующих заклинаний, да и разыгравшаяся здесь когда-то драма, когда Анату влюбилась в Пурпурного, не оставила следов в магической матрице. Кроме того, ничто не указывало на то, что Уста Богини искала пристанище именно здесь. Даже всепоглощающая ярость Ишты пощадила эту комнату, всю работу выполнило время.

— Ничего, — спокойно заявила Ливианна, выходя из комнаты. Во всем облике девантара читалось разочарование. Похоже, по поводу третьей комнаты он не питал вообще никаких надежд.

Эльфийка прошла мимо него, оказалась настолько близко, что почувствовала запах его пота. Он не был неприятным. Почему девантар решил выглядеть как чудовище? Если тот изображенный на картине со сценой охоты мужчина — это он в прошлом, то когда-то он был очень даже привлекателен.

Ливианна заметила, что он посмотрел на нее, и покраснела. Женщина совсем забыла, что он может читать ее мысли, когда ему заблагорассудится. Кроме того, она стояла перед ним в облике мужчины! И эльфийка решительно вошла в дверь, ведущую в последнюю комнату.

В отличие от предыдущей, она была маленькой, и был в ней только бассейн, покрытый толстым слоем пыли, равно как и несколько стеклянных бутылочек, выстроенные вдоль бассейна. Ливианна окинула взглядом стены, в отчаянной надежде найти какое-нибудь скрытое указание. Здесь штукатурка потрескалась. Судя по всему, эта комната больше пострадала от случившегося под холмом землетрясения, нежели две другие комнаты. На выкрашенных синим стенах были изображены рыбы, осьминоги и дельфины.

Ливианна склонилась над бассейном, опустила руку в пыль и увидела под ней толстое темно-зеленое стекло. В самом углу что-то лежало.

— Ни следа Ияли, — произнесла эльфийка, когда девантар подошел к ней. — Кажется, Ишта действовала основательно.

— Нет, — возразил человек-вепрь, указав на длинный ряд одинаковых бутылочек, стоявших на полу. — Кажется, Ияли была очень храброй женщиной. Она вошла в воды молчания. Для этого требуется немалое мужество!

Ливианна слушала вполуха, наклонилась далеко вперед и подняла с пола неглубокого бассейна какой-то предмет. Это было золотое кольцо в форме закручивающейся в спираль змеи, покрытое засохшей грязью. Для плода рук детей человеческих оно получилось очень удачным. Была видна каждая чешуйка змеи, а вместо глаз были вставлены рубиновые осколки.

— Что такое «воды молчания»? Хочешь сказать, она утопилась в этом бассейне?

— Таким образом она не сумела бы защитить тайны, доверенные ей Анату. Ишта тоже не испугалась бы и вызвала бы голос Ияли из темноты. Она шантажировала жрицу. Прошло совсем немного времени после сражения с Пурпурным. Возможно, она нашла живых родственников Ияли или стала грозить убить всех жриц жестокой смертью. Кто знает… Ишта очень ловко умеет находить слабые места людей и девантаров. Даже смерть не защитила бы Ияли от моей беспощадной сестрицы. Все, что нужно нам, девантарам, чтоб вызвать голос умершего, это кость или волосок. Ияли вошла в ванную из кислоты, чтобы от нее ничего не осталось. Воды молчания. Единственный способ навеки обрести покой.

Ливианна попыталась представить себе, что пришлось вытерпеть жрице. Как она вошла в ванную? Как перенесла эту боль, когда кислота стала растворять ее кожу, разъедать плоть? Как устояла перед желанием выскочить из ванной, чтобы прекратить муки?

— Как Ишта могла не заметить кольцо?

Человек-вепрь фыркнул.

— В первые часы после самоубийства Ияли жидкость наверняка была мутной. Дна бассейна не было видно. А потом… Кто бы ни потянулся за кольцом, он горько пожалел бы об этом.

— Но разве Ишта не должна была забрать кольцо?

— Зачем? Золото ничего не значит для нас, девантаров. А от кольца нет никакого проку для того, чтобы вызвать дух Ияли. Ишта наверняка кипела от ярости, когда была здесь. Совершив самоубийство, Ияли навеки ускользнула от нее, и моя сестра теперь никогда не будет уверена в том, не оставили ли Уста Богини намека на интригу, затеянную против ее госпожи.

— Что ж, судя по всему, не здесь, — Ливианна сжала кольцо в ладони. — Я ничего не нашла. Я… — Он заметил. Зря она попыталась обмануть его.

— Хорошо, что ты знаешь это, — резко произнес девантар. — Ни одна твоя мысль не ускользнет от меня. Так зачем тебе кольцо?

— В Альвенмарке есть много видов магии. Я знаю кое-кого, кто очень далеко продвинулся на пути познания ее темной разновидности. Возможно, с помощью этого кольца она смогла бы установить связь с Ияли. Но для этого тебе нужно отпустить меня с кольцом и довериться мне.

— Если я отпущу тебя, ты пойдешь к своему наставнику, ящеру?

Ливианна кивнула.

— Я поклялась в верности Золотому и никогда не предам его. Но сначала я навещу колдунью, которая сможете помощью кольца…

— Я вижу тьму в твоем сердце, эльфийка. Знаю, что ты делала с детьми. Почему я должен доверять тебе? — Он шагнул к ней. Ливианну словно окружил его звериный запах. — Нужно было убить тебя. Твой мир станет лучше, если ты не вернешься туда, — он сдавил ее горло когтями.

— А ты никогда не узнаешь правду об Аниту, если убьешь меня сейчас.

Лапа немного разжалась.

— Я не узнаю этого и в том случае, если отпущу тебя, потому что у тебя нет причин возвращаться.

— Я вернусь, чтобы увидеть падение Ишты. Ее крах — победа для Альвенмарка.

Девантар тяжело вздохнул, затем отпустил и отошел от нее.

— Ты говоришь правду.

Она в недоумении уставилась на него.

— Иди! Через двадцать восемь дней, когда дворец Анату из лунного света снова встанет на этом холме, я буду ждать тебя в саду богини.

— А если мне потребуется больше времени? Та колдунья, которую мне придется просить о помощи, очень капризна. Может пройти не одна неделя, чтобы упросить ее сделать это. Она заставит платить кровью.

— Меня не интересуют твои сложности. Через пятьдесят шесть дней, на второе полнолуние, я снова буду ждать тебя здесь. Если ты не появишься, я приду в Альвенмарк. И поверь мне, я найду тебя быстрее, чем меня разыщет твой повелитель, золотой ящер. Не пытайся обмануть меня, Ливианна! — И с этими словами он вышел из комнаты. Она услышала, как от стен коридора эхом отдается стук кабаньих копыт. А затем все стихло, не считая шелеста сухого чертополоха на ветру.

Эльфийка окинула взглядом бассейн, где Ияли приняла ужасную смерть.

— Никогда не надо думать, что ты в безопасности, верховная жрица. Какую бы жертву ты ни принесла.

Последняя квартира

— Эй, Галар! — В шалаш заглянуло обрамленное бородой лицо. — Бери своего калеку и еще двух болванов, с которыми ты сюда явился! — заорал капитан Хартвиг. — У меня есть для вас отличное задание.

Хартвиг, командир отряда, в который они попали при распределении, был тот еще хвастун. Ветеран войны между кобольдским кланом Ледяных бород и карликами Ихавена, о которых Галар ничего не слышал еще неделю назад. Война та была ужасной и кровавой и сделала Хартвига твердым, как гранит. Он с первого же дня почуял, что с Галаром и его товарищами что-то не так.

— Давай, давай, давай! — рявкнул человек-гранит. — Или наподдать вам под зад?

Галар разбудил Нира, Гламира и Байлина. Завернувшись в плащи с капюшонами, эти трое крепко спали, не обращая внимания на то, что под ними был вовсе не гранит, а сплошная грязь.

Первым проснулся Гламир. Открывая глаза, он глубоко вздохнул. Он никогда не жаловался, однако Галар знал, как сильно донимают его товарища влага и холод.

— Кажется, Харти хочется нас позлить, — фыркнул он.

— Я все слышал! — проорал капитан. — И скажу тебе, что ты понятия не имеешь, что такое настоящие неприятности. Прежде я вас просто баловал, как своих внуков, но теперь с этим покончено! — Он принялся колотить по импровизированной крыше тяжелым посохом из виноградной лозы, знаком своего чина. От третьего удара она рухнула.

Извергая ругательства, Галар раздвинул мокрые ветки и поставил Гламира на ноги. Нир и Байлин тем временем тоже вскочили. Вместе они стали спускаться по скользкой тропе, которая вела в вниз, в долину. Никто не обернулся поглядеть на разрушенное укрытие, все равно кроме плащей и одежды в шалаше ничего не было. Лишь у Бейлина висел на поясе топор.

Дождь поливал их нещадно. Каждая капля разбрызгивала грязь. Тонкие потоки оставили в крутой тропе борозды. Холм окутывал густой дым, словно дождь гнал его вниз, в долину. Сотни карликов, как и они, стоили лагерем под соснами, прилепившимися к склону горы. Некоторые выкопали себе норы в земле. Все они быстро почернели от сажи, над каждой вился сизый дым. Однако большинство, из страха перед селями, строили шалаши из одних только веток, которые довольно плохо защищали от дождя. Сухого дерева больше не было. Каждый костер окуривал сидевших вокруг него мужчин. Настроение было на нуле.

Судя по всему, никто, включая капитанов, не знал, где находится эта долина, в которую они попали через звезду альвов. И непонятно было, почему это держат в такой тайне. Галар был уверен, что они все еще в Альвенмарке. Что здесь может с ними приключиться, кроме того, что они поперегрызают друг другу глотки?

Внизу в долине послышались глухие удары секир. Этот звук они слышали постоянно, с тех самых пор, как пришли сюда. Он не стихал даже ночью.

Галар поддерживал Гламира, которым со своим костылем с трудом держался на оставшейся ноге — из-за грязи под ногами. Что же за задание придумал для них капитан?

Спускаясь ниже, он заметил, что сосен на холме не стало! Вблизи бурого от грязи ручья на дне долины были построены дюжины длинных домов, казавшихся Галару невообразимо огромными. Кроме того, были заложены фундаменты для еще нескольких хижин. Орудуя крепкими подземными пилами, карлики распиливали стволы елей на доски. Один карлик балансировал на бревне, а второй внизу в яме тянул на себя пилу. Тот, что стоял в наполовину залитой водой яме, матерился на чем свет стоит. Жалкое зрелище, при виде которого на губах у Галара появилась улыбка. Бывает кое-что и похуже, чем идти по грязной тропе при такой мерзкой погоде.

Они пришли в новое поселение вместе с караваном мулов. Галар с любопытством наблюдал, как бочонки и тяжелые, обмотанные промасленными тряпками вязанки переносят в один из новых складов.

— Чего уставился? — недовольно засопел Хартвиг, шедший следом. — Это вас не касается! — При этом капитан махнул своим жезлом в сторону сарая, стоявшего в самом конце поселения. Ворота, в которых имелась маленькая калитка, были настолько велики, что в них без проблем могла въехать доверху груженная сеном повозка.

— С этой хижиной что-то не так, — пробормотал Гламир, когда они побрели к ней. — У меня дергается колено, которого нет. А это случается всякий раз, как ожидаются неприятности. Этот домик ничего хорошего не предвещает.

Перед входом в сарайчик капитан стукнул Байлина посохом в грудь.

— Можешь снова пойти со мной. Ты неплохой парень.

Их рыжебородый спаситель из Железных чертогов насмешливо ухмыльнулся.

— Спасибо за похвалу, но если бы я сделал то, что ты мне предлагаешь, то перестал бы быть тем, кем ты меня считаешь.

Хартвиг наморщил лоб, словно ему нужно было время, чтобы понять, что имел в виду Байлин, а затем раздраженно покачал головой.

— Лучше пойдем со мной. Жаль будет, если ты пойдешь туда. Я чуть раньше заглядывал в сарай.

— Я останусь со своими товарищами, — не колеблясь, ответил Байлин. — Должен же кто-то за ними присматривать.

«Если бы решения принимал я, то рыжебородый мог спокойно сваливать», — раздраженно подумал Галар. Он оставался не из какого-то там чувства верности, а просто потому, что по-прежнему не доверял им.

— Ну, как хочешь, — спокойно согласился Хартвиг. — Каждый сам кузнец своего счастья, — и с этими словами он открыл калитку и втолкнул их в сарай.

В первое мгновение Галар не увидел почти ничего. В помещении пахло сосновой смолой, свежеструганными досками и чем-то еще, знакомым прогорклым запахом, но сразу определить, что эта, карлик не сумел. Дождь барабанил по крыше, кое-где сквозь щели в дранке капало с потолка. Сквозь неплотно пригнанные доски стен пробивался слабый свет.

В темноте на другом конце сарая кто-то заворчал, а затем задал вопрос на языке, которого Галар не знал. В тот же миг дверь за ними закрылась.

Деревянный пол дрожал под тяжелыми шагами.

— Клянусь титьками своей няньки, — простонал стоявший рядом с ним Гламир. Галар впервые услышал в голосе своего товарища страх. — Эго же тролли!

Теперь это увидел и кузнец. Это был никакой не сарай, а жилище, по размеру подходящее для огромных троллей. И вот теперь пятеро огромных серых фигур приближались к ним. Не считая грязных набедренных повязок и кожаных ремней, с которых свисали дюжины талисманов, тролли были обнажены. Тела их украшали толстые декоративные шрамы. У каждого из них в лапах была тяжелая булава, вырезанная из ствола молодого деревца.

Галар потянулся к поясу, но вспомнил, что оружия у него нет. Даже самого завалящего ножа. Байлин протолкался вперед и поднял топор.

— Вот дерьмо! — выругался Нир.

Один из троллей произнес что-то невнятное, после чего другой с отвратительным акцентом произнес на едва понятном языке карликов.

— Ты совершенно прав, Больбур, они принесли нам ужин.

Простой план

— В будущем очень важно будет наблюдать за тем, что происходит на полях сражений в Нангоге, при этом не присутствуя там. Я предложил бы подождать в Ничто, неподалеку от тропы альвов, по которой мы можем быстро оказаться на поле битвы, если девантары решат вмешаться в сражение. Как только они сделают это, мы атакуем и завершим то, что не удалось в Зелинунте.

Темный глядел на гребни дюн вдалеке. Как же надоело ему слушать своего брата, Золотого. Как он устал. Родившийся вторым очень любил слушать собственный голос, и докладывал вот уже полчаса. О собравшихся войсках, о своих потрясающих планах, но до сих пор не сказал ничего конкретного.

Что ж, судя по всему, Пламенного так же утомили речи Золотого, как и его. Хвост брата по гнезду взметал песок, а сам дракон смотрел вверх, на далекое звездное небо над пустыней.

— Извини, брат, но что за заклинание ты собираешься использовать? — вмешался Приносящий Весну. — Не получится ли так, что девантары сразу обнаружат его и помешают нам?

— Не думаю, — ответил Золотой в своей раздражающей самоуверенной манере. — В качестве носителей заклинания мы используем существ, изначально пронизанных магией. Скорее всего, это будут в основном эльфы. Ни один девантар не удивится, если у эльфа будет ярко выраженная аура, сильно связанная с магической сетью. Заклинание, вплетенное в их ауры, будет заметно только самым внимательным наблюдателям. А я уверен, что в пылу сражения у девантаров будут занятия поважнее, нежели внимательно присматриваться к одному эльфу за другим. Мы будем смотреть глазами эльфов, но мы можем даже заставить их говорить нашими голосами, передавать через них приказы и реагировать на происходящее в ходе сражения.

— Расскажи-ка нам об этом заклинании поподробнее, брат, — Изумрудный вытянул голову вперед, и в главах его читалось любопытство. Темному редко доводилось видеть его настолько взволнованным. Обычно его брат был скорее склонен к спокойствию и выдержанности, впрочем, именно он из них больше всего времени тратил на попытки разгадать тайны созданного альвами. Особенно те, что были связаны с Золотой сетью и плетением заклинаний.

И Золотой начал пространно объяснять, но Изумрудный нетерпеливо перебил его, что было для него вообще-то не свойственно.

— Знаю, знаю… Я сам уже пробовал этот путь. Но как ты собираешься предотвратить то, что от твоего заклятия дети альвов пострадают? Я сам много лет назад пробовал свои силы в этой области магии подчинения, и все дети альвов, с которыми я работал, в конце концов сильно пострадали. Их мозг противится одержимости. Конечно, преодолеть это сопротивление не составит труда, но наша сила разрушает части их мозга. Они утрачивают собственные стимулы. Когда мы уходим, они становятся апатичными, это все равно что своим заклинанием стирать их личности.

— Неужели это такая трагедия? — удивился Золотой. — Эльфов у нас достаточно. Принесем парочку в жертву. Польза многократно превосходит ущерб. Конечно же, драконников мы использовать не станем.

В такие моменты Дыхание Ночи отчаянно ненавидел своего брата. Изумрудному и Приносящему Весну тоже не нравился столь бездушный подход. Они не стали сдерживать собственных чувств и поделились ими со всеми остальными драконами.

— Мы не имеем права забывать о том, что это за война, — резко оборвал их возмущения Золотой. — Она непохожа на другие войны, о которых нам прежде доводилось слышать. Речь идет о полном уничтожении одной из сторон. После катастрофы в Зелинунте у нас есть лишь один выход: сражаться до конца.

Произнося последние слова, он перевел взгляд на старейшего дракона. Все остальные проследили за взглядом Золотого. Дыхание Ночи знал, что большинство небесных змеев предполагает, что он имеет какое-то отношение к поражению в Зелинунте. В конце концов, это ведь он принял изгнанного Золотым Гонвалона. Того самого эльфа, который подал сигнал к атаке, несмотря на то что девантары не собрались в Зелинунте в запланированное время.

— Тот, кто правит Нангогом, будет вскоре править всеми тремя мирами, — продолжал Золотой. — Люди и девантары используют ресурсы этого мира, чтобы стать сильнее. Если мы дадим им еще несколько лет, они станут настолько могущественны, что мы не сумеем победить их, если они полезут в Альвенмарк. Войска детей человеческих, которые они могут выставить, просто бесчисленны. Против одного нашего воина они могут послать в битву двадцать своих. Они могут буквально похоронить нас под трупами убитых и продолжать сражаться, в то время как нам будет тяжело восполнить потери, — Золотой дал им время осознать свои слова. Он говорил правду, и все прекрасно понимали это. Если им не удастся уничтожить девантаров, если они будут надеяться на мир или просто ждать и смотреть, что будет дальше, им придет конец.

— Так что же ты собираешься делать? — удрученным тоном поинтересовался Пламенный, что совершенно не соответствовало его обычной вспыльчивой манере. Он казался подавленным, словно уже смирился с якобы неизбежным поражением. Даже краски его чешуи, обычно переливавшиеся от темно-желтого до ярко-алого, вдруг побледнели, словно бы в них угас весь огонь.

— Я принесу в жертву двести наших воинов, — ответил Золотой. — Тех, от кого мы можем отказаться. Капитаны получили приказ отобрать смутьянов и лентяев. Тех, кто подрывает дисциплину в войске, а еще глупцов и калек. Всех тех, кого не будет жаль, если они погибнут в самом начале войны. Мы бросим их в бой как наживку. Они атакуют отдаленное поселение и заставят врага нанести максимально сильный ответный удар. Мы же по стараемся заставить их думать, что у нас намного больше воинов, чем есть на самом деле. Чтобы они послали по меньшей мере сотню воинов против нашего одного.

— Понимаю, — произнес Иссиня-черный, и глаза его жадно сверкнули. — А затем мы атакуем детей человеческий. Опалим их своим пламенем, растерзаем когтями, — в предвкушении резни он хлестнул хвостом по мелкому песку пустыни.

Золотой лишь покачал своей массивной головой.

— Нет, это было бы слишком просто. К подобному маневру девантары будут готовы. Я уверен, что они так же точно планируют нашу атаку, как мы — их. Тот, кто первым покажется на поде сражения, попадет в ловушку. Мы не можем вмешиваться в этой бой.

— Тогда какой в этом всем смысл? недовольно зашипел Иссиня-черный, и мысли его ножами впивались в мысли других братьев. Мы принесем в жертву двести воинов и даруем людям легкую победу. Это будет плохо для морали наших бойцов.

— Наш способ победить в этой войне заключается в том, чтобы дети человеческие платили кровавую дань: пятьдесят человек за одного нашего воина. Возможно, несколько лет они выдержат подобную гонку, но надолго их не хватит. Если мы добьемся этого, то у девантаров не останется иного выбора, кроме как рано или поздно вмешаться в сражение и помочь людям. И тот, кто явится первым, будет уязвим. Как только они совершат эту ошибку, мы нанесем удар и довершим то, что не удалось сделать в Зелинунте.

Темный почувствовал, что Золотой перетягивает братьев на свою сторону. Им хотелось верить ему, поскольку от этой победы действительно зависела их жизнь. Нужно атаковать.

— Простите меня за глупость, но я все еще не понял, как двести бойцов, к тому же худшие из худших, которых мы можем выставить, могут устроить такую резню.

— Резню устроит Нангог, — ликующим тоном заявил Золотой.

— Нангог? — Дыхание Ночи наслаждался искренним удивлением братьев. Теперь-то стало ясно, насколько плох план их тщеславного брата. — Она еще не совсем проснулась, и девантары стараются снова полностью обездвижить ее. Как она поможет нам, если она не в силах помочь даже собственным детям, которых убивают по всему миру?

Золотой высокомерно поднял голову.

Но ведь я говорил сейчас не о Пленной богине. Надеяться на нее действительно было бы глупо. Я говорил о мире Нангог. Ход сражения будет определять выбор поля битвы. И это поле битвы будет настолько ужасно для людей, что со вторым войском, которое мы выставим после того, как люди заглотят нашу наживку, нам будет уже гораздо легче. Мы будем убивать их сотнями, но отпустим достаточное количество, чтобы весть об этом поражении словно пожар прошлась по миру и посеяла страх в их сердцах. Мы сделаем вот что…

Владычица смерти

— Дай мне топор, быстро! — прошипел Галар. Но Байлин не шелохнулся. Он стоял и как завороженный глядел на надвигающихся на них троллей. Кузнец бросился вперед, заорал изо всех сил и замахал руками.

— Этот малыш думает, что может напугать нас, словно волков, — заявил предводитель, а затем добавил что-то невнятное. Один из его воинов указал на Гламира и что-то сказал. Послышался громкий смех.

— Меня попросили узнать, кто надъел твоего друга, — заявил говоривший. — Кажется, не очень-то он вкусный. Его мы оставим про запас, — говоря эти слова, тролль продолжал приближаться, размахивая дубинкой на уровне колен.

Теперь до троллей оставалось шага три. Галар осознавал, что массивная дубинка уже легко достанет до него. Если немного повезет, он сможет поднырнуть под удар и протиснуться между кривыми ногами великана. Но какой от этого прок? Даже оказавшись у него за спиной, он будет по-прежнему безоружен. Возможно, у него получится отвлечь всю свору на себя, а товарищи смогут убежать.

— Эй, поймай меня, гора тролльского дерьма! — заорал Галар, прыгнул вперед, упал на пол, когда булава главного тролля полетела к нему, перекатился через голову, присел, прошмыгнул между ногами тролля. В полутьме чуть дальше троллей он увидел стройную белоснежную фигуру. Карлик как раз собирался перекатиться снова, как получил пинок.

Смельчака сбили с ног, он пролетел чуть назад и больно ударился о дощатый пол. Не успел он подняться, как на грудь его опустилась тяжелая троллья нога.

— Вот теперь тебя засыпало тролльским дерьмом, — усмехнулся великан. — И если я чуть-чуть надавлю, то ты просочишься сквозь щели в полу.

Галар услышал, как Байлин издал воинственный клич. Затем последовал глухой удар.

— Довольно! — Краем глаза Галар увидел, что к ним приближается фигура, правда, видел он это размыто, поскольку от давления на ребра и легкие практически потерял сознание.

— Довольно, Гроц! — Этот голос не привык, чтобы ему возражали, звучал негромко, но очень решительно.

Давление на грудь Галара ослабло. Хватая ртом воздух, он сел.

Перед ним стояла эльфийка, одетая в длинное белое платье со стоячим воротником, совершенно не подходившее для этого утонувшего в грязи боевого лагеря на краю света. Она была босой. На одежде — ни единого пятнышка грязи. Стоявшая перед ним эльфийка была поразительно невысокого роста, это было первое, что пришло в голову Галару. Стоит ему встать, и она будет выше его всего головы на две. Она казалась хрупкой, словно кристаллик льда, и такой же холодной, а смотрела на него, словно он был каким-то жуком навозным.

— Меня зовут Айлин, и вам выпало судьбой в будущем подчиняться моим приказам. Я не ожидаю, что вы будете относиться друг к другу с уважением. Достаточно просто не пытаться перерезать друг другу горло и не сожрать друг друга, — произнося последние слова, она смерила троллей холодным взглядом. — Вы меня поняли? — Она произнесла еще что-то на гортанном и непонятном языке троллей, и поразительное дело — высоченные воины потупились, словно дети, которых отругали за шалость.

— Вставай, — сказала ему Айлин, словно то, что его едва не раздавила массивная нога тролля — лишь пустяк.

Гроц и его приятели расступились перед эльфийкой, и Галар увидел своих товарищей. Байлин лежал на полу и плевался кровью. Нир подхватил его топор и, судя по всему, собирался вот-вот наброситься на троллей. Гламир же просто был подавлен. Однорукий, одноногий — он не мог защищаться и судя по всему, был слишком упрям, чтобы пытаться бежать.

Эльфийка пристально поглядела на Байлина, затем щелкнула пальцами.

— Поднимайся! Ты можешь стоять на ногах.

Капитан шмыгнул носом, сплюнул кровью. Судя по всему, стоять ему было бы тяжело, но он, скривившись, все же поднялся.

— Вы откуда?

— Железные чертоги, — ответил за всех Гламир.

Эльфийка удивилась, окинула всех пристальным взглядом. У нее было узкое лицо, казалось, состоявшее из одних лишь ровных линий. Оно казалось суровым, словно вырезанным из камня. И Галару вдруг показалось, что ее долгая жизнь стерла из ее памяти всяческое сочувствие.

— Я просила карликов, привычных к более суровому климату.

— Мы что, похожи на слабаков? — разозлился Гламир. На губах эльфийки мелькнуло подобие улыбки.

— Что ж, судя по твоему виду, ты отказываешься признать, что тебе давно уже пора сдохнуть.

— Ты бы видела тех проклятых пауков. Я единственный, кто выжил после драки с ними.

— Пауки? — Эльфийка удивленно подняла брови.

Ему показалось или она вздохнула? Галар не был в этом уверен. Айлин вызывала у него примерно такие же симпатии, что и дохлая рыба. Он бы с удовольствием рассказал ей о чертовых изумрудных пауках, но это было бы глупо. Эта эльфийка служит небесным змеям. Одно лишнее слово — и она может напасть на след загадочного металла, который они добывали под башней Гламира Ни в коем случае нельзя рассказывать о стрелах, способных убить дракона! Бросив на товарища пристальный взгляд, он едва заметно покачал головой.

Но, похоже, Айлин пауки не заинтересовали.

— Следуйте за мной! В этих обносках вы и дня не проживете там, куда мы направимся, — и с этими словами она открыла калитку и вышла на улицу. Не оглядываясь, не проверяя, идут ли они за ней, она пошла по грязной тропке, мимо каравана мулов, которых все еще разгружали ругающиеся на чем свет стоит кобольды, занося драгоценный груз в большие дома.

— Мое имя вы уже знаете, — заявила эльфийка по дороге. — Я командую пятьюдесятью троллями, пятьюдесятью карликами и кобольдами, их около сотни. Вам не повезло, вас отрядили ко мне. Нам предстоит провести первое сражение в Нангоге.

— Вместе с троллями и примерно сотней кобольдов? — недоверчиво переспросил Галар.

— Сто или сто двадцать… Кобольдам не дано строиться как полагается, — Айлин даже не пыталась скрыть свое пренебрежение по отношению к маленькому народцу. — Видели кобольдов? Они на месте устоять не могут, чтобы я могла сосчитать их. А еще они все лжецы. Наверняка пошлют меньше воинов и будут пытаться это скрыть. Я просила воинов из клана Ледяных бород. Надеюсь, мне их выделили. С другими каши не сваришь.

Галар переглянулся с шедшим рядом Гламиром. Кузнец закатил глаза. Судя по всему, ему уже тоже доводилось слышать о Ледяных бородах. Это племя жило к северу от поселения карликов под названием Ихавен. Несколько лет назад между ними началась война, поскольку им пришло в голову перехватывать угри в подземных реках, дырявить их, топить команды, а затем грабить суда. Это были крепкие и пронырливые ублюдки. Даже сейчас считалось, что путешествовать в Ихавен небезопасно. Всех пиратов так и не переловили.

Галар услышал, как зашептались и Байлин с Ниром. Ни один народ кобольдов не пользовался среди карликов такой дурной славой, как клан Ледяных бород Одно дело воевать до последней капли крови, и совсем другое — топить беззащитных карликов. Галар не представлял себе, как карлики и Ледяные бороды пойдут в бой вместе. Это еще хуже, чем делить квартиру с троллями. Может быть, эльфы хотят, чтобы их поход обернулся катастрофой?

— Знаю, о чем вы думаете, — спокойно произнесла Айлин. — Мне даже не нужно колдовать для этого. Там, куда мы отправимся, мы либо будем сражаться вместе, либо все погибнем. И я не шучу. Так что лучше подумайте, стоит ли былая вражда того, чтобы жертвовать ради нее жизнями.

— Эльфийская патетика, — проворчал Гламир. — Пусть идет куда подальше со своими идеями.

Галар был совершенно четко уверен в том, что Айлин слышала его слова, хотя она продолжала идти дальше, как ни в чем не бывало. Слова так и вертелись на языке, очень хотелось согласиться с ворчливым другом, однако вопреки обыкновению, кузнец сдержался. Разумнее познакомиться с Айлин поближе, не ссориться сразу. Ледяные бороды и тролли — ничто по сравнению с таким врагом, как она. Она была не обычной эльфийкой, в этом карлик был совершенно уверен, несмотря на то что за свою жизнь ему лишь дважды доводилось видеть представителей этой расы.

Первый раз это было во время оружейной ярмарки в Глубоком городе, а второй раз — когда эльфы и драконы уничтожили его город. От таких воспоминаний руки сами непроизвольно сжались в кулаки.

— Я думаю, что стоит эльфу открыть рот, как он принимается лгать, — вырвалось вдруг у него, несмотря на всю вдруг проснувшуюся сдержанность.

Его слова тяжким грузом легли на отряд, поскольку прозвучали как объявление войны эльфийке, и пока они не дошли до кучки новых домиков на дне долины, никто не произнес ни слова. Впереди показалась продолговатая хижина, которая отличалась от остальных тем, что была срублена из массивных бревен, а ее нижняя треть выложена камнями. Перед дверью на часах стояли два эльфа, одетые в сверкающие серебром длинные кольчуги до колен, и опирались на копья с наконечниками длиной с обыкновенный меч. Увидев Айлин, они вытянулись по стойке смирно. Один из них открыл тяжелую, укрепленную широкими медными полосами дубовую дверь. Галару показалось, что сегодня Айлин приходит сюда не впервые. Проходя мимо стражей, он окинул критичным взглядом кольчуги. Они были сплетены из маленьких колец, каждое из которых соединялось с шестью другими кольцами. Кольчуга была крепкой и должна была выдержать большинство ударов. Карлик пригляделся повнимательнее и нахмурился. Это было не отполированное железо, как и большинству детей альвов, эльфам тоже было неприятно прикасаться к железу. Эти доспехи были изготовлены из серебряной стали, равно как и оба шлема с плюмажами, которые были на стражах. Да они же стоят целое состояние! Секрет производства такой стали эльфы держали в тайне. Возможно, такое качество вообще достигалось лишь с помощью магии. Целые поколения кузнецов карликов пытались разгадать тайну серебряной стали, но все потерпели поражение.

— Чего уставился? — толкнул его Гламир, которому хотелось идти дальше. — Сейчас глаза из орбит повываливаются.

— Но ты видел…

— Что? Что эти проклятые эльфы жуткие задаваки? Ни богатство, ни хвастовство на меня никакого впечатления не производят! — заявил Гламир, и, тем не менее, Галар заметил, что его товарищ тоже пристально глядел на доспехи, проходя мимо стражей.

Внутри хижина оказалась ярко освещена дюжинами масляных ламп. Здесь отчетливо чувствовался запах оружейной смазки, а в воздухе витал ни с чем не сравнимый запах раскаленного металла. Потрясенный, Галар огляделся по сторонам. Кольчуги стражников были сущей мелочью по сравнению с тем, что здесь хранилось: на стенах рядами висели сотни секир и мечей. Копья различной длины с помощью кожаных ремешков были связаны в пучки. Посреди коридора стояли три копьемета, не слишком отличавшиеся по конструкции от их «драконьей шлюшки». По бокам орудий висели ремни для переноски. Может быть, на битву эти копьеметы потащат тролли? Нир сразу же метнулся к орудиям и пристально оглядел их.

— Ты в этом разбираешься? — полюбопытствовала Айлин.

— В таких орудиях разбираются все карлики, — вмешался Галар, прежде чем его друг успел брякнуть что-нибудь предательское. — Мы используем их для защиты своих городов.

— А ты любишь говорить вместо других, — рассудила Айлин. Она посмотрела на него так, что ему стало не по себе. О чем-то эльфийка догадывалась, в этом карлик был уверен. А он дал маху. Скорее всего, Нир выкрутился бы и сам.

— Меня не интересует, кто вы. Для меня вся ваша прошлая жизнь не существует. С этого дня вы мои воины, и я хочу, чтобы вы выполняли мои приказы. Вот и все.

— Даже если они будут глупы? — дерзко усмехнулся Гламир. — Откуда нам знать, чего ты стоишь как командир?

Она поджала губы. Теперь они были похожи на трещину, пересекавшую ее лицо.

— Вы воины, и ваша задача — подчиняться, сражаться и убивать, когда я скажу. Думать буду я.

— Непохоже, чтобы ты сражалась, — не отставал Гламир. — Такая маленькая и хрупкая. Да у тебя даже оружия нет. Охотно верю, что грязную работу ты оставляешь другим, когда доходит дело до драки. А сама будешь стараться держаться подальше от опасности, как обычно и поступают эльфы.

— Я начинаю понимать пауков, которые тебя покусали, — она улыбнулась Гламиру улыбкой, от которой кровь у Галара застыла в жилах. — Продолжай в том же духе, и ты пожалеешь, что не разозлил всего лишь парочку пауков.

Она взмахнула рукой, указывая на висевшее по стенам оружие.

— Выбирайте себе все, что потребуется. Берите все, что считаете нужным. Больше вы сюда не вернетесь. А когда закончите, идите в соседний дом. Будет лучше, если вы сожжете там те лохмотья, которые на вас надеты. Возьмите теплую одежду. Там, куда мы отправимся, так холодно, что мерзнуть будут даже тролли, — и с этими словами Айлин вышла со склада.

— Ну вот, сбежала, — проворчал Гламир. — Ничего, окажемся по уши в дерьме, может, что-то и выйдет. Но взять себе здесь все, что захочется… — Он огляделся по сторонам, глядя во все глаза, а потом глубоко вздохнул. — Не знаю, чего она выбрала меня, калеку… Я такой же пустозвон, как и эта эльфийка. Даже оружие в руках не удержу. Даже ребенок кобольда может повалить меня, всего лишь пнув мой костыль, — он с тоской оглядел секиры. — Это же все равно что послать евнуха в бордель!

— Я уверена, что она оставила тебя в отряде из-за того гнева, который ты несешь в себе.

Из-за полок вышел высокий эльф. На нем был потемневший от времени кожаный фартук, а под ним одежда, напомнившая Галару платье без рукавов.

— А ты чего подкрадываешься? — желчно поинтересовался Гламир. — Тебя не учили, что подслушивать нехорошо? И кто ты вообще такой? Ты мужик или еще одна чертова эльфийская баба?

Несмотря на то что у незнакомца не было бороды и черты лица у него были изящными, Галар не увидел в нем ничего женственного.

— Прошу прощения от имени своих товарищей, — произнес Байлин, которому, судя по всему, неприятно было поведение Гламира.

— Нет-нет, — эльф с белыми волосами понимающе улыбнулся. — Я появился бесшумно, словно бы из ниоткуда. Это я должен извиниться. Я не собирался к вам подкрадываться, просто эльфы не умеют вести себя шумно. У тебя нет одного глаза, сердитый карлик, поэтому я возник в поле твоего зрения слишком внезапно. Это непростительно, — и эльф поклонился, и Галару показалось, что он нисколько не шутит. Про себя карлик вздохнул. Последнее, что нужно было Гламиру, это сочувствие — оно доводило его до белого каления.

— Если ты думаешь, что у меня еще и что-то с ушами и я не слышал, как ты подкрадываешься… — тут же заорал Гламир.

— Я думаю, карлик, что тебе нужно оружие, которое подойдет именно тебе, и твое настроение тут же станет лучше. Айлин не слишком терпелива. Лучше не зли ее больше.

Гламир сплюнул на пол.

— Прикалываешься над калекой? — Смех его прозвучал горько. — Ну, наконец-то я встретил эльфа по себе, которому плевать на лживую и вшивую вежливость. И только на случай, если я не заметил, что ты слеп: у меня нет одной руки, одной ноги и одного глаза. В этом мире нет оружия, которым я мог бы воспользоваться с толком. Так что все это не для меня.

— Я тут подумал об арбалете с откидной подставкой и специальным прикладом. И магазин с болтами, чтобы тебе не пришлось вкладывать снаряды в направляющую.

На миг Гламир растерялся, а затем покачал головой.

— Ничего так попытка. Но как же мне взводить такой арбалет? — Он уныло поднял обрубок руки. — Это уже ни на что не годится. Я никогда больше не смогу сделать ничего, что можно делать двумя руками.

— Я думал, что на нижнем конце арбалета можно пристроить педаль и лебедку сбоку, которая позволит тебе натягивать лук.

Гламир наморщил лоб.

— Довольно сложно, но может получиться, — и скривился. — Вот только времени, которое у нас есть, не хватит, чтобы сделать такое оружие.

— Может быть, вы могли бы помочь мне? Разве в каждом карлике не живет кузнец?

— Перед тобой стоят даже два кузнеца, — заявил Гламир и кивнул на Галара. — Если мы можем воспользоваться твоей мастерской…

Эльф махнул рукой, приглашая их следовать в дальнюю часть хижины.

— Добро пожаловать в мое царство. Кстати, меня зовут Гобхайн.

— Гобхайн? — Занятый разглядыванием полок с оружием Байлин обернулся и недоверчиво уставился на кузнеца.

— Тот самый Гобхайн?

— Говорят, ты учился ремеслу у небесных змеев, — произнес Галар, глядя на эльфа со смешанными чувствами. Этот кузнец был живой легендой, но он целиком и полностью посвятил себя божественным драконам, разрушившим Глубокий город. — Ты создавал вместе с ними зачарованные клинки драконников.

— Лишь некоторые мечи, далеко не все.

— И ты хочешь сделать для меня арбалет? — Гламир подошел к кузнецу вплотную. — Ты действительно сделаешь это?

— Я же пообещал, а слово я свое держу.

Гламир протянул оставшуюся руку.

— По рукам!

Гобхайн взял его руку, энергично пожал.

— За работу.

Все это Галару не нравилось. Нехорошо это — так близко сходиться с доверенным лицом небесных змеев! Вообще-то они должны были представиться — после того, как Гобхайн назвал свое имя, как того требовали правила вежливости. Эльфийский кузнец задумается над этим, хоть никак и не показал, что заметил их оплошность.

— Лук этого копьемета сделан из серебряной стали? — поинтересовался Нир, все это время стоявший у орудия.

Эльф подтвердил его догадку.

— Это не просто красивое оружие, равно как и доспехи, мечи и секиры, которые висят неподалеку от горна. Я подумал и решил украсить деревянные части инкрустацией или хотя бы резьбой. Хоть это и инструмент для убийства, он все же должен быть хоть немного красив. По большей части на него будут смотреть, а не использовать, — он вздохнул. — Но небесные змеи хотят слишком много оружия. Красота — вот первая жертва надвигающейся войны.

Трое карликов последовали за эльфийским кузнецом в дальнюю часть дома. Там обнаружился большой горн, в котором горели темные угли, различные наковальни, бассейны с водой, меха, дюжины щипцов и молотов. В мастерской эльфа было все, и было оно наилучшего качества. Галар поразился, что Гобхайн украсил даже некоторые свои инструменты. На внутренней стороне молотов виднелась чеканка, или же головки были сделаны странной формы. Деревянные рукоятки щипцов были украшены побегами растений и перламутровыми цветами.

— Мы действительно можем брать все, что захотим? — Байлин снял с крючка на стене роскошный шлем. Гребень его был сделан в форме тянущегося ввысь лебедя, голова которого образовывала наносник, а крылья — нащечники шлема.

— Можете выбирать все, что заблагорассудится, — легко согласился Гобхайн.

— Если ты наденешь это, тебя примут за командира, — напомнил товарищу Галар. — И дети человеческие будут очень стараться прикончить тебя.

— Вам нужно беречься не детей человеческих, а лучше быть осторожнее в общении с Айлин. Она подобна углям в этом кузнечном горне, — и с этими словами Гобхайн надавил на рычаг мехов. Струя воздуха с шипением напитала кислородом тлеющий древесный уголь, в мгновение ока на углях заплясали яркие язычки пламени. — Она кажется очень спокойной, но это спокойствие обманчиво. Одной мелочи достаточно, и темперамент возьмет верх. Я знаю, что во время уроков фехтования в Белом чертоге она забивала некоторых учеников до полусмерти.

— Мы не какие-то там запуганные ученики, — ухмыльнулся Гламир. — Может, она и выше меня на полторы головы, но даже будучи калекой без руки и ноги я в битве стою большего. Эта хрупкая эльфиечка меня не угробит.

— Разве не ты только что переживал по поводу того, что тебя может опрокинуть навзничь даже маленький кобольд? — удивился Гобхайн и тут же посерьезнел. — Не стоит ее недооценивать. Сейчас я расскажу вам о ней историю, и надеюсь, вы еще раз обдумаете стратегию своего поведения. Пару лет назад одна молодая эльфийка убила единственного сына Бромгара, короля троллей. После этого Бромгар отправил всех своих воинов и охотников в погоню, устроил настоящую травлю. Небесные змеи вмещались в происходящее и решили превратить убийцу в драконницу. Они послали на помощь юной эльфийке мастера Гонвалона и мастера Айлин. При этом был убит пегас Айлин, и она осталась в окружении троллей. Как видите, это ее не убило. Тролли с тех пор относятся к ней с величайшим уважением. Говорят, она убила больше дюжины их воинов голыми руками.

На миг стало слышно лишь потрескивание углей в горне.

— А разве подобные истории не становятся все краше с годами? — поинтересовался Гламир, но былого высокомерия в голосе его уже не было.

— Вы видели Айлин. Небесные змеи превратили ее в мастера смерти. Держитесь с ней рядом, и будете непобедимы. Станьте ее врагами — и считайте, что сами вырыли себе могилу.

Из дневника Хартапу

Шестой день после отлета из Вану

Мы почти уже не осмеливаемся покидать святыню под корнями корабельного древа. Вчера ночью явился один из духов бури, завладевший телом несчастного Сангана, и грозил нам страшной смертью. Даже умные и мужественные слова Барнабы не смогли пробудить в нас боевой дух. Становится очевидно, что конец неизбежен.


Восьмой день после отлета из Вану

Сегодня ненадолго выходил на палубу. Дни сейчас продолжаются всего три часа. Все остальное время царит полнейшая тьма. Мы летим в вечную ночь. Я долго стоял у поручней и размышлял, не прыгнуть ли вниз. Иногда быстрый конец лучше. Собиратель облаков тоже умирает. Повсюду на палубе валяются куски замерзших щупалец, оторванных сильными ветрами.


Девятый день после отлета из Вану

Буря стихла. Весь мир заливает свет! Ничего подобного я никогда прежде не видел. Солнце висит у самого горизонта. Бесконечная белая равнина настолько ярка, что смотреть на нее дольше двух ударов сердца просто невозможно. Свет льется отовсюду, проникая даже в святыню сквозь незаметные прежде щели. Холод по-прежнему смертельный. От собственного дыхания наши бороды замерзают и покрываются льдом, когда мы поднимаемся на палубу. Барнаба держал на палубе проникновенную речь. Худшее позади. У нас все получится!


Десятый день после отлета из Вану

День длится чуть дольше трех часов, а затем приходит тьма. Несмотря на холод, я все время был на палубе. Коля сделал нам кожаные повязки для глаз с узкими прорезями. Таким образом яркий свет больше не ослепляет нас. Как мир может быть настолько красив и настолько смертоносен одновременно? Однако возможность стоять на свету вселяет в нас новую надежду. Вечерние сумерки — кровавый спектакль. Большинство пугается и прячется в святыне. Я оставался на палубе до последнего, невыносимо сидеть в этой душной темнице. Думал, не остаться ли на палубе и не подождать ли духов бури. Сегодня порывистого ветра не было. Может быть, без ветра они не придут?


Одиннадцатый день после отлета из Вану

Вчера остался на палубе. Ветра не было. Наблюдал, как мертвый Санган сползал по средней мачте по правому борту. Он двигается уже не как человек, а как-то странно, рывками. Сбежал в святыню прежде, чем он спустился на палубу. Сегодня Нангог снова даровала нам три часа солнечного света при безоблачном небе. В вечерних сумерках видел нечто странное. На горизонте стояла алая башня. По крайней мере, мне так показалось, мой рассудок тоже отказывается поверить, что бывают существа, способные выжить в вечных льдах. Оставаться на палубе не осмелился. Боялся, что Санган помешает мне вернуться в святыню, и спустился туда вместе с Колей. Наш корабль держит курс на башню.


Цитируется по: «Дневник Хартапу».

Автор: Хартапу.

Хранится в библиотеке Искендрии, в Зале сомнительных трудов,

шкаф СССXXII, полка XII, сундук III.

Примечание: данный документ был обнаружен в покрытых льдом останках деревянного сооружения неясного назначения (поднебесный корабль?).

Документ заканчивается записью об открытии Алой башни.

Алая башня

Этот проклятый писарчук всех с ума свел со своей болтовней про Алую башню. Растревожил всю команду.

Коля свернул свое одеяло и сделал из него подушку. Холод был для него не так мучителен, как для остальных. В Друсне он привык к холодным зимам. И только в самых костях чувствовалась непостоянная пульсирующая боль. Она мучила больше его душу, нежели тело, напоминая ему о том, что дни юности уже миновали. Скоро ему придется расплачиваться за все свои походы, за ночевки под открытым небом, за раны и лишения последних лет. В суставах поселилась подагра.

Утром, проснувшись, он почувствовал, что тело у него онемело и отказывается сгибаться. Первым делом он как обычно сжал кулак. Иногда суставы при этом начинали громко хрустеть. Коля вслушивался в болтовню команды об Алой башне и мрачно усмехался. Если повезет, он не успеет состариться, и подагра не превратит его в скрюченного старика-калеку. Это путешествие проходило не под счастливой звездой. Никто из них не вернется.

Остальным он этого не стал бы говорить. Он будет держаться до последнего, но прекрасно понимал, что собиратель облаков умирает. А как без него пересечь ледяную пустыню длиной в сотни миль?

Мечта Барнабы обернется для них для всех кошмаром. Друсниец закрыл глаза и стал вспоминать свои успехи в кулачных боях, ликование на аренах, когда он был еще красивым светловолосым юнцом, которого любили женщины. Во сне к нему приходила Шелковая. Если бы она знала его таким, то, возможно, влюбилась бы в нега Мужчина негромко рассмеялся, в полудреме. Какая глупость, куртизанки не влюбляются. Любовь для них лишь сделка. Наверняка она уже добралась до Таркона Железноязыкого.

Никогда прежде Коле не доводилось встречать женщину, которая так умела бы завоевывать сердца мужчин. Он готов был многое отдать за то, чтобы оказаться в ее объятиях. Может быть, она любила бы его в мечтах?

Внезапный рывок пробудил Колю от полудремы. Барнаба бросился к нему. Устало моргая, друсниец заметил, что все в душной комнате таращатся на них с жрецом.

— Кажется, мы причалили, — заявил жрец, а затем, уже тише, добавил: — У Алой башни.

Друсниец поглядел на жаровни, стоявшие у единственного входа в святилище. Пламя достигало почти шага в высоту, выжигая почти весь воздух в комнате.

— Мы ничего не можем сделать, — сонным голосом произнес Коля. — Выходить сейчас — самоубийство. Нужно дождаться светового дня. Позаботьтесь о том, чтобы огонь не погас, — и с этими словами он повернулся на другой бок. Насчет Алой башни Барнаба не сказал больше ничего. Судя по всему, он тоже не знал ничего об этом загадочном сооружении, которое видел только Хартапу. Как так может быть? Ведь он — доверенное лицо Спящей богини.

Когда Коля был вместе с Хартапу на палубе, то не смог разглядеть башню. Впрочем, это ничего не значит. У молодого лувийца зрение наверняка получше будет. Он так волновался тогда, что наверняка что-то да видел. Но открыть эту тайну можно будет только тогда, когда солнце снова поднимется над горизонтом. Выходить раньше — чистейшей воды самоубийство.

Однако размышления о грядущем дне Коля решил оставить на потом. Переживать на этот счет бессмысленно. Сейчас им остается только ждать. Мужчина стал вспоминать о Шелковой, о ее нежной коже, длинных черных волосах, окутывавших ее, словно прозрачная одежда. И даже если он может встретиться с ней только в собственных мечтах…

— Коля! — Кто-то грубо тряс его за плечо. — Коля!

Друсниец раздраженно сжал руку в кулак. Суставы болели, голова тоже. Воздух в святилище был насыщен маслянистым дымом. Воин с неохотой открыл глаза. Над ним склонился Барнаба.

— Утро наступает. Нужно выходить, и я хочу, чтобы ты был рядом со мной.

От этих слов улетучились последние воспоминания о Заре. Коля сел. Голова болела так, словно кто-то вонзил ему кинжал в глаз и принялся царапать череп изнутри. На языке ощущался какой-то неприятный привкус. Мужчина потянулся рукой, взял лежавший рядом с одеялом бурдюк с вином, вытащил пробку зубами и сделал маленький глоток, прополоскал рот, прогоняя отвратительный вкус утра.

«Каково, интересно, было страстно целовать подобный рот», — с ухмылкой подумал он. Зара никогда не выказывала отвращения, была по-настоящему хороша. Тому, кто пользовался ее расположением, было очень легко поверить в то, что она действительно любит его. Он никогда не встречал другой шлюхи, которая так идеально обманывала бы его. А потом Коля вспомнил, как часто они ссорились. Выплюнул вино. В конце концов, всегда было ясно, каковы отношения между ними. К сожалению.

Воин потянулся, поглядел на жреца. Как и у всех, кто был на борту, у него выросла густая борода. Глаза у Барнабы покраснели и воспалились. Наверное, всю ночь не спал. Это плохо. Невыспавшиеся люди склонны принимать неразумные решения.

— Ну, ладно, пойдем, вздохнув, друсниец поднялся на ноги. Суставы громко хрустнули. Взмахнул рукой, и из протеза выскользнуло лезвие. Барнаба испуганно отпрянул.

— Не волнуйся. Я просто проверял, насколько хорошо он смазан. Было бы глупо, если бы он потребовался, а потом застрял в коже, — и с этими словами он поднял перевязь, надел ее, что с учетом одной руки из повседневной задачи превратилось в неприятную.

— Кто со мной, на улицу? — Он с ухмылкой оглядел собравшихся. Вся команда отводила взгляд. Сборище чертовых трусов! Только Набор, старый лоцман с обезьянкой на плече уже стоял у дверей, рядом с жаровнями. Он, да еще жрец — вот единственные мужики среди собравшихся!

Набросив на плечи плащ из медвежьих шкур, Коля застегнул тяжелую золотую пряжку под подбородком. Он надеялся, что единственным врагом, кто будет их ждать снаружи, будет холод. Затем перепрыгнул через обе жаровни, глубоко вздохнул. Если там, снаружи, есть башня, то есть и гарнизон. Опустив руку на засов на массивной двери, защищавшей святилище, он рывком рванул его и распахнул дверь.

Его ослепил алый рассвет. Свежий ветер дул в лицо. Коля вышел на палубу, слыша за спиной движение Барнабы и Набора. Поднебесный корабль встал на якорь у огромной сваи, высотой с башню. Последние не замерзшие щупальца Ветра, дующего от наливающегося дождем горизонта, обвились вокруг монолита и остановили корабль. Нужно поскорее закрепить его с помощью канатов.

Повсюду на покрытой льдом палубе лежали скрюченные и обмороженные куски щупалец. Некоторые были толщиной с палец, другие побольше бедра. Из-за мороза все они срослись с палубой. Замерзая, щупальца становились хрупкими, как тонкое стекло. Нельзя доверять им безопасность корабля! Он обернулся к Набору.

— Нам нужна команда на палубе. Позаботься о том, чтобы нас как следует пришвартовали. Первый же порыв ветра может оторвать нас, и я не думаю, что Ветру, дующему от наливающегося дождем горизонта, хватит сил добраться сюда еще раз.

— Точно не хватит, — огорченно произнес лоцман. — Он умирает. Я вчера ночью почувствовал, как счастлив он был, что сумел проделать путь сюда. Обратную дорогу нам уже не осилить. Мы…

— Замолчи! — перебил его Барнаба. — И никогда этого больше не говори! Великая богиня защищает нас, мы найдем обратную дорогу, я знаю! Не лишай команду веры в это!

Набор кивнул, но Коля обратил внимание, как пристально поглядела на Барнабу маленькая обезьянка, сидевшая на плече старого лоцмана, словно бы злясь на проповедника за то, что он разговаривает с его хозяином таким тоном. Габотт пугал Колю. В ту ночь, когда бушевала буря, обезьянка умерла в каюте лоцмана. Он видел, как она дрожала, когда ее коснулась призрачная рука. Видел, как безжизненно обмякло ее тельце. Или обезьяна может упасть в обморок? С тех пор в маленькой зверушке появилось что-то подлое. Она смотрела хитрым взглядом, двигалась неловко, и, что бросалось в глаза сильнее всего, ее перестал пугать холод.

Проповедник указал на сваю, к которой пришвартовался поднебесный корабль.

— Пойдемте к Алой башне. Должно быть, вчерашнее отражение зари во льдах отдало ей все краски, — и с этими словами он пересек палубу и подошел к поручням.

Коля глядел на башню, теперь казавшуюся бледно-розовой, цвета утренней зари. Барнаба наверняка прав. Он прищурился — было там что-то еще, что-то зеленоватое… Крик оторвал друснийца от размышлений. Барнаба отчаянно размахивал руками, указывая куда-то вниз.

— Вот он! Смотрите! Мы наконец-то добрались!

Они с Набором бросились к проповеднику. Под ними была уже не заснеженная равнина, нет, там зияла бездонная пропасть, терявшаяся во тьме. Она была далеко не так огромна, как Устье мира у Золотого города, насчитывая всего мили три в поперечнике. А может, и того меньше. В этой местности, где не было ни деревца, ни других привычных ориентиров, залитой слишком ярким светом, расстояния с трудом поддавались оценке.

Скала, у которой они причалили, возвышалась прямо на краю вулкана Их огромный корабль выступал немного над пропастью, поэтому им отлично было видно огромную дыру на самом краю мира Внутренние стенки кратера состояли из серого камня, покрытого снегом и льдом. Скальная порода вся была изрезана трещинами, присутствовали сотни маленьких пещер и ниш.

Коля задумался, ему стало интересно, что создало эти углубления — прихоть природы или же какие-то другие силы? Прищурившись, он всматривался в них, пытаясь разобрать узор или увидеть движение в темных провалах, но так ничего и не заметил.

— Нам нужно спуститься в эти пещеры, — настойчиво заявил Барнаба. — Там мы найдем лед мечты.

У Коли внутри все сжалось. Идея ему не понравилась.

— И как же мы туда попадем? — поинтересовался Набор. — По такой отвесной скале не спустится ни один человек.

— Приделаем к боковым мачтам лебедку, и я спущусь на канате, — предложил Коля.

Лоцман покачал головой.

— Это плохая идея. Мы пришвартованы всего к одной опоре. Корабль будет раскачиваться, если налетит ветер, и тот, кто будет висеть внизу, разобьется о скалы.

— Так найди вторую точку опоры! Я тебе уже сказал, чтобы ты вывел команду и пришвартовал корабль! — фыркнул Коля. Ему хотелось как можно скорее закончить эти проклятые поиски. Одним богам известно, сколько дней еще продержится в воздухе Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта. Собрав этот чертов лед мечты, нужно будет как можно скорее двигаться на юг, пока он не умер. Если повезет, они дотянут до Вану.

— Поспеши, лоцман. У нас меньше трех часов до наступления темноты. Я спущусь первым.

Овации на арене

Плохая это была идея, будучи одноруким, висеть над бездонной пропастью. Коля чувствовал, что, несмотря на обжигающий холод, по спине его струйками стекает пот. Проклятый канат раскачивался настолько сильно, что он всякий раз бился ногами оскалы.

Сверху спустили канат. Он вцепился в петлю, завязанную на канате. Пенька, из которой он был сплетен, стала совсем хрупкой от мороза.

Коля пытался не смотреть вниз. Очередной рывок — его снова опустили чуть ниже. Где-то над ним слышались глухие удары тяжелых молотов. Набор с дюжиной человек из команды спустился на равнину. Они вбивали в лед деревянные колья, чтобы закрепить собирателя облаков и корабль с помощью укрепленных проволокой канатов. Это был скорее жест отчаяния, нежели настоящая помощь. С таким же успехом можно было пытаться привязать дикого коня шерстяной ниткой. Если собирателя облаков подхватит порывом сильного ветра, он будет шататься из стороны в сторону. Тонким канатам не удержать вес этого существа.

«Меньше думай, — оборвал собственные размышления Коля. — Особенно о том, чего не можешь изменить». И теперь он смотрел вниз; в скале под ним, чуть ниже его уродливых, подбитых мехом сапог зияло отверстие. Вот там-то он и начнет поиски! Оттолкнувшись от отвесной стены, он прыгнул в пустоту. Сверху канат вытравили еще немного. Возвращаясь к скале, он увидел, что находится на уровне пещеры. Воин вытянул ноги, но на несколько дюймов не достал до входа в пещеру. В отчаянии он взмахнул своей искалеченной рукой. Еще на корабле он привязал к кожаному протезу топор с шипом, но острие его лишь царапнуло скалу и ни за что не зацепилось.

И вот уже раскачивающийся канат снова вытаскивал его из пещеры.

— Еще пять дюймов! — закричал он наверх. Легкий рывок, и, качнувшись назад, он встал на ноги. Выпустив из рук петлю каната, Коля уставился во раскинувшуюся перед ним темноту.

Канат полетел в другую сторону. Вход в пещеру освещал яркий дневной свет, падавший в кратер. Воин оглядел стену пещеры. Никаких следов резца. Судя по всему, она естественного происхождения.

Когда канат прилетел обратно к нему, мужчина поймал его, притянул к себе и отвязал латунный потайной фонарь, привязанный к нижнему концу. Маленькое пламя внутри, к счастью, не погасло. Протяжный вздох заставил его насторожиться. Он доносился сверху. Коля подошел к самому краю пропасти и поглядел вверх, на корабль. Барнаба! Друсниец выругался. Лучше бы этот чертов жрец сидел наверху. Никто не знает, что их здесь ждет. Нельзя Барнабе рисковать жизнью, он слишком ценен! Его вера поможет всем вернуться домой.

Жрец быстро спускался, махая ему рукой.

Снова послышался странный вздох, еще громче, чем прежде. Кто-то на корабле закричал, но Коля не смог разобрать ни слова. В следующий миг корабль опустился ниже и с оглушительным грохотом ударился о край кратера. Ломались мачты, трещал корпус судна. В пропасть полетели куски древесины, канатов и замерзших щупалец.

Одна из досок ударила Барнабу по спине, он закричал, из последних сил цепляясь за канат, раскачивавшийся теперь из стороны в сторону, словно язык колокола.

Коля, не колеблясь, ухватился за свой канат, здоровой рукой подхватил петлю и оттолкнулся от пола пещеры. Сверху прилетело замерзшее щупальце и ударило его по лицу. Воин вознес про себя молитву Великому Медведю, прося у него возможности пережить этот опасный «град». Совсем рядом с ним пролетел бочонок, замерзший канат хлестнул его по затылку. Кажется, Великий Медведь сейчас был занят чем-то другим.

— Поберегись, — хриплым голосом крикнул Барнаба. Тем временем он опустился ниже, чем Коля. И, словно в насмешку над его словами, по плечу его ударила сломанная доска.

Друсниец решил не обращать внимания на слова проповедника. Ни на миг не спуская со священнослужителя взгляда, он качнулся назад и сумел оттолкнуться одной ногой от скалы.

В правом борту корабля образовалась пробоина, и теперь из него сыпались мешки, разбитые амфоры, сушеная рыба и бобы. Их припасы? Даже если они переживут это кораблекрушение на краю кратера, им конец. На Колю обрушился поток бобов, когда он поймал канат жреца своим шипом на топоре. Но теперь из-за дополнительного веса канат перестал сильно раскачиваться. У них будет лишь окна попытка, чтобы попасть в пещеру; потом они просто бессильно повиснут над пропастью.

— Отрежь меня, — приказал жрец. — Великая Богиня спасет меня.

Судя по всему, Барнабу только что здорово треснуло по башке. Не обращая внимания на слова проповедника, Коля сосредоточился на входе в пещеру, к которому они медленно приближались. Будет непросто! Над ними снова затрещало дерево. Коля поспешно перевел взгляд наверх. Звук этот издавали мачты, торчавшие из борта поднебесного корабля. Их придавило к отвесной стене, и теперь почти весь вес корабля и умирающего собирателя облаков лежал на них. Вот они уже начали сдаваться, одна за другой. Ломались реи, падая в пропасть вместе с такелажем. Одна из мачт пролетела шагах в десяти от Коли, когда он, вытянув нога, пытался устоять на полу пещеры. Не хватало еще чуть-чуть, когда канат достиг максимальной точки и полетел обратно в кратер.

Друсниец закричал от ярости и отчаяния. Над кратером словно огромные птицы парили обрывки парусов. Из черноты под ними поднимался теплый ветер. Внезапно что-то огромное, с запрокинутой назад головой, метнулось вниз по отвесной стене — похожее на огромную белку, бегущую по стволу дерева, только у этого существа не было пушистого рыжего хвоста. Коля повернул голову, чтобы посмотреть на существо повнимательнее, когда что-то ударило его прямо по почкам. В него угодила рея, запутавшаяся в паутине наполовину разорванного такелажа. Его швырнуло прямо в пещеру, и там он сумел наконец-то встать на ноги!

Едва не теряя сознание, он оперся ногами о пол, из последних сил взмахнул топором и ударил по обледеневшей скале. Канат дернулся в здоровой руке, но его не повалило на землю. Он по-прежнему держал в кулаке канат, на котором висел Барнаба.

Перед глазами плясали яркие искорки. Он в отчаянии тянул канат, дюйм за дюймом, бесконечно медленно, поднимал его выше и выше, пока над входом в пещеру не показалось залитое кровью лицо проповедника.

Барнаба улыбался, и кровь, текшая из раны у него на лбу, собралась в морщинках в уголках рта.

— Я же сказал тебе, что богиня бережет нас.

Коля скрючился от боли. Никогда в жизни он еще так не получал по почкам и теперь едва дышал, не в силах стоять ровно. Он отполз чуть дальше вглубь пещеры и прислонился к стене. Перед глазами по-прежнему плясали звездочки. Веки потяжелели, во рту чувствовался вкус железа. Неужели он прокусил губу? Коля знал, что от удара по почкам можно умереть. За те годы, что он сражался на аренах Лувии, ему дважды доводилось видеть подобный исход.

Он закашлялся, и кровь оросила покрытый изморозью пол пещеры. Коля открыл глаза. Нельзя закрывать их сейчас, нужно держаться, противиться смерти. А этот глупец, Барнаба, думает, что Великая Богиня защищала их. Ни черта она не сделала!

Оглушенный, не в силах шевельнуться, Коля наблюдал, как жрец поднимает потайной фонарь, освещая внутреннюю часть пещеры, а затем решительно переступает через него. Друсниец подавил приступ кашля. Глухая, парализующая боль крепко держала его. Воин попытался подняться, но не сумел. Сотрясаемый новым приступом кашля, он чувствовал себя так, словно на нем плясала лошадь.

— Вот он! — обрадованно воскликнул жрец. — Мы у цели! Ты только посмотри, Коля, мы нашли его. Лед мечты! Как он красив. Такой нежный, такой хрупкий, — Коля повернул голову и удивился, увидев, что пещера оказалась не очень глубока, всего шагов пять-шесть. В конце ее, там, куда светил фонарем Барнаба, на гладком граните что-то сверкало зеленоватым светом. Коля прищурился. Перед глазами по-прежнему плясали яркие искры. Что-то вертикально торчало из стены. Блестящий кристалл, примерно вдвое длиннее его мизинца, но толщиной не больше его четверти. Кристальная игла, в которой что-то сверкало, словно плененный жутковатый свет.

Коля снова заморгал. Постепенно он начинал видеть отчетливее. Кристалл был не один. Большинство из них были похожи на маленькие гнездышки тонких иголок. Должно быть, именно это и имел в виду Барнаба! Лед мечты был хрупок, как цветы. И в нем тоже был этот жутковатый свет.

Коле невольно вспомнилась та пещера с кристаллами, где он потерял руку. Хоть те кристаллы тоже были зелеными, эти соцветия были совсем иными. Было в них что-то… На них можно было смотреть и размышлять. Вспоминать былое. Те дни на арене, когда его лицо еще не было изуродовано кожаными ремнями, оббитыми железом, которыми бойцы обматывали руки перед дракой. Когда тысячи людей с восторгом выкрикивали его имя, а после роскошных пиров, где он праздновал победу, за ним шли прекраснейшие женщины. По лицу воина скользнула меланхоличная улыбка. Как давно это было. Теперь он лишь изуродованное шрамами чудовище, без бровей, с ушами, превратившимися в маленькие комочки, да еще и безрукий. Но он не подохнет в этой ледяной дыре, это точно!

Коля снова закашлялся и сплюнул кровью. «Это все мелочи», — убеждал он себя, прекрасно сознавая обратное, и снова поглядел на кристаллы. Как они красивы… Но стоят ли они всех жертв? Как они могут изменить мир? Это могут сделать лишь мечи да желание прийти по трупам к власти. Красивые вещи и искусство — это для мечтателей.

Внезапно в пещере стало холоднее. Изморозь на полу и стенах негромко заскрипела. Какой-то звук заставил Колю обернуться: у входа в пещеру стоял Санган и смотрел на него своими пугающими зимними глазами.

— Вот мы и встретились снова, Коля, — произнес поразительно бестелесный голос Сангана. Несмотря на то что в бедре бывшего кока торчал огромный обломок бревна, он не обращал на это никакого внимания. Рана даже не кровоточила.

— А ты не стал красивее с прошлой встречи, — прохрипел Коля. — Не думаю, что ты пользуешься большим успехом у женщин.

То, что когда-то было Санганом, улыбнулось ему.

— Уверен, ты в этом разбираешься.

Наконец-то Барнаба обернулся к незваному гостю.

— Уходи! — просто сказал проповедник. — Тебя сюда не звали.

Коля не поверил своим ушам, задумавшись над тем, что это: мужество или безумие. Барнаба вел себя так, словно стоял в центре своего храма, окруженный сотнями верующих, то есть в месте, где он обладал полнотой власти и где ему нечего было бояться. Кровь из раны на лбу замерзла в бороде проповедника, образуя поблескивающую красным ледяную корку на плаще.

— Уходи! — снова повторил Барнаба на этот раз решительно, взмахнув рукой и указывая на выход из пещеры, где стоял Санган.

Санган расхохотался, и смех его громом разнесся по кратеру.

— Я был здесь, когда рождалась эта земля, и я буду здесь, когда забудется не то что твое имя — даже язык, на котором ты говоришь. Ты явился ко мне в дом и смеешь указывать мне на дверь? — И он сделал еще один шаг.

— Возвращайся к Нангог, и она простит тебя, — миролюбиво ответил Барнаба. — Ты один из ее детей, а сердце матери велико. Настало время перемен. Время, которого вы так долго ждали.

— Я знаю, что значит ждать, — Санган сделал еще один шаг в пещеру.

Коля стал подниматься, опираясь спиной на стену пещеры. У него почти не было сил держаться на ногах, дрожала и рука, которой он потянулся за мечом.

— И что обещала нам Нангог тоже. Она хотела облечь нас в плоть, но ваши человеческие боги помешали этому! Так зачем мне щадить вас? Я заберу вашу плоть, чтобы одеть душу. И последняя, кто может мне в этом помешать, это Нангог, — он бросил презрительный взгляд на Колю, подошел вплотную к нему. — И ты не остановишь меня, воин. Я высоко ценю мужество, поэтому дарую тебе быструю смерть, в отличие от этого болтуна!

— Прости его, Великая мать! Ненависть ослепила его… — громко воскликнул Барнаба, словно читая проповедь перед огромной толпой людей.

Коля попытался обнажить меч, но оружие не хотело выскальзывать из кожаных ножен. Скорее всего, замерзла смазка, соединив сталь и кожу. А возможно, он просто стал слишком слаб.

Санган схватил его за грудки, легко поднял и подбросил, словно весу в нем было не больше, чем в мешке пуха.

— Пусть ваша мечта станет концом твоих мечтаний, Коля. Умри с миром, воин.

Коля хотел схватить Сангана за горло здоровой рукой, но она так прочно застряла между их телами, что он не сумел даже поднять ее. Захрипел. Санган немного опустил Колю, и кончики его сапог коснулись земли. Ледяная боль пронзила друснийца. Что-то вонзилось ему в спину. Лед мечты! Тот кристаллический шип, что рос отдельно прямо из стены!

Коля еще раз попытался схватить Сангана за горло, но тот неумолимо вдавливал его в стену пещеры. Воин отчетливо ощущал, как шип дюйм за дюймом вонзался в плоть. Силы оставили его. Он был подобен форели, насаженной на железный прут в коптильне.

— Где же твоя богиня, жрец? — усмехнулся Санган, отходя на шаг от Коли. — Почему не спешит на помощь?

Судороги сотрясали тело насаженного на шип Коли.

Барнаба покачал головой, словно не веря в случившееся.

— Это… это не конец, — пролепетал он.

— Верно, его нужно еще немного подождать. Теперь ты полностью принадлежишь мне, поскольку совсем скоро мой брат захватит Колю — как только его душа распрощается с телом. Оно у него некрасивое, но поразительно сильное. А от тебя останется совсем немного, когда я с тобой покончу. Тебя не захочет взять никто из моих братьев. Я тебя…

Больше Коля не слышал ничего. Внезапно он почувствовал себя очень легким. Тяжесть оставила его. По спине текла кровь, собираясь под перевязью. Она была неприятно холодной и не давала уснуть.

«Что за дурацкий конец, — раздраженно думал он. — Чтоб меня насадил на шип какой-то болтун, и я истек кровью». Он стиснул зубы покрепче. Как же трудно не закрывать глаза. А проклятый болтун совсем рядом. Так близко… Коля знал, что не сможет обнажить меч, но рука с протезом была свободна. Вот высокомерный ублюдок…

Друсниец собрал в кулак всю свою ярость, все свое отчаяние. Он знал, что достиг конца пути, но эту тварь намеревался забрать с собой. Нет, так просто его не одолеть. Представил себе арену, бурные аплодисменты, цветы, падавшие на залитый кровью песок, и то, каким он был красивым и светловолосым героем. С тех пор ему доводилось делать много такого, чем не стоит гордиться. Последний героический поступок не перечеркнет былого свинства, но воину хотелось уйти хоть с каким-то подобием достоинства.

— Эй, болтун!

Санган обернулся к нему. Движение было на руку Коле: он буквально усилил его удар, сам напоролся на него. Топор с шипом угодил прямо в висок чудовищу с ледяными глазами. Бронзовый наконечник без труда пробил кости черепа и глубоко погрузился внутрь головы. На лице Сангана читалось удивление. Глаза его закатились, рот открылся, по пещере пронесся порыв ледяного ветра, и существо, которое когда-то было их коком, рухнуло наземь.

Рука Коли бессильно обмякла. По губам текла кровь, но он улыбался. Теперь он снова слышал их: оглушительные овации на арене, которых ему так не хватало все эти годы.

Потерянные

— Возможно, его убьет даже попытка переложить его в бочонок. Нужно оставить его здесь, чтоб он мог умереть спокойно.

— Я останусь с ним, — решительно заявил Барнаба. — Он спас мне жизнь.

Набор недовольно закатил глаза.

— Послушай, у нас совсем мало времени. Уже смеркается, а значит, придут духи ветра, — лоцман недоверчиво поглядел на тело лежавшего на полу кока. — Мы даже не знаем, не восстанет ли этот. Прошу тебя…

Барнаба резко взмахнул рукой, осадив лоцмана.

— Коля пойдет с нами. Давай перенесем его в бочонок! Лоцман вздохнул, но перестал сопротивляться и жестом подозвал двух членов команды, которые спустились вместе с ним. Те осторожно подняли Колю. Лишь крохотные облачка пара, временами появлявшиеся у его губ, говорили о том, что воин еще жив. Глаза его неподвижно смотрели в потолок.

Чувствовал себя Барнаба ужасно. Он слишком торопился спуститься, и богиня наказала его. Он точно знал это, хоть никогда не признался бы в этом перед командой. Набор тоже понимал, что разумнее было сразу закрепить лебедки на краю кратера, как они сделали теперь. Так было проще попасть в пещеры, ведь, в отличие от корабля, кратеры были неподвижны и можно было обойтись без раскачиваний.

Если бы они поступили так с самого начала, спуск в пещеры пришлось бы отсрочить на два-три часа, но зато риск был бы сведен к минимуму. Если бы все люди помогали вбивать колышки в лед, чтобы закрепить собиратель облаков и корабль, как того требовал Набор, возможно, никто бы не погиб. Если бы, если бы, если бы… Хватит ломать себе голову. Таков жребий предводителей — иногда они принимают неверные решения. Но без предводителя решений не принимают вообще! Они нашли лед мечты.

В данный момент это главное. И он будет рядом с Колей, когда друсниец умрет. Больше ничего он для него сделать не сможет.

Барнаба видел, как бессильно обмяк в бочонке Коля, когда его подняли наверх.

— Рана на спине снова начала кровоточить, — Набор бросил на него мрачный взгляд. — Она снова открылась, когда мы перенесли его.

Кажется, даже сидевшая на плече у лоцмана обезьянка была недовольна его решениями. Казалось, она насмехается над проповедником.

— Скорее поднимайте его, — решительно приказал жрец.

Лоцман подошел ко входу в пещеру и махнул рукой мужчинам, обслуживавшим обе лебедки на краю кратера.

— По моему знаку поднимайте бочонок.

Два члена команды, спустившиеся вниз, подтолкнули бочонок ко входу в пещеру. Как и все предметы сегодня, он сильно пострадал. Казалось, он не утратил герметичности, но, когда бочонок стали двигать, на полу пещеры осталась струйка крови.

— Сейчас! — крикнул Набор.

Канаты, которыми был обмотан бочонок, затрещали. Когда пеньковые веревки натянулись, с них посыпались мелкие кристаллики инея. А затем бочонок поднялся, слегка покачиваясь, и поплыл к краю кратера.

— Нужно спешить! — торопил старый лоцман. — Уже почти стемнело, — он велел двум оставшимся членам команды подниматься по дополнительным канатам, спущенным вдоль отвесной стены.

— Сколько у нас погибших? — Теперь Барнаба знал, за чем охотятся духи льда и как им можно помешать.

— Одного парня пригвоздило вырвавшимся колышком, когда корабль чуть не рухнул в пропасть. Еще одного убило метавшимся по воздуху канатом, — мрачно перечислял Набор. — Из четверых, которые помогали спускать вниз тебя и Колю, двое сорвались в пропасть. Кроме того, у нас семеро раненых. Один из них вряд ли переживет эту ночь. И еще Коля… Мы потеряли больше людей, чем можем себе позволить, — он засопел, а затем продолжил: — Но у нас уже и корабля нет, для управления которым нужна команда. Так что в принципе все равно.

— С сегодняшнего дня мы будем сжигать погибших. Первых — сегодня же ночью.

Набор в недоумении уставился на него.

— Духи бури здесь ради наших тел! Если мы не отдадим их, они будут искать себе другие жертвы.

Обезьянка пронзительно вскрикнула и погрозила Барнабе своим крохотным кулачком, пока Набор не спрятал ее под плащ.

— И все равно мы подохнем. Большая часть наших припасов рухнула в пропасть, и Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, не вернет нас обратно, — в отчаянии произнес старик. — Без его помощи нам здесь придет конец. Какая разница, умрем мы от голода, замерзнем или же нас заберут духи бури. Мы пропали.

— Нангог защитит нас! — настаивал Барнаба. Отчаяние лоцмана постепенно начинало злить его. Сегодня славный день. День, когда они наконец-то добыли лед мечты. — Мы изменим мир! С сегодняшнего дня все станет иначе.

Набор с сомнением поглядел на него, но больше ничего не сказал.

Сверху снова спустили бочонок.

— Садись ты, — сдавленным голосом произнес Набор. — А я поднимусь по канату.

— Я моложе. Я могу…

Лоцман решительно покачал головой.

— В бочонке надежнее. Лучше пусть выживают молодые мечтатели, чем старые ворчуны, — и с этими словами он помог Барнабе забраться в бочонок и подтолкнул его к краю пропасти.

Поднимаясь наверх, жрец увидел, как лоцман ухватился за один из свисавших канатов и стал карабкаться по стене. В бочонке было скользко от Колиной крови. Барнаба почувствовал себя виноватым. Почему он ничего не сделал с Санганом? Он самый обыкновенный трус, в отличие от друснийца, который никогда не сдавался и продолжал бороться.

У края кратера двое членов команды помогли ему выбраться из бочонка. Барнаба потянулся, огляделся по сторонам. Бесконечную заснеженную равнину вокруг кратера заливал темно-красный свет заката. Солнце уже коснулось краем горизонта, а высоко над ними в небе показались луны-близнецы нового мира. Легкий ветерок гнал поземку, похожую на призраков.

Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, цеплялся за Алую башню. Собиратель облаков совсем обмяк, держась за сваи только самыми нижними щупальцами. Остальными, незамерзшими щупальцами он крепко обхватывал свое тело. Сейчас он казался меньше и словно бы тоньше, немного напоминая куколку бабочки, висящую на ветке, — только куколка эта была размером с башню.

Путаница канатов валялась на равнине чуть поодаль. Некоторые были порваны. В одном месте Барнаба отчетливо увидел поблескивающую на снегу кровь. Если бы Набор не приказал натянуть канаты, возможно, в пропасть рухнул бы и собиратель облаков.

Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, выглядел самым жалким образом. Было уже совершенно очевидно, что он умирает, что ему никогда уже больше не подняться в небо. Нужно найти другой способ убраться отсюда.

— Пойдем, нужно найти укрытие, — оторвал его от размышлений старый лоцман.

Барнаба прошел к импровизированному бараку, который соорудили шагах в тридцати от башни: Материалом послужили большие десантные корзины с поднебесного корабля. Их прикрепили ко льду с помощью тяжелых кольев, а еще Набор отдал приказ натянуть поверх парусину, чтобы убежище не так сильно продувало ветром. В меньших сторонах были вырезаны дырки такого размера, чтобы в них мог пролезть взрослый мужчина. Поставленные впритык друг к другу десантные корзины образовывали помещение шагов в пятнадцать длиной и чуть больше одного шага высотой.

— Где наши погибшие? — поинтересовался Барнаба.

Лоцман кивком головы указал на две неподвижные фигуры, лежавшие под шерстяными одеялами на льду чуть в стороне от укрытия.

— Нужно соорудить три костра, — решил проповедник. — У нас еще осталось масло?

— На это уже нет времени! — накинулся на него Набор. — Ради всех богов! Ты на горизонт посмотри! Эти проклятые духи бури могут напасть на нас в любой момент!

Солнце уже больше чем наполовину скрылось за горизонтом. Набор был прав, самое время забраться в барак. Но если они поступят именно так, то вскоре пожалеют об этом.

— В случае крайней нужды я сделаю это сам! Трупы надо сжечь. Главная причина, по которой нападают духи бури, — им нужны наши мертвецы!

Лоцман выругался, пробормотав что-то невразумительное, а затем подозвал нескольких человек из команды. Вокруг валялось достаточно дерева, и костры были сооружены довольно быстро. Двое мужчин позаботились о факелах, которые воткнули в землю рядом с грудами дерева, а затем отправились искать кувшины с маслом. Сложнее оказалось притащить к кострам трупы. Они буквально вмерзли в лед.

Тем временем солнце совсем скрылось за горизонтом, мужчины начали беспокоиться. В свете трех факелов они как одержимые продолжали работать, а ледяной ветер тем временем крепчал. Вокруг них плясали не принадлежавшие им тени, отображая искореженные тела с очень длинными руками и ногами.

Время текло, убегая, словно песок сквозь пальцы. Каждая пара рук была на счету. Барнаба опустился на колени рядом с одним из умерших, вонзил в лед кинжал и перерезал длинные волосы члена команды, ставшие единым целым с настом. На груди мертвеца хихикала и приплясывала обезьянка Набора. Больше всего Барнабе хотелось вонзить кинжал прямо в маленькую тварь. Она над ними просто насмехается! И жуткие тени его, судя по всему, нисколько не путали.

Наконец труп рывком оторвали ото льда и положили на обломок доски. Набор даже не стал пытаться поднимать доску, потащив ее к костру, словно сани. Барнаба бежал рядом.

Вокруг стало ощутимо холоднее. Ледяной воздух резал легкие, словно нож. Проповедник почувствовал присутствие духов и окружавшую их ауру гнева и тьмы.

Добравшись до костра, Барнаба схватил мертвеца за ноги.

— Поднимайте его! Скорее!

Набор взялся за голову трупа, и вместе они водрузили мужчину на груду сломанных досок и брусьев.

Барнаба уже собирался отпустить его, как вдруг почувствовал, как дернулась нога умершего. Взвыл ветер.

— Начинается! — закричал он, наклоняясь за глиняным сосудом для масла, лежавшим рядом с костром. — Не дайте ему подняться!

Набор ухватил доску, на которой они волокли умершего и ударил ею мужчину по груди. В тот же миг умерший открыл глаза. Ледяные глаза. Настоящие бездны зла.

— Великая мать, владычица мира, пощади нас, защити от гнева своих детей! — воскликнул Барнаба и опрокинул сосуд с маслом на костер и на восставшего мертвеца.

Мертвец выгнулся дугой. Его движения были неловкими, пока еще он не мог по-настоящему контролировать захваченное тело. Размахивая руками, он пытался отбросить в сторону доску, которой прижимал его Набор. Существо напоминало жука, беспомощно двигавшего лапками, лежа на спине. Но сколько еще это может продлиться?

Барнаба отшвырнул в сторону пустой сосуд из-под масла И-схватил факел, торчавший в снегу рядом с костром, решительно ткнул им восставшего мертвеца в грудь, и пламя тут же лизнуло пропитавшуюся маслом одежду. По огромной равнине пронесся крик — еще до того, как существо открыло рот. В этом пронзительном вое слышалась не боль, а ярость.

— Держи его! — закричал Барнаба, когда второй крик заставил его обернуться. Второй мертвец тоже восстал и схватил за горло одного из членов команды.

Опаляющая ярость

Яростно размахивая факелом, жрец понесся к стоявшим на льду товарищам. Команда поднебесного корабля бросила товарища на произвол судьбы и побежала в свое укрытие, сооруженное из десантных корзин, перед входом в которое уже полыхало пламя.

Восставший мертвец тряхнул жертву, и, несмотря на завывание ветра, Барнаба услышал, как, ломаясь, хрустнула шея у их товарища. Нужно остановить это! Этой ночью они умрут все, если разбушевавшиеся духи бури захватят еще и другие тела.

— Отойди от моих товарищей! — изо всех сил закричал он. — Прочь! Великая мать навеки накажет вас, если вы не оставите в покое моих людей!

Восставший мертвец бросил свою жертву и повернулся к Барнабе. Ледяные глаза неотрывно смотрели на проповедника, чудовище направилось к нему на негнущихся, словно бы лишившихся суставов ногах, и вытянув вперед руки. Кисти сжимались и разжимались:

— Мы давно уже не боимся Нангог, — прозвучало в завывании ветра. — Мы повелители Севера! Нас ничто не остановит, — и словно бы в доказательство его слов, небо прорезала извилистая молния. Тень, ни капли не похожая на фигуру того невысокого и коренастого корабельщика, тело которого захватил непрошеный гость, упала на лед рядом с Барнабой. Вперед потянулась призрачная рука с когтями на длинных пальцах.

Испугавшись, проповедник отпрянул. Вспомнил об истории, рассказанной ему Колей. Истории о призрачной руке, коснувшейся обезьянки Набора.

— Вам не победить, — насмехался голос ветра. — Прячьтесь в свои жалкие корзины. Еще пару дней — и вы все станете нашими.

Барнаба отошел еще дальше, а затем его рука метнулась к висевшему на поясе кинжалу. К тому проклятому клинку, который он подобрал на равнине Куш. Клинку, который должен был покончить с бессмертным Аароном, если однажды ему довелось бы встретиться с ним лицом к лицу. Это орудие было создано для того, чтобы усмирять зло, он понял это сразу, как только прикоснулся к нему впервые. Оно было просто создано для существ, подобных этому восставшему мертвецу.

— Прочь! — снова крикнул он.

— Чтобы прогнать меня, слов недостаточно, жрец! — насмешливо произнес голос ветрам — Беги, прячься, словно заяц, в свою норку, и я подарю тебе еще одну ночь.

Существо, которое когда-то было человеком, по-прежнему приближалось к нему, вытянув руки. Собрав в кулак остатки мужества, Барнаба остался на месте.

— Значит, все же этой ночью, проповедник. Тьма ждет тебя.

Высоко в небе сверкнула молния, разрезав его надвое, и на этот раз сразу же послышался раскат грома. Длинная тень падала за спину восставшего мертвеца. Барнаба прыгнул вперед, сжимая в руке кинжал, и вонзил его прямо в лицо существу. Лезвие разрезало нос и ушло прямо в ротовую полость. Глаза цвета мутного льда уставились на Барнабу.

Жрец рывком выдернул нож и снова нанес удар, не обращая внимания на то, что ледяная рука уже вцепилась в его ногу.

На этот раз Барнаба попал в глаз. Когда сталь вышла над ухом чудовища, в лицо человеку ударило ледяное дыхание, но когтистая лапа все еще держала его, а ледяные пальцы уже коснулись плоти. Барнаба выпустил из рук факел, который по-прежнему держал в руке. Закричать он не мог, силы были только на хрип. За всю свою жизнь он никогда не испытывал подобной боли! Этого не может быть. Ему не предначертано умереть здесь! Это просто невозможно.

Пламя лизало его штанины, обмотанные полосками ткани из разорванных одеял. Ткань пропиталась маслом, которое он только что, забыв об осторожности лил на погребальный костер. Выпустив факел из рук, он поджег сам себя.

Но не успел жрец отреагировать, как руки восставшего мертвеца крепко обхватили его бедра. Ему были безразличны пламя и жар.

— Значит, уйдем вместе, — послышался голос на ветру. Я вернусь, я снова облачу свою душу в плоть. А ты — нет, сын человеческий. Для тебя это станет концом всех твоих мечтаний!

— Никогда! — захрипел Барнаба, и даже ему самому собственный крик показался похожим на вопль раненого дикого зверя. В слепой ярости он нанес третий удар. На этот раз он воткнул клинок прямо в лоб восставшего мертвеца. Противоестественное существо вздрогнуло. Объятия ослабли, и в конце концов руки отпустили его. Но проклятый нож застрял во лбу по самую рукоять.

Оживший мертвец отступил на шаг. Его одежда пылала. Воняло паленой шерстью и горелой плотью.

Барнаба с ужасом опустил взгляд и поглядел на себя. Его штанины были охвачены пламенем, язычки которого уже принялись лизать плотную жилетку из овчины. Он в отчаянии бросился наземь, принялся кататься по льду, сбивать руками пламя с горящих штанин. Он чувствовал, как от жары лопается кожа на ногах и закричал от боли, когда на грудь ему опустилась тяжелая нога и крепко придавила его к земле. Над ним стоял тот член команды, которого убил восставший мертвец незадолго до того, как бросился на жреца. И его глаза тоже были цвета льда.

— Мои братья и сестры были так добры, что передали мне это тело, чтобы я мог довершить начатое. Что же ты будешь делать теперь? Кажется, ты забыл вытащить нож из моего предыдущего тела.

Ярость помогла Барнабе побороть боль.

— Богиня… она поможет мне, — пробормотал он. — Вы проклятые ею дети. Вы потеряны навеки.

— Думаешь, я потерян? — Он поднял ногу с груди Барнабы. — Где же твои друзья? Кто пришел тебе на помощь? — Он отошел на несколько шагов и поднял факел, от пламени которого остались лишь слабо тлеющие угли.

— Как жаль, что это мертвое тело не может чувствовать ни вкуса, ни запаха. Ведь вы, дети человеческие, так любите жареное мясо, — он взмахнул рукой с факелом, и угли снова полыхнули. — Может быть, твои товарищи возьмут себе по паре кусочков от тебя. Припасов-то у вас осталось немного.

Барнаба поглядел на мертвеца, из головы которого торчал его кинжал, попытался подняться, но тут же со стоном рухнул навзничь. Бесполезно. До оружия ему не добраться никогда. Краем глаза он увидел, как к нему приближается еще одна пошатывающаяся фигура. Значит, погиб еще один член команды.

Восставший мертвец коснулся факелом его жилетки из овчины, и масло тут же загорелось.

— Сгори, проповедник! — воскликнул голос ветра.

От боли Барнаба не мог думать больше ни о чем. Он закричал и кричал, пока у горла были силы. Штанины снова горели. Он катался по льду, но не мог потушить огонь, факел снова и снова опускался на его тело, поджигая его снова и снова. А затем что-то вдруг рухнуло на землю рядом с ним. Голова восставшего мертвеца.

Сквозь пелену слез он увидел стоявшего над ним Колю. Как это возможно? Неужели он тоже — восставший мертвец?

Барнаба часто-часто заморгал, прогоняя слезы. Нужно посмотреть друснийцу в глаза! Но лицо товарища было скрыто в тени из-за яркого света лун-близнецов, светивших у него за спиной. Затем Коля опустился на колени рядом с ним и принялся забрасывать пламя снегом. Стал бы так поступать восставший мертвец? Но это чудо, что Коля оказался живым! Он потерял так много крови! Может быть, это последняя жестокая шутка духов бури, чтобы еще немного продлить его жизнь и мучения?

— Огонь слишком сильно проел твои штаны, — раздался голос. Неужели он на миг потерял сознание? В уцелевшей руке друсниец сжимал нож. Откуда он взялся?

Оружие опустилось. Барнаба услышал, как рвется ткань. Ему так хотелось потерять сознание. Эта боль… Такой боли он не чувствовал даже тогда, когда упал со скалы в своей потайной долине. И тогда ему помогла ксана. Взгляд затуманился от слез. Он обрел счастье, а Аарон отнял его. Он убьет бессмертного. Это цель его жизни.

— Кинжал… — пролепетал он. Для этого ему нужно проклятое оружие. Ни в коем случае нельзя оставлять его здесь!

— Не переживай, я осторожно. Я не пораню тебя, — произнес голос, похожий на голос Коли.

Барнаба приподнялся на локтях. Речь идет не о кинжале Коли! Нужно объяснить друснийцу, чего он хочет.

Его товарищ принялся отрезать обгоревшие штанины. Ткань сопротивлялась. Коля рванул ее и остановился, испуганно вскрикнув. Барнабе потребовалось одно мгновение, чтобы осознать, что именно он видит. Штаны были закатаны до колен, а под ними виднелось лишь красноватое мясо. Среди обрывков ткани виднелось что-то совершенно черное и обгоревшее. Его кожа! Она соскользнула с него вместе с тканью, как чулок, который снимают с ноги.

Жрец не мог даже закричать, он смотрел на свои ноги и не чувствовал боли. Ужас вытеснил все остальные чувства.

Коля поднял его. Неподалеку от сваи, за которую держался их умирающий собиратель облаков, горел огонь. Должно быть, он действительно ненадолго потерял сознание. Проповедник не помнил, как оказался здесь, но сейчас он лежал на чем-то. Не на земле. Что это, неужели постель? Откуда в ледяной пустыне может взяться постель? Высоко над ним раскололось небо, и за чернотой показался лучик света. К горизонту прокатился торжественный раскат грома, похожий на далекий барабанный бой.

У Барнабы кружилась голова. Холод пробирал до костей. Как же он устал. А боли не было.

— Ты храбро сражался в последнем бою, проповедник.

Что это, неужели же голос Коли? Он звучал странно и словно бы доносился сразу отовсюду. Рядом с ним стояла какая-то тень. Нужно посмотреть ей в глаза! Что в них? Лед? Или это живые глаза?

— Твои предки глядят на тебя, Барнаба. Они будут гордиться тобой. Ты облек славой весь свой род.

Что это за ерунда? Похоже на надгробную речь! Они должны были отнести его в укрытие, обработать раны. Он еще не сразился в своем последнем бою. Его предназначение заключается в том, чтобы убить бессмертного Аарона! Он живет только ради этого!

— Мы не отдадим тебя духам бури, друг мой. Ты же знаешь, они придут за тобой.

Барнаба хотел что-то сказать, но сил не было. Холод поднимался все выше и выше. Он настолько устал, что уже не мог открыть глаза. Должно быть, это просто страшный сон. Великая мать защитит его. Быть может, Ветер, дующий от наливающегося дождем горизонта, взял его в себя, как уже поступил однажды, чтобы исцелить его. Барнаба знал, что раны у него были ужасные. Но ведь он — избранный проповедник Нангог… Богиня спасет его…

— Прощай, мой храбрый друг! — Существо, похожее на Колю, подняло факел и воткнуло его в странную постель, на которой он лежал. Вокруг Барнабы полыхнуло пламя, но боли он по-прежнему не испытывал, была лишь бесконечная усталость. Точно, это просто страшный сон. Когда он проснется, все будет хорошо… Он нашел лед мечты… Он освободит Нангог и свергнет бессмертного Аарона… Это его судь…

Потерянная невинность

— Чего она ждет? — прошептал Гламир.

— Я что, похож на эльфийку? — прошипел в ответ Галар. — Откуда мне знать, что происходит у нее в голове?

Два дня они поднимались по грязным тропам выше границы снегов, все выше и выше в горы. Айлин не сказала им, куда они направляются. Не знали карлики и того, для выполнения какого задания их отобрали. Поэтому теперь они сидели в снегу под низко нависшими тучами и наблюдали за Айлин, стоявшей на коленях примерно в сотне шагов от них. Может быть, она хочет открыть врата в новый мир? Единственное, что удалось узнать Галару, это то, что они пойдут в Нангог. Для этого им нужно будет пересечь Золотую паутину. Но почему же Айлин все никак не откроет чертовы врата? Может, она не умеет? Может, не получается заклинание? Нет, она точно ведет их всех на погибель.

Галар сделал медленный выдох. Какой смысл ломать себе голову над подобными вопросами. Карлик обвел взглядом длинную череду своих новых товарищей. Впереди стояли лагерем тролли: серокожие великаны ростом шага три, прокладывавшие им путь по глубокому свежему снегу, засыпавшему склон горы. Они были страшно злы, потому что эльфы приказали им нести все тяжелое обмундирование, необходимое для экспедиции. Десять новых копьеметов, около сотни больших кожаных колчанов, по двадцать копий для орудия в каждом. Галар даже представить себе не мог, зачем им так много орудий.

Тролли назвали копьемет оружием трусов! Для них вопросом чести было встать лицом к лицу с противником. Галар фыркнул. Если бы в нем было три шага росту, он тоже считал бы точно так же.

— Ты видишь, как смотрят на нас эти крысолицые? — прошептал Гламир. — Только и ждут шанса выстрелить нам в спину. Нам конец настанет самое позднее после того, как подохнет эта проклятая эльфийка. Как можно идти сражаться без меча? Ее высокомерие нас всех погубит!

— И какое нам, карликам, дело до дохнущих эльфов? — поинтересовался Байлин. — Нам это только на руку.

— Меня это волнует, потому что она ведет нас в битву, и мы подохнем вместе с ней! — проворчал Гламир. — Ты назад посмотри. Они вооружили всех этих грязных кобольдов арбалетами. Если Айлин не будет с нами, они немедленно начнут палить нам в спины.

— Интересно, тролли думают о нас то же самое?

Все трое уставились на Нира, задавшего этот вопрос.

— С чего ты взял, что тролли вообще умеют думать? — широко усмехнулся Гламир. — У них одно сплошное мясо.

— Они тоже постоянно оглядываются на нас и перешептываются. А с помощью копьеметов мы можем справиться с целой кучей троллей.

— Ты что, не видишь разницы между троллями, нами и проклятым кланом Ледяных бород? — спокойно поинтересовался Байлин. — Тролли несут оружие, которым мы могли бы причинить им вред. А у проклятых кобольдов оружие, которым они могут выстрелить нам в спину, уже в руках.

— Ты уверен, что тролли осознают это небольшое отличие? У них же нет ничего, кроме мяса.

Галар удивился, что Нир так стал вступаться за троллей. Судя по всему, расставание с малышом Фраром не пошло ему на пользу. Он стал раздражительным, в голову ему приходили самые странные идеи.

Галар недовольно окинул взглядом склон и поглядел на кобольдов. Их было точно намного больше сотни. Они перешептывались, переглядывались и смотрели вверх по склону. Галару показалось, что в глазах их он видит ненависть. Эти негодяи чертовски хорошо вооружены. Теплую одежду они принесли с собой. У них были плотные, подбитые шерстью плащи. Шапки из меха зайца-беляка и высокие сапоги до колен. Кроме того, у них были белые шарфы с бахромой, из-за которых их и прозвали Ледяными бородами. Стоило им упасть в снег, и они сливались с местностью. Новыми были только блочные арбалеты, полученные от эльфийского кузнеца Гобхайна. Да и те они выкрасили белой краской. У некоторых кобольдов были броские красные шерстяные шапки, совсем не подходившие к их маскировочной одежде. Галару уже доводилось слышать истории про эти шапки: говорили, что их окрашивали красным, окуная в кровь убитых карликов. Если это верно, то, как только они пойдут в бой, за спинами у них окажется две дюжины опытных убийц. При мысли об этом Галар содрогнулся. До сих пор он не говорил ни с кем из кобольдов, да и вообще для него эти мелкие негодники были все на одно лицо.

Оглядывая пятьдесят карликов, в число которых входил и он, приходилось признать, что чертовы Ледяные бороды были гораздо лучше подготовлены к ведению войны в условиях зимы. Из карликов же не стал маскироваться никто. Все были в развевающихся плащах, по большей части красных или синих, надетых поверх длинных отполированных кольчуг. Под ними — толстые камзолы, помогавшие сберечь тепло. Видно их было издалека: яркие пятна на фоне белой горы. Серокожие тролли вполне могли сойти за гранитные скалы. Айлин тоже была в белом. И не замаскированными получались только они. Неужели это сделано специально? Карлик перевел взгляд на эльфийку. Скорее бы уже…

Не успел он додумать мысль, как одна змея, созданная из алого, а вторая — из желтого света, взмыли вверх на снегу. Воздух завибрировал, словно в жаркий летний день. Бороды тут же стали топорщиться. Тролли беспокойно заворчали, а обе змеи склонили головы друг к другу, и появилась арка, заполненная непроницаемой тьмой.

— Вперед! — крикнула Айлин. — И не сходите с тропы! — Она повторила приказ еще и на языке троллей и на той тарабарщине, с помощью которой общались между собой кобольды.

«Что ж, мужества им не занимать», — признал Галар, наблюдая, как великаны, не колеблясь, устремились к воротам. Галар держался рядом с Гламиром. Дорога из желтого света пугала кузнеца. Он понимал, что этот свет должен быть прочным, по меньшей мере как камень, поскольку выдерживал воинов-карликов, шедших впереди, словно по мощеной дороге. Поставив первую ногу на магическую тропу, он увидел, что она слегка увязла. Ощущение было, словно он ступил на поляну, на которой только что паслось стадо овец и короткая трава пружинит под сапогами.

— Я предпочитаю угри, — проворчал шедший рядом Гламир, осторожно ощупывая тропу костылем.

— Вперед, трусы! — заорал сзади кто-то из кобольдов.

Гламир выругался и побрел дальше.

Впереди послышались разъяренные крики. Кто-то завизжал, словно его режут. А затем послышался низкий, громоподобный боевой клич троллей. Галар снял с пояса секиру, а шедшие впереди карлики устремились вперед.

Справа и слева от Золотой тропы, по которой они шагали, царила непроницаемая тьма. По рассказам Галар знал о тропах альвов, что они подобны мостам над бездонной пропастью. Один неверный шаг — и тебе конец.

Шум драки впереди нарастал. Галар увидел кусок красного неба. Значит, другая сторона уже близко! Судя по всему, тролли уже вышли из магических врат. Сзади напирали другие карлики. Из-за костылей Гламир двигался слишком медленно. Просто безответственно брать с собой в битву калеку-кузнеца из Железных чертогов.

За их спинами появился Байлин. Раскинув руки в стороны, он пытался сдерживать давление.

— Я справлюсь! — заявил запыхавшийся Гламир. На лице его читалось отчаяние. Он прекрасно знал, что всем мешает.

И вдруг в темноте, шагах в пяти, показалась фигура. Дитя человеческое? Оно бежало прочь от красного неба. По щекам у него бежали слезы. У мужчины было темное суровое лицо и ни малейшего намека на бороду. Черные волосы доставали до плеч. На нем была толстая шерстяная безрукавка, ноги обмотаны шерстяными тряпками. Галар видел бегущего всего несколько ударов сердца, а затем мужчина скрылся во тьме. Здесь была и вторая тропа альвов, пересекавшая их тропу под острым углом и тоже ведущая к воротам! Показались и другие люди. Некоторые были ранены, но все они то и дело испуганно оглядывались.

В лицо Галару ударил ледяной ветер. Он вышел из пустоты междумирья и оказался на широкой заснеженной равнине посреди ожесточенного сражения. У ворот снег был пропитан кровью. От криков заболели уши.

— В укрытие! — закричал Гламир и бросился навзничь, увлекая за собой Галара. Прямо на них пятился тролль. На груди у него сидела тварь, подобной которой Галар никогда прежде не видел: она была черной, с огромной головой, и в широко раскрытой пасти было видно лицо. Когтистая лапа вонзилась в живот тролля. Оттолкнувшись от него, тварь взмыла вверх, и вторая рука чудовища разорвала горло пошатнувшемуся троллю. Великан с грохотом рухнул на снег всего в нескольких дюймах от Гламира и Галара. Но даже умирая, он крепко сжимал черную тварь своими массивными руками, крепко прижимая ее к себе. Из Ничто вылетел кобольд и приставил к голове извивающейся твари арбалет. Болт пробил массивную гомону и вылетел с другой стороны вместе с фонтаном крови.

Галар поднялся, поднял товарища. Нужно отойти от входа в Золотую сеть. Здесь шел самый ожесточенный бой.

В толчее он заметил Байлина и Нира, пытавшихся установить один из копьеметов, которые тролли побросали просто в снег.

Их союзники-великаны устроили настоящую бойню среди детей человеческих. Большинство из них практически не сопротивлялись и, кажется, были даже не вооружены. Опасны, судя по всему, были только черные твари, двух из которых Галар увидел в отдалении: они крались, словно кошки, оставляя когтистыми лапами страшные раны.

Повсюду среди сражающихся лежали большие корзины и мешки, словно они напали на караван с грузом. Но ни одного мула Галар не обнаружил.

— Внимание! — закричал у него за спиной Гламир.

Галар обернулся и поднял секиру. Стальные когти со скрежетом скользнули по широкому лезвию и царапнули кольчугу из отличнейшей серебряной стали. Карлик глядел прямо в перекошенное от ярости лицо, обрамленное двумя массивными челюстями. Что это, неужели что-то вроде шлема?

На него градом посыпались удары когтистых лап — слишком быстро, он не успевал парировать. Галар полностью положился да защиту отличнейшей кольчуги и в свою очередь стал пытаться нанести удар секирой. Судя по всему, его противник был несколько не в своем уме. Он фактически не пытался увернуться от ударов, и только сила собственных лап, всякий раз слегка отбрасывавших Галара назад, мешала ему получить под ребра отличнейшей секирой с короткой рукоятью.

Кузнец прекрасно понимал, что драться он никогда не учился. Он поскальзывался на пропитанном кровью снегу, пытался удержать равновесие, раскидывая руки в стороны, и получил удар, выбивший из руки секиру. Сразу же последовал удар, нацеленный прямо в лицо. — Галар откинулся навзничь, но времени выиграть не сумел. Одним прыжком воин в кошачьей маске оказался над ним, прижал его коленом к земле и занес руку для смертоносного удара, когда тень пролетела настолько близко к Галару, что на залитом потом лице почувствовалось дуновение ветерка.

Человек-зверь отлетел в сторону, через карлика переступила огромная фигура. Послышалось бульканье, гортанный крик и второй удар.

Когда Галар сел, тролль обернулся к нему и, ликуя, поднял наполовину разломанный шлем-маску.

— Храбрый парень! — хрюкнул он, и Галар узнал в нем Гроца, который всего пару дней назад пытался убить Байлина.

Шум битвы вдруг стих, слышны были только негромкие стоны. В голове еще немного шумело от полученных ударов, но Галар уже оглядывался по сторонам. Некоторые кобольды перерезали горла раненым людям. Айлин наблюдала и не вмешивалась.

Карлик постепенно начинал осознавать, что у большинства их противников в руках даже оружия не было. На спинах у некоторых все еще были корзины. Что они хотели унести отсюда такого важного, что стали жертвой нападения?

Галар поднялся, подошел к одному из убитых, открыл мешок, торчавший из корзины. Оттуда посыпалось что-то белое и крошащееся. Карлик раздавил его пальцами, понюхал.

— Это птичий помет, — удивленно произнес он. — Птичий помет! уже громче повторил он. — Мы перерезали отряд невооруженных носильщиков птичьего помета!

Грог взял свой каменный нож и отрезал одному из мертвых противников когтистую лапу, поднял ее вверх.

— Не невооруженных, — только и сказал он.

— Ну, было у них три-четыре охранника. Нас же больше двух сотен! — Он обернулся к Айлин. — Что все это значит? Против кого мы воюем?

Но эльфийке, судя по всему, было все равно.

— Невинные всегда погибают первыми, — холодно ответила она. — Судя по всему, возникла ошибка. Готовьтесь к маршу — она поглядела на горизонт, где скрылось кроваво-красное солнце.

С севера дул ледяной ветер, — Выступаем! — крикнула она уже громче. — Оставьте убитых. Нам нужно на север. Там находится город, который мы должны завоевать. Будет лучше, если мы придем туда еще ночью и застанем врагов врасплох!

— А как же убитые? — возмутился кобольд в красной шапке. Галар еще прежде обратил внимание, что он говорит от имени всего маленького народа. На груди у этого негодяя была перевязь работы карликов, оббитая тяжелыми серебряными монетами. Из-за спины у него торчала рукоять короткого меча.

— По моему опыту, мертвым безразлично, где лежать, — порыв ветра взметнул подол платья эльфийки. — Если мы сейчас устроим поминки, то до завтрашнего вечера придется оплакивать еще больше убитых.

— Подождать чуть-чуть! — крикнул Гроц, пробивая грудную клетку человека-кошки, чтобы вырвать у него сердце и проглотить у всех на глазах. Его действия были встречены одобрительным ревом остальных троллей.

Галар отвернулся. Во всем этом безумии виноваты небесные змеи. Их нужно остановить, и именно поэтому он здесь! И поэтому он будет держаться и не позволит водовороту жестокости захлестнуть себя. Нельзя, чтобы на него обратили пристальное внимание. Нельзя ничего говорить. Если он хочет, чтобы оставалась надежда на свержение небесных змеев, то нужно застать их всех врасплох Краем глаза он заметил Байлина. Капитан из Железных чертогов был бледнее мела. Сколько времени он сумеет противостоять этому безумию? Галар не испытывал к Байлину особой симпатии, но этот воин был человеком искренним, для которого честь была не пустым звуком, от происходящего он может сломаться.

Галар поглядел вперед. Перед пронизывающим до костей ветром по равнине двигались снежные вихри, и казалось, будто духи этой Земли поднялись, чтобы посмотреть, как дети альвов лишились невинности. Карлик с горечью улыбнулся и подошел к Гламиру, стоявшему поодаль с опущенной головой. Конечно, все это просто романтические бредни! Отряхнув снег с одежды, он последовал за жутковатой эльфийкой. В своем длинном платье без рукавов она казалась единым целым с этой снежной равниной, и Галар ни капельки не сомневался, что вместо сердца у нее был осколок льда.

Че

В ветре, дувшем с севера, была какая-то магия. Айлин снова и снова открывала Незримое око и вглядывалась в ночную тьму. Что-то было не так с этими вихрями, несшимися надо льдом вместе с ветром. В них чувствовались слабые ауры, словно бы за тонкой снежной пеленой скрывалось что-то еще.

— Вперед! — подгоняла она отряды. Коротконогие кобольды и этот карлик-калека отнимают слишком много времени. Как жаль, что небесные змеи не послали с ней пятерых драконников вместо этих двух сотен калек! Маленьким отрядом они смогли бы добиться большего, двигались бы быстрее и легче маневрировали. И не было бы жертв среди своих в первом же сражении. Эти люди-ягуары сражались славно! Оставалось надеяться, что в поселении, которое они должны взять штурмом, их не поджидают еще несколько этих влюбленных в смерть берсерков.

Смысл этого рейда ускользал от Айлин. Ей был отдан недвусмысленный приказ ждать, пока она не почувствует, что в том месте, куда им необходимо попасть, открылась звезда альвов. Небесные змеи обладали точной информацией насчет того, в какое время дня этого следует ожидать. Но какой смысл был уничтожать колонну носильщиков? Будучи драконницей, она научилась не задавать вопросов, выполняя поручения небесных змеев, но все ее подчиненные к подобному не привыкли. Она не знала, как вести себя с этим склочным карликом, Галаром, который презирал ее из-за случившегося и не перестанет задавать вопросы, на которые у нее нет ответа. Лучше бы она отправилась на это дело с одними только кобольдами и троллями. Они не ломают себе голову над происходящим.

Эльфийка снова окинула взглядом ночную равнину. Несмотря на то что обе луны оставались скрыты за облаками, было поразительно светло. Огромная ледяная равнина отражала свет звезд. Ома отчетливо увидела танец маленьких вихрей. Что это? Ей казалось, что за ней наблюдают. Все инстинкты предупреждали о притаившемся где-то неподалеку враге. Об опасности, относительно которой ей ничего не говорили небесные змеи.

Впереди надо льдом колыхался туман. Утоптанная дорога, по которой они шли до сих пор, вела прямо к полосе тумана, которая походила на белую стену, возникшую посреди равнины. Айлин подняла руку и подала остальным знак остановиться. Услышав недовольное бурчание, эльфийка вздохнула про себя. Они во вражеской стране и брошены на произвол судьбы! Почему эти недоумки не могут помолчать? Никто не знает, что притаилось в тумане.

Странно, но на этот раз именно кобольды без приказа покинули строй, рассыпались и спрятались в ложбинки, и благодаря своей белой одежде практически слились с местностью, сняв даже свои дурацкие красные шапки. Судя по всему, плохой опыт был им не в новинку.

Айлин отскочила в сторону от дороги и осторожно вошла в туман. Услышала разбивающуюся о скалы воду. Снег под ногами был рыхлым и прилипал к сапогам. А затем эльфийка увидела темную реку, от которой поднимался туман, силуэт деревянного моста, дальний конец которого терялся в клубящейся дымке.

Осторожно вернувшись на дорогу, она приблизилась к мосту. Стражи не было. Укреплений на мосту тоже. Даже ворот и башни. Судя по всему, дети человеческие совершенно не ожидали нападения.

Как и приказывали драконы, несколько человек сумели уйти через Золотую паутину. Сколько может понадобиться времени, прежде чем подойдет подкрепление? Один день? Два?

В сторону города не побежал никто. Тамошние обитатели не догадывались, что их ожидает.

Айлин снова вернулась к своим воинам.

— Впереди мост. Кажется, он довольно прочный, но тролли все равно пойдут по одному, соблюдая интервал в три шага. Ты понял, Гроц?

— Думаешь, я такой тупой? — обиженно поинтересовался тот. — А что с сучками?

Айлин поняла не сразу.

— Ты имеешь в виду копьеметы?

— Точно! Оружие трусов!

— По мосту носильщики парами не пойдут. Вы сможете пронести орудия по одному?

— Легко.

Неужели ей послышалось какое-то высокомерие в голосе тролля?

— В таком случае так и сделаем.

Гроц рыкнул, передавая своим ребятам приказы и указывая рукой в туман. Не переспрашивая, великаны перестроились и распределили оружие.

Айлин огляделась по сторонам в поисках кобольдов. К этому моменту они отошли еще дальше от дороги. Неужели собрались дезертировать? Эльфийка открыла Незримое око. Ауры выдавали присутствие маленького народца. А они те еще смутьяны. Если станет туго, рассчитывать на них будет нельзя.

— Че! — Айлин указала на кобольда, лежавшего в укрытии шагах в ста от нее. Не будь Незримого ока, она не увидела бы его, но его ауру нельзя было спутать ни с чем. Пурпурный цвет мстительности смешивался с золотым цветом благородных и бескорыстных чувств. Ни у одного другого кобольда не было настолько очевидных противоречий в душе. Че предпочел бы продолжать драться с карликами, ему не нравилось, что его отправили воевать с детьми человеческими. Он мечтал о том, чтобы основать свободное королевство кобольдов, где их не будут брать в плен ни тролли, ни карлики, ни эльфы, обращавшиеся со слугами-кобольдами хуже, чем с охотничьими борзыми. И ради воплощения этой мечты он готов был заплатить сколь угодно высокую цену, посвятив ей всю свою жизнь.

Че не заставил себя долго ждать. Если она напугала его, легко обнаружив в снегу, то виду он не подал и вышел вперед, вызывающе усмехаясь.

— Что стряслось, красавица? Ищешь настоящего мужика? Тебе повезло, он прямо перед тобой.

— Отлично, в таком случае собери всех настоящих мужиков своего роста и веди их через мост. Следуйте за троллями. Карлики будут замыкающими.

Кобольд отвесил ей нарочито низкий поклон.

— Твои желания для меня закон, красавица, хотя я считаю, что просто стыдно тратить ночь с тобой на прогулку.

— Никогда не знаешь, чем закончится ночь, — усмехнулась она ответ.

Че удивленно уставился на нее, а затем широко усмехнулся.

— Я готов к неожиданностям, — и с этими словами он быстро удалился. Он был головорезом и вором, мятежником и лжецом, во Айлин он нравился. Было в нем что-то такое, что сложно было облечь в слова… Казалось, он не знает, что такое «невозможно» или, по крайней мере, отказывается его принимать, и было в его энтузиазме что-то заразительное. На душе у Айлин стало немного полегче, когда она пересекла мост последней, прямо за карликами. Несмотря на ощущение, что за ними кто-то идет, эльфийка ничего не видела, но что бы это ни было, она готова была встретиться с этим лицом к лицу, когда настанет время. Она — драконница! Она умеет справляться с невозможным. Стыдно, что потребовался кобольд, чтобы напомнить ей об этом!

Отставшие

Почти в миле к северу от моста они обнаружили город. Галар был потрясен открытием, что у детей человеческих называется городом. Никаких тебе укрепленных стен. Две единственные башни представляли собой довольно странные сооружения, из стен которых торчали длинные балки. Они располагались в центре скопления невысоких домов на большой площади. Галар даже представить себе не мог, зачем они вообще предназначены. Уж точно не для защиты.

— Чувствуешь запах? — прошептал Нир.

Оба они стояли, прислонившись спиной к стене дома, вплотную к углу улицы, за которой начиналась площадь. Айлин решила, что карлики должны осторожно пробираться б центр поселения, в то время как кобольды позаботятся о домах на окраине. Троллей из отряда Гроца оставили в качестве резерва.

Галар втянул носом холодный воздух. Сильный мороз донимал. Наверное, он слишком долго прожил в пещерах, отвык от настоящих холодов, и теперь с ними не могла совладать даже самая теплая одежда.

— Где-то здесь горит костер, — прошептал ему Нир. — Значит, город все же не заброшен.

Галар кивнул. Несмотря на то что его удивляло то, что до сих пор им не встретился ни один человек, о том, что город покинут, он даже не думал. Иначе какой смысл драконам приказывать им атаковать брошенный город?

На противоположной стороне улицы показался Байлин. Он шел, пригнувшись, держал на уровне груди заряженный арбалет. Вдруг карлик остановился и помахал им рукой. С его позиции можно было видеть площадь за углом дома. Он поднес два пальца к глазам и ткнул указательным пальцем в сторону площади. Значит, что-то увидел.

Галар проверил, не соскользнул ли болт с направляющей арбалета. Оружие было заряжено. Настало время встретиться с жителями заброшенного города! Он решительно вышел из-за угла дома. На площади не было ничего живого. Из-за яркого света лун было светло, почти как днем. Ветер гнал поземку, и она закручивалась в три вихря, круживших по рыночной площади. На другой стороне стояло большое здание, с крыши которого свисали длинные сосульки. За большим сугробом, у самой стены, мерцал едва различимый желтоватый свет. В небо уносился дым.

Уже не стараясь прятаться, Галар вышел прямо на середину площади, слегка опустив готовый в любой момент выстрелить арбалет, исполненный решимости убить всякого, кто решит остановить его. За ним по скрипящему снегу последовали товарищи.

Ни шевеления. Галар недоверчиво поглядывал на окна стоявших вокруг домов. Все они были забиты досками. Нигде ни огонька. Только там, впереди, где на стене дома плясали отблески пламени. По спине у карлика стекал пот. Что-то было здесь, что-то подстерегало его, он чувствовал это совершенно отчетливо. Злая сила, желающая погубить его. Он не был трусом, но идти на врага, который не показывается, это было не по нем!

Обойдя сугроб, он увидел покрытую обледеневшим снегом лестницу, ведущую вдоль стены дома в подвал. На ступеньках отражался свет скрытого внутри костра. Маслянистый дым поднимался вверх, заставлял слезиться глаза.

— Нужно позвать Айлин, — прошептал Байлин, вставший рядом с ним и тоже смотревший на лестницу. — Мы не знаем, что ждет нас внизу.

— Нет, знаем! Мы найдем там ответ на вопрос, почему этот город заброшен. И я намерен получить его самостоятельно, не полагаясь на то, что скажет мне лживая эльфийка. Я хочу увидеть, что там! — И с этими словами он стал спускаться по лестнице. Лед скрипел под тяжелыми подкованными сапогами. Дым теперь проник до самых легких. Неужели эти чертовы люди не знают, как делать камины? Неужели выпускают дым из помещения просто через какое-то отверстие?

В конце лестницы обнаружилась открытая дверь. Прямо посреди прохода стояла большая жаровня, в которой полыхало пламя высотой в человеческий рост. Ослепленный Галар никак не мог разглядеть, что скрывается за ним. Он видел лишь другие огоньки, поменьше, да похожие на тени силуэты. Гортанные голоса что-то говорили на незнакомом языке.

Носком сапога Галар отодвинул жаровню из проема к стене, образовав проход, достаточный для того, чтобы пламя не коснулось его. Послышались взволнованные возгласы.

Внезапно рядом с ним прямо через пламя перемахнула белая фигура. По подвалу покатилось эхо испуганных криков, а затем все их перекрыл уже ставший слишком знакомым голос. Айлин!

Слов ее Галар не понимал. Она что-то настойчиво говорила детям человеческим, но ее перебил чей-то жалобный и громкий голос.

Протиснувшись мимо жаровни, Галар тоже вошел в подвал и встал рядом с эльфийкой. Помещение оказалось больше, чем он предполагал. Судя по всему, оно было больше расположенного над ним дома и уходило даже под рыночную площадь. Повсюду, даже в многочисленных нишах, валялись грязные мешки, на которых сидели исхудавшие и изнуренные люди.

— Поставь жаровню на место, — приказала Айлин. — Насколько я поняла, пламя отгоняет злых духов.

«Что за детские сказки», — подумал Галар, но спорить не стал.

Едва жаровня вернулась на место, как по подвалу прокатился вздох облегчения. Кажется, Айлин дети человеческие не боялись. Возможно, приняли высокую эльфийку, мастерски владевшую их языком, за свою, но зато на него косились с явным недоверием.

Когда Айлин снова заговорила с ними, отчаянно жестикулируя, Галар стал украдкой наблюдать за ней. Откуда она так хорошо знает язык людей? И о чем они говорят? Как же бесит, когда не понимаешь ни единого сказанного слова. Эльфийка может потом сказать все, что угодно. В том числе и правду… Ему никогда не узнать наверняка. Айлин как раз снова указала на дверь, через которую они вошли.

Некоторое время продолжались дебаты. Затем в конце концов стало спокойнее, и эльфийка обернулась к Галару. Жалкие людишки, сидевшие в подвале, выглядели подавленными.

— Выходим! — приказала Айлин. Галар отодвинул жаровню немного в сторону, протиснулся вдоль стены. Едва Айлин перемахнула через пламя, как кто-то внутри передвинул жаровню на место.

— Я не буду участвовать в этом, если ты прикажешь убить и их. — заявил он, когда они вместе поднимались по обледеневшей лестнице. Он понятия не имел, что только что произошло в подвале, но намеревался обороняться.

— С чего ты взял, что я прикажу убить их? — резко поинтересовалась Айлин.

— Судя по опыту у звезды альвов…

Ома вдруг повернулась к нему.

— Я тоже не могу отменить случившегося там. Здесь, в подвале, не воины. Они мореходы и носильщики. Возможно, ты заметил, что они ужасно напуганы. Приняли меня за свою жрицу. Было довольно сложно объяснить им, кто ты такой. Я сказала, что ты низкорослый уродец. Подарок моему храму из королевств по ту сторону Великой воды.

— Вот спасибо, — ледяным тоном ответил Галар.

— Они боятся каких-то духов, которые бродят здесь ночами. Поэтому они и собрались в подвале. Говорят, что огонь не пропускает духов.

— Духов? Ты что, им поверила?

Айлин нерешительно кивнула головой.

— Будь мы в Альвенмарке, я решила бы, что это бабушкины сказки. Но этот мир совсем другой… — Она пожала плечами. — Возможно, это пустая болтовня, но нам придется быть осторожными. Они сказали, что днем опасности нет, духи приходят только по ночам. Дети человеческие утверждают, что они оседлали северный ветер.

— А что делают эти трусь! при свете дня? Выходят из своего подвала?

Айлин холодно улыбнулась.

— Нет. Они больше не покинут свое убежище. Я сказала им, что теперь пришли еще и серые великаны с севера. Ужасные людоеды, которые будут охотиться на них. Наши друзья уверены, что в безопасности они могут быть только внизу. У них есть припасы и жир для поддержания огня. Ближайшие дни они переживут, пока здесь все не закончится.

— А что это должно произойти в ближайшие дни?

Айлин смерила его пренебрежительно-дерзким взглядом, как умели делать только эльфы.

Во-первых, здесь останутся двое наших троллей. Самые глупые из этого отряда недоумков.

— А, серые великаны, — понял Башар.

— Вот именно. Если кто-то из детей человеческих все же выйдет из подвала и увидит троллей, то быстренько заползет обратно под землю.

Эта формулировка не понравилась Галару. Ничего плохого в том, чтобы жить под землей или под горой, нет!

— Кроме того, здесь останется твой одноногий дружок. Он будет мозгом обоих троллей.

— Не думаю, что Гламиру это понравится. Он…

— Неважно, что ему понравится, а что нет. Он получит приказ и будет подчиняться! Для него же так будет лучше. Остальные вернутся к мосту. Там мы дадим сражение, поскольку его защищать удобно. А этот город без стен удержать невозможно. Просто огромная ловушка.

— А какой такой атаки нам следует ожидать?

Эльфийка посмотрела на него, как на идиота.

— А ты как думаешь? Думаешь, на нас теперь нападут эти духи? Придут дети человеческие! Тысячи. Наше присутствие здесь — это провокация. Мы начали вторжение в Нангог от имени детей альвов. Они захотят уничтожить нас любой ценой.

Галар все еще не понимал, что все это значит.

— А за что мы вообще сражаемся? Здесь же, кажется, нет ничего, кроме птичьего помета. Разве у нас, в Альвенмарке, мало такого?

Айлин безрадостно хмыкнула.

— Здесь идет речь не о чем-то столь осязаемом как помет. Мы сражаемся за свободу Альвенмарка и Нангога, будем проливать кровь за идеалы. Мы воины света, мы изгоняем тьму из этого мира.

Галар не понял, говорит ли она серьезно или иронично.

— Для воинов света мы пролили чертовски много невинной крови.

Насмешливость Айлин тут же исчезла. Она кивнула.

— И чтобы это не повторилось, мы оставим здесь твоего друга и троллей. У моста мы убьем много детей человеческих, но на этот раз это хотя бы будут воины. В конце концов они просто сметут нас. Ты заметил, что у них ноги подлиннее, чем у тебя, правда?

Галар кивнул.

— Когда они прорвут наш строй, лучше будет, чтобы Гламира там не было.

— Значит, ты знаешь его имя! — Карлик был потрясен. Он-то думал, что все они ничего не значат для этой хладнокровной эльфийки.

— Конечно, знаю. Каждого по имени. Гламир умер бы первым, когда пройдет время сражений и когда нужно будет просто быстро бежать. Поэтому он останется здесь.

Галар совсем растерялся.

— Неужели нет никакой надежды на победу? Нельзя ему умирать здесь! Его судьба свергнуть небесных змеев! Его предназначение в гораздо большем!

— Эта победа будет очень важна для детей человеческих, и было бы глупо недооценивать их. Я совершенно уверена, что им удастся удивить нас.

— Да, но разве мы не имеем значения для небесных змеев? Нельзя ведь начинать войну, не будучи уверенным, что ты победишь.

— Я считаю, что в конце концов мы, дети альвов, победим. Бот только я сомневаюсь, увидим ли мы конец войны. Мы не более чем песчинки, подхваченные бурей.

Галар выругался.

— То есть все наши действия бессмысленны?

— Да нет же, — страстно воскликнула Айлин. — Мы подобны искре, от которой разгорается пламя войны.

— Отличная речь перед битвой! Теперь мне хочется, чтобы я не знал всего этого!

— Ты спросил меня, не сражаемся ли мы за кучу помета. Эта война началась, потому что правители обеих сторон боятся. Девантары думают, что дети человеческие не смогут жить без того пропитания, что добывают в Нангоге. А небесные змеи боятся, что следующее, что сделают дети человеческие, — это потянутся в Альвенмарк — как только покорят Нангог. Гора помета — это было действительно проще, но мы сражаемся со страхами властьимущих.

— Зачем ты рассказываешь мне все это? Разве ты не боишься?

— Нет, — не колеблясь, ответила Айлин. — Мне кажется, что у тебя есть некое пристрастие к заведомо проигрышным затеям. Ты хочешь доказать всему миру, что можешь совершить то, что считают невозможным все остальные. Поэтому ты будешь стоять на мосту до последнего. Я рассказала тебе все это, чтобы, говоря с Гламиром, ты был убедителен. Мне все равно, какую сказку ты ему расскажешь, главное, чтобы тебе удалось убедить его остаться здесь. Понимая, что у моста он в любом случае погибнет, ты будешь говорить много убедительнее. Так что работай как следует! — И с этими словами она ушла, а карлик остался стоять на широкой площади.

Галар был озадачен. Она предоставила ему свободу, возможность рассказать Гламиру какую-нибудь лживую историю, чтобы его товарищ поступил именно так, как хочет она. Может быть, Айлин и с ним так же поступила? Раздражаясь все больше, он обошел большой сугроб, закрывавший лестницу. Он будет у моста, чтобы выяснить, где правда, а где — ложь.

— Чего вы там внизу так долго разговаривали? — Гламир стоял с подветренной стороны сугроба и выглядел ужасно замерзшим.

— Она хочет оставить здесь троллей, чтобы они присматривали за этими чертовыми людишками в подвале.

Гламир нахмурился.

— Почему?

— Мы будем сражаться у моста. Она боится, что эти идиоты вооружатся и нападут со спины. По крайней мере, она так говорит. Утверждает, что эта резня после нашего выхода в Нангоге не даст ей спокойно жить, но я не верю ни единому ее слову. Если бы она действительно заботилась о жизнях детей человеческих, то не оставила бы здесь троллей.

Гламир задумчиво почесал бороду.

— В этом что-то есть.

— Ты же помнишь, что сделал Гроц сразу после сражения? Стал жрать! И именно это тролли сделают снова, когда Айлин вернется с нами к мосту. Они устроят в подвале бойню, а люди будут едой на пиру наших победителей. Но Айлин все равно.

— Вот сука эльфийская, — зашипел Гламир. — Ничем не лучше проклятых драконов.

— Мы же поклялись, что нужно положить конец развязанной небесными змеями бойне. И здесь мы можем исполнить свой долг.

— Что ты задумал?

— На костылях ты передвигаешься слишком медленно. Никто не заметит, если ты немного отстанешь на марше. Пока остальные нейдут к мосту, ты останешься здесь и будешь присматривать за троллями. И если они решат зарубить детей человеческих, ты воспользуешься арбалетными болтами, которые мм снабдили наконечниками для убийства драконов.

Гламир покачал головой.

— Мне это не нравится. В принципе, мне эти люди безразличны.

— Посмотри на это с другой стороны, — решительно возразил Галар. — Мы ведь сражаемся не за людей. Мы боремся с драконьим произволом! Если выживут эти дети человеческие, это станет нашей первой победой в войне с драконами, — он увидел блеск в уцелевшем глазу товарища и понял, что победил. Что бы ни случилось у моста, один карлик, у которого есть стрелы для убийства драконов, уцелеет. И это было самое главное.

Освобожденные духи

В лицо Ливианне ударил приятный прохладный ветерок, когда она вышла из светящихся врат в Нангоге. Тропы альвов привели ее на поросший скудной растительностью склон горы. Над ее головой ветер гнал море облаков, застилая небо над узкой долиной.

Над красноватыми скалами свет был поразительно ясен. Эльфийка присела и задумчиво оглядела величественный пейзаж. Она находилась шагах в двадцати над облаками. Глядя на несущиеся мимо облака, на душе у нее становилось спокойнее. Можно было подумать о своих мертвых детях и об Анату.

Что сделали девантары? История ее любви к Пурпурному, судя по всему, была совершенно иной, нежели об этом говорилось в легендах. Ливианна не сомневалась в том, что Анату полюбила дракона. Сама она прекрасно представляла себе неотразимость небесных змеев. Если один из них смотрел на тебя, это ощущалось как величайшее счастье и мучительная тоска одновременно. Счастье — потому что они обратили на тебя внимание, а тоска потому, что нет ничего хуже, чем оказаться недостойным их пристального взгляда. Интересно, чувствовала ли то же самое Анату? Чего они с Пурпурным хотели добиться? И как именно погибли? Кто были те тайные помощники, поддержавшие Ишту в сражении с Анату и Пурпурным?

Эльфийка примирительно поглядела на кольцо умершей верховной жрицы по имени Ияли, которое надела на большой палец левой руки. Остальные ее пальцы оказались слишком тонкими, чтобы удержать его. Погибшая вызывала у Ливианны уважение. Насколько преданным человеком нужно было быть, чтобы броситься в ванну с кислотой?

Нужно вызвать ее дух из тьмы времен. Если верно то, что говорил Вепреголовый, и Уста Богини действительно делила все мысли со своей госпожой, то она знала и об интриге, жертвой которой пали Амату и Пурпурный. Лишь одно существо в Альвенмарке могло сплести подобные чары. Сама она не сумела бы вызвать дух жрицы, погибшей сотни лет назад в другом мире.

Ливианна прислонилась к скале и посмотрела на проносившиеся мимо облака. Она могла бы стоять так до скончания времен, оставаясь пленницей игры природы и своих сомнений. Правильно будет пойти к Золотому и доложить о полученных результатах, решила она. Станет ли она просить его помощи при вызове умершей жрицы к насколько высока тогда будет ее доля в разрешении загадки? Она хотела предстать перед ним, блестяще справившись с заданием, а не с просьбой о помощи.

Эльфийка чувствовала тревогу Зеленых духов, обретших пристанище в ее теле. Она должна отпустить их на свободу. Именно они помогли ей напасть на след. Целую эпоху были они пленниками тех пещер, где девантары прятали половинку сердца Нангог. Утешатся ли они, снова оказавшись в своем мире, даже не имея телесной оболочки?

Ливианна расслабилась, освободила магические путы, наложенные на создания древней богини, сделала глубокий выдох, отпустила духов — и они полетели на волю: бледно-зеленый свет червячками вырывался из ее носа и рта, спиралями вился вокруг ее тела, кружась, поднимался в небо и замирал. На фоне чистого воздуха они были почти невидимы. На несколько ударов сердца Зеленые духи повисели над ней, а затем стали спускаться, словно змеи, скользящие по стволу дерева, снова закружились вокруг Ливианны, образуя плотную спираль.

Ледяной холод окружил эльфийку, и в то же время ее захлестнула эйфорическая уверенность — чувство, которое ей не доводилось испытывать давно. Возможно, это была обыкновенная радость от возвращения к жизни, охватившая ее целиком. Все сомнения улетучились, словно утренняя дымка под лучами набирающего силу солнца.

Ливианна предстанет перед той единственной, кто сможет помочь ей. Той, которая потребует за свою помощь высочайшую цену. Той, которая в своей слепой ненависти наверняка совершенно забыла о том, кому обязана своей жизнью. Перед Махтой Нат!

Зеленые духи полетели прочь, слившись с проносившимися мимо облаками. Какое-то мгновение их свет в белой дымке напомнил далекую зарницу, а затем они исчезли.

Драконница произнесла слово силы, и открылись врата в пропасть между мирами.

Кто заглянет за зеркало

Ишта удивилась, увидев своего брата, Вепреголового, стоявшего на коленях у большого черепа. Давно он не приходил сюда. Всякий, входя в зал для собрании, вынужден был пройти мимо черепа Пурпурного, чтобы никто и никогда не смог забыть о предательстве Анату, равно как и о назначенном ей наказании. Однако никто из братьев и сестер давно уже не останавливался здесь, чтобы послушать безумную болтовню Анату.

Она неслышно прошла через обрамленный по обе стороны рядами колонн зал, ругая про себя заключенное в этих стенах заклинание. Она сама его сплела. Здесь была искажена реальность, перекошены время и пространство. Почти так же, как в том зале для собраний, в который вызвали их всех. Эти заклинания обеспечивали полную защиту от нападений. Даже если башня полностью разрушится, они будут в безопасности, поскольку зал для собраний находился на самом деле вне ее стен, хотя любому могло показаться, что это не так. Даже сама Ишта не могла сказать, где именно они находятся. Слишком чуждой была эта магия, и она никогда не осмеливалась пройти этой дорогой дальше. Возможно, он вел в то место, которое альвы называли Лунным светом.

Череп дракона стоял у противоположной стены, рядом с дверью, ведущей в зал для собраний. Ишта решительно направилась к нему, но, когда она почти дошла до черепа, она снова, как по мановению невидимой руки, снова оказалась у лестницы, ведущей наверх, в этот чертог, ставший гробницей для Анату. Ее темная магия мешала Анату залечить раны, не давала преодолеть шок, и она столетие за столетием переживала один и тот же ужасный миг ранимости и беспомощности, не в силах облечь свои мысли в понятные слова. Если бы ее достали из черепа и отнесли в другое место, возможно, она поправилась бы и поведала тайну смерти Пурпурного. Но никто не решится освободить Анату, разве что ее брат, Вепреголовый.

Ишта знала, как сильно он любил сестру, но именно поэтому она меньше всего опасалась любопытства с его стороны. Слишком велик был его ужас, когда он узнал, что его любимица связалась со старым драконом. Почему он пришел сюда именно теперь, после того, как столько веков избегал Анату?

Ишта решительно во второй раз направилась к черепу дракона. Не шевельнулось ли что-то в глубокой тени глазниц? Может быть, Анату смотрит на нее? Предупреждает Вепреголового?

Ишта снова перенеслась в пространстве. Каменный крестовый свод над ней скрипнул, и на миг ей показалось, что колонны на краю поля зрения отодвинулись дальше.

В третий раз направилась Ишта к драконьему черепу. В этом зале никогда нельзя было знать, сколько раз придется отправиться в путь, чтобы действительно добраться до двери на другом конце зала. Внезапно она оказалась рядом с Вепреголовым, словно совершив огромный прыжок по воздуху. Тот испуганно обернулся к ней, и девантар услышала плаксивый голос Анату:

— За зеркалом… Ищи за зеркалом! Истина там! — Сестра просунула руку между драконьими зубами, каждый из которых был длиной с меч. Она была грязной и покрытой коростой, пальцы скрючились, словно звериные когти, ногти вросли в плоть и потрескались.

— Тебе жаль ее? — с притворным сочувствием в голосе поинтересовалась Ишта.

Вепреголовому потребовалось чуть больше времени для ответа, чем следовало бы.

— Она понесла наказание, соизмеримое со степенью ее предательства.

Он не схватил Анату за руку, которую она так отчаянно тянула к нему. Вместо этого он обернулся к Иште.

— Предательство не прощают, и даже спустя тысячу лет за него необходимо наказывать.

В его словах прозвучала едва уловимая угроза, это заставило Ишту насторожиться. Даже несмотря на то что Анату, как обычно, твердила безумные речи про истину за зеркалом, девантару показалось, что Вепреголовый о чем-то догадывается. Среди братьев и сестер он считался не самым умным. Возможно ли, что он напал на след окружавшей Анату тайны? Но как? Что она упустила? Какой след он смог найти спустя столько лет?

— Твое чувство справедливости делает тебе честь, брат, — с улыбкой произнесла она. — Но давай же направимся в зал для собраний. Нас ждут. Пернатый бегает по залу и квохчет, словно напуганный петух.

Ее вепреголовый брат улыбнулся.

— Да, пойдем. Раскроем тайну.

А это еще к чему? Он имеет в виду поведение Пернатого или что-то еще? Это был не тот легкомысленный, до мелочей знакомый ей брат. Что изменило его? Или это она придает его словам смысл более глубокий, чем кроется в них?

Высокие двери, ведущие в зал для собраний, распахнулись. Это место было жемчужиной ее чар. Почти все братья и сестры помогали ей создать это место, находившееся за пределами установленного порядка вещей, но идея принадлежала именно ей. С этим чертогом она была связана крепче, чем все остальные. Возможно, какая-то часть ее даже стала частью этих стен? В любом случае она не могла войти в зал, не почувствовав недомогания, перераставшего в тошноту по мере того, чем дольше она здесь оставалась и чувствовала на себе причудливое искажение пространства. По комнате бродили колонны, сотканные из светящейся тьмы, борясь со светом, блеска которого было недостаточно, чтобы отбрасывать тень.

— Наконец-то мы все в сборе! — сердито воскликнул Пернатый. — Что вас так задержало?

— Прошлое, — спокойно ответил Вепреголовый. Ишта заметила, что брат бросил на нее быстрый взгляд. Это плохо! Он что-то знает!

Впрочем, Пернатый на его ответ внимания не обратил.

— Дети альвов явились в Нангог, — провозгласил он срывающимся от злости голосом. — Они напали на шедший из Вану караван. Мои люди докладывают о серых великанах, напавших на них, и о подлых низкорослых чудовищах, засыпавших их градом стрел. Значит, они пришли с троллями и, возможно, сейчас уже захватили один из городов в Нангоге. Нужно реагировать! Нужно остановить это вторжение, прежде чем дети альвов закрепятся в Нангоге!

— Тебе не кажется некоторым преувеличением называть Вану городом, брат? — скептическим тоном поинтересовался Львиноголовый. — И какой прок от подобного захвата? Если бы дети альвов проникли в сердце населенных районов, я разделил бы твои опасения. Но Вану… Куда они пойдут оттуда? Вряд ли можно найти более отдаленное место в Нангоге.

— Ты бы не говорил так, если бы захватили один из твоих городов, — резко осадил его Пернатый. — Что ты предлагаешь? Просто ждать и смотреть, что они предпримут дальше?

— Именно. Как раз это я и собирался предложить, — Львиноголовый отошел в сторону, увернувшись от одной из колонн из тьмы, бродивших по залу, делавших его необозримым и придававших ему некоторую жутковатость.

— Империи Цапоте нужны удобрения, добываемые в Вану, — вмешалась Ишта. То, что долгожданная война с Альвенмарком началась, радовало девантара. Она отвлечет братьев и сестер и даст возможность придумать отговорку, если придется, что-то делать с Вепреголовым. — Разве в Цапоте не предсказывают исключительно неурожайный год? Если к тому же не будет хватать удобрений для полей, империю нашего брата ожидает ужасный голод. Я уверена, что небесные змеи знают об этом! Именно поэтому они и атаковали Вану. И в подлости своей они наверняка рассчитывают, что мы не станем помогать брату, поскольку Вану находится слишком далеко от крупных городов и богатых земель, — она с довольным видом огляделась по сторонам и уверенно продолжала: — На первый взгляд Вану действительно не имеет никакого значения. Но если подумать, то он может вбить клин между нами, как союзниками. Если мы не встанем плечом к плечу во время первой же атаки, как мы сможем выиграть войну, которая с этого началась?

Из одной из темных колонн вылетели язычки пламени и из Живого света образовалась фигура статного воина с орлиной головой.

— Отлично сказано, сестра! Я за то, чтобы мы со всей решительностью отреагировали на это нападение. Давайте уничтожим детей альвов в Вану! Пошлем войско, настолько сильное, что они не смогут ему противостоять. Если первый же бой закончится сокрушительным поражением, они трижды подумают, стоит ли совать свой нос к нам и дальше.

Ишту веселила склонность брата к мелодраматичным выступлениям. Он любил их, так же, как и его подопечный, бессмертный Ансур, правитель Валенсии, чей город Зелинунт уничтожили небесные змеи.

— Давайте пошлем большое войско! — потребовал обычно рассудительный Великий Медведь. — Раздавим их!

— При всем уважении к вашей страстности, братья, — прошипела Зовущая Бури, — не стоит забывать и о здравомыслии!

Ишта не любила свою красивую сестру с волосами-змеями. Та с удовольствием стала бы правительницей одной из семи Великих империй, хоть и любила говорить о свободе и независимости. Она так никогда и не смогла смириться с тем, что Ишта заняла место Анату.

— Вы помните, где находится Вану? — продолжала Зовущая Бури. — Пошлите туда мужчин из степей Арама или с юга Валенсии, и детям альвов не придется даже поднимать оружие, чтобы победить их. Нангог сама всех перебьет. Там стоит очень сильный мороз, а по обледеневшим равнинам носятся свирепые бури. Нам нужны люди, привычные к такому климату, и они должны быть подобающим образом одеты для зимней войны.

— Нет, в первую очередь нам необходимо действовать быстро и решительно, — возразил Орлиноглавый. — Это сражение продлится не дольше нескольких часов. Мы проведем своих людей в Вану через Золотую сеть и тут же отступим.

— Тем не менее, осторожность не повредит, — низким голосом пролаял Белый Волк. — Я выставлю для этого похода тысячу степных всадников из Ишкуцы. Они привычны к лишениям и долгим суровым зимам.

— Я пошлю две тысячи друснийцев под предводительством бессмертного Володи, — прорычал Великий Медведь. — Очень крепкие ребята. Без холодов они чувствуют себя не в своей тарелке. Володи можно поручить командование всеми войсками. У него есть опыт ведения боевых действий в зимних условиях.

Ишта вспомнила, что на равнине Куш Володи стоял не на том конце поля битвы, но предпочла не возражать Великому Медведю. Если воинов будет достаточно, сгодится даже такой полководец, как Володи.

Другие девантары тоже предлагали войска. В конце концов пришли к выводу, что друсниец поведет в бой более семи тысяч воинов. Кроме того, все должно было произойти очень быстро. До момента начала атаки отводилось не более двух дней.

Когда собрание закончилось, Ишта отвела в сторону своего брата Длиннорукого, кузнеца, создавшего серебряных львов и многие другие чудеса. Он был низкорослым и настолько уродливым, что девантар с трудом заставляла себя смотреть на него.

— Кажется, былая любовь Вепреголового к Анату снова проснулась.

Ее братец-урод бросил на нее сладострастный взгляд.

— Я тоже подумывал о том, чтобы зайти к ней в драконий череп.

— Он разговаривает с ней, вот что я имею в виду.

Длиннорукий расхохотался.

— Да что разумного он может услышать? Она все так же болтает о том, что нужно что-то поискать за зеркалом. Ему скоро надоест.

— Я удивлена тем, что он вообще подошел к ней. Никто так не избегал Анату, как он. И вдруг — что я вижу, он стоит перед ее черепом и слушает ее бормотание. Нужно проследить за ним.

Брат раздраженно покачал головой.

— Я не могу. Ты хоть представляешь себе, сколько у меня работы? Все эти крылатые львы! Бессмертный Аарон заказал дюжину. И лучшее оружие для войны, планы перестройки поднебесных кораблей, доспехи…

— С каких это пор ты принимаешь заказы детей человеческих? — усмехнулась Ишта.

— Меня заставляет Львиноголовый, да еще тот брат наш, что любит превращаться в пламя. Даже Белый Волк прицепился. Все они думают, что мне достаточно щелкнуть пальцами, и…

Ишта подняла руки, словно бы защищаясь.

— Довольно! Я поняла. Я поговорю с Пернатым. Но я советовала бы тебе тоже выкроить время. Если выяснится, как встретились наша сестра Анату и Пурпурный, это будет стоить головы не только мне, — теперь ей наконец удалось полностью завладеть его вниманием.

— Да как это можно выяснить, спустя столько веков? Мы часто приходили в ее храм, там уже ничего не осталось. Все следы давным-давно стерлись.

— А если мы все же что-то проглядели?

Длиннорукий рассмеялся.

— Тогда проклятый Вепреголовый явно не тот, кто это обнаружит. На это ему не хватит таланта. Впрочем… — Он потер подбородок своими мощными, покрытыми сажей от долгой работы в кузне руками. — Думаю, я могу кое-что сделать. Я позабочусь о том, чтобы мы узнали, если он сунется в храм, — он посмотрел на нее, и глаза его похотливо сверкнули. — Однако тебе придется принять у меня браслет в качестве подарка.

— Зачем?

— Сейчас объясню, — он подошел настолько близко, что она почувствовала на руках его дыхание. — Скучаю по тебе, — прошептал он.

Все эти признания в любви были Иште противны, и она невольно отпрянула на несколько дюймов. Разочарование Длиннорукого было очевидно.

— Еще сорок два дня до следующей Небесной свадьбы, — ликующим тоном произнес он. — Считаю дни.

«Я тоже», — подумала Ишта. Дав ему обещание длиной в вечность, она допустила ошибку. Но он нужен был ей, без него Пернатый не согласился бы на ее план.

— Браслет… — начал Длиннорукий, но Ишта уже не слушала его. Мысленно она перенеслась в прошлое, в тот день, когда она заключила союз, изменивший всю ее жизнь.

Чужими глазами

Золотой выругался. Что произошло? Почему он перестал видеть Айлин? И вообще всех остальных. Остался только этот калека-карлик.

Для заклинания он выбрал двух троллей, чтобы видеть происходящее в Нангоге их глазами. В отличие от кобольдов и карликов, которых могла убить одна шальная стрела, троллей укокошить было непросто. Выбрал он этих двоих еще и потому, что они не отличались особым умом: никто не заметит, если заклинание начнет разрушать их рассудок. Все равно у них мозгов толком и не было.

Однако, возможно, именно в этом и заключалась ошибка. Он все так отлично продумал и теперь совершенно запутался. Почему эти двое остались в городе детей человеческих? Где остальная часть маленькой армии? Очень важно знать, что происходит в Вану. Ему нужны разведчики, чтобы в нужный момент перехватить управление и превратить неминуемое поражение в сокрушительную победу.

Он снова закрыл глаза и сосредоточился на обоих троллях. Прошло несколько ударов сердца. Выкрикнув слово силы, он почувствовал, как стягивается вокруг магическая сеть. Дракон снова глядел глазами троллей. Он не запомнил даже их имен.

Небесный змей видел перед собой унылую обледеневшую площадь, окруженную покосившимися хижинами. В поле зрения показался второй тролль. Губы уродливого великана шевелились, но Золотой ничего не слышал, он мог лишь видеть. Еще он мог говорить устами тролля, разум которого подтачивало заклинание, словно вгрызающийся в плоть червь. Впрочем, ответа он не услышит. Поэтому не стоит и утруждаться.

Тролль опустил взгляд, и дракон увидел карлика. Что такой тип забыл в отряде Айлин? У него не было одной руки, одной ноги к одного глаза. Никакого проку. Что ом делает там, где должны быть только самые лучшие воины?

Золотой тяжело вздохнул и оборвал магическую связь, тянувшуюся в другой мир. Для сплетения подобных чар нужно было очень много сил, и у дракона немного кружилась голова.

Что он может предпринять? Признаться братьям в поражении? Сказать им, что утратил контроль еще до того, как сражение по-настоящему началось? И как это будет выглядеть? Он прекрасно представлял себе злорадство Темного. Если станет известно о случившемся, Перворожденный вернет себе главенство в совете.

Терзаясь от раздражения, дракон протяжно, с шипением вздохнул. Что ж, по крайней мере, он один. Никто не видит его в этот час отчаяния. Он пошлет разведчика, по старой доброй традиции. Того, кому можно слепо доверять, кого убить тяжелее, чем тролля. Наверняка девантары еще не отправили свои войска и его разведчик сможет выйти из звезды альвов неподалеку от Вану и вернуться незамеченным. Долго он оставаться там не будет. Его задача — выяснить, куда подевались Айлин и остальные воины.

Золотой расправил крылья. Лететь нужно было всего полчаса, не больше — чтобы найти своего посланника.

Вторая смерть

Айлин обошла огневые позиции орудий справа и слева от моста, чтобы еще раз удостовериться, что тревожиться не о чем. Все десять копьеметов были нацелены на мост не более трех шагов в ширину. Попытка детей человеческих пересечь его сродни настоящему самоубийству. Вот только разве нельзя ожидать от них абсолютно любой глупости?

Скорее бы закончилась эта проклятая ночь! Она знала, что в это время года дни на крайнем севере очень коротки, но одно дело знать это, и совсем другое — переживать. Обе луны стояли низко над горизонтом, окутывая заснеженный пейзаж ясным серебристым светом и придавая колышущемуся над рекой туману жутковатую ауру.

У копьеметов стояли карлики Айлин. Они почти не разговаривали, просто вглядывались в туман, словно могли пронзить взглядами колышущуюся дымку. Им тоже хотелось, чтобы скорее началось сражение, но приходилось мучиться ожиданием, прежде чем все произойдет. Тем не менее, Айлин чувствовала, что там снаружи что-то есть, и именно это н нервировало эльфийку. Людям нужно время, чтобы донести весть своим правителям, собрать войска и еще раз время, чтобы в конце концов оказаться здесь. Невозможно, чтобы противник стоял на другом берегу реки уже сейчас.

Эльфийка подошла к мосту. Наверное, этот туман не уходят никогда. Видно было не дальше чем на двадцать шагов. Это плохо для копьеметов. Времени на перезарядку почти не остается. Гламир предлагал стрелять не залпами, а один за другим, по команде. Так первый копьемет уже будет перезаряжен к тому моменту, когда последний только совершит выстрел. Хорошее предложение, поскольку для морального духа атакующих будет гораздо хуже, если по ним постоянно будут стрелять смертоносными копьями, чем если в них попадет один-единственный несущий смерть залп. Оставалось лишь надеяться, что они не пошлют этих людей-кошек. Этих не остановит ничто.

Айлин ступила на мост и прошла немного вперед. Старые доски едва слышно поскрипывали под ее ногами. Что-то плескалось в воде. Она бросила взгляд на серую реку, но ничего не увидела. Карлики утверждали, что видели несколько странных рыб. Эльфийка не могла понять, почему небесные змеи просто не послали вперед разведчиков. Важно изучить землю, на которой предстоит сражаться. Есть ли в реке хищные рыбы или другие существа, которых следовало бы опасаться?

Эльфийка развернулась и пошла обратно к берегу. Лучше не думать об этом! Че и его воины лежали в ложбинке на берегу, завернувшись в одеяла, и спали. Тролли сидели неподалеку и дремали. Вахту несли только карлики. Они наверняка справятся со своей задачей хорошо. Этот Галар умница и, кажется, надежный парень. Ему можно доверить охрану, а самой немного прилечь. Совсем скоро у нее совершенно не будет времени для сна.

Скрип за спиной заставил Айлин обернуться. В тумане что-то было. По мосту двигалась фигура ростом с тролля, слегка приволакивая ноги. Неужели тот воин, что пал в сражении у звезды альвов, еще жив? В принципе, это невозможно… С другой стороны, троллей убить не так-то просто. Айлин решила пойти ему навстречу.

— Дарп?

Тролль не отреагировал. Судя по тому, как его отделали, он скорее мертв, чем жив. Возможно, он пришел к ним просто из последних сил.

Фигура вышла из тумана, и Айлин отчетливо увидела кошмарные раны тролля: грудь залита замерзшей кровью, горло разорвано. То, что он при этом держится на ногах, просто чудо.

— Я позову твоих братьев, Дарп, они помогут тебе.

Тролль слегка повернул голову, которая сразу же рывком упала на грудь. На эльфийку смотрели глаза цвета потрескавшегося грязного льда. Когда он наклонился и потянулся к ней своей массивной лапой, Айлин увернулась. Тролль пошатнулся. На удар сердца она испугалась, что он рухнет. Неужели на этом жутком морозе у него остекленели глаза? Теперь в тумане эльфийка разглядела и другие силуэты. Три… нет, четыре. И все они пошатывались так же, как тролль.

— Дарп! — приказным тоном крикнула она. — Что с тобой? Отвечай!

— Твое тело гораздо красивее моего, — послышался низкий голос откуда-то из тумана.

Эльфийка испуганно отступила на шаг.

Дарп поднял голову и пошел за ней, вытянув руки, словно пытаясь схватить ее.

— Я хочу тебя, — прозвучал голос из тумана.

Должно быть, это те самые духи, о которых говорили цапотцы.

— Кто идет? — крикнул с берега Байлин. — Кто с тобой на мосту, командующая?

С безжалостной четкостью луна вдруг осветила рану на горле Дарпа. Она была слишком глубокой, тролль просто обязан был истечь кровью. С такой раной не выжить никому, даже троллю.

Айлин пригнулась, увернулась от цепкой лапы, отскочила в сторону, схватила левой рукой кожаный ремешок, державший набедренную повязку тролля, подтянулась и изо всех сил нанесла удар правым локтем в нервный узел прямо под третьим позвонком. Ощущение было такое, словно она ударила лед. Дарп даже не шевельнулся. Любой другой тролль беспомощно рухнул бы на колени, беспомощно дрыгая руками и ногами. Любой, но не мертвый тролль, чье тело почти превратилось в лед!

Дарп схватился левой рукой за правое плечо, чтобы поймать эльфийку, но Айлин уже соскользнула по его спине вниз. Легко пружиня, она приземлилась на ноги и уставилась на вышедшего из тумана человека-ягуара с проломленной грудной клеткой. За ним следовал носильщик, которому тролль оторвал правую руку.

Айлин взвесила свои шансы на победу: с восставшими мертвецами она не справится одними только пинками да ударами локтями. Она перебежала мост и крикнула карликам:

— Подготовить копьеметы!

Кожаные тенты, защищавшие смазанную механику механизмов от мороза, тут же полетели в сторону.

Спрыгнув на берег, Айлин крикнула:

— Стреляйте в тролля!

Галар вопросительно поднял брови.

— В нашего союзника?

— Стреляйте! — решительно приказала та.

Копьеметы нацелились в Дарпа, которого теперь видели все.

— Орудие один! — крикнул Галар. — Пли!

Металлически запела тетива, лук разрядился, метнув копье в сторону моста. Для стабилизации в полете все снаряды для копьеметов имели оперение, покрывавшее последние десять дюймов древка, как и стрелы лука. Айлин увидела, как вращается вокруг своей оси копье в полете. Казалось, время замедлилось, она подмечала все до последней мельчайшей детали: кристаллики льда, отрывавшиеся от оперения и блестевшие в лунном свете, полированный, вращающийся вокруг своей оси наконечник копья.

Копье попало Дарпу в живот. Сила удара заставила тролля пошатнуться. Его массивные руки взметнулись, и на миг показалось, что он вот-вот рухнет на шедшего за ним цапотца, но тут же выровнялся.

По рядам карликов у орудий пробежал шепоток.

— Что это? — удивился Галар.

— Наша погибель, если мы не остановим его!

— Второе орудие! Пли! — заорал карлик. — Третье орудие! Целься выше! Целься в голову!

— Что вы делаете! — взревел подошедший к эльфийке Гроц. За его спиной раздался рев рассерженных троллей, которые проснулись и теперь видели, как в их брата летят копья.

Второе копье угодило Дарпу прямо под правое плечо. Его развернуло, он сделал полупируэт и рухнул навзничь. Шедший за ним цапотец продолжал идти как ни в чем не бывало.

— Это уже не ваш брат! — крикнула троллям Айлин. — Злые духи льда захватили тела погибших и теперь хотят уничтожить живых.

Незаметно подобравшийся к ним Че поглядел на нее с удивлением.

— Так я и думал. Если на миссию отправляют драконников, они не просто заведут тебя в дерьмо, нет, это обязательно должна быть огромная куча дерьма.

— Меч! — резко приказала Айлин.

Тролль-мертвец снова поднялся на ноги. Оба копья пробили навылет его массивное тело, их наконечники торчали из спины на целый фут, но это его не останавливало. Пошатываясь, он продолжал брести прямо на копьеметы.

Че обнажил меч, который носил за спиной, протянул ей рукоятью вперед. Меч работы карликов, хорошо уравновешенный. Голая сталь и яростная атака, возможно, помогут снова успокоить мертвеца.

. — Третье орудие! Пли! — орал Галар. В воздух взметнулось копье. На этот раз оно пролетело мимо цели.

— Не стрелять! — приказала Айлин и побежала. — Только если я упаду.

Дарп почти пересек мост.

— Этот мой! — Под тяжелыми шагами Гроца, последовавшего за Айлин, задрожала земля. — Мой бой! — И с этими словами он взмахнул булавой, пытаясь обогнать Айлин.

Эльфийка с радостью пропустила его вперед, остановилась и открыла Незримое око. Тело тролля окружала колышущаяся аура темно-лилового цвета, родившаяся из ярко-красного гнева и иссиня-черной столетней тоски. Сильнее всего аура полыхала вокруг головы тролля. Айлин оглядела мост. Остальные фигуры тоже окружал темно-лиловый ореол. В том мире, который эльфийка видела Незримым оком, не было тумана. Она отчетливо увидела новые и новые фигуры, приближающиеся к мосту. Восстали дюжины мертвецов. Казалось, они ждали, пока сразится их передовой отряд.

Яростный крик заставил Айлин оборвать заклинание. Гроц колотил булавой по Дарпу. Его бывший товарищ поднял руку, защищаясь.

Эльфийка услышала хруст ломающихся костей, когда тяжелое оружие ударилось о руку. Она подбежала к Дарпу и вонзила меч под левое колено, однако, несмотря на то что Айлин почувствовала, как клинок входит в плоть и упирается во внутреннюю сторону коленной чашечки, тролль не издал ни единого звука, и пошатнулся только тогда, когда в него угодил еще один удар булавы Гроца.

Мертвый цапотец попытался ударить Айлин оставшейся когтистой лапой по лицу. Эльфийка выпустила меч, уклонилась и ударила человека-ягуара в сгиб локтя, так что рука с оружием согнулась и когти стали указывать на его лицо. Резкий короткий удар в локоть воина — и он вонзил свои когти в свое же лицо. Послышался булькающий звук Один из когтей через глаз вошел внутрь головы.

Над мостом пронесся вихрь, подхватив подол платья Айлин. Цапотец рухнул на землю, как подкошенный. Эльфийка прошептала слово силы и снова открыла Незримое око. Аура человека-ягуара исчезла, лишь несколько слабых силовых линий соединяли его с сетью всех вещей. Теперь он был действительно мертв. Что бы ни вселилось в него, оно ушло.

Но было еще много других!

Гроц запыхтел. Айлин заморгала, не осмеливаясь снова переводить взгляд на мир. На миг она почувствовала, что ослепла — как же глупо применять подобное заклинание в самой гуще сражения!

Дарп рухнул на колени и обхватил руками ноги Гроца.

— Размозжи ему череп! — крикнула Айлин. Она знала, что по какой-то причине тролли боятся разрушать черепа, особенно себе подобных. Они опасались, что дух такого воина неустанно будет преследовать их. Казалось, будто Дарп пытается укусить своего командира за ногу, в то время как Гроц то и дело колошматил булавой по плечам воина в надежде, что тот его наконец отпустит.

За спиной у Гроца возникла маленькая фигурка. Его ауру нельзя было спутать ни с кем. Золото и пурпур, теперь с отчетливой примесью холодной синевы, цвета страха. Это был Че, предводитель кобольдов.

— Бери арбалет и стреляй в тех, кто идет оттуда, целься в голову. Их можно остановить только так. Я помогу тебе, как только вытащу меч.

Айлин увидела, что синева усилилась еще больше, но Че удалось преодолеть страх. Он направился к жутким фигурам, поднял оружие к плечу, его руки еще дрожали, когда он выстрелил в первый раз.

Айлин опустилась на колени рядом с Дарпом, схватилась за рукоять меча. Ей пришлось надавить на нее как на рычаг, несколько раз опустить и снова поднять, чтобы высвободить клинок, но Дарп, кажется, совершенно ничего не замечал. Он был целиком и полностью поглощен борьбой с Гроцем и, судя по всему, боли не испытывал.

Наконец меч работы карликов освободился. Айлин приставила оружие к шее тролля. В том месте, где позвоночник переходил в череп. Одним ударом кулака по круглой рукояти оружия она вогнала клинок в мозг, и тролль тут же рухнул навзничь, а эльфийка снова почувствовала порыв ледяного ветра, совсем как тогда, когда она победила цапотца.

— Они отступают! — воскликнул Че, и в голосе его слышалось облегчение. — Я обратил их в бегство!

Айлин перестала поддерживать заклинание, позволявшее ей смотреть на магический мир. В течение одного удара сердца она чувствовала себя растерянно. Даже серебристый свет уходящего полнолуния казался ей неприятно ярким. Затем эльфийка снова обрела способность видеть четко. Перед ней стоял Гроц, великан, ростом более трех шагов, один из самых могучих воинов своего народа, и на лице его застыла маска ужаса. Ручейки крови стекали ему на грудь, на бедре красовались круглые раны от укусов.

— Хорош орать! — рявкнул тролль. — Это не победа!

Было видно, что Че ужасно обиделся, но возражать Гроцу не осмелился.

— Столкните убитых в реку, — устало приказала Айлин. — Пусть вода унесет их в море, на поживу морским чудовищам, — она пристально поглядела на тролля. — И на этот раз вы не станете воздавать дань героям, съедая их части. Эти тела были одержимы. Я не знаю, не легче ли врагу находить вас, если вы съедаете их плоть, — перевела взгляд на Че. — Или если вы красите шапки в крови мертвых.

— Да что здесь вообще происходит? — несмотря на победу, Че вел себя не столь высокомерно, как обычно.

Айлин вонзила меч работы карликов в доску моста прямо перед ним.

— Твое оружие.

Они вернутся? — Теперь вопрос задал Гроц.

— Если они глупы — да, — спокойно ответила Айлин. Теперь мы знаем, как их убить, и победим их снова.

С этими словами она вернулась в лагерь на берегу. На миг драконница задумалась, Не отказаться ли от сражения за Вану, пока еще есть время отступить. Сражаться в таком месте, где мертвые восстают и продолжают драться — сущее безумие. Но она знала, что скажет Золотой и другие небесные змеи. Они здесь не для того, чтобы победить. Они лишь наживка. Давно уже решено, что их должны заглотить.

Город мертвых детей

— Подъем, девочки! — Крики Киры сопровождались ударами по большой пустой суповой кастрюле. — Подъем!

Шайя выбралась из одеял, первым делом ощупала подушку, в которую зашила травы. Женщины здесь были вороватыми, как сороки! Облегченно вздохнула, увидев, что все на месте. Хорошо, поскольку она поклялась себе вести себя сдержанно. Если во время драки она воспользуется своими умениями, об этом узнает Аарон. Нужно вести себя тише воды, ниже травы. Постепенно она начинала понимать, что было ошибкой присоединиться к войскам Арама, но ей хотелось хотя бы сражаться за то же дело, что и ее возлюбленный.

— Ну, проснулись наконец? — кричала Кира. — Поднимайте свои задницы с одеял! Только посмотрите, кто к нам пришел. Рядом со мной стоит настоящий красавец, и он очень хочет утащить парочку из вас.

Ее слова сработали. Назывались они швеями, кухарками или прачками, выполняли всю ту мелкую работу, без которой войско на самом деле продвигаться вперед не может. Но за это им платили настолько плохо, что на жизнь не хватало. Почти все в ночные часы старались заработать пару медяков, продавая свое т