Роббинс История экономической мысли 2013 [Сергей Редькин] (fb2) читать онлайн

- Роббинс История экономической мысли 2013 2.74 Мб, 532с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Сергей Владимирович Редькин

Настройки текста:






65.02 Р581

УДК 330.8 ББК 65.02 Р58

Роббинс, Л.

Р58 История экономической мысли: лекции в Лондонской школе эконо-

мики / пер. с англ. Н.В.Автономовой под ред. В. С.Автономова.— М.:

Изд. Института Гайдара, 2013.— 493 с.

ISBN 978-5-93255-365-7

Наибольшую известность Лайонелу Роббинсу (1898-1984) принесли его работы по

экономической теории, методологии и анализу экономической политики. Во время

Второй мировой войны он возглавлял экономическую часть кабинета Уинстона Черчилля,

а после ее окончания долгое время руководил газетой «Financial Times». Как историк

экономических идей он может сравниться с Йозефом Шумпетером.

Публикуемые лекции, читавшиеся в Лондонской школе экономики в 1979~1981 годах и

записанные на магнитофон внуком Роббинса, показывают его глубокое знание истории

экономической мысли, заразительную увлеченность предметом, красноречие и остроумие.

В лекциях освещаются экономические идеи многих мыслителей, начиная с Платона,

Аристотеля и Фомы Аквинского. Роббинс подробно останавливается на работах Адама

Смита, Томаса Мальтуса, представителей классической политической экономии, Карла

Маркса и Альфреда Маршалла. Лекции объединены убежденностью Роббинса в том, что

современные институты и общественные науки невозможно по-настоящему понять без

осознания идей, стоявших за их развитием.

УДК330.8 ББК 65.02

© Издательство Института Гайдара, 2013

Copyright © 1998 by Princeton University Press

ISBN 978-5-93255-365-7

Содержание

Предисловие • 9

Введение• 12

А. ИСТОКИ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Лекция 1. Введение —Платон • 33 Лекция 2. Платон и Аристотель • 47 Лекция з. Фома

Аквинский и схоласты • 6i Лекция 4- Памфлетисты о деньгах (Орезм, Воден,

«У. С.»)-73

Лекция 5- Памфлетисты: меркантилизм (Малин,

Мисселден, Ман) • 86

Лекция 6. Сэр Уильям Петти • 98

Лекция 7- Чайлд и Локк (процент) • П2

Б. СТАНОВЛЕНИЕ СИСТЕМНОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Лекция 8. Кантильон • 123

Лекция 9- Кантильон (окончание)—физиократы • 135

Лекция ю. Физиократы—Тюрго • 147

Лекция п. Локк и Юм о собственности —

Юм о деньгах • 158

Лекция 12. Юм о проценте и торговле —предшественники

Адама Смита • 170

Лекция 13. Общий обзор намерений Смита —«Богатство

народов»: аналитическая часть (I) • 183

Лекция 14. «Богатство народов»: аналитическая

часть (II) -193

Лекция 15. «Богатство народов»: аналитическая

часть (ill) —экономическая политика (l) • 206

Лекция i6. «Богатство народов»: экономическая

политика (II) • 2ig

В.КЛАССИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ XIX ВЕКА

Лекция ij. Общий обзор — Мальтус о населении • 235

Лекция i8. Ценность и распределение: происхождение —

аналитическая часть (I) • 247

Лекция ig. Теория ценности и распределения:

аналитическая часть (П) • 258

Лекция 2О. Теория ценности и распределения:

аналитическая часть (ill) • 268

Лекция 21. Равновесие во всей экономике • 279

Лекция 22. Международная торговля • 2до

Лекция 23. Джон Стюарт Милль • 301

Г. ПРОЧИЕ ЭКОНОМИСТЫ СЕРЕДИНЫ XIX ВЕКА

Лекция 24- Милль (продолжение)—Сен-Симон

и Маркс • 315

Лекция 25. Маркс (продолжение)—Лист

и историческая школа • 324

Д. НАЧАЛА СОВРЕМЕННОГО АНАЛИЗА

Лекция 2б. Историческая школа (продолжение) —

Предвестники перемен: Курно, фон Тюнен и Рэ • 337

Лекция 27- Маржиналистская революция (I):

Джевонс • 349

Лекция 28. Маржиналистская революция (П): Джевонс

и Менгер • 360

Лекция 29. Маржиналистская революция (Ш): издержки

(Визер) — ценообразование факторных услуг (Визер,

Кларк, Уикстид) • 371

Лекция з<э. Теория капитала: Бём-Баверк и Фишер • 381

Лекция 31. Вальрас —Парето • 392

Лекция 32. Маршалл • 402

Лекция 33- Деньги: Фишер, Маршалл, Виксель • 414

Послесловие. Дальнейшая эволюция предмета • 425

Список литературы • 441

Приложение А. Список книг для чтения

Лайонела Роббинса • 447

Приложение Б. Труды Роббинса по истории

экономической мысли • 463

Библиография • 47°

7 Памяти леди Роббинс (1896-1997)


Предисловие

9 БЛЕСТЯЩИЕ лекции, собранные в этой книге, не нуждаются в представлении, а

кропотливый труд работавших над ними редакторов — в комментариях. Зачем же я пишу это

предисловие, что ценного я надеюсь добавить к содержанию книги? Дело в том, что мне, как и

многим другим до и после меня, когда-то повезло сидеть в аудитории и слушать, как эти лекции

читает их автор, выдающийся человек, мой учитель, а впоследствии и близкий друг. Любой, кто

прочтет эти лекции, несомненно оценит по заслугам их стиль, объем охваченного материала,

ослепительно яркий ум их автора и то стимулирующее воздействие, которое они оказывают на

читателя. Я могу только попытаться рассказать о том незабываемом опыте, который получил,

слушая эти лекции из уст автора.

Главной составляющей этого опыта был сам лектор. Высокий, крупный, осанистый, он обладал

гулким голосом и львиной гривой, которые заставляли всех его студентов изумляться тому, как

счастливо соединились в нем гены его предков. Назвать его сильной личностью означало бы ни-

чего не сказать о его характере. Студенты постоянно бессознательно копировали его стиль,

характерные черты и особенности речи, принадлежавшие прежнему веку, не столь

механизированному, как нынешний. Однако при ближайшем знакомстве любому становилось

понятно, что Роббинс не был властным человеком. Он обладал отличным чувством юмора и был

прекрасным рассказчиком. Он был неизменно добр и заботлив, особенно по отношению к моло-

дым людям и особенно в отсутствие свидетелей его добрых поступков. Но больше всего в нем

поражали владение языком, ясность ума и потрясающая эрудиция, которой сопутствовала

изумительная память.

9

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Чтобы проиллюстрировать эти черты, я расскажу одну историю, хотя мог бы привести их множество.

Как это иногда случалось, я обедал с Лайонелом, и к нам присоединился Гарольд Ласки. Я занимал в то

время должность ассистента преподавателя, столь низкую, что в США у нее даже нет эквивалента.

Вскоре разговор перерос в оживленную дискуссию о каких-то малоизвестных авторах XIX века и их

еще менее известных критиках того же периода; я понятия не имел ни об одном из них. Однако я не

был обречен на роль немого слушателя. Время от времени по ходу беседы, высказав какую-либо

мысль, Лайонел поворачивался ко мне и спрашивал: «Не так ли, мой дорогой Уильям?» Затем он делал

паузу, достаточно долгую для того, чтобы я мог что-то сказать, если хотел, но недостаточно долгую

для того, чтобы поставить меня в неудобное положение, если мне нечего было сказать.

Он знал бесконечно много, помимо экономической теории, об изящных искусствах, опере, литературе

и истории, однако тот объем информации, которым он располагал в области экономической науки,

поистине поражал. Значительную часть этих знаний он изложил в своих лекциях. Эти лекции читались

в большой аудитории, называвшейся «старый театр», комнате, обшитой темными панелями, слабо

освещенной и весьма слабо отапливаемой. Я учился в Лондонской школе экономики в 1946-1949 годах,

сразу после окончания Второй мировой войны. Лондон еще хранил следы разрушительных бомбежек.

Топлива и еды было мало, и они строго дозировались. Студенческая братия, наряженная в

поношенную одежду, полученную по карточкам, являла собой толпу, неряшливую настолько,

насколько только можно себе представить. Однако все невзгоды забывались, когда студенты и

аспиранты слушали, зачарованные, гулкий голос лектора, который оживлял не только идеи, но и дух

наших предшественников в сфере экономического анализа.

Во время моих более поздних визитов в Лондон Роббинс обычно водил свою очаровательную жену,

личность не менее сильную, чем он сам, а также мою жену и меня заодно в Национальную галерею

воскресным утром, когда музей был закрыт для посетителей, но открыт для него как члена

попечительского совета. В один из последних таких походов он пожаловался мне, что ему начала

изменять память.

ю

ПРЕДИСЛОВИЕ

Затем мы отправились бродить по галерее, и какая бы картина ни. привлекла мое внимание, он

неизменно сообщал, как она была приобретена в коллекцию музея, известен ли ее первый владелец и

кто он, рассказывал о состоянии картины и о том, какие слои обнаружило на ней рентгеновское

исследование.

Защитив диссертацию в Лондонской школе, я отправился в Принстонский университет вести

собственный семинар по истории экономической мысли и занимался этим около двадцати лет.

Получив экземпляр этой книги от семейства Роббинсов, которые и сегодня остаются моими близкими

друзьями, я задумался о том, насколько полезной она может оказаться для меня сегодня. Я наугад

открыл том и попал на главу о Мандевиле, в которой Лайонел хвалит стиль и мудрость этого

пришельца из иной страны (Голландии) и иной научной области (медицины). Меня охватило столь

сильное желание перечитать Мандевиля, что следующие несколько недель я наслаждался,

самостоятельно убеждаясь в верности этих наблюдений одного блестящего ума за другим.

В последние годы все письма, которыми обменивались я, Лайонел и его жена Айрис, неизменно

заканчивались словами «с любовью». Надеюсь, что сумел в своем предисловии передать какую-то

часть этого чувства.

Уильям Дж. Баумолъ

Введение

ЭТИ ЛЕКЦИИ, которые впервые издаются в печатном виде, Лайонел Роббинс читал в Лондонской

школе экономики в igj<)-i()8o и 1980-1981 годы.

В Великобритании XX века Лайонел Роббинс был одним из гигантов в области университетского

образования вообще и в области экономической теории в частности. Он сделал выдающуюся

политическую карьеру, став экономическим советником правительства, а также добился успеха

как покровитель искусств, журналист и реформатор системы высшего образования1. Возможно,

Роббинс лучше известен в экономической науке благодаря своей работе в области экономической

теории и методологии (отметим работу «Эссе о природе и значении экономической науки», К)32) и

в области теории экономической политики, но Роббинс к тому же был ведущим английским

историком экономической мысли. Он написал основополагающие труды по нескольким темам.

Среди них «Теория экономической политики в английской классической политической экономии»

(1952)1 «Роберт Торренс и эволюция классической экономи-

1. См.: Lionel Rabbins, Autobiography of an Economist (London: Macmillan, 1971), а также биографические и прочие материалы в: D. P.

O'Brien, Lionel Rob-bins (New York: St. Martin's Press, 1988) и «Lionel Charles Robbins, 1898-1984», Economic Journal 98 (March 1988): 104-125; MarkBlaug, Great Economists since Keynes (Totowa, N.J.: Barnes & Noble Books, 1985); МаркБлауг. юо великих экономистов

после Кейнса. СПб.: Экономическая школа, 2008; T.W.Hutchison, Robbins, Lionel, in D. L. Sills, ed., International Encyclopedia of the Social Sciences, vol. 18 (New York: Free Press, 1979); M. Peston, «Lionel Robbins: Methodology, Policy and Modern Theory», in J. R. Shackle-ton and G. Locksley, eds., Twelve Contemporary Economists (London: Mac-milian, 1981); B. A. Carry, «Robbins, Lionel Charles», in J. Eatwell, M.

Mil-gate, and P.Newman, The New Palgrave: A Dictionary of Economics, vol. 4 (London: Macmillan, 1987).

12

ВВЕДЕНИЕ

; Ческой науки» (1958)* «Теория экономического развития в истории экономической мысли»

(1968) и «Эволюция современной экономической теории» (197°)-

Существует несколько знаменитых курсов лекций по истории экономической мысли. К наиболее

известным и уважаемым принадлежат лекции Уэсли К. Митчелла, прочитанные в Колумбийском

университете, Джейкоба Вайнера в Чикаго и Принстоне, Йозефа Шумпетера в Гарварде, а также

Эдвина Р. А. Селигмена в Колумбийском университете. К ним же принадлежат лекции,

прочитанные Лайонелом Роббинсом в Лондонской школе экономики. Эти лекции, равно как и

печатные работы Роббинса, повлияли на многих, если не на всех, ведущих историков

экономической мысли следующего поколения в Англии и других странах.

Приведенные в этой книге лекции, читавшиеся Роббинсом, когда ему было уже за восемьдесят,

производили на аудиторию неизгладимое впечатление. Роббинс обладал недюжинной эрудицией и

ораторским даром, а кроме того, мотивацией, для того чтобы преподавать свой любимый предмет

интересно и основательно. Его лекции являются образчиком точности, яркости и красоты

изложения. Однако это всего лишь лекции —они ограничены манерой изложения, временными

рамками и языковым стилем, в них опущено немало содержательной информации и подробностей.

Если бы Роббинс писал трактат, он написал бы совсем другой текст, хотя лекции в некоторой мере

представляют его мнение по тем вопросам, которые он освещает.

Из лекций Роббинса можно многое узнать об истории экономической мысли. Хотя они, возможно,

и не лучшее пособие для человека, только начинающего знакомиться с этой областью, это все

равно полезное и интересное чтение. Наибольшую ценность лекции имеют для тех, кому ин-

тересен либо Роббинс сам по себе, либо его манера преподавать историю экономической мысли и

его интерпретация различных спорных вопросов.

История экономической мысли не пишет себя сама. Экономика, развитие экономической мысли и

экономической науки как профессиональной дисциплины, равно как и рассказ об истории этого

развития, являются социально творимыми артефактами, поэтому читателю будет интересно

узнать, как творил историю экономической мысли Роббинс.

13

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

В первой лекции Роббинс рассказывает о своем предмете и о том, как он планирует его излагать.

Роббинс считает, что история экономической мысли может быть полезна как для понимания того,

что происходит в современном мире, так и для понимания интеллигентной беседы на

экономические темы. Хотя история естественных наук не слишком важна для понимания

современной физики и биологии, об экономической науке нельзя сказать того же. «Современные

институты и современное мышление пронизаны наследием прошлого, и знать, как родилась та или

иная идея, какие перипетии она претерпела, внутренне, в ходе развития предмета, и внешне, в

смысле влияния, оказанного ей на теории об обществе, как она изменилась сегодня, какой смысл

имеет в ежедневном общении»,—все это важно для того, чтобы иметь глубокое, а не

поверхностное понимание происходящего. В связи с этим Роббинс весьма к месту использует

цитаты из Марка Паттисона и Джона Мейнарда Кейнса: «Я бы настаивал, что современные идеи в

области экономического анализа сложно понять, не имея некоторого понимания о том, как они

развивались»,—говорит он. Один из примеров, которые приводит Роббинс, это политика laissez-

faire, и в нескольких своих публикациях, особенно в «Теории экономической политики в

английской классической политической экономии», он существенно расширяет наше понимание

основ экономической роли правительства. Если бы те, кто сегодня спорят об этой политике, были

лучше ознакомлены с фактами, которые приводит Роббинс в своей работе, их дискурс был бы куда

глубже и утонченнее, и меньше страдал бы от идеологических манипуляций, чем теперь. Нужно

понимать, что глубокий дискурс не предполагает изначальных допущений относительно того, чьи

интересы имеют больший вес в правительственной политике; он просто проясняет природу

изменений политики.

Далее Роббинс рассказывает о том, как будет излагать свой предмет. Он отстаивает широкий

подход, рекомендуя избегать крайностей: не выдавать экономические идеи за побочный продукт

современных социоэкономических условий, но и не обращаться с ними как с единственными

примерами чистой теории. В качестве примера такого подхода Роббинс приводит Давида Рикардо,

идеи которого стимулировали насущные проблемы его времени, но который

Ч

ВВЕДЕНИЕ

рассматривал их как чисто абстрактную теорию, «теорию, более чистую и более отстраненную от

окружающей действительности, чем у любого другого экономиста, не считая современных

математических экономистов». Роббинс также следует широкому, или эклектическому, подходу к

организации своего курса: «Я пойду своим путем — иногда буду говорить о доктрине, иногда о

людях, иногда о периодах». В том же, что касается возможности ученого «беспристрастно

рассматривать проблемы, столь тесно связанные с его интересами и повседневной жизнью»,

Роббинс солидарен с Гуннаром Мюрдалем, который считает необходимым разоблачать свою

необъективность, как только заметишь ее. Организация и содержание лекций отражают Роббинсо-

, во понимание того, что такое экономическая теория и эко-,хномика. Как и большинство

экономистов мейнстрима, Роббинс фокусирует свое внимание на обмене, ценообразо-У вании

(ценности) и распределении ресурсов, а следователь-i но, на ценовом механизме и

функционировании чисто концептуальных рынков. Более широкие соображения, такие как

организация экономической системы и контроль за ней, отношения между теорией знания и

социальной политикой, а также проблема порядка (отношения между свободой и контролем,

непрерывностью и изменениями, иерархией и равенством), теории, которые были центральными в

работах таких экономистов мейнстрима, как Фрэнк X. Найт и Джозеф Дж. Спенглер, зачастую

затрагиваются Роббинсом лишь походя. Например, рассматривая Платона и Аристотеля, Роббинс

концентрируется на проблеме коммунизма среди правителей-стражей и на рабстве, хотя

упоминает и более широкие последствия распределения труда, а о Риме говорит, что в нем не

было никакой существенной экономической мысли. Несмотря на это, вопросы правосудия (что

Роббинс признает), системной организации и контроля бурно обсуждались как в Афинах, так и в

Риме, и Платон с Аристотелем известны как представители разного отношения к проблеме знания

как основы политики (проблема идеализма и реализма).

Таким образом, подход к истории экономической мысли зависит от понимания лектором предмета

экономической науки. Когда Роббинс рассказывает о древних авторах как о предвестниках

экономической науки в исторической лите-

;!' 15

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ратуре и моральной философии, вместо того, чтобы рассматривать самостоятельную раннюю

экономическую мысль, он явно отождествляет экономическую мысль с современным

мейнстримом, несмотря на то что экономическая теория после XVIII века всегда была

разнообразна и включала немало ортодоксальных и гетеродоксальных школ и отдельных авторов.

Тема предвестников в истории экономической мысли во многом типична для либерального

подхода2. Идеи прошлого в основном оцениваются по тому, насколько они значимы в отношении

к современной экономической теории, причем к ее более или менее единственной вариации.

Ранняя экономическая мысль занималась вопросами, которые неоклассические теоретики не

считают собственно вопросами экономической науки, хотя эти проблемы были основными для

марксистов, представителей австрийской школы и экономистов-институционалистов, а иногда и

для самого Роббинса (например, в работах «Теория экономической политики в английской

классической политической экономии» (1952); «Роберт Торренс и эволюция классической

экономической науки» (1958), «Политика и экономика: работы по политической экономии»

(1963); «Теория экономического развития в истории экономической мысли» (1968); «Эволюция

современной экономической теории» (1970), а также «Политическая экономия: прошлое и на-

стоящее» (197^))- Несмотря на это, Роббинс признает, что «экономическая теория и то, что я

называю политической экономией, пошли разными путями» и что сам он больше интересуется

вопросами, изложенными в «Основах политической экономии» Джона Стюарта Милля —хотя он

также отмечает, что Миллева работа «Некоторые нерешенные вопросы политической экономии»

является «экономической наукой в строгом смысле слова, в узком смысле слова».

Мнение Роббинса о сути экономической науки можно определить по тем выражениям, которые он

использует, переходя от рассказа о Юмовой теории собственности к его

2. «Литовский» либеральный подход анализирует историю экономической мысли с точки зрения ее прогресса от ошибочных

идей к истинным. Идеи прошлого считаются важными только в сравнении с современными идеями, они не рассматриваются

самостоятельно в том историческом контексте, в котором развивались.

ВВЕДЕНИЕ

теории денег. Довольно подробно рассказав о теории собственности Локка и еще подробнее (с

длинными цитатами) о Юмовой теории собственности, он говорит: «Вклад Юма в аналитическую

экономическую науку, а не в основы политической экономии, о которых мы говорили до сих

пор. .» Еще более явно он выражает свою позицию несколько раньше, перед рассказом о Локке,

когда говорит, что собирается «начать с размышлений Юма о собственности, а потом перейти к

более аналитическим частям тех его эссе, в которых говорится об экономических вопросах».

Роббинс не случайно повторяет эту мысль. Некоторые сказали бы, что теория собственности,

столь фундаментальная для организации экономики и контроля за ней, действительно является ча-

стью экономической науки, даже «аналитической» экономической науки. В любом случае все это

мы говорим только для того, чтобы лучше понять Роббинсово видение экономики и влияние этого

видения на то, что и как он рассказывал студентам.

Иногда Роббинс демонстрировал свое напряженное отношение к подобным вопросам. Что,

например, мы должны думать, когда он говорит: «Притом что Джевонс занимает очень высокое

положение в истории экономического анализа, еще больших успехов он добился в области

общественных наук в целом?» Ответ можно предположить по его словам, сказанным чуть позже:

«С вашей точки зрения (не с точки зрения этих лекций), у Джевонса есть четыре важнейшие ра-

боты.. ». Такое ощущение, что Роббинсу нелегко ограничивать содержание своих лекций

заданными рамками, но он делает это, чтобы они не разрастались чрезмерно. Похоже, что

разделение на аналитическую экономическую теорию (которую иногда он приравнивает к

экономической теории вообще) и политическую экономию, прикладную экономическую теорию,

общественные науки и так далее нужно были ему в основном для сохранения этой компактности,

так что его уточнения можно не принимать всерьез, с научной точки зрения. Роббинс однажды

произносит и многократно подразумевает следующее: «Все это я игнорирую как выходящее за

рамки того предмета, который я вам читаю». Конечно, стремление к компактности влияет на то,

как организованы лекции Роббинса, и до некоторой степени на их содержание. Тем не менее,

обсуждая Визерову теорию вме-

17

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

нения, Роббинс утверждает, что «социальные и моральные обстоятельства», хотя это и очень

«скучно», могут быть существенны и важны для того, чтобы сделать вывод о причине события.

Аналогичное замечание он делает в лекции по теории предельной производительности:

Представьте, что вы говорите очень умному работнику, который получает очень маленькую зарплату, что его

зарплата определяется его предельной производительностью и потому справедлива. Этот умный, но

зарабатывающий мало человек мог бы вам ответить: «Я согласен, что получаю вознаграждение согласно

предельной ценности моего продукта для работодателя, но вы не объяснили причин, по которым моя предельная

производительность так низка; вы ничего не сказали о том, почему мои родители не смогли накопить капитал,

который позволил бы сделать мою предельную производительность выше, не говоря уже обо всех

институциональных причинах, которые мешают моей мобильности, широте возможностей и доступу к местам,

где заработная плата, определяемая предельной производительностью, выше».

Это, я думаю, ставит крест на предположении Дж. Б. Кларка3.

3- Этот отрывок перекликается с работой «Эволюция современной экономической теории», в которой Роббинс пишет: «В связи с этим

я хотел бы здесь и сейчас отречься от некоторых способов применения этого анализа. Иногда утверждалось,—главный виновник этого,

скорее всего, Дж. Б. Кларк —что доказательство того, что в конкурентной среде производственные агенты получают плату согласно

ценности своего предельного физического продукта, является также доказательством того, что подобная система справедлива. Это, конечно, совершенно nonsequi-tUTt кроме того, такой вывод может и, скорее всего, будет применяться пристрастно. Прежде чем

начинать обсуждать справедливость распределения, мы должны исследовать условия: распределение собственности, доступность

необходимого образования, доступ к информации и так далее, которые приводят к тому, что человек производит именно такой

предельный продукт, какой производит, а для этого нам понадобится учесть множество обстоятельств, не входящих в рамки предмета

того анализа, который я обсуждаю. Однако нужно отметить, что ведущие сторонники этой идеи, не считая фон Тюнена, таких

утверждений не делали. Если вспомнить Маршаллово осторожное применение этой идеи, locus classicus, мы обнаружим, что он

решительно отрицает, что она позволяет построить полную теорию распределения, даже в узком ее смысле, и справедливо

классифицирует ее как частичное объяснение производного спроса и необходимый компонент идеи замещения» (Lionel Rabbins, The

Evolution of Modern Economic Theory. Chicago: Aldine, 1970, p. 19-20). Роббинс дважды отмечает, как существенна кри-

ва ЕДЕНИЕ

Мы рекомендуем читателю не делать быстрых и опрометчивых выводов на основании замечаний

Роббинса. Например, обсуждая, как Смит заметил, что после изобретения пороха и большей

специализации в оборонной сфере издержки на оборону начали расти, Роббинс заключает: «В

этом отрывке нет экономического анализа, так что мы двигаемся дальше». Это крайне странно

слышать от автора, опубликовавшего книги «Экономические причины войны» (1939) и

«Экономическая проблема мира и войны» (1947)- В другой лекции, обсудив Мальтусову теорию

народонаселения и ее последствия, Роббинс говорит, что «это скорее эпизод из истории

политической экономии, чем из истории экономической теории»; однако вскоре после этого он

подчеркивает, что теория населения «вместе с трудами Адама Смита была фундаментальной

предпосылкой» классической экономической теории XIX века. Мы не уверены, что таким

высказываниям стоит придавать аналитическое или историографическое значение. Как бы то ни

было, Роббинс читал курс по истории экономической мысли, а не по экономической теории.

Примечательно также замечание Роббинса о «Федералисте», который он считает «лучшей книгой

по политологии и ее широким практическим аспектам, написанной за последнюю тысячу лет».

Роббинс восхищается этой классической американской работой и говорит, что «учебники истории

экономической мысли не пишут о Гамильтоне столько, сколько он заслуживает».

В свете того, что Роббинс постоянно пытается сузить область, о которой рассказывает, интересно

его предостережение о том, что «вы должны не просто быть экономистами, но иметь какое-то

общее понимание о социальных исследованиях. А любой, кто всерьез воспринимает социальные

науки, должен ознакомиться с Максом Вебером, даже если в конечном итоге вы и не сойдетесь с

ним во мнениях»4.

тика использования Сениором слова «воздержание» при объяснении процента. Еще о частичных теориях см. далее.

4* Кстати об истории экономической науки — не путать с историей экономической мысли —Роббинс делает интересное замечание о

том, что «Экономическая наука в том виде, в котором она развивалась в XIX веке, не была предметом, книги по которому входили в

программу обязательного чтения всякого образованного человека».

18

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Интересно также, что в начале третьей лекции Роббинс, похоже, хочет сказать, что развитие

экономической науки в том виде, в котором мы ее знаем, не могло произойти до развития

преимущественно денежной экономики, характеризуемой наличием торговли и промышленности.

В свете этой идеи интересен его подход к некоторым аспектам справедливой цены в терминах

противопоставления изоляции и организованного социального обмена. Читая лекции Роббинса,

мы невольно восхищаемся его широтой взглядов и корректностью. Не раз он предупреждает, что

его собственный или чей-то еще комментарий предвзят. Он также честно признает, что в своих

лекциях по экономической мысли Средневековья во многом опирался на вторичные источники.

Иногда он цитирует собственные труды, но и в этом случае предлагает слушателям варианты тол-

кования и не называет их истиной в последней инстанции. Роббинс также отмечает, что получает

небольшие авторские отчисления за написанное им предисловие к книге, но при этом не

рекомендует студентам покупать ее.

Курсы по истории экономической мысли призваны расширить кругозор студентов5. Роббинс

великолепно справляется с этой задачей. Можно отметить сразу несколько типичных черт,

позволяющих ему это делать: он всесторонне подходит к истории экономической мысли. Он

призывает слушателей быть внимательными к появлению в экономической теории слова, а значит,

и понятия «естественный», позволяя студентам распознать его проблематику, вместо того чтобы

позволить им приписать его авторство кому-либо. Он разделяет меркантилизм в его узком и

широком понимании. Он подчеркивает, что сказанное автором может быть исторически важным,

независимо от того, согласен ли с ним читатель. Он отделяет аргументы ситуативные

5- Возможно, это объясняет следующие слова Роббинса: «Мне рассказывали о заседании Американской экономической

ассоциации.. На этих заседаниях толпы американцев собираются в небоскребах столичных городов разных штатов в США,

читаются доклады, а экономисты постарше присматривают себе экономистов помоложе, чтобы забрать их на свои кафедры.

Это совсем не такая плохая система, не стоит смотреть на нее свысока. В этом веке она хорошо повлияла на систему

производства экономистов в Соединенных Штатах». Конечно, это весьма неполное описание рынков работников научного

труда.

ВВЕДЕНИЕ

от доктринальных и абсолютных. Он настаивает на разделении количественной и

неколичественной версий утилитаризма и на разделении упрощенной и сложной интерпретации

понятия естественного права. Он предостерегает нас по поводу Локковой контрактной теории

денег, говоря, что ему такое объяснение «не кажется слишком убедительным, но оно постоянно

звучало в политическом дискурсе XVIII века, и вы должны о нем знать». Он критикует

моделирование: «Используя экономический жаргон, мы часто называем моделями совершенные

банальности». Он привлекает внимание к важности дефинитивных различий при сравнении

разных авторов. Он защищает Сэя: «Дурная слава держится крепко. Вероятно, закон Сэя так и

останется законом Сэя, хотя история экономической мысли показывает, что Сэй виноват не

больше остальных». Он отстаивает необходимость сочетать природную одаренность с образо-

ванием, говоря, что «не смог бы так долго работать преподавателем, если бы не верил, что

образование иногда тоже бывает небесполезно». Он сожалеет о некоторых интерпретациях,

говоря, что «иногда, для того чтобы узнать истину, нужно вернуться к исходному тексту». Он

показывает, что преемственность в истории экономической мысли зависит от того, как автор

формулирует фундаментальные понятия, а также показывает, что любой вопрос «остается

открытым и разумные люди вправе причислять Милля к своим сторонникам, если только они при

этом оговаривают все условия».

В лекциях встречаются некоторые странности. Например, Роббинс защищает Адама Смита от

обвинений Теренса Хат-чисона в том, что Смит не сослался в своей книге на труд Джеймса

Стюарта. Роббинс пишет, что «Смит имел полное право не рекламировать своего оппонента,

который в то время вернулся в Шотландию и вращался с ним в одних кругах».

Роббинс также утверждает, что одной из задач историка экономической мысли является

исправление ошибок, связанных с неверным толкованием и пониманием старых текстов. Эта

работа наиболее важна в случае классической экономической теории:

Время шло, и меня все больше стала беспокоить грубость и ошибочность многих современных концепций

относительно истоков сегодняшнего спора, особенно в отношении

21

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

знаменитой классической системы. Я помню, как Кэннан привлек мое внимание к высказыванию тогдашнего

декана Баллиольского колледжа о том, что классические экономисты «защищали» минимальные зарплаты —

предположение совершенно не научное и ошибочное. По мере развития современных дебатов о теориях

политики, я все сильнее чувствовал, что классическая система вообще, исковерканная до невероятного предела,

стала удобной мишенью для нападок любого автора, желающего создать негативный фон, на котором выигрышно

смотрелись бы его якобы просвещенные идеи. Мне это казалось крайне прискорбным. Я был далек от того, чтобы

считать классическую теорию непогрешимой, и не думал также, что она сказала последнее слово по поводу

поднятых ей вопросов. Но мне казалось, что современные концепции классической теории не только фальси-

фицировали историю, но и снижали качество того, что должно было быть серьезным и важным спором, делая его

менее интересным вследствие крайней неточности и поверхностности» (Robbins, 197!) Р- 226; см. прим. i).

Эти рассуждения привели его к написанию «Теории экономической политики в английской

классической политической экономии».

Если одной постоянной темой лекций Роббинса является мысль о том, что студенты и ученые

должны пытаться верно понять мысли авторов, а не искажать их, то другая постоянная тема — это

то, что конкретные экономические теории (например, теория процента, теория ценности и ко-

личественная теория) формулировались в разные времена по-разному, и задача курса истории

экономической мысли заключается в том, чтобы предупредить студентов о богатстве теории,

лежащей за пределами принятой сегодня формулировки. Более того, его подход к ценности,

капиталу, деньгам и проценту предполагает, что каждая конкретная теория каждого из этих

понятий освещает лишь какой-то один аспект, так что для полного их понимания необходимо

существование и понимание многих теорий. Экономический национализм был единственной

темой, к которой было применимо предостережение Роббинса о том, что все простые обобщения в

этой области обыкновенно бывают ошибочными.

Роббинс делает несколько интересных заявлений по поводу математизации экономической науки.

О «Теории по-

22

ВВЕДЕНИЕ

литической экономии» Джевонса он говорит, что «его математика хромает, так что Маршалл, я

думаю, был прав, когда сказал, что лучше бы Джевонсу было не использовать математику

вообще». Обсуждая Фишера, Роббинс отмечает, что «он не ограничивает себя геометрическим

представлением своих идей. Он продолжает осторожно использовать математику». (Великие

математические экономисты всегда используют математику довольно скромно. Они не делают вы-

водов, которые нельзя было бы изложить в экономических терминах.) По поводу же метода

кривых безразличия Роббинс замечает, что «Бог знает, какие понадобились бы наблюдения, чтобы

обнаружить хоть сколько-то обширный набор кривых безразличия». Из уст теоретика это звучит

несколько странно.

4 v В своей «Автобиографии» Роббинс вспоминает о том, как готовился и читал лекции, во всяком

случае в молодости: /i «Я полностью записывал текст своих лекций и проводил не-! мало времени

за заучиванием их наизусть. Спешу заметить, что я никогда не читал их по бумажке. В качестве

подспорья я пользовался только краткими конспектами, написанными на полях» (Robbins, igji, p.

104)- Роббинс не только был образован и не просто владел материалом, он четко планировал свои

лекции заранее. В лекции о Локке он замечает, что, «верный своему правилу освежать в памяти

темы, о которых я собираюсь говорить, сам я прочел это эссе всего за полчаса». Кроме того,

Роббинс всегда приносил на занятие экземпляры тех книг, о которых рассказывал.

Среди слушателей Роббинса были студенты, докторанты и магистранты, англичане и иностранцы.

Роббинс ожи-1 дал от своих учеников значительного интереса к предмету, в том числе

существенной внеклассной работы, особенно от докторантов и магистрантов. Однако он готов был

признать, что в его аудитории присутствуют серьезные и несерьезные слушатели.

Роббинс заслуженно пользовался благоговейным уважением среди многих своих бывших

студентов. Однако он нравился не всем, хотя, возможно, в этом не было его вины. Так, Герберт

Саймоне пишет о знакомстве с Роббин-сом в 1974 Г°ДУ в греческом Напфлионе: «Лорд Роббинс

напомнил мне обо всем том, что я не любил в заносчивой экономической науке, с ее

отстраненностью от фактов. Раз-

23

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

драженный его напыщенностью, я ответил на один из его комментариев в ходе дискуссии очевидно

грубо, за что меня впоследствии, когда мы остались наедине, отругал Джон Хикс6». В то же время

Марк Перлман, у которого осталось куда лучшее впечатление от Роббинса, пишет о его «аристо-

кратичном лордстве7», а Джеймс Мид о его «приятной манере общения, заразительном наслаждении

всем, что его окружало, великолепном чувстве юмора и таланте добродушного рассказчика о своих

собственных и чужих причудах8». Говоря словами Уильяма Баумоля, «лорд Роббинс был воплощением

всех достоинств цивилизованного поведения и цивилизованной научной практики9».

Что говорят нам о манере поведения Роббинса его лекции? Он излучал серьезность, уверенность в себе

и авторитетность, но при этом был скромен и сдержан. Он привлекает внимание аудитории к другим

авторитетам, к проблемам толкования, по которым он не смог достичь убедительного решения, к

ограниченности своих знаний, а также к тому, что из-за жестких временных рамок он постоянно выну-

жден жестко сокращать идеи, о которых рассказывает. Он демонстрирует мастерское владение

материалом в своей области, особенно тем материалом, который он считает важным. Его толкования

обычно разумны, хотя, как он сам отмечает, не лишены спорности. Как и все курсы по истории

экономической мысли, курс Роббинс читал не только будущим специалистам в этой области. Но с

этого курса, благодаря его авторитетному подходу к предмету, будущий специалист начинал строить

свою карьеру в области, значимой и полной приключений.

В остальном Роббинс был представительным человеком и интеллектуалом, который, как и все люди,

кому-то нравился, а кому-то нет. Возможно, он был даже более привлекательным для обывателя, чем

большинство ученых-экономистов. Для нас, специалистов, эти лекции, которые

6. Herbert A. Simon, Models of My Life (New York: Basic Books, 1991), p. 321.

7. Mark Perlman, «What Makes My Mind Tick», American Economist 39, no. a (fall

'995): ia-

8. Некролог Мида о Роббинсе, Economica 52 (February 1985): 5.

g. Некролог Баумоля о Роббинсе, Economica 52 (February 1985): 5-

к тому же полны обаяния и такта, говорят сами за себя. Они демонстрируют не только мастерское

владение предметом, но и тактичное стремление избежать доктринерских заявлений. Курс лекций

Роббинса охватывал более или менее традиционный материал, был богатым и глубоким, сопро-

вождался глубокими комментариями. Что касается студентов, которых Роббинс иногда высмеивает за

то, что они недостаточно много читают (однажды он сказал им: «Я знаю, вы не радуетесь, когда я

рекомендую вам читать книги полностью»)10, то конечно, они любили его: об этом говорит по-

здравительная открытка к дню рождения —явление, редкое для университетской среды. Уильям

Баумоль писал о «мощном впечатлении, которое Роббинс производил на нас, студентов», в частности

благодаря «своей потрясающей эрудиции, глубокой и истинной скромности и преподавательским

талантам11». Без сомнения, все студенты, слушавшие эти лекции, находились под сильным

впечатлением.

Лейтмотив лекций Роббинса — это его уверенность, что у каждого студента будет собственная

библиотека экономической литературы. Личная библиотека Роббинса, значительная часть которой

сейчас принадлежит Банку Италии, насчитывала около трех тысяч томов, охватывая экономическую

мысль со времен Древней Греции и до конца XX века. Интересно отметить роль Роббинса в

переиздании работы Торренса «Letters on Commercial Policy» («Письма по политической экономии»):

«Это исключительно редкая книга, и я убедил Лондонскую школу экономики ее переиздать отчасти

потому, что сам не мог найти ни одного ее экземпляра, только в музеях12». Мы поддерживаем

Роббинса: выпуская серию переизданий классических работ «Classics in

10. Он сам указывает на то, что все прочесть невозможно. Говоря о Бём-Ба-

верковой теории окольных методов производства, он говорит, что «это предположение вызвало такое количество печатных

отзывов, что мне больно думать о том, сколько из них я не прочел».

11. Некролог Баумоля о Роббинсе, Economica 52 (February 1985): 5-

12. Говоря о редкости книги Джона Рэ «Новые начала политической эконо-

мии», Роббинс признается, что «часто видел экземпляр этой книги в клубе, к которому раньше принадлежал, и испытывал

огромный соблазн украсть его. Никто его не читал с момента публикации, но, будучи слишком хорошо воспитанным, я

удержался от кражи».

25

Economics» и выступая редакторами, мы отчасти руководствовались аналогичным желанием.

У Роббинса очаровательная манера защищать цитаты, которые он приводит: «Адам Смит говорил

об оксфордских профессорах, что они давно перестали делать вид, будто учат студентов, но

иногда, чтобы сохранить остатки самоуважения, читают им вслух скучные книги. Надеюсь, я не

читаю вам вслух скучные книги. Я читаю вам вслух, а не пересказываю тексты своими словами,

только потому, что оригинальные цитаты куда ярче тех слов, которыми я мог бы рассказать о

них». Любому преподавателю, особенно преподавателю истории экономической мысли, понятно

это чувство.

Особенно ярко свидетельствуют о скромности и обаянии Роббинса два его высказывания.

Комментарий на рецензию Джона Стюарта Милля на трактат Уильяма Торнтона «О труде»: «Эта

рецензия была сердечной и дружелюбной, как и подобало рецензии, написанной на книгу друга (и

как подобает рецензии, написанной на книгу врага)». Второе высказывание касается Маркса:

«Должен вам сказать, что Маркс, независимо от того, согласны вы с его идеями или нет, был

лучшим историком экономической мысли своего времени, хотя я думаю (это оценочное

суждение), что Маркс был ужасно несправедлив к некоторым из тех, кого критиковал».

Вспомним прелестный и информативный пример, который Роббинс приводит, чтобы

проиллюстрировать возможность обмена при сравнительных издержках. Обычно американские

преподаватели приводят в пример работодателя, который печатает лучше своей секретарши, а

Роббинс говорит об ученом, который готовит лучше своего камердинера. Как сказал Джефф

Биддл, оба примера показательны с точки зрения не только сравнительных издержек, но и иерар-

хии (а американский пример еще и тендерного разделения труда). Конечно, можно было привести

в пример плотника и сантехника, но первые два примера куда сильнее захватывают воображение.

В рассказе Роббинса о репутации Джона Стюарта Милля содержится намек на то, откуда берется

мода на то или иное толкование экономической мысли: «Когда я был молодым, в этом

университете было принято (причем пошло это

26

ВВЕДЕНИЕ

явно от Кэннана) смотреть на Джона Стюарта Милля свысока. Я не сомневаюсь, что такое

отношение сформировалось у Кэннана в молодости, когда теории Джона Стюарта Милля

вколачивали ему в голову в Оксфорде как теории человека, который сказал последнее слово в

экономической науке». Роббинс кратко и метко пересказывает составленный Джорджем

Стиглером перечень вкладов, внесенный Мил-лем в экономическую теорию. Значительно позже

Роббинс писал о курсе, который Кэннан читал в ЛШЭ, что он «предохранял от погружения с

головой в доктрину какой-то отдельной школы и от пренебрежения доктринами, которые были

открыты ранее13».

Эти лекции были записаны на магнитофон внуком Роббинса, Филипом Роббинсом, студентом

ЛШЭ14. Первоначальную стенограмму записи сделала Розмари Педдер. Получившийся текст с

рукописными пометками леди Роббинс и Кристофера Джонсона, зятя Роббинса, хранится в архи-

вах Лондонской школы экономики, куда его отдала семья Роббинсов в 1989 году. Когда Медема

наткнулся на этот документ в архиве ЛШЭ в 1995 году, он сразу понял, что это выдающиеся

лекции, которые заслуживают широкого внимания. Когда мы связались с семейством Роббинсов,

чтобы поговорить об их издании, нам предложили воспользоваться оригинальными записями.

Вооруженные кассетами, мы приступили к длительному процессу редактирования лекций и их

подготовки к публикации.

Первый машинописный текст содержит многочисленные ошибки и пропуски, допущенные из-за

слабого знакомства стенографистки с историей экономической мысли. Копия оригинального

текста была отсканирована и отредактирована Медемой в соответствии с текстом, записанным на

кассетах, а затем полученный текст редактировали мы оба. Лекции Роббинса воспроизводятся в

том виде, в каком читались, с незначительными стилистическими и прочими

13. Lionel Robbins, «A Student's Recollections of Edwin Cannan», Economic Jour-

nal 45 (June 1935): 396.

14. Большая часть лекций была записана в 1979-198° гг., однако некоторые

были записаны в 1980-1981 гг.

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

поправками. Мы не пытались исправить мнимые ошибки. Все примечания в конце глав добавлены

редакторами. Если не указано иное, все слова, выделенные курсивом, выделены потому, что

Роббинс выделял их интонационно.

Копия списка для чтения, составленного Роббинсом, приводится в приложении А и содержит план

лекций. Однако, поскольку некоторые из этих лекций не были прочитаны, а две не были записаны,

мы решили пронумеровать лекции по порядку, а не по плану Роббинса. Из-за того что тема одной

лекции часто перетекает в следующую, мы переименовали некоторые лекции, чтобы их названия

лучше соответствовали содержанию. При этом мы все же пытались максимально сохранить

названия, данные им Роббинсом.

Кристофер Джонсон помог нам найти цитаты, которые приводит Роббинс в своих лекциях, и мы

дополнили их ссылками на источники и полным списком использованной литературы. Когда это

было возможно, мы использовали книги из собственной библиотеки Роббинса или идентичные им.

В процессе подготовки лекций Роббинса к печати мы пользовались помощью и поддержкой

многочисленных организаций и отдельных людей. Американское философское общество

профинансировало поездку Медемы в ЛШЭ, в ходе которой он нашел рукопись лекций, а также

последующую поездку в Рим для сверки цитат с книгами из личной библиотеки Роббинса.

Отдельная благодарность Элинор Роуч и Милдред Коун, членам совета директоров научно-

исследовательского отдела Американского философского общества, за их помощь в этом

финансировании. Дополнительную финансовую поддержку предоставил Колорадский

университет.

Мы также благодарим др. Анджелу Распин и работников архива ЛШЭ, особенно Сью Доннелли и

Бренду Лис, за их бесценную помощь во время посещения Медемой ЛШЭ.

Мы благодарим Банк Италии и работников отдела научных исследований, подразделение

библиотеки и публикаций, которые все сделали для того, чтобы облегчить процесс поиска цитат

во время визита Медемы в Рим. Мария Тереза Пандольфи, главный библиотекарь, Патриция

Пальяно, Антонио Рубиу, Пьерино Дарми, Роберто Пизани, Романо Манчинелли, Роберто

Марцинотто и Ренцо де Франческо

28

ВВЕДЕНИЕ

сделали все возможное и невозможное, помогая нам разыскивать необходимые материалы. Все это

делалось с жизнерадостным энтузиазмом, который позволил справиться как с жесткими

ограничениями по времени, так и с почти полным незнанием Медемой итальянского языка.

Особая благодарность Патриции и Антонио, которые за две недели работы в библиотеке

практически стали нам друзьями.

Работники библиотеки Auraria Library Колорадского университета в Денвере, особенно работники

отдела межбиблиотечных обменов, неизменно помогали нам в поиске работ, процитированных

или упомянутых Роббинсом.

Многие люди помогали нам в подготовке этой книги к печати. Кейт Деннинг занималась

сканированием манускрипта, его распознаванием и вычиткой. Тереза Когеос вычистила

отсканированные файлы, составила список цитат и ссылок. Иллюстрации были подготовлены

Тимоти Потте-ром, а Линн Фергюсон оказывала секретарскую помощь, как всегда эффективную.

Дебра Медема оказала бесценную помощь в поиске цитат во время нашего визита в Банк Италии,

взяв на себя не слишком вдохновляющую задачу по проли-стыванию книги за книгой в поисках

отрывков, иногда всего из пары слов. Кроме того, она непрерывно вдохновляла своего мужа.

Уильям Барбер помог нам разобраться с историей об Ирвинге Фишере, которую Роббинс

рассказывает в тридцатой лекции. Доналд Моггридж помог собрать некоторый материал о Кейнсе,

а Доналд Уокер —о Вальрасе. Андреа Салан-ти перевел с итальянского диаграмму теории

торговли Бароне, снабдив ее комментариями. Денис О'Брайен и Сюзан Хоусон, официальный

биограф Роббинса, помогли нам подготовить библиографию трудов Роббинса. Отдельное спасибо

Уильяму Баумолю и Марку Перлману за их поддержку и предложения по редактированию текста.

Питер Догерти и другие работники издательства Принстонского университета поддерживали нас в

ходе всего процесса подготовки этих лекций к печати. Мы также благодарны им за то, что они

взялись издать эти лекции и за помощь в завершении проекта.

Наконец мы хотели бы выразить главную благодарность семье Роббинсов за разрешение заняться

этим проектом, за предоставление нам записей лекций Роббинса, а также

29

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

за всю ту помощь, которую они оказывали нам в процессе создания этой книги. Кристофер и Энн

Джонсон обеспечили нас огромным количеством информации и открыли нам множество дверей.

Одним из самых ярких впечатлений в ходе подготовки этой книги к печати была та радость, с которой

леди Роб

в

-бинс восприняла известие о будущей публикации лекций своего мужа. В январе 1997 г°Да>

возрасте ста лет, леди Роб-бинс скончалась. Для Роббинса она была «тонко чувствующей,

воодушевленной и умной спутницей жизни15». Эта книга посвящается ее памяти.

Стивен Дж. Медема и Уоррен Дж. Сэмюэлс

15. Lionel Robbins, Autobiography of an Economist (London: Macmillan, 1971), p. 97.


31 А. Истоки экономической мысли

32

Лекция 1

Введение—Платон

КАК ПРАВИЛО, я не начинаю лекцию, пока от начала пары не пройдет шесть минут. Я поступаю так

отчасти потому, что некоторым из вас требуется время, чтобы перебраться из одной аудитории в

другую, а отчасти потому, что пятьдесят пять минут истории экономической мысли, как мне кажется,

это тот максимум, который большинство из вас способны вынести зараз. Поэтому если сегодня я и на-

чинаю несколько раньше, то это только из-за того, что вас собралось уже достаточно много, и я хочу

сделать несколько вводных замечаний.

Во-первых, о тех материалах, которые я вам раздал (см. приложение А). Пусть они вас не пугают. Если

вы прочтете первый абзац, вы поймете, что это не список книг для чтения в американском понимании

— я подчеркиваю, это не список того, что вы обязаны прочесть. Более того, я не ожидаю, что вы

прочтете даже одну двадцатую часть книг и статей, здесь перечисленных. Я раздал вам этот список

только для того, чтобы уберечь вас от некоторой головной боли. В дни моей юности, когда литературы

по экономике было написано куда меньше, первый профессор экономической теории в ЛШЭ—

знаменитый Эдвин Кэннан — вообще отказывался рекомендовать студентам какие-либо материалы для

чтения. Он говорил: «Забросим их в дальний угол библиотеки — пусть учатся плавать

самостоятельно». Вне всяких сомнений, в те дни это был превосходный совет, потому что книги по

экономике умещались в двух открытых стеллажах, их было примерно столько, сколько профессио-

нальный экономист мог бы собрать за первые годы работы. Было интересно и полезно снимать их с

полки, вдыхать их запах, решать, какую из них стоит прочесть — в те дни это была своеобразная часть

образовательного процесса. Но се-

33

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

годня экономической литературы намного больше. В магазине экономической книги мне сказали,

что каждые три минуты в мире издается новая книга по экономике, и если бы я оставил вас безо

всяких рекомендаций по поводу чтения, вам впору было бы пожаловаться в организацию по

защите молодежи на жестокое обращение. Так что этот список, который я ежегодно обновляю

согласно своему представлению о ценной литературе и новинкам, появившимся за последние две-

надцать месяцев, просто воссоздает, так сказать, те условия, когда-то существовавшие в

библиотеке. Это список работ по темам, которым вы собираетесь посвятить (если выдержите!)

тридцать пять академических часов, список книг, которые стоят потраченного на них времени.

Однако мне кажется, что я вижу перед собой собрание высокоинтеллектуальных магистрантов и

не менее высокоинтеллектуальных третьекурсников. Требования в отношении чтения для вас,

конечно, будут разными. Третьекурсники так перегружены, в самых разных смыслах, что было бы

жестоко требовать, чтобы они прочли что-либо, кроме основных книг, даже некоторые

основополагающие работы им разрешается пропустить. По мере нашего продвижения я скажу,

какие именно. Что же касается магистрантов, то, конечно, если вы стремитесь стать

преподавателями или экспертами в какой-то области, в которой вам может пригодиться история

экономической мысли (я вернусь к этому вопросу через минуту), то в следующие десять лет вам

следует прочесть большую часть рекомендованных мной книг. Однако поскольку магистратура

занимает всего год или два, вы тоже не обязаны прямо сейчас прочесть все то, что перечислено в

этом списке. Все, достаточно об этом.

Я хочу посвятить остаток этой лекции некоторым общим замечаниям по предмету нашего

изучения, а затем, если только за август я не утратил чувство времени, я хотел бы поговорить о

первом из великих авторов, которых нам предстоит изучить —о Платоне. Но сначала несколько

общих замечаний.

Возможно, у некоторых из вас возник вопрос: почему разумные люди, изучающие экономическую

теорию, придают значение истории этого предмета? История нашего предмета, скорее всего, будет

важна для вашей профессиональной деятельности, только в том случае, если вы планируе-

34

ЛЕКЦИЯ 1

те в будущем преподавать экономическую теорию. Не стоит питать иллюзий на этот счет. Однако

для понимания того, что происходит в современном мире, для понимания того, о чем говорят

умные люди, обсуждая нашу науку, наш предмет, она имеет некоторую важность. Это предмет,

который можно описать, используя модное слово «релевантный» для вашего интереса к

окружающему миру.

Теперь позвольте мне озвучить возражения против той позиции, которые вы встретите в

неглубоких книжках и поверхностных наблюдениях. Зачем уделять внимание истории экономики,

ведь мы не уделяем такого внимания истории естественных наук? История естественных наук, как

вы узнаете, если посетите лекции кафедры философии и научного метода,—это захватывающе

интересный предмет. Но он интересен не совсем в том смысле, в каком интересна история нашего

предмета. Как бы ни было интересно понять астрономические системы тысяче- или пятисотлетней

давности, чтобы стать первоклассным астрономом, необязательно знать все о Птолемее или

Копернике. Обо всем, что осталось в сегодняшней науке от системы Коперника, вам будет

рассказано в ходе общих лекций. Точно так же и с историей биологии, и с историей других

предметов. Но в отношении предметов, которые занимаются толкованием общественной жизни,

смею утверждать, дело обстоит иначе.

Современные институты и современное мышление пронизаны наследием прошлого, и знать, как

родилась та или иная идея, какие перипетии она претерпела внутренне, в ходе развития предмета,

и внешне, в смысле влияния, которое она оказала на социальные теории, как она изменилась

сегодня, какой смысл имеет в ежедневном общении — все это, если вы хотите называться

экономистами, вы должны хотя бы немного представлять. На самом деле я бы даже сказал, что, не

имея такого представления, вы лишаетесь широкого понимания предмета экономической науки.

Позвольте процитировать вам выдающегося мыслителя викторианской эпохи Марка Паттисона

(поднимите руки, кто читал мемуары Марка Паттисона. На первых лекциях я часто задаю

подобные вопросы, чтобы понять, о чем нужно рассказывать, а что будет скучным повторением

уже известного). Марк Паттисон —знаменитый историк и автор одной из четырех лучших

автобиографий в лите-

35

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ратуре XIX века. И он сказал, довольно напыщенно: «Человек, который не знает, что думали его

предшественники, обречен переоценивать свои собственные идеи» (Pattison, 1885, р. 78).

А великий представитель нашего предмета, наш современник (он умер более двадцати лет назад),

Кейнс, великий интеллектуальный революционер, сказал: «Изучение истории идей предшествует

освобождению мысли. Я не знаю, от чего человек становится более консервативным (а это слово в

его устах было весьма уничижительным!) — от того, что не знает ни о чем, кроме настоящего, или

ни о чем, кроме прошлого (Keynes, 1926, р. 277; Кейнс, 2007, c.yji). Некоторые из вас, наверное,

уже знакомы с «Общей теорией» Кейнса; она заканчивается знаменитыми словами о «безумцах,

которые слышат голоса с неба» (книга писалась во времена Гитлера): «Безумцы.. которые слышат

голоса с неба, извлекают свои сумасбродные идеи из творений какого-нибудь академического

писаки, сочинявшего несколько лет назад» (ibid., p. 383; там же, с. 339)- Далее он пишет, что

убежден, что именно идеи, а не корыстные интересы в долгосрочной перспективе бывают

опасными.

Впрочем, помимо того, что некоторые знания о Петти, Локке, физиократах, Адаме Смите, Рикардо

являются поводом для гордости, я бы настаивал, что современные идеи в области экономического

анализа сложно понять, не имея некоторого понимания того, как эти идеи развивались. Возьмем, к

примеру, чистую теорию ценности. Сколько я в свое время проверил письменных работ (это меня

так расстраивает, что ваши работы я читать не стану; я буду задавать вам вопросы), сколько

прочел работ о теории квазирент, не верных только потому, что те, кто их писали, не были

знакомы с историей эволюции этого термина, введенного Маршаллом. Если же вы немного

расширите свой кругозор и задумаетесь не только об истории анализа, но и об истории

экономической мысли, как называет ее Шумпе-тер (Schumpeter, 1954; Шумпетер, 2004) — истории

взаимосвязи анализа и оценки происходящего в мире, того, что считать правильной

экономической политикой, как можно понимать современное мышление, современный язык в этой

области, laissez-faire, коллективизм, если не знать, что происходило в прошлом?

36

ЛЕКЦИЯ 1

Далее (я уже почти закончил свои вводные замечания), изучение того, как развивалась теория в

разных социальных контекстах, дает вам, так сказать, новое измерение для мыслительных

экспериментов. Вы знаете, что одна из сложностей экономической науки состоит в том, что мы не

можем часто проводить лабораторные эксперименты. Это вынуждает нас обращаться к

мысленным экспериментам, а мысленный эксперимент без ошибки провести гораздо сложнее, чем

лабораторный. История предмета предлагает вам конкретные случаи мысленных экспериментов, о

которых благодаря истории уже многое известно. Возьмем теорию денег. Изучая так называемый

буллионистский спор времен наполеоновских войн между Англией и Францией, вы можете v

оценить успешность мысленных экспериментов по объяснению инфляции, происходившей в те

дни, и последовавшей за ней дефляции. Если вы обратитесь к середине XIX века и станете

исследовать так называемый спор между банковской и денежной школами (я не стану сейчас

углубляться в имена конкретных ученых), вы окажетесь в центре спора, который не разрешен и по

сей день. Но при этом вы окажетесь у истоков этого спора, благодаря чему он станет вам намного

понятней.

Итак, довольно слов в защиту нашего предмета, поговорим о том, как я предлагаю вам его

изучать. Я вижу две крайности, которых следует избегать. Первая крайность — ограничиться

изучением истории чистой экономической мысли, безо всяких пояснений относительно контекста.

История такого рода зачастую вводит нас в заблуждение. Вы, например, составите весьма

ошибочное мнение о том, как эволюция теологической мысли повлияла на экономическую мысль

Средневековья, если не станете последовательно изучать стадии эволюции самой теологии.

Вторая ошибка, и вы с большей вероятностью совершите именно ее, потому что ежедневно

сталкиваетесь с ее многочисленными бессмысленными версиями,—это обсуждение эволюции

теории как продукта исключительно современных (или современных этой теории)

социологических условий, как эпифеномена обстоятельств своего времени. Это классический

случай чрезмерного усердия. Нет никаких сомнений, и в этом вы вскоре убедитесь, что

экономическая мысль всегда находится под влиянием современных ей общественных и

экономических условий.

37

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

В этом нет сомнений, как нет сомнений в том, что по мере нашего курса я буду опускать подобные

замечания. Но если вы будете изучать наш предмет хоть сколько-то внимательно, вы поймете, что

очень часто в процессе развития науки наступает стадия, когда социальные условия уже не имеют

значение и на передний план выходит чистая теория: логические умозаключения и их проверка.

Приведу ярчайший пример: работы Давида Рикардо. Его «Начала» (Ricardo, 1817), некоторые их

главы (сложные главы!) должен прочесть каждый из вас —они представляют теорию, более

чистую и отстраненную от окружающей действительности, чем у любого другого экономиста, не

считая современных математических экономистов. Но не может быть сомнений и в том, что

теорию Рикардо породила беспорядочная ситуация в денежной сфере, характерная для его

времени (периода буллионистского спора): долговременная непрерывная инфляция и споры о том,

нужно ли вновь вводить Хлебные законы после окончания наполеоновских войн. Нет ни

малейших сомнений, что в этом смысле Рикардо находился под определенным влиянием времени

и места жизни. Точно так же нет сомнений, что, когда он уступил своим друзьям и начал писать

принципы экономической науки, логическое мышление возобладало и унесло его далеко прочь от

этих конкретных обстоятельств. И те выводы, к которым Рикардо пришел, верные или нет, были

получены путем логики и периодической ее проверки тем, что он видел вокруг себя. Я выбрал для

примера Рикардо, потому что теория его «Начал» между первым и третьим изданием претерпела

одно изменение (Ricardo, 1821), которое превозносил Карл Маркс1: в первом издании книги

Рикардо утверждал, что появление станков не может принести рабочему ничего, кроме

преимуществ. Однако поразмыслив над этим вопросом еще некоторое время, в третьем издании

Рикардо привел очень сложную аргументацию, чтобы показать, как в некоторых обстоятельствах

(во всяком случае в переходный период) станки могут быть вредны для рабочих. Он сделал это к

неудовольствию некоторых своих друзей, которым

1. См.: Marx, «David Ricardo», in Marx (1952, pp. 199-427).

ЛЕКЦИЯ 1

была больше по душе простота первого издания «Начал». Но он стоял на своем; он, как ему

казалось, узрел истину. Стало быть, мораль всего сказанного такова: к истории экономической

мысли нужно применять весьма разносторонний подход, избегая чистого анализа и чисто

социологического толкования.

А может ли ученый беспристрастно рассматривать проблемы, столь тесно связанные с его

интересами и повседневной жизнью? Вероятно, нет. Я говорю это не к тому, что пытаться быть

беспристрастным не нужно. Я говорю это к тому, что, заметив чью-то необъективность, ее нужно

разоблачить, и именно так я буду поступать в ходе своих лекций. А затем вы сами решите,

является ли эта необъективность недостатком или она только укрепляет теорию. В любом случае,

как бы далеко вы ни углубились в историю, в нашем предмете, как и во всех остальных

общественных /< науках, вы должны быть открыты для критики и дебатов. 1 Если университет и

должен вас чему-то научить, так это отсутствию предубеждений и непрерывной критике собствен-

ных идей, хотя далеко не все университеты этому учат.

А теперь я перечислю, каким образом можно изучать наш предмет. Во-первых, можно обсуждать

отдельные теории и их историю. Классический пример такого подхода — «Теория международной

торговли» Вайнера (Viner, 1937)-«Производство и распределение» Кэннана (Cannan, 1924) — тоже

хороший пример. Во-вторых, можно изучать эволюцию индивидуальной мысли, как это делается,

причем превосходно, в работе выпускника этой школы, Сэмюэла Холландера, ныне профессора

Торонтского университета. Его книга об Адаме Смите (Hollander, 1973) ~ °твет на м°' литвы всех тех,

кого ставит в тупик Смитово «Богатство народов», а его новая книга о Рикардо (Hollander, 1979)

~~ от" вет на коллективные молитвы. Эта книга так хороша, что положит конец спорам о Рикардо.

К этой же категории относится, например, еще одна очень хорошая книга по классической

экономической теории, книга профессора Дарем-ского университета О'Брайена о Маккуллохе

(O'Brien, 197°)' и многие другие. Или же можно изучать отдельные периоды. Можно изучать,

например, экономическую мысль Средневековья, о которой я буду рассказать вам через одну лек-

цию. Можно изучать период, который некоторые называют

39

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

периодом меркантилизма, весьма двусмысленно, поскольку у слова «меркантилизм» не одно

значение —так делают Эшли (Ashley, 1901) или Хекшер (Heckscher, 1935)-

Я не собираюсь следовать ни одному из этих методов; я пойду своим путем: иногда я буду

говорить о доктринах, иногда —о людях, иногда —о периодах. Мой план лекций делится на

четыре или пять частей. На первых шести или семи лекциях мы будем говорить об истоках, о

предвосхищении экономической науки в исторической литературе. Затем более подробно я

расскажу о зарождении экономической науки в XIX веке. Какое-то время я посвящу классической

экономической науке XIX века, а также истокам современного экономического анализа, а затем на

протяжении пяти или шести лекций буду говорить о зарождении и развитии до, скажем, 1914 года

того анализа, который вы подробно изучаете на других лекциях под руководством своих

уважаемых преподавателей.

Итак, истоки. Истоки экономической мысли прослеживаются с двух сторон: с одной стороны,

предвестники экономической теории есть в моральной философии греков, затем они встречаются

у схоластов, юристов и философов начала нового времени. С другой стороны, ее предвосхищают

памфлеты ad hoc — памфлеты, монографии, а иногда даже довольно тяжелые книги, написанные

государственными чиновниками, купцами, теологами, которые пытались изложить какой-то

конкретный аргумент или пожаловаться на конкретное злодеяние. Они писали об уменьшении

ценности денег, или о защите определенной отрасли или о конкретных мерах по поддержанию

платежного баланса. Такой литературы огромное множество; за две-три лекции я смогу лишь

опустить ведерко в бездонное море памфлетов и достать оттуда репрезентативные образцы. Это

деление не абсолютно. Например, средневековые теологи в основном писали об общих

экономических вопросах в рамках моральной философии, но иногда они обращались и к кон-

кретным проблемам, поэтому через одну-две лекции мы будем обсуждать знаменитый трактат о

деньгах Николая Орезма (Oresme, 1360/1956), возглавлявшего монашескую обитель и писавшего

труды по моральной философии. Это довольно сложная схема, но она кажется мне полезной, так

что приступим к ее первой части.

ЛЕКЦИЯ 1

Первую ступень занимают два знаменитых греческих философа — Платон и Аристотель. За ними

следуют схоласты и прочие философы, на которых повлиял Аристотель. Но сегодняшнюю и

следующую лекции я хотел бы посвятить именно грекам и почти исключительно Платону и Ари-

стотелю. Итак, и Платон, и Аристотель прославились как философы вообще, моральные

философы, а также философы, изучавшие метафизику, природу мира, эпистемологию. . И их

экономические воззрения (что в случае Аристотеля чрезвычайно важно, а в случае Платона

значительно), их интерес как моральных философов к вопросам экономического характера возник

из их интереса к хорошему государству. Что такое хорошее государство? Этим вопросом Платон

задается в знаменитом «Государстве» (Plato, 1953D> Платон, 1971) и в своих печально известных

«Законах» (Plato, ig53a; Платон, 1972)> которые я вам не особенно рекомендую /> читать (позже я

процитирую отрывок из них). Так вот, под-' ходя к хорошему государству с точки зрения того, что

такое в хорошем государстве справедливость, Платон и Аристотель вынуждены были рассмотреть

экономические отношения, существовавшие в реальных государствах, и сравнить их с теми

отношениями, которые, как они надеялись, будут : превалировать в хорошем государстве.

Давайте не будем слишком многого требовать от Платона и Аристотеля. В некотором смысле, со

всем уважением к их наследию, они были обращены в прошлое. В то время когда они писали свои

труды, Афины были центром немаленькой империи и, безусловно, центром процветающей

торговли. Если вы прочтете короткий отрывок из книги Монро, рекомендованной мной в списке

как пособие по ранней экономической мысли (к сожалению, ее довольно трудно раздобыть), если

вы прочтете, что говорит Ксенофонт (Xenophon, 1948) об условиях жизни в Афинах, вы получите

представление о взглядах современника и даже предшественника Аристотеля. Но и Платон, и

Аристотель смотрели в прошлое. Платон решительно ненавидел демократию. Профессор Поппер в

своей замечательной книге «Открытое общество и его враги» (Popper, 1952; Поппер, 1992)

(которой нет в моем списке, но которую должны прочесть все студенты этого заведения

независимо от их специализации) обвиняет Платона в закоренелой нелюбви к переменам. Об этой

не-

41

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

любви говорит нам восхищение Платона Спартой, а не Афинами. Аристотель не столь категоричен, но

и он прохладно относится к переменам. В конце концов это самая выдающаяся черта Аристотелевой

«Политики» (Aristotle, 1948; Аристотель, 1983)- Кто-нибудь в аудитории читал «Политику»

Аристотеля? Те, кто читали, помнят, что, хотя Аристотель был наставником Александра

Македонского, в его «Политике» ничто не предполагает, что мир может изменяться и что победы

Александра сотворили новый мир, центром которого была уже не Греция. Однако, хотя то, что я

собираюсь сказать, можно счесть несколько непочтительным по отношению к Платону и Аристотелю,

а я бы не хотел, чтобы вы считали, что я непочтительно воспринимаю этих великих людей. И Платон, и

Аристотель принадлежат к превосходнейшим умам, когда-либо рожденным на этой планете, и их вклад

в развитие наук, их влияние на более поздних ученых, было колоссальным.

Начнем с Платона, который жил в 428-348 годах до н.э. Сосредоточим свое внимание на очень

небольшой части «Государства», в котором Платон описывает идеальное государство таким, каким он

представлял его себе в относительно молодом возрасте. Этот трактат написан в форме диалога между

Сократом и его учениками. Платонове «Государство» в некотором смысле можно назвать самым

красноречивым из когда-либо написанных призывов к определенной форме коммунизма. «Законы»

Платона были написаны уже после того, как он разочаровался в человеке, а также после того, как он

попробовал давать советы разным политикам и не вполне преуспел в этом, так что «Законы» — книга

куда менее приятная. Если «Государство» Платона можно назвать коммунистическим, то его «Законы»

можно назвать фашистскими; но давайте вернемся к этому вопросу позже.

Для нас важно, что Платон был первым человеком или первым известным писателем (если считать, что

нам известны все когда-либо написанные книги), который сформулировал принцип разделения труда.

Этот вопрос он поднимает в ходе захватывающего обсуждения справедливости в первой книге

«Государства». Участники диалога весьма претенциозно и возвышенно обсуждают справедливость, а

затем их беседу прерывает софист, который, в общих чертах, говорит, что все их разговоры о

справедливости в идеа-

ЛЕКЦИЯ 1

листическом смысле — ерунда и что справедливость —это то, что работает. Затем во второй книге,

чтобы хотя бы отчасти приблизиться к реальности, Сократ предлагает обсуждать справедливость в

государстве, что приводит его к предположениям о том, каковы основы государства и справедливости

в идеальном государстве. Позвольте прочесть вам главный отрывок; вы найдете его в диалогах

Платона, многие их них это чистая поэзия, причем лучшие тексты обычно достаются Сократу. Ответы,

которые я прочту вслух, в этом случае довольно банальны:

— Государство,—сказал я,— (это говорит Сократ)

— возникает, как я полагаю, когда каждый из нас не может удовлетворить сам себя, но нуждается еще во многом.

Или ты приписываешь начало общества чему-либо иному?

Ответ:

— Нет, ничему иному.

— Таким образом, каждый человек привлекает то одного, то другого для удовлетворения той или иной

потребности. Испытывая нужду во многом, многие люди собираются воедино, чтобы обитать сообща и оказывать

друг другу помощь..

— Конечно,

а дальше начинается экономическая теория.

— Таким образом, они кое-что уделяют друг другу и кое-что получают, и каждый считает, что так ему будет

лучше.

— Конечно.

— Так давай же,—сказал я,—займемся мысленно построением государства с самого начала. Как видно, его

создают наши потребности, которые порождают изобретательность.

— Несомненно.

— А первая и самая большая потребность — это добыча пищи для существования и жизни.

— Безусловно.

— Вторая потребность — жилье, третья — одежда и так далее.

— Это верно.

43

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

— Смотри же,—сказал я,— каким образом государство может обеспечить себя всем этим: не так ли, что кто-

нибудь будет земледельцем, другой — строителем, третий — ткачом? И не добавить ли нам к этому сапожника и

еще кого-нибудь из тех, кто обслуживает телесные наши нужды?

— Да, надо добавить.

— Самое меньшее, государству необходимо состоять из четырех или пяти человек.

— По-видимому.

— Так что же? Должен ли каждый из них выполнять свою работу с расчетом на всех вообще? Например,

земледелец, хотя он один, должен ли выращивать хлеб на четверых, тратить вчетверо больше времени и трудов и

уделять другим от того, что он произвел, или же, не заботясь о них, он должен производить лишь четвертую долю

этого хлеба только для самого себя и тратить на это всего лишь четвертую часть своего времени, а остальные три

его части употребить на постройку дома, изготовление одежды, обуви и не хлопотать о других, а производить все

своими силами и лишь для себя?

— Пожалуй, Сократ,—сказал Адимант (один из учеников Сократа),—

первое будет легче, чем это.

— Здесь нет ничего странного, клянусь Зевсом. Я еще раньше обратил внимание на твои слова, что сначала люди

рождаются не слишком похожими друг на друга, их природа бывает различна, да и способности к тому или иному

делу также. Разве не таково твое мнение?

— Да, таково.

— Так что же? Кто лучше работает — тот, кто владеет многими искусствами или же только одним?

— Тот, кто владеет одним.

— Ясно, по-моему, и то, что стоит упустить время для какой-нибудь работы, и ничего не выйдет.

— Конечно, ясно.

— И по-моему, никакая работа не захочет ждать, когда у работника появится досуг; наоборот, он непременно

должен следить за работой, а не заниматься ею так, между прочим.

— Непременно.

— Поэтому можно сделать все в большем количестве, лучше и легче, если выполнять только одну работу

соответственно

44

ЛЕКЦИЯ 1

своим природным задаткам, вовремя, не отвлекаясь на другие дела (Plato, 1953k' P- 211-213; Платон, 1994^, с. 130-

131).

Это более или менее верное изложение принципов, на которых основывается разделение труда. Затем

Сократ (я не стану этого зачитывать) объясняет, что приведенный им пример очень узок, что будут и

другие люди, которые станут заниматься другими вещами, но перечисленных им занятий так мало, что

Главкон (еще один его ученик) пытается возразить своему учителю. Он говорит примерно следующее

(и это знаменитые слова): «Ты создаешь государство свиней, людей, которые живут крайне

примитивно». А Сократ отвечает: «Если ты хочешь создать общество, которое лихорадит, то в данный

момент я не возражаю, но я считаю, что при более примитивном образе жизни общество создается бо-

лее здоровым». И продолжает свои рассуждения. Вы видите, какая огромная разница между

принципами разделения труда у Платона и у Адама Смита, в его знаменитой первой главе «Богатства

народов» (Smith, 1776; Смит, 2007). В «Богатстве народов» абсолютное или почти абсолютное значе-

ние придается образованию. Смит считает, что при рождении разница между философом и

носильщиком незаметна. Разделение труда становится возможно благодаря тому, что происходит с

ними после рождения. Платон же в этом диалоге об образовании не говорит (он обсуждает образование

правителей далее), он говорит о природных склонностях. Нам известно, что под предлогом природных

склонностей, во всяком случае по моему мнению, часто делаются аморальные и жестокие вещи. Как

мы убедимся на следующей лекции, Аристотель оправдывал природными склонностями рабство. Но

хотя почти все, кто говорит о природных склонностях, включая профессиональных ученых-естествен-

ников, болтает ерунду, причем такую, которая легко превращается в аморальные действия, крайне

важно понять, что Сократ в чем-то прав. В самом деле, если бы все лучшие наставники мира

сконцентрировали свои усилия (чтобы никого не обидеть, я не скажу «на любом из вас») на

образовании большинства людей, они не смогли бы воспитать Эйнштейна или Моцарта. Природные

склонности существуют, хотя в данный момент мы не так уж много о них знаем. Это наводит Сократа

на обсуждение моральности того, чтобы каж-

45

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

дый человек занимал в обществе подобающее ему место согласно своей природе. И если бы вы прочли

«Республику» целиком, то узнали бы, что правителям —весьма выдающимся людям — полагается

выяснять, каковы природные различия людей, и определять, какие места они будут занимать в

идеальной республике, что некоторым из вас может показаться не очень-то совершенной системой.

Хватит о Платоне и разделении труда. В начале завтрашней лекции я скажу буквально несколько слов

о «Законах», а основная часть лекции будет посвящена Аристотелю, который имеет куда больше

отношения к экономическому анализу, чем замечания Платона о разделении труда.


Лекция 2

Платон и Аристотель

НЕ СТОИТ тратить время, напоминая вам, о чем я рассказывал вчера, во всяком случае не в

подробностях. Первая половина лекции была посвящена общим рекомендациям и апологии нашего

предмета. Во второй части лекции я приступил к рассказу об истоках экономической мысли в

моральной философии, начав с древних греков. Я говорил о Платоне, в «Государстве» которого кратко

обрисована та роль, которую играет в становлении любого общества разделение труда. Платон, в

сущности, описывал свое идеальное общество, для того чтобы исследовать его и узнать, какова в нем

справедливость. Но обрисовывая идеальное общество, он дал выдающееся и, кроме того, первое

описание в известном литературном произведении того, как разделение труда благотворно влияет на

производительность. Но на этом он остановился. Далее он сделал выводы, моральные и политические,

которые к нам не имеют отношения: о том, как важно, чтобы каждый человек занял подобающее ему

место, при этом подобающее место определялось правителями. Я не хочу вслед за Платоном

углубляться в этот вопрос, но хочу прочесть вам отрывок из «Законов», которые, как я говорил вчера,

куда реалистичней описывают Платонову концепцию лучшего из всех возможных государств. Учи-

тывая обстоятельства реальной жизни, эта концепция является скорее фашистской, а не

коммунистической, как та, что содержится в «Государстве». Это отрывок случайный, но очень

показательный. Платон обсуждает средства обмена и связанные с ним законы:

Никто из частных лиц не имеет права владеть золотом или серебром. Однако для повседневного обмена должна

быть монета

47

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

(Платонова монета для повседневного обмена, вероятнее всего, должна была быть сделана из

кожи),

потому что обмен почти неизбежен для ремесленников и всех тех, кому надо выплачивать жалованье,—для

наемников, рабов и чужеземных пришельцев. Ради этого надо иметь монету, но она будет ценной лишь внутри

страны, для остальных же людей не будет иметь никакого значения. Общей же эллинской монетой государство

будет обладать лишь для оплаты военных походов или путешествий в иные государства посольств либо (если это

будет нужно государству) всевозможных вестников. Словом, всякий раз, как надо кого-то послать в чужие земли,

государству необходимо для этой цели обладать действительной по всей Элладе монетой. Если частному лицу

понадобится выехать за пределы родины, оно может это сделать лишь с разрешения властей; по возвращении

домой оно должно сдать государству имеющиеся у него чужеземные деньги, получив взамен местные, согласно

расчету. Если обнаружится, что кто-либо присвоил чужеземные деньги, они забираются в пользу казны; знавший

же об этом и не сообщивший подвергается вместе с тем, кто ввез эти деньги, порицанию и проклятию, а также

пене в размере не менее количества ввезенных чужеземных денег

а

(Plato, !953 > Р-ЗЮ-З»; Платон, 19942, с. 193-

194)-

Знакомо, не правда ли? Имейте это в виду, изучая Аристотеля, которому я намерен посвятить

большую часть этой лекции.

Аристотель в юные годы был учеником Платона. Он жил в 3^4~322 годы до н. э. и, как это бывает с

учениками, не всегда был согласен со своим учителем, так что разные его труды ставят под

сомнение сочинения Платона и предложенные им меры.

Очень трудно переоценить важность Аристотеля в истории экономической мысли, в чем я

надеюсь убедить вас к концу этой лекции. Но я не могу обещать вам, что, читая Аристотеля, вы

получите такое же наслаждение, как если станете читать Платона, потому что Платон был одним

из величайшим писателей всех времен. К тому же он был известным поэтом, и, независимо от

того, согласны вы с Платоном или нет, читать его одно удовольствие. В случае Аристотеля мы не

располагаем исходными лекциями; у нас есть только записи его учеников, а они не всегда

достоверно передают сказанное учителем и совсем не всегда столь же крас-

48

ЛЕКЦИЯ 2

норечивы. Но, несмотря на это, из греков именно Аристотель, а не Платон, оказал заметное

влияние на последующих мыслителей. Средневековые теологи называли Аристотеля просто

«Философ». До Возрождения Платон не был широко известен, в то время как к «Философу»

апеллировало большинство авторов, писавших о моральной философии,— от Фомы Аквинского и

далее. Даже по сей день в анализе, который вам преподают, можно найти остатки тех предпо-

ложений, которые когда-то высказал Аристотель в «Политике» и труде по этике.

В какой-то момент Аристотель начал вызывать у ученых противоположную реакцию —реакцию

отторжения. Вплоть до XVI и даже в XVII веке он доминировал в философской мысли, моральной

философии и так далее. Затем наступило отторжение. Поэт Джон Драйден выразил эту реакцию в

весьма запоминающихся строках. Прежде чем прочесть вам эти строки, я должен объяснить, что

Аристотель родился в месте Стагира, и поэтому его называли Стагири-том. Драйден пишет:

The longest Tyranny that ever sway'd, Was that wherein our Ancestors betray'd Their free-born Reason to the Stagirite,

And made his Torch their universal Light.

Величайшая тирания из известных миру наступила,

Когда наши предки уступили

Свой природный рассудок Стагириту

И провозгласили его факел универсальным светом...

(Dryden, 1663/1961, Р- 43)-

Должен сказать, что факел Аристотеля (хотя я бы не хотел, чтобы вы считали меня убежденным

его последователем во всем) был не так уж плох, особенно для того исторического периода.

Он обсуждает ряд вопросов, которые Платон упомянул в «Государстве», но о которых я не

собираюсь долго распространяться. Платон предположил, что хотя бы у правителей (людей,

занимавших высшее положение в идеальном обществе и правивших остальными) жены и дети

должны быть общими. Никто не должен был знать своих детей, и никто не должен был знать, кто

какого ребенка родил или зачал.

49

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Аристотель не считал этот план удачным. Аристотелю показалось, что такой план может привести

— непредумышленно — к инцесту, который он, очевидно, считал отвратительным преступлением.

Он счел, что люди в любом случае будут пытаться опознать своих детей и оказывать им пред-

почтение. Аристотель выступал за нормальное семейное устройство и понятное положение детей,

рожденных и зачатых в семье.

И в отношении материальной собственности, которую Платон в своем «Государстве» запрещал

иметь, во всяком случае правителям, Аристотель с ним не соглашался. Если вы прочтете

соответствующую часть Аристотелевой «Политики» (я не собираюсь подробно о ней

рассказывать), то найдете в ней предвидение идей тех философов и экономистов, которые

поддерживали институт частной собственности как имеющий отношение к полезности права и

общественного устройства. Аристотель считал, что если собственность будет кому-то

принадлежать и приносить прибыль, за ней будут следить лучше, чем в том случае, когда она

будет считаться всеобщей. Он сказал, и сегодня это звучит весьма тенденциозно:

Рассмотренное нами законодательство (он пишет о предложениях Платона)

может показаться благовидным и основанным на человеколюбии. Познакомившийся с ним радостно

ухватится за него, думая, что при таком законодательстве наступит у всех достойная удивления любовь ко

всем, особенно когда кто-либо станет изобличать то зло, какое существует в современных государствах из-

за отсутствия в них общности имущества: я имею в виду процессы по взысканию долгов, судебные дела по

обвинению в лжесвидетельствах, лесть перед богатыми — все это происходит не из-за отсутствия общности

имущества, а вследствие нравственной испорченности людей, так как мы видим, что и те, которые чем-либо

владеют и пользуются сообща, ссорятся друг с другом гораздо больше тех, которые имеют частную

собственность; нам представляется, однако, что число тех, кто ведет тяжбы из-за совместного владения

имуществом, невелико в сравнении с той массой людей, которые владеют частной собственностью

(Aristotle, 1948, р. 25; Аристотель, 19836, с. 411).

ЛЕКЦИЯ 2

Здесь Аристотель высказал идею, оказавшую существенное влияние на мыслителей всех времен,

но я не собираюсь обсуждать ее дальше.

С нашей точки зрения, влияние Аристотеля было особенно значительным не в области

экономической мысли, как ее определял Шумпетер (Schumpeter, ig54> Р- 3^~4°; Шум-петер,

2ОО4, с. 45~4&)> разделивший общие идеи об экономическом устройстве и экономический

анализ; по-настоящему стойким влияние Аристотеля оказалось в сфере экономического анализа.

Однако обратите внимание, что Аристотель не называл свои мысли по этому поводу политической

экономией или экономической теорией в нашем понимании этого термина. Для Аристотеля слово

«экономия» относилось к ведению хозяйства, и свои важнейшие замечания он делает в ходе

дискуссии о ведении хозяйства и его связи с остальным обществом.

Но перед тем как рассказать об этих важнейших замечаниях, я должен привлечь ваше внимание к

тому факту, что, обсуждая ведение хозяйства, Аристотель пытается оправдать рабство.

Оправдание рабства в его глазах (и по моему мнению, весьма слабое оправдание) заключается в

том, что одни люди рождаются, чтобы быть рабами, чтобы подчиняться, а другие — чтобы

приказывать. Аристотель подробно обсуждает этот вопрос. Очевидно, в Афинах уже тогда начали

задумываться о нем. Появились просвещенные люди (слово «просвещенные» я употребляю с

некоторой иронией), которые усомнились в институте рабства, и Аристотель считал, что как

моральный философ он должен как-то оправдать рабство. Боюсь, что я сам считаю его теорию

весьма слабой и недалекой, учитывая, что по странному стечению обстоятельств большинство

греков (причем, подозреваю, и сам Аристотель тоже) считали, что они рождены, чтобы прика-

зывать, а население всего остального мира (варвары, как выражается Аристотель) по природе

своей более подходит для того, чтобы выполнять приказы.

Однако в рассуждениях Аристотеля звучит одна исключительно умная мысль. Он довольно

пространно обсуждает, сомневаясь в убедительности новомодных идей, необхо-.' димость иметь в

собственности не только вещи, но и людей, 1 которые служат инструментами для исполнения

желаний своих хозяев. Но затем ему приходит в голову мысль, что,

:'.;, 51

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ЛЕКЦИЯ 2

если бы материальные инструменты вдруг стали бы достаточно сложными для выполнения

скромной и простой работы, которой обычно занимаются рабы, если бы машины стали достаточно

умными, как самодвижущиеся треножники (очевидно, какие-то ритуальные инструменты),

которые самостоятельно могли входить в храм, так вот если бы машины были такими же умными

и могли двигаться самостоятельно, то нужда в рабстве отпала бы. Это одно из самых мудрых

замечаний Аристотеля.

Впрочем, нас больше всего интересует, что говорил Аристотель о ценности и деньгах, о которых

он вспоминает, обсуждая ведение хозяйства. По его мнению, скромные хозяйства в примитивных

условиях еще могут обойтись натуральным обменом, но как только ситуация усложнится, обмен

станет непрямым: блага будут обмениваться на деньги, которые, в свою очередь, будут

обмениваться на другие блага, которые участнику обмена были нужны больше, чем те, которыми

он располагал изначально. Аристотель также понимает (и в этом причина, raison d'etre его

изысканий; он говорит от лица морального философа, но вынужден углубиться в то, что мы

назвали бы экономической наукой), что непрямой обмен может не только послужить ведению хо-

зяйства (покупке ботинок, мяса, одежды и т.д.), но может дать начало торговле и тем сложным

механизмам, которые Аристотель в целом не одобряет.

Однако он чувствует, что должен обсудить этот вопрос, и говорит (он обсуждает искусство

приобретения в домашнем хозяйстве):

Итак, один из видов искусства приобретения является по природе своей

(как видите, слова «природа» и «природный» стали использоваться в экономической теории на

очень ранней стадии)

частью науки о домохозяйстве, и мы должны допустить, что либо он существует сам по себе, либо существование

его обеспечивается теми, кто занят накоплением средств, необходимых для жизни и полезных для

государственной и семейной общины. Истинное богатство, по-видимому, состоит в совокупности этих средств.

52


(тут в размышления Аристотеля закрадывается оценочное суждение)

Ведь мера обладания собственностью, которая достаточна для хорошей жизни, не беспредельна; хотя, как говорит

Солон в одном из своих стихотворений, «людям не указан никакой предел богатства» (Aristotle, 1948, р-15!

Аристотель, 19836,

с-39°)-Однако он продолжает так:

Существует другой род (неестественный)

искусства приобретения, который обыкновенно называют, и с полным правом, искусством наживать состояние; с

этим искусством и связано представление, будто богатство и нажива не имеют никакого предела.

(отсылка к Солону)

Многие полагают, что это искусство вследствие его близкого соседства с искусством приобретения тождественно

с последним; на самом деле оно не тождественно с названным

(то есть искусством приобретения при ведении домашнего хозяйства),

но не является и далеким от него: одно из них существует по природе, другое — не по природе, но больше за счет

известной опытности и технического приспособления (ibid., р. 16; там же).

А затем он говорит:

При рассмотрении этого искусства будем исходить из следующего положения

(я немного почитаю).

Пользование каждым объектом владения бывает двоякое; в обоих случаях пользуются объектом как таковым, но

не одинаковым образом; в одном случае объектом пользуются по его назначению, в другом —не по назначению;

например, обувью

53

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

пользуются и для того, чтобы надевать ее на ноги, и для того, чтобы менять ее на что-либо другое. И в том и в

другом случае обувь является объектом пользования: ведь и тот, кто обменивает обувь имеющему в ней

надобность на деньги или на пищевые продукты, пользуется обувью как обувью, но не по назначению, так как оно

не заключается в том, чтобы служить предметом обмена. Так же обстоит дело и с остальными объектами владения

— все они могут быть предметом обмена. Первоначальное развитие меновой торговли было обусловлено

естественными причинами, так как люди обладают необходимыми для жизни предметами, одними в большем,

другими — в меньшем количестве. Отсюда также ясно, что мелкая торговля не имеет по природе никакого

отношения к искусству наживать состояние, потому что вначале обмен ограничивался исключительно

предметами первой необходимости. В первой общине, т.е. в семье, явно не было надобности в обмене; он

сделался необходимым, когда общение стало обнимать уже большее количество членов. В самом деле, в

первоначальной семье все было общим; разделившись, стали нуждаться во многом из того, что принадлежало

другим, и неизбежно приходилось прибегать к взаимному обмену. Такой способ обмена и в настоящее время

практикуется у многих варварских народов. Они обмениваются между собой только предметами необходимыми и

больше ничем: например, они обменивают вино на хлеб и наоборот и т. п. Такого рода меновая торговля не

против природы, но не является разновидностью искусства наживать состояние, ведь ее назначение — восполнять

то, чего недостает для согласной с природой самодовлеющей жизни. Однако из указанной меновой торговли

развилось все-таки вполне логически и искусство наживать состояние. Когда стала больше требоваться чужая по-

мощь для ввоза недостающего и вывоза излишков, неизбежно стала ощущаться потребность в монете, так как

далеко не каждый предмет первой необходимости легко перевозить. Ввиду этого пришли к соглашению давать и

получать при взаимном обмене нечто такое, что, представляя само по себе ценность, было бы вместе с тем вполне

сподручно в житейском обиходе, например железо, серебро или нечто иное; сначала простым измерением и

взвешиванием определяли ценность таких предметов, а в конце концов, чтобы освободиться от их измерения,

стали отмечать их чеканом, служившим показателем их ценности

там же с

(ibid., pp. 16-17;

> - 39°~391)-

Вот так в литературе впервые, насколько мне известно, прозвучали элементарные предположения

о происхожде-

54

ЛЕКЦИЯ 2

нии денег, которым вас учат и сегодня. Аристотель продолжает:

После того как в силу необходимости обмена возникли деньги, появился другой вид искусства наживать

достояние — именно торговля. Сначала она, быть может, велась совершенно просто, но затем по мере развития

опытности стала совершенствоваться в смысле источников и способов, какими торговые обороты могли бы

принести наибольшую прибыль. Вот почему создалось представление, будто предметом искусства наживать

состояние служат главным образом деньги и будто главной его задачей является исследование того источника, из

которого возможно почерпнуть наибольшее их количество, ведь оно рассматривается как искусство, создающее

богатство и деньги. И под богатством зачастую понимают именно преизобилие денег, вследствие того, что будто

бы искусство наживать состояние и торговля направлены к этой цели. Иногда, впрочем, деньги кажутся людям

пустым звуком и вещью вполне условной, по существу ничем, так как стоит лишь тем, кто пользуется деньгами,

переменить отношение к ним, и деньги потеряют всякое достоинство, не будут иметь никакой ценности в

житейском обиходе (ibid., p. 17; там же, с. 392)-

Это, очевидно, отсылка к Платонову не имеющему ценности материалу, из которого сделаны

монеты.

Аристотель говорит: это не так. «Человек, обладающий даже большими деньгами, часто не в

состоянии будет достать себе необходимую пищу». Он приводит один из самых знаменитых

примеров в истории экономической мысли: «Такого рода богатство может не иметь смысла, и

человек, обладающий им в преизобилии, может умереть голодной смертью, подобно

легендарному Мидасу, у которого вследствие ненасытности его желаний все предлагавшиеся ему

яства превращались в золото». Вам известна легенда о царе Мидасе, которому боги пообещали

исполнить любое желание, и он попросил, чтобы все, к чему он прикоснется, превращалось в

золото. Когда это желание исполнилось, Мидас умер от голода. Аристотель продолжает: «На пра-

вильном пути исследования стоят те, кто определяет богатство и искусство наживать состояние

как нечто, отличное одно от другого. В самом деле, искусство наживать состояние и сообразное с

природой богатство суть вещи различ-

55

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ные». Нормально использовать деньги, чтобы обеспечить себе все то, что вам необходимо при

ведении хозяйства. Но если вы займетесь торговлей, которую Аристотель несколько презирает, и

попытаетесь получить от нее прибыль, вы выйдете за грани нормального и морального, и ваша

деятельность не будет представлять собой ценности, как искусство домохозяйства:

Некоторые считают это конечной целью в области домохозяйства и настаивают на том, что нужно или сохранять

имеющиеся денежные средства, или даже стремиться приумножить их до беспредельности. В основе этого

направления лежит стремление к жизни вообще, но не к благой жизни; и так как эта жажда беспредельна, то и

стремление к тем средствам, которые служат к утолению этой жажды, также безгранично (ibid.; там же).

Но наслаждение, считает Аристотель, может быть чрезмерным:

...такие люди ищут средств, которые доставляли бы им этот преизбыток наслаждений; если люди не в состоянии

достигнуть своей цели при помощи искусства наживать состояние, они стремятся к ней иными путями и для этого

пускают в ход все свои способности вопреки даже голосу природы. Так, например, мужество заключается в

отваге, а не в наживании денег; точно так же военное и врачебное искусства имеют в виду не наживу, но первое

— одержание победы, второе— доставление здоровья. Однако эти люди обращают все свои способности на

наживу денег, будто это является целью, а для достижения цели приходится идти на все (ibid., p. ig; там же, с-

393)-

Некоторое время Аристотель продолжает развивать эту мысль, а затем подводит итог

размышлениям. Его вывод имеет необычайную важность для того предмета, к которому я вскоре

собираюсь перейти — для истории экономической мысли Средневековья. Аристотель говорит о

наживании денег:

Это искусство, как мы сказали, бывает двояким: с одной стороны, оно относится к области торговли, с другой — к

области домохозяйства, причем последнее обусловлено необходимостью и заслуживает похвалы, обменная же

деятельность

56

ЛЕКЦИЯ 2

по справедливости вызывает порицание, как деятельность, обусловленная не естественными причинами, но

(возникшая в силу необходимости взаимного) обмена (между людьми). Поэтому с полным основанием вызывает

ненависть ростовщичество, так как оно делает сами денежные знаки предметом собственности, которые, таким

образом, утрачивают то свое назначение, ради которого были созданы: ведь они возникли ради меновой торговли,

взимание же процентов ведет именно к росту денег. Отсюда это и получило свое название; как дети походят на

своих родителей, так и проценты являются денежными знаками, происшедшими от денежных же знаков. Этот род

наживы оказывается противным природе (ibid., p. 2O; там же, с. 395)-

Изучая историю экономической мысли Средневековья, вы обнаружите, что она может быть весьма

просвещенной в любом другом отношении, но это суждение Аристотеля и некоторые (не все!)

тексты из Библии неизменно применяются в ней для оправдания жесточайших законов против

взимания любых процентов с заемного капитала. Подробнее мы обсудим этот вопрос позже.

Мы достаточно поговорили о «Политике» Аристотеля. В своей «Этике» он продолжает обсуждать

функции денег и их наживание, как будто он не предупреждал читателей весьма сурово о

границах наживания денег в «Политике». Отрывок из «Этики» цитирует в свой книге Монро (вы

также найдете его в переводе «Этики», поскольку книги Монро в магазинах нет), в котором

изложен глубокий экономический анализ денег. В «Этике» же Аристотель рассуждает о

справедливости и справедливом обмене — взаимном обмене. Он говорит, для того чтобы обмен

был справедливым, необходимо, чтобы предметы обмена были равноценны, а чтобы предметы

обмена были равноценны, необходима общая мера ценности.

Для этого появилась монета, она служит в известном смысле посредницей, ибо ею все измеряется, а значит,

переизбыток и недостаток, а значит, и то, сколько башмаков равно дому или еде. Соответственно отношения

строителя дома к башмачнику должны отвечать отношению определенного количества башмаков к дому или к

еде. А если этого нет, не будет ни обмена, ни (общественных) взаимоотношений (Aristotle, 19481 Р- 2у;

Аристотель, 19833, с. 156).

57

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Основная глава учебника, который использовался в этом заведении в мои студенческие годы —

«Богатство» Эдвина Кэннана (Carman, 1919) ~ называется «Контролирующая сила спроса». Аристотель

пишет: «Словно замена потребности, по общему уговору появилась монета»,—без которой не будет

общественных отношений. Затем этот выдающийся человек говорит о том, что деньги служат не

только для моментального обмена, но и залогом:

Монета служит нам как бы залогом возможности обмена в будущем, если возникнет нужда, ибо нужно, чтобы у

того, кто приносит (деньги), была возможность приобрести (на них что-либо) ... монета, словно мера, делая вещи

соизмеримыми, приравнивает; и как без обмена не было бы (общественных) взаимоотношений, так без

приравнивания — обмена, а без соизмеримости—приравнивания (ibid., p. 2у; там же, с. 157)-

Эти идеи Аристотеля оставались влиятельными на протяжении всей истории экономической мысли.

Более того, до тех пор пока в конце XVIII века не появились Петти, Адам Смит и Юм, ничего более

определенного о функциях денег сказано не было. Так что, я думаю, вы должны по достоинству

оценить Аристотеля за то, что он первым сформулировал эти (для вас довольно банальные)

предположения.

Ему также приписывают некоторые соображения по поводу принципа убывающей предельной

полезности, которые звучат в малоизвестном его произведении «Топика» и которые цитировал после

подъема австрийской экономической школы немецкий ученый Краус (Kraus, 1905)- Но это замечание

по ходу. Аристотель определенно имел некоторое представление об этом предмете, которое, возможно,

передалось более поздним авторам, хотя и неявным образом. По моему мнению, это не то, за что мы

прежде всего должны благодарить Аристотеля, а вот его разделение потребительной и меновой

ценности, его осуждение торговли и ростовщичества, независимо от того, верны они были или нет,

имели впоследствии огромное влияние.

Итак, в рамках нашего курса мы достаточно подробно обсудили экономическую мысль древних греков.

В Древнем Риме экономической мысли было совсем мало. Удивительно, что Рим, в отличие от Афин,

которые свою относительно небольшую империю потеряли, стал главной империей за-

58

ЛЕКЦИЯ 2

падной цивилизации, перед тем как пережил упадок и распад. Он правил многими расами,

многими областями, где использовались разные языки; все их граждане в той или иной форме

стали либо гражданами Рима, либо рабами римлян. Римляне занимались обширной

государственной деятельностью, строили дороги, мосты, активно пользовались деньгами и

кредитом, но они не занимались экономическими рассуждениями. У римлян можно почерпнуть

весьма глубокие и влиятельные идеи об институте собственности, которые проистекают

преимущественно от римских юристов, а не от мыслителей, рассуждавших об экономических

отношениях в обществе.

А что же христианство? Ранние христиане не предлагают нам новых рассуждений на

экономические темы по той простой причине, что они верили, что близится конец света: им сказал

об этом сам основатель христианства. Они не видели нужды думать о завтрашнем дне и

размышлять об экономическом устройстве общества. В начальных главах «Деяний апостолов»

звучит некоторое описание аскетизма, следуя которому христиане объединяют свою

собственность. Вам знакома правдивая история Анания и Сапфиры, которые сделали вид, что

отдали свою собственность в общее пользование, а сами скрыли часть ее, и небеса за эту ложь

поразили их смертью. Но в целом ранние христиане экономическими изысканиями не занимались.

В следующие века коммерция почти прекратилась, вместе с денежной экономикой, благодаря

захвату Римской империи азиатскими народами, а также захвату Северной Африки мусульманами,

который отрезал Средиземноморью возможности для ведения морской торговли. Однако по-

степенно, уже после окончания периода раннего Средневековья, то есть к X-XIII векам, общество

стабилизировалось. При этом торговля, а с ней и сложные экономические рассуждения, пережили

возрождение.

Однако христианские мыслители того времени исходили из иных идей, чем греческие философы.

Греки находились в поиске лучшего государства — Платон идеального, а Аристотель наилучшего

из возможно достижимых. Схоласты были куда больше озабочены (поскольку государства в их

современной форме в те дни только начинали формироваться) долгом человека. Их волновало, что

должен и чего

59

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

не должен делать христианин. Если вы раскроете великую «Сумму теологии» Св. Фомы Аквинского,

которую многие католики до сих пор считают полным и конечным источником теологической

мудрости, вы найдете в ней раздел, посвященный экономическим вопросам. Однако этот раздел для

нас звучит очень странно. Он открывается предложением: «Далее надлежит рассмотреть грехи,

которые имеют место при добровольных сделках» (Aquinas, 1948, р. 535 перевод на русский А.

Апполонова).

Об этих грехах, связанных с добровольными сделками, я расскажу вам на следующей лекции.


Лекция 3

Фома Аквинский и схоласты

ЗАКАНЧИВАЯ прошлую лекцию, мы кратко обсудили знаменательное отсутствие в светской

литературе Римской империи экономических рассуждений, а также скудость этих рассуждений в

трудах ранних христианских апостолов или теологов периода до начала Раннего Средневековья. Затем

я перешел к моменту возрождения денежной экономики и развития процветающей торговли и

небольших производств, которое происходило в Италии. Я привлек ваше внимание к тому, что цели

моральных философов в этот период изменились. В то время как греки концентрировались на

обсуждении экономических характеристик хорошего государства, христианские философы

сконцентрировались на обязанностях индивида: как должен вести себя христианин? Кажется, я

завершил лекцию, процитировав первое предложение той части «Суммы теологии» Фомы Аквинского,

в которой он предлагает обсудить грехи, связанные с обменом.

Я хотел бы посвятить этот час краткому и весьма поверхностному рассказу о тех редких комментариях

на тему ценности и распределения, которые попадаются в трудах христианских теологов, начиная с

XIII века и заканчивая Реформацией. Я должен вас предупредить, что эта лекция, в отличие от

остальных тридцати четырех лекций моего курса, основывается на вторичных источниках. Мое непо-

средственное знакомство с трудами католических теологов Средневековья можно назвать

ограниченным. Я должен был вам это сказать, поскольку наша сегодняшняя тема довольно

противоречива. Что же, давайте начнем разбираться в противоречиях.

В те дни, когда история экономической мысли впервые стала объектом серьезного внимания,

рассмотрение соот-

61

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ветствующих теологических трудов авторов Средневековья было весьма поверхностным и, как

свидетельствуют последние исследования, в некоторой степени недостоверным. В молодости я

был увлеченным сторонником «Гильдейского социализма», движения, которое было популярно во

время Первой мировой войны и незадолго до ее начала. Я помню книгу достойного восхищения

человека по имени А.Дж.Пенти (Pentey, 1917)1 который исследовал гильдейскую систему

Средневековья и пытался применить свои выводы к современному обществу, которое хотел

изменить. По мнению Пенти, центром притяжения в том обсуждении ценности и обмена, которое

вели средневековые теологи, была справедливая цена. В этом заявлении нет ничего

противоречивого. Однако противоречиво толкование того, что такое справедливая цена. По

мнению великих авторитетов прошлого, справедливая цена была непосредственно связана с

иерархическим статусом человека в обществе. Считалось, что справедливая цена—это цена,

которую можно установить более или менее объективно, что она зависит от издержек

производства блага, особенно от затрат труда, затраченного на его производство, что, в свою оче-

редь, связывалось с определенным устройством общественной иерархии. Справедливой ценой

считалась такая, которая, учитывая объем вложенного труда и тому подобное, позволяла вам

сохранить свой статус в иерархической системе. Исходя из этого (и вот мы вернулись к г-ну

Пенти) считалось, что организация производства зависит от гильдий, ассоциаций производителей,

которые следили за тем, чтобы за блага взималась справедливая цена.

Однако не стоит переоценивать авторитетность такого толкования средневековых трудов

моральных философов. Действительно, в какой-то момент оно вдохновило не кого-нибудь, а

самого Макса Вебера, величайшего социолога XX века. Вы еще убедитесь, что это толкование

легло в основу глав по экономике Средневековья в книге Эшли «Экономическая история» (Ashley,

1901); книги Тони «Религия и становление социализма» (Tawney, 1926), которая имела

колоссальную популярность и продолжает вызывать огромное уважение одним только стилем

изложения, а также книги авторитетного итальянского политика Фан-фани (Fanfani, 1961). Все эти

авторы поддерживали такое

62

ЛЕКЦИЯ 3

толкование. Однако, насколько я могу судить (и позвольте мне в этом воздержаться от

догматичности), это толкование во многом надуманное. Если вы прочтете рекомендованную мной

работу Шумпетера (Schumpeter, 1954» Шумпе-тер, 2004), который очень хорошо описывает этот

период (помните, я не рекомендую начинающим читать всю тысячу страниц Шумпетеровой

работы, но вы можете прочесть только главу о философах-схоластах), вы увидите, что он

утверждает ровно противоположное — и я вскоре расскажу, какую он занимает позицию по этому

вопросу.

Еще влиятельней, чем Шумпетер, в этом вопросе стал автор этой монографии, и я подозреваю, что

мнение Шумпетера отчасти основано на его работе. Я считаю эту монографию лучшим известным

мне введением в предмет, она написана недавно скончавшимся историком экономики, который,

кажется, начинал свою карьеру в Лондонской школе экономики, Реймондом де Рувером (Raymond

de Roover). Она издана гарвардской библиотекой Кресса и называется «Св. Бернардин Сиенский и

св. Антонин Флорентийский: два великих экономических мыслителя Средневековья» (de Roover,

1967). Я считаю эту книгу лучшим из всего, что Рувер написал на эту тему, но если кому-то из вас

будет трудно добыть экземпляр для ознакомления (они должны быть в библиотеке), вы можете

прочесть более раннюю статью де Рувера о справедливых ценах и их определении, она есть в том

сборнике эссе, который указан на последней странице вашего списка литературы.

Главная идея статьи Рувера о справедливых ценах (de Roover, 1958) РР- 24-26)1 равно как и его

статьи о Св.Бернарди-не и прочих, заключается в том, что почти все те авторитеты, на мнение

которых я обратил ваше внимание, в своих рассуждениях опираются на высказывания некоего

Генриха фон Лангенштайна, жившего в 1327-1397 годах. Этот Ланген-штайн заявлял, что если

власти не фиксируют цены, то производитель не должен требовать ничего сверх той суммы,

которая позволит ему сохранить свой статус. Это высказывание Лангенштайна было впервые

процитировано великим немецким экономистом и историком экономической мысли Рошером в

его истории немецкой экономической мысли 1874 года издания. Все остальные позаимствовали

его, как пишет де Рувер, именно у Рошера. Однако, по мнению

63

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

де Рувера и Шумпетера, Лангенштайн был весьма незначительной фигурой, не имевшей особого

веса в обширной средневековой литературе по моральной философии. Рувер также считает, что

наиболее авторитетные ученые-схоласты придерживались совсем другого мнения.

Начнем со Св. Фомы Аквинского, отрывки из трудов которого вы найдете в чрезвычайно полезной

книге Монро по истории ранней экономической мысли. Рассуждение Св. Фомы о грехах, которые

возникают в ходе обмена, несколько топорно и довольно педантично, а в некоторых местах очень

трудно понять, что он имеет в виду. Время от времени читателю кажется, что автор «Суммы»

пишет об изолированном обмене, и, конечно, изолированный обмен ставит нас перед совсем

иными моральными вопросами, чем более высокоорганизованные формы общественного обмена.

Этот аргумент в поддержку мнения де Рувера приводит Эшли.

Св. Фома цитирует самого Св. Августина, превозносящего поведение человека, которому было

предложено купить книгу по цене, более низкой, чем, предположительно, ему пришлось бы

заплатить за нее у другого продавца, и который отказался заплатить запрошенную цену и

предложил вместо нее более высокую. Не думайте, что в данном контексте я не согласен со Св.

Августином. Предположим, что любой, или почти любой, из вас (а среди вас могут оказаться

люди весьма подкованные в области истории экономической мысли) пришел бы ко мне,

предложил, допустим, экземпляр Кантильонова эссе о природе торговли, и попросил бы за него

пять фунтов. Я был бы подлецом, если бы дал вам пять фунтов, зная, что опытный продавец мог

бы заплатить за оригинальный экземпляр первого издания «Эссе о природе торговли» Кантильона

(Cantillon, 1755) ~~ ° кот°' ром я еще расскажу вам в отдельной лекции —до сотни фунтов. Однако

на обсуждении индивидуальных отношений далеко не уедешь. Если бы я пришел, допустим, к

Фрэнсису Эдвардсу, в один из лучших антикварных магазинов Лондона, что на Мэрилебон-Хай-

Стрит, и мне предложили там «Эссе» Кантильона за пять фунтов, я бы его отхватил с руками. Я

бы посчитал, что Фрэнсис Эдварде должен знать свое дело, а если я знаю его дело лучше, чем он,

мне вовсе не стыдно заключить с ним выгодную сделку. Многие пре-

6

4

ЛЕКЦИЯ 3

подаватели истории экономической мысли собрали весьма внушительные библиотеки благодаря

тому, что знали о своем предмете больше, чем букинисты.

Но де Рувер (de Roover, 1965, р- 28) утверждает, что, за исключением случаев, когда Св. Фома

обсуждает изолированный обмен, под справедливой ценой он подразумевает такую цену, которая

могла бы установиться на более или менее конкурентном рынке. Он подкрепляет свое мнение ци-

татой из Фомы Аквинского, в которой говорится, что, если торговец прибыл куда-то, где его товар

в дефиците, и знает, что примерно через неделю после него туда же должны прибыть и другие

торговцы, которые снизят на этот товар цену, он не совершит смертного греха, продав товар по

цене, преобладающей в данном месте. При этом Св. Фома все же добавляет, что со стороны

торговца более добродетельно было бы все же рассказать местным жителям, что за ним спешат

другие.

Экономическую мысль Св. Фомы приходится собирать по кусочкам. В одном месте он как будто

является предвестником теории ценности, основанной на полезности, потому что утверждает, что

в противном случае мышь, в которой есть принцип жизни, ценилась бы выше жемчуга, яв-

ляющегося мертвой материей. Эти слова предполагают, что он имел некое понятие о том, о чем

говорят современные экономисты, обсуждая связь между полезностью и ценой1. Впрочем, я

полагаю, что думать так большая ошибка, особенно учитывая, что Св. Фома не жалеет сил вслед

за главным философом Аристотелем, чтобы опорочить торговлю, целью которой не является

естественное обеспечение домохозяйства. Лучше, я думаю, обратиться к более поздним авторам-

схоластам, особенно к Св. Бернард и ну Сиенскому (1380-1444) и его проповедям, которые в

переводе называются «Вечное Евангелие» (San Bernardino of Siena, 1484). Всего этих проповедей

шестьдесят пять, четырнадцать из них посвящаются проблемам контрактов, обмена, цены и так

далее.

Де Рувер весьма подробно описывает труды Св. Бернар-дина, которые не так-то просто раздобыть.

Если вы прочтете, что пишет о них де Рувер, вы сразу отметите опреде-

1. См.: De Roover, 1967, p. !

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ленный контраст со Св. Фомой. Св. Фома, как я только что говорил, перенял у Аристотеля

пренебрежительное отношение к торговле в качестве профессии — к торговле, выходящей за

пределы естественного обеспечения нужд домохозяйства. Св. Бернардин же признает торговлю и

обрабатывающую промышленность полезными занятиями. Он превозносит их. Он превозносит

честного торговца. В одном месте сурово порицает уловки бесчестных торговцев. Он также очень

строго критикует беззаконие путешествующих торговцев. Интересно, что мишенью его критики

стали именно они. Адам Смит в «Богатстве народов» (Smith, 1776; Смит, 2007) затрагивает вопрос

моральности торговли. По его мнению, там, где есть обширные рынки, люди узнают те уловки, к

которым могут быть склонны отдельные торговцы, и стремятся не попадаться на них, так что с

этой точки зрения, считает Адам Смит, в местах широкого распространения торговли честность —

это лучшая политика. В этом отношении, как мне кажется, мнения Адама Смита и Св. Бернардина

не слишком расходились, но Св. Бернардин со всей тяжестью обрушивается на обман и нечестную

конкуренцию. Затем он констатирует, что хорошая предпринимательская деятельность, хорошие

управленческие умения, весьма редко встречаются, так что он не против того, чтобы они были

вознаграждены. Он также солидарен с Аристотелем в осуждении Платона, проповедовавшего

коммунизм в классе стражей. Как и Аристотель, он считает, что будет лучше, если за

собственностью будут присматривать люди, напрямую заинтересованные в ее использовании с це-

лью получения выгоды, а не если она будет принадлежать всем. Интересно (предупреждаю, что

этот комментарий необъективен!) очень интересно, что все те средневековые теологи, которые

поддерживали коммунистические, монастырские институты, вслед за Аристотелем осуждали

общую собственность вне монастырских стен.

Однако самое интересно, что Св. Бернардин говорит о теории ценности и денег. Св. Фома, как я

уже говорил, сравнивал ценность мышей и жемчужин. Де Рувер (de Roover, 1967, р-17) пишет,

что, хотя Тони и старается изобразить Карла Маркса последним из схоластов, всегда ставивших

цену в зависимость от издержек труда, он, Рувер, прочесал соответствующую литературу и ничего

похожего у Св. Фомы

66

ЛЕКЦИЯ 3

не нашел. Св. Бернардин же очевидно избрал противоположный подход, утверждая, что ценность

определяется тремя элементами. Первый из этих элементов — истинная полезность предмета, в

том смысле, что предмет тем или иным образом служит на благо потребителю. Второй элемент —

это редкость предмета, а третий — его желанность. Де Рувер (ibid., p. i8) считает, что разделение

полезности и желанности имеет определенное значение. Возможно, для моральной философии оно

и имело значение, но, когда мы говорим о полезности в современной теории ценности, оно

значения не имеет. В этом месте я немного расхожусь с де Рувером во взглядах на современное

развитие экономической теории. Де Рувер считает, что было бы неплохо, если бы классификация

Св. Бернардина сохранилась до наших времен.

А что можно сказать об оригинальности Св. Бернардина в этом вопросе? Де Рувер в своих ранних

статьях писал, что изложение Св. Бернардина было не только самым мощным, но и самым

оригинальным среди текстов других философов-схоластов. Однако теперь он обнаружил следы

(ibid., pp. 19-20) дискурса Св. Бернардина о ценности и полезности в трудах Пьера Оливи,

жившего веком раньше—в 1248-1298 годах. Странно, что Св. Бернардин, человек добродетельный

и педантичный, всегда или почти всегда указывавший, окуда взята та или иная цитата, не процити-

ровал Оливи, своего предшественника в этом вопросе. Совершил ли Св. Бернардин смертный

грех? Нет, говорит де Рувер, потому что Оливи после своей смерти был обвинен в смертной ереси,

так что его останки были выкопаны из могилы и развеяны по ветру. И разумеется, Св. Бернардин,

находившийся под влиянием итальянской церкви, не захотел написать о том, что на него повлиял

еретик, чьи останки были развеяны по ветру.

Итак, Св. Бернардин пишет, что полезность или желанность в качестве фактора, определяющего

ценность, не абсолютны. «В противном случае,—пишет он,—стакан воды был бы почти

бесценен». Но вода имеется в избытке (ibid., р. 2о). Св. Бернардин не решает парадокса стоимости,

в отличие от Адама Смита и некоторых классических экономистов, но он недалек от его решения.

Доктор Боули (Bowley, 1973) в своем весьма интересном эссе говорит и о других об-

6

7

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

наруженных им авторах, писавших задолго до Адама Смита, а также приводит отрывки из самого

Смита, предполагающие, что, возможно, парадокс ценности был вовсе не так неразрешим, как

считали Рикардо и другие.

Согласно Св. Бернардину, цена определяется коллективным вычислением, то есть рыночной

оценкой. Иногда продавец вынужден продать что-то дешевле либо дороже, чем купил. Все зависит

от текущей рыночной оценки. Св. Бер-нардин признает, что бывают исключения из этого правила.

Он может представить себе ситуацию (ситуацию крайнего дефицита), в которой власти будут

вынуждены зафиксировать цены. Насколько мне известно, он не упоминает о том, что, если власти

фиксируют цены, чего я не осуждаю в условиях крайнего дефицита, нужно вводить распределение

товаров по карточкам, в противном случае дефицит только усиливается. Это современная точка

зрения.

Св. Бернардин проклинает монополистический захват рынка во всех его проявлениях. Он считает

монополистическую практику настолько безнравственной, что пишет, что она должна быть

наказана бессрочной ссылкой в этой жизни и вечной мукой в пламени ада в жизни загробной. Вот

примерно все, что он пишет о ценах на обычные товары.

О заработной плате Св. Бернардин говорит только то, что к ценам на услуги должны применяться

те же правила, что и к ценам на товары. Эта сторона вопроса, согласно де Ру-веру (de Roover, 196/'

РР- 24~27)> гораздо лучше проработана другим великим экономистом Средневековья —Св.

Антониной Флорентийским (i389-1459)> автором «Суммы теологии» (Sant' Antonino of Florence,

1511). Он принимает теорию ценности Св. Бернардина и активно порицает нечестных

работодателей, равно как и работодателей, которые платят работникам товарами вместо денег или

обрезанными монетами вместо полноценных. В его времена во Флоренции некоторые

работодатели поступали именно так. Он также порицает работников, которые портят рабочие

материалы. И хотя философы-схоласты, как утверждает де Рувер, очень мало писали о гильдиях,

Св. Антонин упоминает гильдию торговцев тканями. Он осуждает ее за то, что ее члены платят

работникам товарами или неполноценными монетами.

Я мог бы и дальше развивать эту тему, но мы приблизились к вопросу, более интересному с

аналитической точ-

68

ЛЕКЦИЯ 3

ки зрения. Каковы бы ни были мнения поздних схоластов (а поздние схоласты определенно

следовали взглядам Св. Бернардина и Св. Антонина, а не Лангенштайна и его приверженцев), все

они сходились с Аристотелем в его неприятии ростовщичества. Имеет смысл почитать Св. Фому,

если сумеете раздобыть его книги, потому что Фома Аквин-ский об этом пишет много и ясно, и

его точку зрения принимают многие моральные философы.

Вопрос номер 78 в «Сумме» посвящается греху ростовщичества, он озаглавлен «О грехе

ростовщичества, который имеет место при займах». Вы знаете, что ростовщичество в полемике

средневековых философов понимается как процент с займов. Они не возражали против прибылей

партнерств. Но они, во всяком случае вначале, несгибаемо противостояли взиманию процентов с

денег, выданных в качестве займа, так же как и Аристотель.

Св. Фома начинает, как это принято, с цитат. Я должен отметить, что не все тексты из Ветхого и

Нового заветов, которые он цитирует, подтверждают его точку зрения. Он начинает с аргумента в

пользу займов: «Кажется, нет греха в том, чтобы взимать проценты с денежных займов, ибо никто

не может грешить, следуя примеру Христа. Но Господь говорит (Евангелие от Луки, 19:23)."» Все

ли из вас знакомы со Священным Писанием? Я спрашиваю не как верующий человек, просто вы

многое упустите, если не прочтете этот замечательный литературный памятник. В притче о не-

добросовестном домоправителе, которую я не стану повторять, чтобы не оскорблять тех, кто с ней

уже знаком, Христос вкладывает в уста работодателя нечестного управителя упрек (управитель

растратил деньги, которые ему доверили). «Для чего же ты не отдал серебра моего в оборот, чтобы

я, придя, получил его с прибылью?» (Aquinas, 1948, р- 65). Затем Св. Фома цитирует отрывок из

Исхода (23:19)* гДе последователям Моисея говорится: «Не отдавай в рост брату твоему ни

серебра, ни хлеба, ни чего-либо другого, что можно отдать в рост, иноземцу отдавай в рост, а

брату твоему не отдавай в рост» (ibid.).

Но этому противоречат,—и на этот аргумент Св.Фома опирается очень веско — слова из Исхода

(22:25): «если дашь деньги взаймы бедному из народа Моего, то не притесняй его и не налагай на

него роста» (ibid., p. 66). Эту

69

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

цитату можно понимать как относящуюся к случаю изолированного займа, выданного кем-то, у кого с

деньгами хорошо, кому-то, у кого с ними плохо, и именно так ее толкует Св. Фома. В этом случае, как

и в случае изолированного обмена, может быть более одного мнения о том, что хорошо и правильно.

Современный экономист не обвинит нас в глупости, если мы скажем, что богатый человек, одалживая

деньги очень бедному человеку в момент нужды или затруднения, не должен брать с него процентов.

Но после этого Св. Фома (именно поэтому я так подробно на нем останавливаюсь) переходит к

аналитической аргументации. Слушайте внимательно, я собираюсь прочесть вам эту аргументацию,

потому что в ней содержится аналитическая ошибка.

Для того чтобы это [т.е. то, что ростовщичество — грех] стало очевидным, надлежит знать, что имеются такие

вещи, пользование которыми ведет к их уничтожению (так, мы уничтожаем вино, используя его как напиток, и

равным образом уничтожаем пшеницу, используя ее как пищу). И потому в подобных случаях одалживание

[вещей] предполагает передачу владения (dominum). Поэтому если некто желает продать отдельно вино и

отдельно использование вина, он продает одну и ту же вещь дважды, или продает то, чего не существует. И

потому ясно, что он совершает грех несправедливости. И равным образом грешит против справедливости тот, кто

одалживает вино или пшеницу, ожидая двойного возмещения [одного — за счет возврата взятой взаймы вещи, а

другого — за счет цены ее использования, что и называется ростовщичеством] (ibid; перевод А. Апполонова).

A fortiori, согласно своей классификации денег как потребляемого предмета, Фома утверждает, что

брать деньги за займ грешно.

Однако в следующем абзаце он подробно излагает идею, которая, в сущности, опровергает этот довод:

А есть такие вещи, использование которых не подразумевает их уничтожения (так, использование дома

подразумевает проживание в нем, но не его разрушение). И потому в подобного рода случаях использование и

владение могут быть разделены: так, например, некто может передать другому [право] на владение домом,

оставив себе [право] пользоваться им

70

ЛЕКЦИЯ з

некоторое время; или, наоборот, передать [право] пользования, оставив за собой [право] на владение. И потому в

данном случае человеку позволительно получать деньги за использование дома, и при этом требовать

возвращения самого сданного дома, что очевидно при [сделках по] сдаче жилья в наем (ibid., p. 6у; перевод А.

Апполонова).

Удивительно, что такой великий философ как Фома Аквин-ский опровергает собственный аргумент,

изложенный абзацем раньше. Если вы платите за вино сразу после того, как выпили его, то вы не

платите процентов, вы оплачиваете только цену вина. Но если вы пьете вино целый год и не платите за

него, вы окажетесь в положении человека, который арендовал дом и не платит арендную плату до

конца года. Более того, Св. Фома и его единомышленники среди средневековых схоластов разрешали

продавать право на взимание арендной платы. Продажа права на взимание арендной платы, то есть на

получение приведенной ценности будущих арендных платежей, предполагает наличие процентной

ставки, в противном случае капитальная ценность постоянной арендной платы была бы бесконечной.

Чтобы получить капитальную ценность, более отдаленные по времени арендные платежи нужно

дисконтировать. Так что, разрешая продавать право на взимание арендной платы, схоласты в неявной

форме разрешали и процентные ставки.

А допускали ли они исключения? Да. Исключение называлось damnum emergent, реальный ущерб.

Если человек терпел ущерб вследствие невыплаты займа, он мог требовать возмещения этого ущерба,

но суть исключения не в этом. Настоящий спор шел вокруг того, мог ли этот человек требовать

возмещения не только своего займа, но и того, что он мог бы заработать, если бы прибыльно

использовал эти деньги. По латыни это называлось lucrum cessans, упущенная выгода. Св. Фома

запрещал эту практику. Но к тому времени, когда Св. Антонин писал свои труды, во Флоренции раз-

вился весьма процветающий банковский бизнес, и займы — займы наличных денег —становились

частью торговли. Так что с неохотой, но Св. Антонин постепенно начинает их допускать.

И с этого момента в умы некоторых мыслителей начинают закрадываться сомнения. Эти мыслители

принадле-

71

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

жат к разным теологическим школам. Во времена Реформации Лютер так же громко протестовал

против процентов, как и последователи Св. Фомы Аквинского. Кальвин, наоборот, не видел

ничего дурного в том, чтобы взимать разумные проценты. В конечном счете по-настоящему

положить конец спорам о взимании процента удалось католическому теологу Дюмулену

(Dumoulin, 1546), работу которого Монро приводит в своей «Ранней экономической мысли2».

Спор о проценте продолжался до времен королевы Елизаветы, но после Дюмулена, хотя запрет на

проценты и продолжал существовать, битва с процентом была проиграна. С этого времени спор о

проценте стал звучать иначе: нужно ли регулировать процентные ставки и должна ли законная

ставка процента быть ниже, чем ставка, взимаемая в отдельных видах сделок. Это тоже весьма

интересный спор.

Но время закончилось. Я рекомендую вам прочесть Дюмулена, хотя он, по моему, несколько

необъективен. Кроме того, в своем списке литературы я рекомендую книгу автора, писавшего под

псевдонимом Святой Отец (Father Divine, *959) ~ Это не тот довольно наглый персонаж, который вел

известные радиоэфиры, это экономист, в период между войнами писавший диссертацию в

Лондонской школе экономики. Его докторская диссертация весьма интересна, и я рекомендую ее

вам. Чтобы вы не подумали, что, не будучи католиком, я был необъективен, читая лекцию о

схоластах, я предлагаю вам ознакомиться с мнением Святого Отца.

з. Шарль Дюмулен, по латыни Carolus Molinaeus, Tractus Contractuum Et Usurarum Redituumque Pecunia Constitutorum (1546), работа

воспроизводится в сборнике Монро: Monroe, 1948, pp. 103-120.


Лекция 4

Памфлетисты о деньгах (Орезм, Боден, «У. С.»)

НА ПРОШЛОЙ лекции в недостойной спешке я закончил излагать все, что хотел поведать вам в

рамках нашего курса о зарождении экономической науки в трудах моральных философов. В конце

лекции я затронул весьма захватывающий вопрос: революционную перемену в отношении

французских мыслителей к ростовщичеству. Впоследствии мы еще вернемся к развитию темы

процентной ставки в экономическом анализе и будем вспоминать то, что я вам уже рассказал.

Сейчас я не могу слишком долго задерживаться на этой теме, да и тех отрывков, которые я вам

дал, пока вполне достаточно, чтобы составить о ней общее мнение.

Теперь же я хочу обратиться к зарождению жанра экономических памфлетов. Памфлеты писались

на такое огромное количество тем, что все их совершенно невозможно было бы осветить в двух

или более лекциях: о деньгах, регулировании торговли, облегчении бедности, трудовых отно-

шениях, эмиграции, населении, обучении.. Но мы можем запустить ведерко в этот океан

памфлетов и посмотреть, что в него попалось.

Однако прежде всего несколько слов о происхождении памфлетов. Эпоха, о которой мы говорим

сегодня, охватывает период уже после окончания Средневековья. Зарождение литературной

традиции памфлета (памфлеты, разумеется, пишутся и сегодня, но это совсем другое дело) в

значительной степени совпало с расцветом национального государства. Когда в Европе

закончился период мрачного Средневековья и в разных частях западного мира стали постепенно

восстанавливаться порядок и торговля, вместе с ними начало развиваться чувство национальной

73

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

принадлежности. В этом были свои плюсы и минусы. Те, кто видели пьесу Бернарда Шоу «Святая

Иоанна», представляют себе, как национальное чувство зарождалось во Франции. Простые люди

начинали чувствовать, что настоящим языком был их язык, а отнюдь не латынь, которая служила

единым языком общения более образованных классов разных стран. Более того, появление

огнестрельного оружия способствовало образованию феодальной системы, в которой любой

мелкопоместный дворянин владел землей и мог более или менее тиранствовать на ней, как ему

было угодно. В зависимости от времени и места этот дворянин был или не был лоялен

вышестоящему дворянину. При этом предполагалось, что все феодальные дворяне так или иначе

лояльны высшему феодальному владыке — королю.

Параллельно происходил распад более или менее единой версии христианской религии. Он

начался во времена Реформации и в XVI—XVII веках привел к обильному кровопролитию. Кроме

того, не будем забывать о Христофоре Колумбе, открывшем Новый Свет, а вместе с ним обильные

залежи драгоценных металлов, что через два века при годовой ставке сложных процентов всего

около 2% привело к очень серьезному падению покупательной силы денег.

В результате всего вышеназванного возникли новые административные проблемы. В начале этого

периода король, высший феодальный владыка, жил сам по себе. Он владел обширными

поместьями, у него было множество слуг и рабов, и налоговые поступления от подданных играли

в его хозяйстве весьма маленькую роль. Но с появлением национальных государств и верховной

власти монарха в этих государствах налогообложение приобрело больший вес, и приумножением

доходов государства вплотную занялись амбициозные государственные деятели. Поскольку

существовало много других вопросов, которые требовали личного внимания короля, эти государ-

ственные деятели вовсю пользовались возможностями, которую предоставляла им их власть в

вопросах, связанных с деньгами и обменом.

Я должен сказать, что значительная часть памфлетов ad hoc, написанных государственными

деятелями, довольно скучна. Немцы называли эту литературу камерализмом.

74

ЛЕКЦИЯ 4

Kamer по-немецки означает «палата», а вы помните детский стишок:

Где король? В палате денежки считает, Королева с маслом булку уплетает.

По большей части литература о налогообложении, созданная в этот ранний период, написана для

специалистов, и в ней попадаются великолепные произведения. Монро, например, приводит

отрывки из немецкого автора XVIII века Юсти, с которыми стоит ознакомиться. В Англии

параллельно зарождалось то, что Адам Смит называл «политической арифметикой»: становление

статистики — науки, в которую Адам Смит верил весьма слабо.

Кроме того, на общем фоне развивалась литературная полемика в защиту интересов разных групп,

которые присутствовали в зарождающихся национальных государствах. Торговцы жаждали

прибыли, кто-то требовал субсидий, кто-то призывал ввести защитные тарифы — все это, разу-

меется, на благо общества. Слово «меркантилизм» не стоит воспринимать буквально — это

двусмысленный термин, о его двусмысленности я расскажу в следующей лекции.

Я хочу рассмотреть явление экономического памфлета, разделив все памфлеты на две основные

группы. В этой лекции я расскажу о развитии денежного анализа, а в следующей—о

меркантилизме в узком смысле слова. Как я вас уже предупредил, у этого слова есть и более

широкое значение.

Итак, деньги. Сегодня я хотел бы обсудить два основных направления: труды, посвященные

уменьшению содержания драгоценных металлов в монетах (порче монет), а также раннюю

литературу, посвященную последствиям изменений объема денежных средств. С моей точки зре-

ния, весьма удобно, что первый памфлет, о котором я говорю, был написан не правительственным

чиновником или купцом, жаждущим набить свой карман, а беспристрастным монахом. В этом

связь с морально-философской литературой, которую мы обсуждали на предыдущих лекциях.

Работа, к которой я хочу привлечь ваше внимание, частично приведена в сборнике Монро, но

существует ее полный текст на латыни и на английском —«De Mo-neta» (Oresme, 1360; 1956).

Перевод этой книги вышел под

75

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

названием «Монетный двор», и я думаю, что его еще можно купить. Вряд ли эти книги расхватали, как

горячие пирожки.

Автор «De Moneta» француз Николай Орезм —типичный представитель философии схоластов, о

которых мы уже говорили. Однако эта книга представляет собой прикладную схоластику, схоластику

ad hoc. Ей не присущи недостатки памфлетов, напротив, она представляет их лучшие качества. Орезм

был выдающейся личностью, я должен рассказать вам о нем подробней. Он жил в 1320-1382 годах.

Пожалуйста, не думайте, что я придаю большое значение датам; я называю их лишь для того, чтобы

дать вам некую общую перспективу. В моем понимании, университетское образование требует не того,

чтобы вы помнили подобные мелкие детали (хотя, если вы называете даты, они должны быть точ-

ными), но того, чтобы вы имели широкий кругозор. Орезм был французским священнослужителем. Он

писал о теологии и о математике, переводил Аристотеля, был директором Наваррского колледжа, что

на юге Франции; в 1377 Г°ДУ его сделали епископом Лизье. Он написал свой опус приблизительно в

1360 году. Книга написана в форме трактата, что указано в подзаголовке — «Трактат о происхождении,

сущности, законах и обращении денег, написанный Николаем Орезмом, Sacre Theologie Professorem»,

то есть профессором священной теологии.

Однако, несмотря на то что «De Moneta» написана как трактат, это произведение является

полемическим, что очевидно из предисловия. Поскольку предисловие краткое, я зачитаю его:

Некоторые люди считают, что любой король или правитель может своей властью, по праву или исключительному

праву, свободно изменять деньги, находящиеся в обращении в его владениях, регулировать их, как ему угодно, и

забирать себе любую прибыль или выгоду, получившуюся в результате, но другие люди придерживаются

противоположного мнения. Поэтому я решил написать о том, что считаю, с философской и Аристотелевой точки

зрения правильным, необходимым, начав с происхождения денег. Я не выношу поспешных суждений, но

предоставлю делать заключения тем, кто стоит выше меня. Возможно, мои слова сподвигнут их на то, чтобы

установить истину в этом вопросе

76

ЛЕКЦИЯ 4

(какая прекрасная скромность,—отмечает Кейнс),

так, чтобы все эксперты сошлись во мнениях, и прийти к заключению, которое будет выгодно как князьям и

гражданам, так и всему государству в целом.

Этот текст был написан в 1360 году, а экономисты до сих пор не сошлись во мнениях относительно

обсуждаемых в нем вопросов.

Это весьма интересная книга, и аспирантам определенно стоит в нее заглянуть. Я не скажу, что все

студенты обязательно должны ее прочесть, но вы можете составить мнение о ней, просто

пробежавшись по оглавлению. Я хотел бы сейчас зачитать вам это содержание, или хотя бы его часть.

1. Зачем были изобретены деньги.

2. Материалы, из которых делаются деньги.

3- О разнообразии материалов и сплавов.

4- О виде или форме денег.

(Тут он приближается к интересующим его вопросам.)

5- Кто должен чеканить монеты? 6. Кто владеет деньгами?

7- Кто несет затраты по чеканке монет?

В восьмой главе указана главная причина написания этого псевдоаристотелианского трактата:

8. Об общих изменениях в политике чеканки монет.

Я хотел бы остановиться и пояснить кое-что. Если вы, как и я, не являетесь экспертом по

экономической истории Средневековья, то не знаете, что в то время главы государств весьма часто

прибегали к порче монет. Они могли, например, уменьшить содержание благородного металла в моне-

те, не меняя ее названия — фунт стерлингов носит сегодня то же название, что и много веков назад, но

его покупательная сила изменилась. Если князь мог обесценить металлические деньги, изменив либо

их вес, либо состав, и сохранить название, он мог получить pro tern прибыль. При этом только те, кто

понимал, что происходит — менялы, которые быстро

77

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

просекли, что их надувают —могли избежать выплаты налога на население, которым по сути своей

является порча монет. Итак, в восьмой главе рассказывается об общих изменениях политики чеканки

монет. В следующих главах говорится об изменении формы, соотношения, названия, веса, материала,

смешанных изменениях денег1. Затем в пятнадцатой главе, перед тем как приступить к основной своей

задаче, Николай говорит, что «прибыль, которую получает правитель вследствие изменения политики

чеканки монет, неправомерна». В шестнадцатой он пишет, что такая прибыль неестественна, а в

семнадцатой — что получение прибыли в результате изменения чеканки хуже ростовщичества. Мы

помним, что требовавшие запрета ростовщичества считали, что оно заслуживает пожизненной ссылки

и пламени ада после смерти. В восемнадцатой главе Орезм говорит о том, что подобные изменения

денег недопустимы. В девятнадцатой же главе он хитроумно пишет:

19. Об определенном убытке, который наносит правителю изменение политики чеканки монет.

20. Об убытках, которые терпит все общество.

21. Об убытках, которые терпит часть общества.

22. Может ли общество вносить подобные изменения?

23- Аргумент в пользу изменения политики чеканки монет правителем.

24- Ответ на предыдущую главу и основной вывод.

И наконец:

25- О том, что власть тирана не может быть долгой.

26. О том, что получение прибыли путем изменения политики чеканки монет вредит всему королевскому

престолу.

Мы достаточно поговорили о Николае Орезме. Суть его аргумента заключается в том, что порча монет

аморальна. Он упоминает о путанице, но суть его аргумента все же в том, что порча аморальна,

неправомочна и хуже ростовщичества. Поэтому [говорит неразборчиво] так сказать, сути нашего

предмета —это оценочное суждение —я лично весьма высоко оцениваю Николая.

1. На самом деле глава ц называется «Сложное изменение денег».

78

ЛЕКЦИЯ 4

Интересно, заглянул ли кто-нибудь в тот сборник трактатов на французском языке, который я

рекомендовал в списке литературы,—в сборник Ле Браншю (Le Branchu, 1934)-Если да, то вы

видели в нем кое-что, о существовании чего я не знал, пока не прочел Ле Браншю около двадцати

лет назад. В этом сборнике напечатано исследование об обесценивании монет и изменении

покупательной силы денег одного автора, которого я предлагаю вам угадать. Кто изменил все

наше понимание происхождения Вселенной? Предлагайте варианты. [Студенты выкрикивают имя

Галилея.] Почти. У Галилея был уважаемый предшественник. Не будем тратить время: я говорю о

Копернике.

Нельзя сказать, что Коперник оказал значительное влияние на экономическую мысль, поскольку

его исследование на эту тему не было напечатано, оставшись рукописью. Есть основания

подозревать, что этот документ, написанный, вероятно, около 1538 года, хранился у правителя той

части Северной Европы, где жил Коперник. Он был издан только в i8io году, поэтому не будем

долго задерживаться на нем, он не является для вас обязательным чтением. Коперник куда

больше, чем Николай Орезм двумя веками ранее, уделяет внимания экономическим последствиям

обесценивания монет. Коперник размышляет об обесценивании и активно выступает против него,

а также против изменений в политике распределения, которые он называет не только

неправомерными, но и экономически нецелесообразными. Более того, на странице девять

манускрипта, воспроизведенного в сборнике Ле Браншю, Коперник формулирует примитивную

версию закона Грешема: худшие деньги вытесняют из обращения лучшие.

Не будем больше задерживаться на обесценивании денег, хотя оно продолжало происходить.

Генрих VIII обесценил деньги в Англии, что стало причиной всевозможных бедствий, о которых я

расскажу вам в последние пять минут

лекции.

Однако сейчас мы рассматриваем период, когда мир наслаждается открытием Северной Америки

и Карибских островов Колумбом, и в Испанию течет река драгоценных металлов. В это время в

Испании жил малоизвестный Ас-пилькуэта Наваррский (Azpilcueta de Navarro), он упоминается в

превосходной книге мисс Грайс-Хатчинсон «Early

79

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Economic Thought in Spain» («Ранняя экономическая мысль в Испании») (Grice-Hutchinson, 1978)- Он

стал первым человеком, сформулировавшим количественную теорию денег. Зачитаю вам отрывок из

его произведения:

При прочих равных условиях в странах, где существует сильный дефицит денег, все прочие продаваемые

товары, даже руки и труд человека, отдаются за меньшие деньги, чем в странах, где денег много. Таким

образом, мы видим на опыте, что во Франции, где денег меньше, чем в Испании, хлеб, вино, ткани и труд

стоят гораздо меньше (Grice-Hutchinson, 1978, р. 104).

В некотором смысле этот человек — редкость. Хотя об Ас-пилькуэте Наваррском пишет мисс Грайс-

Хатчинсон в своей книге о Саламанкской школе (эта книга еще продается, она была издана только в

прошлом году), о нем не упоминается в ваших учебниках, поэтому ограничусь тем, что привлеку ваше

внимание к нему и к мисс Грайс-Хатчинсон, и мы перейдем к произведению куда более значимому в

истории экономической мысли. Я говорю о знаменитых «Парадоксах Сеньора де Мальтруа», которые

впервые были изданы в 1566 году.

О Мальтруа известно немногое. Те, кто захотят узнать о нем больше, обнаружат, что его труд

«Парадокс изменений ценности денег» (Malestroict, 1566), в свое время не вызвавший никакого

интереса во Франции, в наши дни вышел под редакцией не кого-нибудь, а первого президента Италии.

Ныне покойный Луиджи Эйнауди, замечательный человек, до того как стать президентом, был

знаменитым экономистом и во времена Муссолини был вынужден скрываться.

Эйнауди может рассказать вам все о Мальтруа. Мы мало знаем о нем; он был чиновником так

называемого Cour des Monnaies, монетного двора Франции, и похоже, что ему поручили изучить

причину роста цен. В результате его исследования появился документ, крайне любопытный и не

лишенный остроумия. Мальтруа вначале утверждает, что реальная обменная ценность золота и

серебра, в отличие от обменной ценности монет, которые пострадали от обесценивания, не изменилась.

Это обесценивание монет привело к росту цен, но реальная ценность золота и серебра не изменилась.

Затем он рассказывает, почему причина произошедшего лежит в обесценивании монет, и его книга

является образцом

ЛЕКЦИЯ 4

общепринятого мнения того времени. Однако я не стал бы так подробно рассказывать о Мальтруа даже

столь избранной аудитории, как вы, ради одного его парадокса, но этот парадокс вызвал реакцию

человека, о котором некоторые из вас слышали —знаменитого юриста Жана Бодена.

Ответ Бодена Мальтруа напечатан в уже известном вам сборнике Монро (Monroe, 1948). Поскольку

Монро довольно сложно достать, я нашел перевод Бодена на английский язык, выпущенный

издательством «Блэкуэллз» сразу после войны (Bodin, 1576); это перевод великой книги Бодена

«Шесть книг о государстве». Для тех из вас, кто не знакомы с именем Бодена (я наблюдал за вами,

чтобы понять, кому это имя знакомо), я скажу, что Воден был автором знаменитой доктрины о

суверенитете государства. После XVII века по этой теме было написано множество книг. Боден напи-

сал знаменитые «Шесть книг о государстве» и провозгласил в этой книге доктрину, которая, по

мнению многих, стала причиной многих зол, но прославилась не этим. Она знаменита, потому что

стала основой конституционного права и сохраняла свой статус до тех пор, пока в ней не стали со-

мневаться, что произошло лишь в последние сто лет.

Боден также написал памфлет, воспроизведенный в «Ранней экономической мысли» Монро (Monroe,

1948),— «Ответ Жана Бодена на парадоксы мсье де Мальтруа относительно возрастающей

дороговизны всех товаров и средств борьбы с ней». Этот памфлет был издан в 1568 году. Прочтите его,

это весьма важно. Боден сразу ставит под сомнение предпосылку Мальтруа о том, что отношение

между товарной массой в целом и количеством золота и серебра с учетом их содержания в монетах не

изменилось. Боден не отрицает слов Мальтруа о том, что денежные средства обесценились — об этом

знали все. Однако он отрицает, что определенные изменения в относительных ценах некоторых

товаров и некоторых земельных участков можно объяснить лишь обесцениванием французских монет.

Затем Боден перечисляет, что, кроме обесценивания монет, привело к росту цен. Он приводит

всевозможные причины, и, без сомнения, некоторые из них весьма вески — монополии и их дурное

влияние, расточительность некоторых людей, щедрые траты на определенные товары или опре-

деленные земельные участки и так далее. Однако основная

81

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ЛЕКЦИЯ 4

причина, говорит он (и вы можете прочесть это на странице 127 сборника Монро, если сумеете его

достать):

Основная причина вздорожания всего во всех странах заключается в обилии того, что определяет ценность и цену

вещей. Плутарх и Плиний свидетельствуют, что после завоевания Македонского царства, находившегося под

властью персидского царя, командующий Эмилий Павел доставил в Рим столько золота и серебра, что люди были

освобождены от выплаты налогов, а цена на землю в Романье в один момент выросла на две трети.

Я не верю, что цены взлетели на две трети в один момент, но произошло это все же довольно быстро. А

Светоний, продолжает Воден, готовясь пустить в ход свое главное оружие:

Светоний пишет, что император Август привез из Египта столько богатств, что ростовщические проценты

сократились, а цена земли стала, намного выше, чем раньше. Дело тут было не в дефиците земли, количество

которой не может ни вырасти, ни сократиться; дело было не в монополии, которой в подобном случае не может

существовать; дело было в обилии золота и серебра, которое привело к их обесцениванию и подорожанию

оцениваемых предметов... Так же произошло

(тут он возвращается к историческим примерам)

во время прибытия царицы Савской в город Иерусалим

(вы, конечно же, слышали о царице Савской и ее визите к царю Соломону),

куда она привезла так много драгоценных камней, что люди топтали их ногами.

(В это я не верю, но тут Воден приближается к своей основной мысли.)

И когда испанцы стали хозяевами нового мира, топоры и ножи продавались куда дороже, чем жемчуг и

драгоценные камни, ибо там были лишь деревянные и каменные ножи и много жемчуга. Таким образом, именно

обилие приводит к обесцениванию. Следовательно, император Тиберий был неправ, когда велел обезглавить

человека, сумевшего сделать стекло мягким и податливым, опасаясь, как пишет Плиний,

82

если бы об этом узнали, золото бы потеряло свою популярность; ибо обилие стекла, которое делается почти из

любых камней и из некоторых растений, неминуемо привело бы к его обесцениванию. Так же и со всем

остальным.

Поэтому необходимо продемонстрировать, что триста лет назад, в то время, о котором пишет Мальтруа, в этом

королевстве было не так много золота и серебра, как сегодня; что очевидно с первого взгляда (Bodin, 1568/1948,

pp. 127-128).

Теперь я хотел бы привлечь ваше внимание к одной вполне доступной книге (во всяком случае, я

надеюсь, что эта книга доступна; никогда неизвестно, каких книг может не быть в библиотеке). Она

хорошо написана. Я не сказал бы, что авторы тех книг, о которых я рассказывал сегодня, обладают

особенно хорошим слогом, хотя серьезные умы ими зачитываются. Однако я держу в руке знаменитое

произведение английской литературы. Оно называется (я не жду, что многие из вас о нем слышали,

разве только те из вас, кто является историками экономической мысли) «Рассуждение об общем благе в

Английском королевстве» (W. S., 1581). Ее переиздала в «Юниверсити пресс» ученая дама мисс

Ламонд, вначале в 1883, а затем в 1929 году, и в любой уважающей себя библиотеке эта книга должна

присутствовать в разделе исторической литературы.

Впервые «Рассуждение» было издано в 1581 году, и его редактором был некто, подписавшийся «У. С.» [англ. W.

S., совпадает с инициалами Уильяма Шекспира. — Прим. пер.]. На какую мысль вас наводят эти инициалы? Я

вижу, вы поняли, на что я намекаю. Так же рассудил один издатель в середине XVIII века и перепечатал книгу,

указав в качестве автора Уильяма Шекспира. Однако в то время, когда эта книга была написана, Шекспир был

совсем юн, ему было всего семнадцать лет. Нет причин верить, что это Шекспир написал «Рассуждение».

Я задержался на этом факте, потому что мисс Ламонд снабдила книгу весьма заумным предисловием,

написанным под руководством архидиакона Каннингема, знаменитого историком экономики начала

XX века. Ламонд приписывает авторство книги общественному деятелю по имени Джон Хейлз, и

большинство историков следуют ее примеру.

«3

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Однако Ле Браншю, который не поленился перевести «Рассуждение» на французский и внимательно

изучить источники мисс Ламонд, оспорил авторство Хейлза. По его мнению, книга скорее могла быть

написана знаменитым (среди вас есть политологи?) знаменитым сэром Томасом Смитом, главное

произведение которого посвящается конституции Англии. В журнале «Economic History Review» (я

настоятельно рекомендую этот журнал всем экономистам, которые хотят быть больше, чем просто

экономистами) в августе 1966 года была напечатана статья мисс Мэри Дьюар, доказывающая авторство

сэра Томаса Смита. За инициалами «У. С.» скрывался, вероятно, его не слишком образованный

племянник Уильям Смит, который после смерти дяди в 157°'е годы нашел рукопись в его бумагах и

обнародовал ее.

Итак, я рекомендую вам «Рассуждение» не только потому, что в нем (в примечании, вероятно,

добавленном сэром Томасом Смитом) содержится первая английская формулировка количественной

теории денег. Дело не только в этом. «Рассуждение» —это захватывающая дискуссия в форме пла-

тоновского диалога между несколькими гражданами: профессором теологии, землепашцем,

ремесленником и общественным деятелем, который называет себя рыцарем. Эти люди встречаются и

начинают жаловаться на возрастающую дороговизну вещей. Некоторые винят в ней огораживания,

другие — монополию, а третьи — обесценивание денег. Наконец теолог приводит их к общему

выводу, но только после долгих споров о природе денег, прекрасной дискуссии, в которой

упоминаются даже предшественники Аристотеля. Эта книга — превосходное чтение для собственного

удовольствия.

Сэр Томас Смит, или кто-то другой, написавший эту книгу, захватывающе описал насущные

проблемы. Читая ее, вы живо интересуетесь личностями рыцаря, ремесленника, землепашца и,

особенно, профессора теологии, который объясняет существование университетов так убедительно,

что согревает сердца всех тех, кто с ними как-то связан. Я хотел бы зачитать вам одно примечание,

содержащееся в этой книге. Оно, скорее всего, принадлежит перу самого сэра Томаса Смита, поскольку

«У.С.», по мнению мисс Дью-

84

ЛЕКЦИЯ 4

ар, не обладал достаточными способностями, чтобы его написать. Мисс Ламонд опускает ту часть

диалога, в которой находится это примечание, и приводит его в приложении.

Доктор теологии считает обесценивание причиной дороговизны вещей. В ходе трех увлекательных

бесед доктор признает существование всевозможных зол, а затем в последнем диалоге он выступает за

ревальвацию. Пусть сегодняшнее правительство, говорит доктор, поступит честно и исправит то

бесчестное решение, которое принял Генрих VIII... А в конце этой тирады он говорит:

Другая причина, которую я вижу, заключается в большом запасе и обилии богатства, которое разгуливает по этим

частям света, это сегодня куда большее богатство, чем то, какое когда-либо в прошлом случалось видеть нашим

предкам. Кто не знает о бесчисленном количестве золота и серебра, собираемого в Индиях и прочих странах и

ежегодно переправляемого на берега нашей страны? Это не вызывает никаких сомнений, а также подтверждается

свидетельством ныне живущих стариков.

(Имеются в виду люди за восемьдесят.)

Они утверждают, что в прежние времена, еще на их памяти, человек считался богатым и способным достойно

содержать дом, если имел доход в 30, 4°> 5° или 6о фунтов стерлингов, но в наши дни человек с таким доходом

настолько далек (в глазах общества) от порядочного домовладельца или обеспеченного человека, что считается

чуть ли не попрошайкой. Таким образом, эти обстоятельства, как мне кажется, с большой вероятностью являются

причиной всеобщего подорожания (W.S., 1581, р. 187).

Так заканчивается первая известная мне формулировка количественной теории денег в Англии.

Я не хотел бы, чтобы вы ушли сегодня с чувством, что я пытаюсь продать вам какую-то версию

монетаризма. Я не настоящий монетарист, однако я верю в то, что отношение между количеством

денег (неважно, металлические это деньги или бумажные) и валовым внутренним продуктом связано с

покупательной силой денег. Об этом иногда забывают люди, весьма уважаемые общественностью.

8

5


Лекция 5

Памфлетисты: меркантилизм

(Малин, Мисселден, Ман)

НЕ СТАНУ тратить ваше время, повторяя содержание предыдущей лекции. Достаточно сказать,

что я перешел от общих соображений моральной философии, связанных с основными

экономическими понятиями обмена и процента, к тому вкладу, который внесли в раннюю эко-

номическую мысль памфлетисты. Последняя лекция была посвящена ранним размышлениям на

тему теории денег и обесценивания денег, а также первым формулировкам количественной теории

денег. Сегодня же я хочу обсудить с вами авторов-меркантилистов, причем это слово я буду

употреблять в узком смысле.

Сразу предупреждаю вас, что тема меркантилизма крайне сложна и вызывает немало споров. В

прошлый четверг, когда я рассказывал вам о Николае Орезме, Копернике, Боде-не или авторе

«Рассуждения об общем благе», мне не нужно было предупреждать вас ни о чем подобном.

Однако даже само значение слова «меркантилизм» до сих пор является предметом ученых споров,

хотя оно широко употребляется с 1776 года, когда его ввел в обиход сам Адам Смит.

Поэтому я должен начать с того, что под словом «меркантилизм» подразумевается

меркантилистская политика. Впервые этот термин, насколько мне известно, употреблял Мирабо,

лучший ученик Кенэ, лидера физиократов, о которых мы поговорим с вами позже. Мирабо был

отцом знаменитого французского государственного деятеля, опубликовавшего книгу «Друг

людей» (Mirabeau, 1883), в честь которой его так и прозвали. Со временем, по семейным об-

стоятельствам, к этому народному прозвищу добавился титул «враг своей жены и семьи». Итак,

Мирабо в своей книге «Сельская философия» (Mirabeau, 1764)1 написанной в соав-

86

ЛЕКЦИЯ 5

торстве с Кенэ, походя упоминает меркантилистскую систему. Но вам не следует забивать этим

голову. Термин «меркантилизм» начал активно использоваться Адамом Смитом и стал темой

четвертой, самой длинной книги «Богатства народов». И Адам Смит, и Мирабо недвусмысленно

называли меркантилизмом любую политическую меру, направленную на достижение

благоприятного торгового, или платежного, баланса: поощрение экспорта, сокращение импорта,

введение ограничений на колониальные товары и так далее. Смит называл такую политику

«меркантилистской системой» и сурово порицал ее, что, как минимум, на сто лет вперед повлияло

на отношение к подобным мерам.

Проблема зародилась следующим образом. Примеру Адама Смита последовали классические

экономисты XIX века. Некоторые из них, особенно Сениор и Маккуллох, были склонны считать

сутью меркантилизма веру в то, что богатство заключается в драгоценных металлах. Но мне

трудно поверить, что они искренне считали, что авторы-меркантилисты придерживались

подобного мнения. В конце концов так называемая Мидасова ошибка —ошибочное представление

о том, что богатство заключается лишь в золоте и серебре, была разоблачена еще Аристотелем.

Трудно поверить, что авторы памфлетов забыли об этом. Классические экономисты вслед за

Смитом рассматривали меркантилизм как систему мышления или рекомендаций, касавшуюся

платежного баланса. И это соответствует действительности. Возможно, такое мнение было не

слишком справедливо по отношению к авторам-меркантилистам, но оно было вполне однозначно.

Обвинениям насчет богатства, заключающегося в драгоценных металлах, я особого значения не

придаю. Сложность возникла одновременно с развитием в конце XIX века знаменитой немецкой

исторической школы, лидером которой был печально известный экономист Густав фон Шмоллер.

Фон Шмоллер был исключительно авторитарной личностью. Поговаривали, что нельзя было

устроиться на работу ни на один экономический факультет, не будучи одобренным фон

Шмоллером, чей штаб располагался в Берлинском университете, в сердце Пруссии. Шмоллер, как

и многие его прусские современники, был склонен глубоко изучать и объяснять вещи. В своем

рассуждении о меркантилизме, которое стало очень влиятельным, он охватил

87

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

вопросы куда более широкие, чем рекомендации относительно регулирования платежного

баланса.

Давайте посмотрим, что пишет Шмоллер в своем эссе «Меркантилистская система и ее

историческое значение», впервые изданном в 1884 году, но недавно переизданном в Гарвардской

серии, так что его можно найти и оно, безусловно, есть в библиотеке. Итак, Шмоллер пишет:

Суть системы заключается не в какой-то доктрине о деньгах, не в торговом балансе

(как мы видим, он совершенно не согласен с классиками),

не в тарифных барьерах, не в протекционистских пошлинах или навигационных актах, но в чем-то куда более

великом, а именно в полной трансформации общества и его организации, равно как и государства и его

институтов, в замещении местной и территориальной экономической политики политикой национального

государства (Schmoller, 1902, р. 51)-

Шмоллер, как мы видим, расширил смысл слова «меркантилизм». Его примеру последовал

влиятельный историк экономики архидиакон Уильям Каннингем, главный специалист по

систематической экономической истории в конце XIX —начале XX века. Ему же последовал

Ульям Эшли, профессор торговли из Бирмингема, чье введение в экономическую историю

(Ashley, 1901) по-прежнему заслуживает внимания.

Однако эту практику перенял и человек, куда более великий, чем Шмоллер, Каннингем, Эшли или

любой из их последователей — относительно недавно скончавшийся скандинавский экономист

Эли Хекшер. Хекшер написал труд в двух томах «Меркантилизм», который был переведен на

английский язык, он есть в любой уважающей себя библиотеке (Heckscher, 1935)- Унаследовав

терминологию, точку зрения и широкий взгляд Шмоллера, Хекшер называл меркантилизмом

систему взглядов, связанную с развитием наций —трансформацией средневековой системы в

систему национальных государств.

Вероятно, вы поняли, что Шмоллер не принадлежит к моим любимым ученым. Возможно, я был

не вполне справедлив, сравнивая его и Хекшера, приятнейшего человека

88

ЛЕКЦИЯ 5

и великого историка экономической мысли и великого члена того избранного кружка

скандинавских экономистов, которые так много сделали, чтобы принести мягкость и свет в

практику нашего предмета в XX веке.

Несмотря на все это, я склонен считать, что, узаконив практику Шмоллера, Хекшер сослужил

меркантилизму дурную службу. Совершенно не очевидно, что развитие разных национальных

государств имело между собой что-то общее или что это развитие хоть в какой-то степени

подчинялось систематической экономической мысли. Об этом пишут ученые, более молодые, чем

Хекшер, среди прочих профессор Коулмен, недавно работавший в нашем учебном заведении, а

ныне профессор экономики в Кембриджском университете. Вам непременно следует пролистать

его сборник статей «Пересматривая меркантилизм» (Coleman, 1969)- Коулмен сомневается в

существовании столь влиятельной системы мышления. Он предлагает вернуться к истокам

экономической истории и посмотреть, до какой степени различные направления экономической

мысли повлияли на политику разных национальных государств в разные периоды времени.

Конечно, этот трудоемкий подход не так удобен, как концепция Мирабо-Смита. Идея Смита и

Мирабо касалась главным образом регулирования торговли и денег. Неудобно расширять

значение термина «меркантилизм» до такой степени, чтобы оно покрывало регулирование

производства, если не рассматривать регулирование производства как побочный продукт

рекомендаций, успешных или нет, по регулированию платежного баланса. Разговор о

промышленном или даже аграрном меркантилизме, как мне кажется, не способствует ясности

мысли.

В любом случае в своих сегодняшних наблюдениях я намерен вернуться к Смитовому, узкому

определению слова «меркантилизм» и попытаться несколько упростить предмет. А предмет этот

совершенно не прост, и даже анализ меркантилизма и трудов меркантилистов в духе Смита, в уз-

ком понимании термина, вызывает немало споров.

Меркантилистская литература всегда была широко распространена. Концепцию меркантилизма

как набора действий, направленных на достижение благоприятного платежного баланса, вы

найдете в одном из самых знаменитых международных трактатов в сборнике Монро (Monroe,

89

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

1948, pp. 143-167) — в «Кратком трактате о средствах снабдить в изобилии золотом и серебром

королевства, лишенные рудников», написанном неаполитанцем Антонио Серра в неаполитанской

тюрьме в 1613 году. Я прочел вам только это длинное название, отрывки вы сами прочтете в сборнике

Монро. Название же я прочел потому, что оно очень точно отражает концепцию Смита использования

слова «меркантилизм». Также у Монро

вы

(Monroe, 1948» РР- 221-243) найдете куда менее тонкий, куда

менее интеллектуальный, более взрывной и вульгарный текст. Этот образец континентального

меркантилизма — трактат, написанный фон Хор-нигком, озаглавленный «Австрия превыше всего, если

только у нее хватит на это смелости» (Hornick, 1684). В трактате отстаивается крайняя политика

самообеспечения в отношении контактов с другими нациями, даже если она требует временных жертв.

Я предлагаю удовольствоваться обсуждением репрезентативных экономистов-англичан: Жерара

Малина, Мис-селдена и Томаса Мана. Вы найдете немало других имен в сборнике под редакцией

Маккуллоха

н

(McCulloch, 1859)5 ° указан в моем списке литературы.

Скажу сразу, нам неизвестны годы жизни Малина. Он был англичанином, рожден, вероятно, в Бельгии,

и в 1586 году занимал пост уполномоченного по торговым вопросам в Бельгии, Нидерландах и

Люксембурге. Однако в начале XVII века он вернулся в Англию и в i6oi году опубликовал

существенный «Трактат о том, что разъедает общее богатство Англии». Вы найдете этот трактат в

третьем томе сборника «Экономические документы эпохи Тюдоров» под редакцией Тони и Пауэра

(Tawney, Power, 1951* РР- 386-4°4) • Малин издал много других работ: «Lex Mercatoria» (1686),

компиляцию международных торговых законов, а также вызвавший немало споров трактат «The

Maintenance of Free Trade» («Сохранение свободной торговли») в 1622 году, который недавно был

переиздан издательством «Келли».

Малин был в первую очередь сторонником валютного контроля. Некоторые считали, что он надеялся,

если институт королевского валютного контролера будет восстановлен, то он, Малин, сможет

претендовать на этот пост. В истории экономической мысли Малин считается главным сторонником

запрета валютных спекуляций, из-за которых курсы

ЛЕКЦИЯ 5

иностранных валют отклонялись от заданной нормы. Однако в своей книге он признает, что

«обилие денег обыкновенно приводит к дороговизне вещей, равно как нехватка денег

обыкновенно приводит к их дешевизне». «При этом,— продолжает он,—вещи также бывают

дорогими или дешевыми вследствие обилия или нехватки самих этих вещей» (Malynes, 1601, р.

387)-

Малин до некоторой степени признавал (он упоминает в своих трудах Бодена, о котором мы

говорили на прошлой лекции) эффект изобилия или дефицита драгоценных металлов. Однако он

считал, что положение в стране в отношении ограниченного запаса драгоценных металлов

зависело главным образом от валютных спекуляций. Он думал, что идеальные условия —это

некоторый приток золота в страну, который благоприятствует экспорту и может улучшить

торговые условия (хотя Малин и не употребляет этот термин), а также увеличить доходность

промышленности и количество рабочих мест.

В то время когда Малин писал свои труды, в развитых западных странах существовал страх

дефицита денег, поэтому в период, предшествовавший расцвету тех авторов, о которых мы с вами

говорим, движение золота и серебра регулировалось исключительно строго. В Англии

существовали законы, запрещавшие людям вывозить из страны золото и серебро. Другие законы

регулировали торговлю с зарубежными странами, и если платежный баланс с этими странами был

неблагоприятным, специальные законы ее ограничивали.

Главное убеждение Малина состояло в том, что в недостаточных поступлениях золота были

виноваты манипуляции банкиров, которые зарабатывали мошенничеством на валютном рынке.

(Доводилось ли вам слышать словосочетание «цюрихские гномы»? Такого рода явления время от

времени возникают. Существует некая преемственность между историей экономической мысли и

историей экономических ошибок.) Малин винил во всем манипуляции банкиров и утверждал, что

те получают прибыль, вкладывая деньги в любое предприятие, которое кажется им выгодным, не

принимая в расчет интересы страны, поэтому он выступал за возвращение королевского

валютного контролера, который бы держал курсы валют в пределах разрешенных границ, а также

отвечал за приведение в исполнение за-

91

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

конов о труде, которые требовали от иностранцев оплаты английского экспорта наличными

металлическими деньгам.

Такой подход Малина, независимо от его правильности или неправильности, крайне не нравился

торговцам, и в конце второго десятилетия XVII века было проведено немало различных

исследований тех сложностей, с которыми торговцы сталкивались в ходе своей деятельности. В

1621 году была организована Валютная комиссия, в которую входили некоторые заметные

личности, весьма критически относившиеся к Малину, в частности Мисселден и Ман. Последние

имели коммерческие связи с Ост-Индской компанией, которая в следующие двести лет занимала

весьма заметное место в полемике относительно торговой политики.

Дело в том, что Ост-Индская компания отправила куда больше золота и серебра в Индию и на

Восток, чем привезла оттуда в виде золота и серебра, вырученного за те экспортные товары,

которые ее корабли отвезли в Индию. Это, равно как и то, что Ост-Индская компания была

практически монополией, способствовало распространению идеи, что операции компании должны

быть ограничены, чтобы решить проблему недостаточного притока денег в Англию. Мисселден

(Misselden, 1622, 1623) писал трактаты против Малина, в которые вам необязательно глубоко

погружаться. Эта стадия спора о меркантилизме достаточно хорошо описана в предисловии к

книге 1892 года, написанной Хью-инсом (Hewins, 1892), первым директором Лондонской школы

экономики. Со временем Хьюинс оставил эту должность и стал политическим консультантом

Джозефа Чемберлена, провозгласившего в начале нашего века доктрину имперских преференций.

Однако политическая карьера Хьюинса не должна отвлекать вас от его достижений в области эко-

номической истории, особенно от того предисловия, в котором речь идет о теме нашей

сегодняшней лекции.

Мисселден выступал за увеличение денежной массы и был, откровенно говоря, сторонником

инфляционной политики. Он считал, что периодическое обесценивание денег стимулирует

экспортную деятельность. Он соглашался, что обесценивание приводит к росту цен на товары, но

писал:

Это будет сполна возмещено всем людям большим количеством денег и ускорением торговли.. Для

королевства гораздо

92

ЛЕКЦИЯ 5

лучше иметь дорогие товары и много денег, вследствие чего люди могут жить и заниматься своим ремеслом, чем

иметь дешевые товары и недостаток денег, что сейчас вызывает жалобы всех людей (Misselden, 1622, pp. 106-107;

курсив автора.— Прим, пер.)

Вам необязательно уделять слишком много внимания Мис-селдену; аспиранты могут пролистать

его книгу. Однако всем следует обратить внимание на Томаса Мана, чью книгу я сейчас держу в

руках; ее легко найти, поскольку она не раз переиздавалась. Она называется «Богатство Англии во

внешней торговле», экземпляр, который я держу в руках, выпущен издательством «Blackwells» по

заказу Общества экономической истории (Mun, 1664).

Книга Мана имеет колоссальное значение, отчасти из-за своего содержания, а отчасти из-за того,

что Адам Смит назвал ее библией меркантилизма. В «Богатстве народов» Смит пишет: «Заглавие

книги Мана — «Богатство Англии во внешней торговле» — стало основным положением поли-

тической экономии не только в Англии, но и во всех других торговых странах». Это, возможно,

было некоторым преувеличением, но таково было мнение Адама Смита. И если вы прочтете книгу

Мана, вы можете согласиться или не согласиться со Смитом, но вы признаете, что его доводы

намного превосходят труды современных Ману авторов, писавших на ту же тему. Я бы даже

сказал, что, увлекшись критикой меркантилизма, Адам Смит упустил из виду некоторые наиболее

важные моменты в книге Мана.

Вам немногое нужно знать о жизни Мана, я расскажу вам о ней очень коротко. Ман родился в

1571, а умер в 1641 году. Он поступил на службу в Ост-Индскую компанию и постепенно стал ее

главой. В 1621 году, когда была организована Валютная комиссия, он написал памфлет, также

переизданный Обществом экономической истории: «Размышления о торговле Англии с Ост-

Индиями». Целью памфлета было показать, что Англия выиграла от деятельности Ост-Индской

компании, несмотря на то что золотом и серебром заплатила Индии гораздо больше, чем Индия

заплатила Ост-Индской компании. Англия выиграла, писал Ман, поскольку Ост-Индская

компания привезла из Индии специи и ткани, которые сумела с большой выгодой продать в кон-

93

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

тинентальной Европе и Средиземноморье, так что в конечном счете приток денег в Англию возрос.

Книга «Богатство Англии во внешней торговле» была, вероятно, написана в конце 1б2О-1бзо-х годов,

но увидела свет намного позже, когда Мана уже не было в живых. Его сын, обратив внимание на

полемику вокруг этой темы, счел своим долгом издать «Богатство Англии...».

Я очень кратко ознакомлю вас с содержанием этой книги. Должен отметить, что с академической точки

зрения она куда примечательней, чем ранний трактат Мана, который я не счел нужным пересказывать,

хотя и передал его общий смысл. Очевидно, эта книга написана на досуге стариком, черпавшим

вдохновение в своем опыте и преданности Ост-Индской компании, но и стремившемся подкрепить

свои доводы здравым смыслом. В первой главе говорится о «Знаниях и качествах, которые требуются

идеальному купцу для занятий внешней торговлей» (Mun, 1664, Р-З)- Если вы прочтете эту главу, вас

посетит мысль о том, что если бы вы подумывали податься во внешнюю торговлю, вам не достало бы

многих из тех качеств, которые перечисляет Ман. Но это просто к слову.

Основная часть аргументации Мана начинается во второй главе, которая называется «Средства

обогатить наше королевство и увеличить наше богатство». Вот что он пишет:

Хотя королевство может обогатиться за счет полученных даров или покупок у других стран, это случается нерегу-

лярно, а когда случается, не имеет большого значения. Поэтому обычный способ увеличить наше богатство и

благосостояние — это внешняя торговля, в ходе которой мы всегда должны следовать одному правилу: ежегодно

продавать чужестранцам товаров на большую стоимость, чем мы сами потребляем их товаров (ibid., р. з)-

Ман развивает эту мысль. Он сравнивает страну с индивидом: индивид обогащается, если не тратит

меньше, чем зарабатывает, и великая страна должна взять это за правило.

В третьей главе Ман продолжает рассказывать о политических мерах, среди которых он рекомендует

разработку природных ископаемых, чтобы Англии не приходилось так много их импортировать,

развитие национальной промышленности и так далее. Все эти меры вам должны быть

94

ЛЕКЦИЯ 5

хорошо известны, если вы знакомы с экономической историей того времени, и все они достаточно

очевидны, принимая во внимание позицию Мана.

В четвертой главе он говорит, что «экспорт наших денег в обмен на товары является способом

увеличения нашего богатства» (ibid., p. ц). Он разбирает пример торговли с Ост-Индией и утверждает,

как и в своем раннем трактате, что, хотя Ост-Индская компания и тратила в Индии больше золота и

серебра, чем привозила, те товары, которые она привозила вместо них, можно было выгодно продать в

других местах. Тем самым богатство Англии увеличивалось. Глава заканчивается весьма веским

сравнением:

Таким образом, мы ясно видим, что должным образом рассмотрев эту объемную деятельность.. так взвешенно,

как должна рассматриваться любая человеческая деятельность, мы видим, что она совсем не такая, какой ее

считает большинство людей, поскольку они не смотрят дальше начала работы

(то есть экспорта золота и серебра Ост-Индской компанией),

что приводит их к неверным выводам. Если бы мы наблюдали за действиями крестьянина только при посеве,

когда он закапывает в землю немало хорошего зерна, мы сочли бы его безумцем. Но оценив его труды после

жатвы — конечной ступени его усилий, мы видим, что его действия были разумны и выгодны (ibid., p. ig).

Далее до конца книги Ман подобным образом атакоует меры, направленные на регулирование затрат за

рубежом как в отношении торгового баланса с отдельными странами, так и в отношении общего

баланса.

Он также возражает против хранения денег дома, и его аргументы почти предвосхищают идею

количественной теории. В этот момент вы задаетесь вопросом: почему Томасу Ману не пришла в

голову идея саморегулирующегося механизма металлических денег, которую развил Давид Юм во

второй половине того же века? Так далеко Ман не заходит, но в последней части книги (ibid., chaps. 16-

18, pp. 62-70) он пишет, что, конечно, государь обогатится от притока денег и может отложить

определенную сумму, если этот приток достаточно велик, но он не должен откладывать слишком

много, чтобы в стране не начался дефляционный

95

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

процесс (Ман не использует этот термин) — расстройство торговли. Государь также не должен

тратить слишком большую часть этих денег, иначе наступит обратная ситуация.

Далее следуют главы, направленные против запрета экспорта золота и серебра в Испанию (ibid.,

ch. 6, pp. 22-24)) против обесценивания денег (ibid., ch. 8, pp. 28-31), а также длинная и очень

саркастическая глава против Малина, озаглавленная «Достойные восхищения трюки, которые дол-

жны совершать банкиры» (ibid., ch. 14, pp. 45~57)1- Ман считает, что Малин пошел по неверному

следу и все, что он пишет, — чепуха.

Читая книгу Мана, мы видим, что он был выдающейся личностью. Однако как нам резюмировать

сегодняшнюю лекцию? Меркантилизм в узком понимании слова не был идеей, что золото и

серебро — это единственные формы богатства, хотя временами в текстах разных авторов попада-

ются намеки на то, что определенные защитные меры предположительно могли бы (а мы знаем,

что теоретически они действительно могли бы) развернуть факторные условия торговли в пользу

Англии. Эти авторы, безусловно, придавали большое значение накоплению средств на случай

ведения войны. Национальные государства, как и сегодня, к действию побуждала не только жажда

обогатиться, но и необходимость защитить себя на случай военной атаки или ведения

захватнической войны. И то и другое требовало немедленных вложений. В имперской Германии

вплоть до 1914 года существовал специальный фонд на случай военных действий. Идея такого

фонда весьма живуча. Но главная причина появления меркантилизма, как мне кажется, кроется в

страхе, что утечка драгоценных металлов окажет на трудовую занятость населения давление в

сторону понижения.

Насколько эти опасения были верны, мы обсудим позже, когда дойдем до теории

саморегулирующегося механизма, появившейся в XVIII веке. Раньше считалось абсурдным, что в

случае притока золота, благоприятного баланса экспорта и импорта процветание было большим,

чем в случае оттока. Ман весьма осторожно высказывался об этом,

1. На самом деле название этой главы звучит как «Достойные восхищения трюки, которые должны совершаться банкирами и

торговой биржей» (Mun, 1664, р. 45)-

96

ЛЕКЦИЯ 5

но даже в трудах самого Джона Ло (автора XVII-XVIII веков, о котором я буду рассказывать вам

несколько позднее) звучат опасения, что объем торговли увеличивается быстрее, чем количество

денег, и следовательно, деньги должны основываться не на драгоценных металлах, а на чем-то

еще. Со временем это мнение привело к появлению земельных банков, а затем, в XVIII веке —к

катастрофическому провалу миссисипского бума и кризису во Франции.

Я думаю, что Смит и классические экономисты слишком резко критиковали меркантилизм.

Пожалуй, они были правы, критикуя отдельные меры, рекомендованные меркантилистами, к

примеру, протекционизм в отношении одних стран и колониальная эксплуатация в отношении

других. Однако они были слишком строги к более просвещенным меркантилистам в узком смысле

этого слова. Если вы сомневаетесь в этом, прочтите книгу Мана. Не думайте, однако, что я

соглашаюсь с Маном, даже в контексте его исторического периода; я просто пытаюсь быть

справедливым.

Завтра я начну тему влияния научной мысли на развитие экономической науки. Мы посвятим

почти всю лекцию трудам знаменитого сэра Уильяма Петти.


Лекция 6

Сэр Уильям Нетти

ЭТА ЛЕКЦИЯ (хотя я и считаю, что интереснее темы мы еще не поднимали), имеет неясный статус.

Она подпадает под рубрику «Предвестники экономической мысли», но отличается от всего, о чем я вам

до сих пор рассказывал, и имеет куда более высокий ранг. До сегодняшнего дня, когда мы говорили о

моральных философах и памфлетистах, мы пытались влезть в шкуру авторов прежних времен. В чем-

то их идеи схожи с нашими, но у них иной образ мышления.

XVII век был одним из великих веков в истории человечества. Этот век увидел чудовищную бойню

Тридцатилетней войны, которая отбросила Центральную Европу на пятьдесят или даже сто лет назад в

развитии. Но он стал и веком потрясающих открытий в естественных науках, и на последствия этих

открытий я хочу обратить ваше внимание. Во второй половине XVII века, во время правления Карла II

вошли в моду естественные науки. Им покровительствовал сам монарх, а образование Королевского

общества еще повысило их статус. Но для XVII века характерно не только развитие естественных наук

в том смысле, в котором мы понимаем их сегодня. В этом веке произошел разрыв с Философом. Декарт

во Франции и Гоббс в Англии ознаменовали конец царствования Аристотеля, и последствия этого раз-

рыва мы еще увидим.

Однако для нас с вами важнее перемена в стиле изложения мыслей. Мы не знаем доподлинно, как

разговаривали люди в XVI—XVII веках. Специалисты до сих пор спорят, говорил ли Шекспир на

кокни или на диалекте южного Кентукки, который звучит более мягко. Возможно, он говорил еще на

каком-то наречии, нам неизвестном.

В любом случае перемена в стиле письма произошла в Англии и Франции примерно в одно время.

Бессмертные тру-

ЛЕКЦИЯ

ды Паскаля — пример того прекрасного стиля, который преобладает во Франции и по сегодняшний

день. В Англии таким примером служат прежде всего предисловия к пьесам Драйдена: превосходные,

четкие, относительно короткие предложения. Драйден говорил на нашем языке (хотя говорил и писал

он на нем лучше нас), так же как Аддисон, Стил, Свифт и прочие.

Языковые изменения отразились и в некоторых экономических трудах того времени. В частности в

книгах сэра Уильяма Петти, предмета нашей сегодняшней лекции, и философа Локка. Петти был

известен своей связью с естественными науками, как мы вскоре убедимся; Локк прославился трудами

по эпистемологии и политической философии. О развитии экономической мысли, которое

происходило в этот период, вы можете почитать в «Истоках экономической науки» профессора

Летуина (Letwin, 1963). Это первоклассная научная работа, проливающая яркий свет на работу тех

людей, имена которых вы будете слышать на протяжении последующих двух лекций.

Сегодня же я хочу поговорить с вами о Петти, сэре Уильяме Петти (1623-1687). Поскольку он был

человеком очень известным, вам следует знать кое-что о его жизни, которую не назовешь скучной.

Петти родился в семье бедного торговца тканями на юге Англии. В очень молодом возрасте он стал

моряком. Переплывая Ла-Манш, он сломал ногу, и корабль высадил его на берег в городе Кан, где во

время Второй мировой войны шли знаменитые бои. В те дни в Кане находился иезуитский колледж.

Там Петти учился несколько лет, насыщаясь интеллектуальной пищей; он был очень умным

мальчиком. Затем он присоединился к беженцам, спасавшимся от гражданской войны в Голландии в

1643 году, и служил секретарем у великого философа Томаса Гоббса. В конце i64O-x годов он вернулся

в Англию с идеей копировального аппарата. В те годы все рукописи приходилось утомительно

копировать вручную, а Петти изобрел аппарат, позволявший писать по две строчки одновременно.

Это изобретение, а также связь Петти с Гоббсом и его острый ум стали для него пропуском в

тогдашнее интеллектуальное общество. В 1648 году он преподавал медицину в Оксфордском

университете. В 1650 году — но тут давайте сделаем паузу и немного расслабимся, позвольте мне зачи-

99

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

тать вам отрывок из книги Фицмориса «Жизнь сэра Уильяма Пети» (Fitzmaurice, Life of Sir

William Petty, 1895), в которую имеет смысл заглянуть тем из вас, кто интересуется биографиями

знаменитостей. Фицморис пишет:

В 1650 году произошло событие, которое сделало имя Петти знаменитым на всю страну и открыло ему большие

карьерные возможности. Некая Энн Грин предстала перед судом, она была осуждена и казнена в Оксфорде 14

декабря 1651 года за убийство своего незаконнорожденного ребенка. Ее казнь была проведена неумело и жестоко,

что было довольно типично для того времени. Наблюдатели отмечали, что «она долго не могла умереть, так что ее

друзья пытались помощь ей, некоторые ударяя ее по груди, другие повисая у нее на ногах всей своей тяжестью,

иногда приподнимая ее, а затем внезапно дергая вниз». Наконец шериф был удовлетворен, и несчастная женщина

была признана мертвой. Ее тело сняли с виселицы, положили в гроб и отнесли в прозекторскую.

(На случай, если в аудитории есть нежные сердца, предупреждаю, что у этой истории счастливый

конец.)

Когда же крышку гроба подняли, оказалось, что женщина все еще дышит и «трясется». Заметив это, крепкий

мужчина, стоявший рядом, «хотел освободить ее от страданий и несколько раз со всей силой топнул ногой по ее

груди и животу». Однако в этот момент вошли доктора Петти и Уилкинс, которые увидели несомненные признаки

жизни и решили попробовать оживить предполагаемый труп. Они разжали зубы Энн Грин, влили ей в глотку

горячительные напитки и убедили другую женщину лечь с ней с кровать, чтобы согреть ее. Вскоре она начала

проявлять признаки жизни. Врачи сделали ей кровопускание

(я сомневаюсь, что это могло ей),

заказали ей джулеп и в таком виде оставили ее на ночь. Через два часа к ней вернулась речь. Мертвая вернулась к

жизни. Официально покойная, женщина, как говорят, прожила достаточно долго, чтобы выйти замуж и стать

матерью, несмотря на шерифа и к замешательству палача (Fitzmaurice, i895> P- !9)-

Как вы видите, у некоторых экономистов был весьма насыщенный образ жизни. В качестве врача

Петти был направлен на военную службу в Ирландии, а надо сказать, что

100

ЛЕКЦИЯ 6

Кромвель увлек за собой немало военных обещаниями выдать им в случае победы захваченные

земельные участки. Однако после победы выяснилось, что завоеванные ирландские земли не были

достаточным образом изучены и измерены. Тогда Петти, бывший многосторонней личностью,

предложил взяться за их исследование. Он нанял людей, которых считал достаточно

компетентными, обучил их и отправил трудиться. Вследствие этого Петти стал уполномоченным

по распределению тех земель, которые исследовали его люди, и оказался вовлечен в бесконечные

споры о справедливости этого распределения, которые продолжались вплоть до самой его смерти.

В i66o году, после лекции, прочитанной самим сэром Кристофером Реном, Петти стал одним из

основателей знаменитого Королевского общества — общества, которое, как многим из вас

известно, существует и сегодня и является предметом гордости английской интеллектуальной

истории.

Петти умер, оставив после себя состояние в пятнадцать тысяч фунтов,—немалые деньги по тем

временам. Его сын получил титул лорда Шелбернского, а со временем Шел-берны превратились в

Лансдаунов, которые процветают и по сей день. Так что Петти стал основателем знаменитого рода

Лансдаунов.

Сборник трудов Петти, посвященных экономике, вышел в издательстве Кембриджского

университета в 1899 году под названием «The Economic Writings of Sir William Petty»

(«Экономические труды сэра Уильяма Пети»), под редакцией американского ученого Халла.

Книга весьма высоко ценилась у букинистов, пока ее не переиздало одно японское издательство. Я

предполагаю, что этот сборник нетрудно раздобыть, если кого-то заинтересовали работы Петти.

При жизни Петти прославился не только как экономист-аналитик, но и как один из основателей

систематической статистики, в те дни называемой политической арифметикой. Вместе с неким

Гронтом Петти исследовал статистику смертности в Лондоне, причем, вероятно, Гронт выполнил

большую часть этого исследования. Петти также провел много различных исследований

экономических условий в Англии и Ирландии самостоятельно, и, что бы мы ни думали о его

статистических методах, результаты этих иссле-

Ю1

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

дований весьма интересны в качестве приблизительных экономических показателей того времени.

В этом отношении, мне думается, профессор Летуин был слишком суров к Пет-ти. В конце

концов, он был первопроходцем, и его статистические методы были не вполне надежны. Адама

Смита тоже не впечатлили успехи Петти. Смит писал, что мало верит в политическую

арифметику.

Петти придавал очень большое значение количественным измерениям. Он следовал бэконианской

философии (или считал, что следует ей), которая однозначно утверждала, что если собрать

достаточно фактов, они сами систематизируются в классы, и в результате получится систе-

матическая наука. Благодаря Хьюэлу, Попперу и прочим уважаемым авторам нам известно, что

бэконианцы перевернули научный метод с ног на голову. В науке вы сначала выдвигаете гипотезы

и проверяете их логичность, а затем уже проверяете их на практике — пытаетесь опровергнуть

или подтвердить, собирая соответствующие факты.

Но, с моей точки зрения, в наследии Петти по-настоящему важны те экономические идеи, которые

он время от времени высказывал. Они кардинально отличаются от его политической арифметики,

с точки зрения современности и аналитических методов. Его главным достижением в области

экономической науки была книга, которой он не слишком сильно гордился, поскольку она

осталась не замеченной его современниками. Это «A Treatise of Taxes and Contributions» («Трактат

о налогах и сборах»), опубликованный в 1бб2 году. В сегодняшней лекции я расскажу вам об

идеях, которые он изложил в этой работе.

Первая глава, в духе современного учебника, начинается с рассказа о статьях расходов. Он

упоминает расходы на оборону, на правосудие, а затем «третью ветвь государственных поборов»

— «расходы на содержание пастырей человеческих душ и руководителей их совести» (Petty, 1662,

p. ig; Петти, 1940, с. 15). Трудно сказать, иронизирует ли Петти, когда это пишет. Я склонен

считать, что нет, поскольку его предсмертные работы предполагают, что он был человеком

верующим. Он пишет:

Если мы учтем, как легко обходить людские законы, совершать недоказуемые преступления, подкупать

свидетелей

Ю2

ЛЕКЦИЯ 6

и опровергать свидетельские показания, искажать дух и значение законов и т.д., то поймем необходимость ввести

в государственные расходы средства на обучение людей законам Бога; он ведь замечает злые помыслы и

намерения, и еще больше тайные дела и налагает в ином мире на вечные времена наказания за такие проступки, за

которые люди в этом мире могут присудить только к легкой каре (ibid.; там же).

Петти, проявив широту взглядов, предлагает взять на государственное попечение школы и

университеты, содержание сирот и бедняков, «в то время как мы считаем правильным

ограничивать заработную плату бедняков» (в правильности этого у него явно были сомнения),

«так что они ничего не могут отложить на время своей инвалидности и отсутствия работы» (ibid.;

там же, с. i6). Иными словами, Петти предполагает, что естественный закон требует от

государства не давать людям умирать от голода. Затем он упоминает траты на дороги, судоходные

реки, акведуки, мосты, гавани и т.д. Во второй главе Петти обсуждает «причины, которые

увеличивают и делают более тягостными различные виды государственных расходов» (ibid.; там

же). Среди причин он называет «нежелание населения их оплачивать», как мы видим, типичное

отнюдь не только для XX века, «каковое проистекает от убеждения, что проволочкой и

сопротивлением можно вовсе избавиться от оплаты их. . Другая причина, усугубляющая тяжесть

налогов,—это необходимость платить их деньгами в определенное время». Кроме того, он

указывает на сомнения населения относительно права государства облагать его налогами. .

«Причины возрастания военных расходов те же, что и причины, увеличивающие войны или угрозу

войн, бывают внешними и гражданскими» (ibid.; там же, с. iy)- Петти различает захватнические

войны, которые осуждает, и оборонительные войны, которые, как он считает, навязывает стране

сама природа мира в его понимании. Он не жалеет сил и слов, объясняя, что «причиной

гражданских войн здесь, в Европе (трактат писался во время жестокой Тридцатилетней войны)

очень часто служат религиозные верования»: стремление наказать «лиц, исповедующих не полу-

чившую государственного признания веру», и т.д.

Петти считает, что на службе церкви слишком много народу, и предлагает ввести национальное

планирование бу-

юз

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

дущих учителей закона божия, объединив разные приходы и сэкономив общественные средства. В

конце главы он выступает за трудовую занятость безработных и пишет, что лучше иметь работу, чем

не иметь ее, даже если люди будут строить «бесполезную пирамиду на Салисберийской равнине»,

носить камни от Стоунхенджа к Тауэрскому холму или делать что-то другое в том же роде, «ибо в

худшем случае это приучит сознание этих людей к дисциплине и повиновению, а их тела —к

выносливости, которая потребуется от них при более полезной работе, когда в ней появится нужда»

(ibid., p. 31; там же, с. 24)-

В третьей главе Петти предлагает различные способы уменьшить тревогу людей по поводу

необходимости платить налоги, в том числе с помощью политической арифметики. Если бы люди по-

настоящему понимали всю величину стоимости продуктов, то они, возможно, менее негативно

относились бы к выплате налогов. Не станем задерживаться на этой главе, отметим только, что Петти

указывает на то, какой малой частью богатства страны являются металлические деньги. Петти не попал

в ловушку Мидасовой ошибки.

Однако вернемся к четвертой главе, которая по всем меркам имеет критическое значение. Петти

пользуется уважением не только у экономистов-неоклассиков, Карл Маркс не скупится на

комплименты его интуиции1. Четвертая глава называется «О разных способах взимания налогов» и

начинается с обсуждения необходимости выделить часть дохода с земли и труда, «которую надо

выделить и использовать для покрытия государственных потребностей» (ibid., р. 38; там же, с. 30).

Согласно некоторым современным идеям, взгляды Петти были весьма прогрессивными. От своего

предложения он переходит к необходимости взимания налога с недвижимости, в частности с земли.

Развивая эту мысль, Петти высказывает удивительные предложения относительно экономического

анализа, которые возносят его на совершенно новый уровень, выше тех авторов, которых мы

упоминали на предыдущих лекциях.

Итак, Петти начинает с замечаний об обложении налогами домов. Он считает, что такой способ

взимать налоги куда

1. См.: Marx, «Sir William Petty», in Marx (1952, pp. 15-23).

1O4

ЛЕКЦИЯ 6

менее стабилен, чем обложение налогами непосредственно земли. Он добавляет, что иногда дома

облагаются налогами неравномерно, что затрудняет строительство, особенно на новом фундаменте.

Далее же Петти делает совершенно необыкновенное экономическое предсказание. Как вы знаете, в

экономике не принято верить предсказаниям. Если человек подробно рассказывает вам, что случится в

следующем году, и называет соответствующие цифры, вы можете смело записать его в простаки или

пустомели. Но предсказание Петти касается Лондона и его будущих перемещений. Имейте в виду, что

под Лондоном Петти подразумевает Сити. Вестминстер в те дни стоял отдельно от Лондона, хотя

между ними уже начинали налаживаться связи:

Если же большие города имеют, естественно, свойство изменять свое местоположение, возникает вопрос: в каком

направлении? Я утверждаю, что если речь идет о Лондоне, то он должен перемещаться в западном направлении,

поскольку здесь на протяжении почти трех четвертей года ветры дуют с запада, строения, расположенные на

западных участках, значительно меньше страдают от копоти, пара и зловоний, выделяемых всем скопищем домов

восточной его части (ibid., р. 41; там же, с. 32).

В те дни каменный уголь только входил в моду.

Отсюда следует, что дворцы вельмож будут передвигаться к западу; естественно, вслед за ними потянутся

жилища других лиц, зависящих от них. Это мы наблюдаем в Лондоне, где старые дома знати превратились сейчас

в помещения для торговых компаний или сдаются внаем жильцам, а все дворцы переместились к западу. Это

происходит так явственно, что через 500 лет (в этом нет сомнения) королевский дворец очутится вблизи Челси, а

старое строение на Уайтхолле будет использоваться в целях, более соответствующих его качествам (ibid., p. 41-42;

там же, с-зз)-

Далее Петти пишет:

Я готов признать, что это отступление не имеет никакого отношения к проблеме налогов и само по себе почти

бесполезно. Ибо к чему нам беспокоиться о том, что будет через 5°о лет, если мы не знаем, что нам принесет

следующий день; ведь нет ничего невероятного в том, что еще до истечения

Ю5

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

этого срока мы все, возможно, переселимся в Америку, а эти страны подвергнутся нашествию турок и

превратятся в пустыню, подобно теперешнему состоянию тех местностей, которые входили в состав

знаменитых восточных империй (ibid.; там же).

Наконец мы добрались до экономического анализа:

Прежде чем распространяться о ренте, мы должны попытаться объяснить таинственную природу как

денежной ренты, называемой процентом, так и ренты с земель и домов (ibid.; там же).

Я хочу, чтобы каждый из вас прочел то, что написано на следующей странице трактата. Во-

первых, Петти обсуждает ренты как излишек. Послушайте, почему.

Допустим, кто-нибудь может собственными руками возделать, окопать, вспахать, взборонить, засеять, сжать

определенную поверхность земли и, как этого требует земледелие, свезти, вымолотить, вывеять хлеб, на ней

выросший, и, допустим, он располагает достаточным запасом семян, чтобы засеять поле. Если он из жатвы

вычтет зерно, употребленное им для обсеменения, а равно и все то, что он потребил и отдал другим в обмен

на платье и для удовлетворения своих естественных и других потребностей, то остаток хлеба составляет

естественную и истинную земельную ренту этого года; и среднее из семи лет или, вернее, из того ряда лет, в

течение которого недороды чередуются с урожаем, даст в виде зернового хлеба обычную ренту (ibid., p. 43>

там Же5 с> 34; курсив в конце добавлен Роббинсом. — Прим. ред.).

Это довольно близко идеям Рикардо, не так ли? Но Петти продолжает:

Возникает соподчиненный вопрос: какому количеству английских денег может равняться по своей

стоимости этот хлеб или эта рента?

(Сейчас слушайте внимательно.)

Такому количеству денег, которое в течение одинакового времени приобретает за вычетом своих издержек

производства кто-нибудь другой, если он всецело отдается производству денег, т.е. предположим, что кто-

нибудь другой отправляется

Юб

ЛЕКЦИЯ 6

в страну серебра, добывает там этот металл, очищает его, доставляет его на место производства хлеба

первым, чеканит тут из этого серебра монету и т.д. Предположим далее, что этот индивидуум в течение того

времени, которое он посвящает добыванию серебра, приобретает средства, нужные для своего пропитания,

одежду и т. д. Тогда серебро одного должно быть равно по своей стоимости хлебу другого, если первого

имеется, например, 2О унций, а последнего 2О бушелей, то унция серебра будет представлять собой цену

бушеля хлеба (ibid.; там же).

Что это, как не предвестник теории ценности, основанной на труде? Неудивительно, что Карл

Маркс так хвалил Петти. Далее он обсуждает рискованное дело добычи и очистки серебра и

правильное соотношение между стоимостью золота и серебра, которое часто устанавливается только на

основании народного заблуждения, более или менее распространенного на свете.. Это заблуждение

является, кстати сказать, причиной того, что раньше мы были наводнены излишним количеством золота, а

теперь страдаем от его недостатка (ibid.; там же).

Он продолжает:

Мир измеряет вещи при помощи золота и серебра, главным же образом при помощи последнего

(в те дни золото в качестве меры стоимости имело меньшую ценность, чем серебро),

и, следовательно, лучшее из многих должно стать единственным из всех. Таким мерилом и является чистое

серебро определенного веса.

Он развивает свою мысль о правильной оценке серебра и говорит:

по этому поводу мне хочется сказать вот что

(и это будет чрезвычайно важно, когда мы дойдем до XVIII века):

оценку всех предметов следовало бы привести к двум естественным знаменателям — к земле и труду.

юу

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

(Вот оно!)

Нам следовало бы говорить: стоимость корабля или сюртука равна стоимости такого-то и такого-то количества

земли, такого-то и такого-то количества труда, потому что ведь оба — и корабль, и сюртук — произведены землей

и человеческим трудом. А раз это так

(пишет Петти, верный истинно научному духу),

то нам очень желательно бы найти естественное уравнение между землей и трудом, чтобы быть в состоянии так

же хорошо или даже лучше выражать стоимость при помощи одного из двух факторов, как и при помощи обоих.

(Говорить, что что-то стоит столько-то единиц труда или столько-то единиц земли, то есть

открыть соотношение между землей и трудом!)

Мы были бы очень довольны, если бы смогли определить естественную стоимость свободной продажной земли,

хотя бы и не лучше, чем мы определили вышеупомянутый

же с

ususfructus (ibid., р. 44~45> там > -35)-

Он подбирается к капитальной стоимости земли, естественной стоимости свободной продажной

земли. Следующий абзац начинается так:

После того как найдена рента или стоимость ususfructus за год, возникает вопрос, какой сумме годичных рент

равноценна свободная земля? (ibid., p. 45; там же).

Как вы видите, Петти двигался —также как Вальрас —от меновой ценности товаров и пытался

найти ценность услуг земли и труда и естественное уравнение между ними, а теперь он переходит

к проблеме капитализации, притом что ценность ренты не ограничена во времени. Здесь он

натыкается на проблему, о которой, мне кажется, вы меня спрашивали на днях. Он наталкивается

на тот факт, что если бы будущую ренту с земли нельзя было дисконтировать (предполагается, что

земля сохраняет свой уровень урожайности), если бы ренты распространялись на бесконечное

число лет,

то стоимость одного акра земли будет равна стоимости тысячи акров такой же почвы, что нелепо: бесконечность

единиц

ю8

ЛЕКЦИЯ в

равна бесконечности тысяч. Следовательно, мы должны принять более ограниченное число лет, и я думаю

(эту мысль я считаю самым потрясающим открытием Петти),

что это такое их число, которое могут рассчитывать прожить одновременно живущие: человек пятидесяти лет,

другой—двадцати восьми и ребенок семи лет, т.е. дед, отец и сын. Немногие имеют основание заботиться о более

отдаленном потомстве: когда человек становится прадедом, он приближается к концу своей жизни. Почти всегда

одновременно живут только три члена непрерывного ряда нисходящих потомков; и если некоторые становятся

дедами в сорок лет, то другие только в возрасте свыше шестидесяти. Поэтому я принимаю, что сумма годичных

рент, составляющая стоимость данного участка земли, равна естественной продолжительности жизни трех таких

лиц (ibid.; там же, с. 36).

Если кто-то из вас держал в руках превосходную книгу Густава Касселя «Nature and Necessity of

Interest» («Природу и причины существования процента») (Cassel, 1903)) то вы знаете, что Кассель

определяет нижний предел реального процента на уровне примерно 2%2. Почему? Потому что

если бы он упал сильно ниже этой цифры, то, вместо того чтобы превращать доход в капитал,

имело бы смысл превращать капитал в доход и жить на доход с капитала, при условии, что мы

рассматриваем три поколения. У меня нет причин думать, что Кассель почерпнул эту идею у

Петти, а также что Петти взял ее у Касселя, который жил на двести лет позже.

Далее Петти переходит к проблеме ростовщичества и развенчивает ее в том виде, в котором она

рассматривалась раньше: как грех, преступление против заветов, изложенных в «Исходе»,

греховность которого была доказана самим Св. Фомой Аквинским. Петти пишет:

Что же касается процентов, то они, по меньшей мере, должны быть равны ренте с такого количества земли,

которое может быть куплено на те же данные в ссуду деньги при условии полной общественной безопасности. Но

там, где это условие

а. См.: Cassel (1903, р. 94; chap. 4. РР- Ч9~51>

log

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ставят под сомнение, обычный естественный процент сплетается с чем-то вроде страховой премии, что

может весьма справедливо повысить процент до любого размера в пределах самой одолженной суммы

(Petty, 1662, р. 48; Петти, к)4о> с- 3^)-

И затем в этой замечательной аналитической главе он возвращается к цене земли возле городов:

Нечто похожее на это представляет один момент, который мы опустили, говоря о цене земли. Сильный

спрос на деньги повышает процент

(он знал о спросе на деньги),

так же как сильный спрос на хлеб повышает его цену, а потому и ренту с земли, на которой растет хлеб, и в

заключение цену самой земли. Если, например, хлеб, которым питается Лондон или какая-нибудь армия,

нужно подвозить из мест, отстоящих на 40 миль, то хлеб, растущий на расстоянии одной мили от Лондона

или от места квартирования этой армии, принесет столько сверх своей естественной цены, сколько

составляют издержки перевозки на 39 миль (ibid.; там же).

Надеюсь, я рассказал достаточно, чтобы убедить вас в том, что Петти был исключительной

личностью. Оставшуюся часть книги он посвящает разным типам налогов. В целом он выступает

против налогов на импорт, за исключением тех случаев, когда импорт наносит местной экономике

особо серьезный вред (глава 6). В этих случаях он предлагает использовать подушный налог

(глава у) — прямое налогообложение каждого гражданина:

Я буду говорить о подушном налоге и в первую очередь о простом подушном налоге, накладываемом на

каждого человека в одинаковом размере. При этом приход уплачивает за тех, кто живет подаянием,

родители — за своих малолетних детей, хозяева —за своих учеников и других лиц, не получающих

заработной платы (ibid., p. ба; там же, 0.50).

Он продолжает, не используя псевдопринцип убывающей предельной полезности суммарных

доходов разных людей:

Недостаток этого метода состоит в том, что налог весьма неравномерен: лица, имеющие неодинаковые

средства, платят

110

ЛЕКЦИЯ 6

одинаково, и те, которым приходится нести наибольшие расходы на детей, платят больше всего, т. е. чем

они беднее, тем сильнее облагаются (ibid.; там же).

В пятнадцатой главе он рекомендует фантастическую меру, увлечение которой с тех пор

разделили с ним многие другие экономисты: в некоторой степени Джон Стюарт Милль, в

некоторой степени Альфред Маршалл, а также сам лорд Калдор (Kaldor, К)55)> написавший об

этом весьма интересную книгу. Он рекомендует ввести налог на потребление, который предлагает

взыскивать путем акциза. Калдор и профессор Мид предлагают более сложные пути взыскания

этого налога.

Надеюсь, я рассказал достаточно, чтобы убедить вас заглянуть в «Трактат о налогах и сборах».

Это весьма глубокая работа, но в ней нет системы. Вот почему я отношу Петти к предвестникам

экономической мысли, не причисляя его к тем, кто способствовал появлению экономической

системы в XVIII веке. Я рассказал вам только о «Трактате о налогах и сборах», хотя в своей

«Политической арифметике» (Petty, 1676; Петти, 194°> с- 151~з°5) и «Verbum Sapient!» (Petty, 1664;

Петти, 194°! с-79~^9)> а также в своей причудливо названной работе «Quantulumcunque» («Разное

о деньгах») (Petty, 1682; Петти, 194°> с- 2О9~234) Петти продолжает свои исследования. Сочетая

денежную теорию и политическую арифметику, он предполагает, какая сумма денег необходима

для поддержания торговли. Он жил в эпоху дочисловых индексов, но в его оценке количества

денег, необходимых для поддержания торговли, вполне видно количество денег, необходимое для

поддержания торговли при относительно полной занятости и постоянных ценах.

Работа «Quantulumcunque», которую вы найдете во втором томе трудов Петти, состоит из серий

коротких вопросов (наподобие экзаменационных) и ответов, которые дает на них Петти. Она не

больше десяти страниц, но она подтверждает то, в чем я пытался вас убедить сегодня: Петти

обладал незаурядной экономической интуицией.


Лекция 7

Чайлд иЛокк (процент)

/СЕГОДНЯ я завершаю первую серию лекций, посвящен- \^> ную зарождению систематической

экономической мысли, вначале в трудах моральных философов, затем в трактатах и памфлетах ad hoc,

блестящим примером которых является трактат Петти о налогообложении. Многие сотни трактатов и

памфлетов ad hoc, которые попадают в этот раздел, не выдерживают сравнения с более или менее

систематическим исследованием государственных финансов, проведенным Петти.

Но теперь я должен вернуться к авторам, которые, по моему мнению, интеллектуально несколько

уступают Петти и которых интерпретировать труднее, чем последнего. Я хочу поговорить о работах

философа Локка, но перед этим позвольте мне рассказать о связи между одним из двух основных

предметов исследования Локка (ссудного процента) с тем, что я уже рассказал вам об Аристотеле и о

средневековых теологах.

Я уже обращал ваше внимание на крайнее неодобрение, с которым Аристотель относился к искусству

наживать состояние, «самому неестественному» из всех видов искусств. Мы проследили, как эта идея

развивалась в трудах ранних средневековых теологов. В частности, я проанализировал высказывания

Св. Фомы Аквинского на этот счет, приведенные им цитаты из Священного Писания и его попытки

аналитически подтвердить мнение, что брать процент с займов неестественно. Затем я рассказал вам,

как со временем, по мере развития коммерческих институтов (особенно в Италии) теологи начали

делать уступки коммерческой практике, то есть некоторые практики в отношении займов перестали

считаться греховными. Так что к началу Реформации существовала, как минимум, одна католическая

школа мысли, готовая признать, что человек, одалживающий деньги под ну-

112

ЛЕКЦИЯ 7

левой процент, хотя мог бы использовать их для получения прибыли, несет убытки. Я также

рассказывал вам, что среди католических теологов наиболее систематически эта перемена отношения к

ростовщичеству выражена у Молинея, а протестанты разошлись во мнениях: Кальвин не видел вреда в

честном взимании процентов с займов, Лютер же выступал против процентов так же резко, как и

ранние средневековые теологи. Таким образом, спор продолжался. В Англии главным, самым

радикальным противником процента был Томас Уилсон

че

(Wilson, 1572)5

й трактат прекрасно

отредактировал и снабдил длинным предисловием Ричард Тони. Как я уже говорил в лекции о

проценте, к XVII веку у процента оставалось очень немного радикальных противников, и спор пере-

местился в плоскость, какой должна быть допустимая законная ставка процента и должна ли она быть

снижена.

Теперь давайте кратко ознакомимся с тем, как развивался спор о проценте в Англии. Ко второму

десятилетию XVII века законная норма процента в этой стране составляла 6%, и спор шел о том,

должна ли она понижаться далее. Наиболее влиятельный и знаменитый призыв к понижению ставки

принадлежал перу некоего сэра Томаса Кал-пеппера, который в 1621 году написал трактат против ро-

стовщичества. Этот трактат невероятно сложно достать, но он был переиздан в приложении к более

известной работе, о которой я позже расскажу. Спор затихал и вновь возобновлялся, став особенно

ожесточенным в конце i66o-x годов. В то время главным сторонником понижения законной нормы

процента был сэр Джозайя Чайлд, в i668 году опубликовавший памфлет «Краткие наблюдения

относительно торговли и денежного процента». К этому трактату он присовокупил убедительный

памфлет Калпеппера.

Многие люди считали, что вследствие тогдашней политической ситуации предложение понизить

процентную ставку будет отвергнуто. Его действительно не приняла Палата лордов, по причинам, в

которые мы не будем вдаваться, и спор угас. Однако он возобновился с новой, еще большей силой в

начале хбро-х годов, когда Джозайя Чайлд (по стечению обстоятельств ставший главой Ост-Индской

компании) переиздал свой старый труд о торговле вместе с приложениями под заголовком «Новый

трактат о торговле» (Child, 1бдз)> включив в него новые аргументы и материалы.

ИЗ

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Новый трактат о торговле переиздавался не раз и пользовался большой популярностью. С этой работой

должны ознакомиться все присутствующие в аудитории магистранты. С моей точки зрения, она важна

главным образом потому, что в ней утверждается, что снижение законной ставки процента позволит

улучшить экономические условия. Однако «Новый трактат о торговле» представляет собой обширный

набор рекомендаций и наблюдений. Чайлд рассуждает о пособиях для бедняков, о законах,

регулирующих деятельность компаний, обсуждает Навигационный акт и торговую задолженность.

Труд Чайлда не слишком хорош с точки зрения экономической теории, но он поднимает в нем, причем

с весьма просвещенной позиции, проблему натурализации и рекомендует упростить ее условия. Тем из

вас, кто интересуется этой социологической проблемой, будет полезно ознакомиться с его

наблюдениями, которые для того времени были весьма прогрессивными. Я даже готов простить ему

плохую экономическую теорию за либеральное отношение к евреям, весьма редкое среди английских

авторов того времени. Чайлд также пишет о торговом балансе и торговле шерстью. Особой же

редкостью делает его трактат тот факт, что он пишет о плантациях: о колониях, которые в то время

разрастались на восточном побережье Северной Америки. Таким образом, труд Чайлда —это не только

редкая книга по экономике, но и редкая книга по истории Соединенных Штатов.

Однако нет сомнений в том, что, несмотря на многочисленные второстепенные наблюдения

(некоторые из них весьма многословны), переиздавая свою книгу, Чайлд преследовал главную цель: он

хотел, чтобы законная норма процента была снижена. К сожалению, его аргументы слабы. Он

приводит в пример процветание Нидерландов, где норма процента была действительно ниже, и

полагает, что если Англия последует этому примеру и принудительно снизит норму процента, она

достигнет того же процветания, как и Голландия. Он обращается к историческим примерам и

утверждает, что снижение законной нормы процента в Англии всегда влекло за собой процветание

страны.

Книга Чайлда важна еще потому, что спровоцировала философа Локка написать на нее ответ. Я не

собираюсь расписывать значимость Локка как философа, внесшего важный вклад в эпистемологию и

политическую философию.

114

ЛЕКЦИЯ 7

Первое эссе Локка о правлении написано в виде спора с неким Филмером. Его читать вам

необязательно, но если вы не читали второе эссе о правлении, вам должно быть стыдно, потому что

добрые полвека после того, как оно было написано, и даже дольше, это эссе было в Англии

влиятельней любой другой работы. Если вы хотите узнать подробности жизни Локка, профессор

Крэнстон написал об этом превосходную книгу (Cranston, 1957)-

Сам я считаю, что Локка недооценивают как экономиста. Я согласен с ним по всем вопросам, потому

что его работа намного превосходит работы всех его современников, кроме двух, в частности Петти.

Локк подробно рассуждает об определенных проблемах, которые до него никто так подробно не

обсуждал, и я считаю, что он заслуживает более приметного места в учебниках по истории

экономической мысли. Вклад Локка в экономическую науку связан с темами денежной системы,

нормы процента и собственности. Я не собираюсь обсуждать его вклад в теорию собственности,

потому что ее удобнее будет рассмотреть, когда мы дойдем до Давида Юма и сможем сравнить теорию

Локка с теорией Юма, намного более совершенной. Так что я собираюсь привлечь ваше внимание ко

вкладу Локка в другие экономические вопросы. Итак, идеи Локка о денежной системе имеют

громадное историческое значение. К i68o-i6go-M годам денежная система Англии, по большей части

состоявшая из серебряных монет, была в довольно неприглядном состоянии. Деньги были изношены и

обрезаны по краям, их ценность не соответствовала весу, они не соответствовали ценности серебра,

заявленной на монете. В те времена система чеканки монет, которая позволяет любому

здравомыслящему человеку моментально определить, была ли монета обрезана по краям, существовала

еще не везде. Возник спор, что делать. Мнения разделились. Одни считали, что нужно провести

перечеканку серебряных монет, другие —что, сплав, из которого отливаются монеты, менять не нужно,

а нужно «повысить ценность денег». Нас это название путает, поскольку для нас оно означает нечто

совершенно иное. На самом деле они имели в виду обесценивание, то есть они предлагали заявить, что

шиллинговая монета равна пятнадцати пенсам. Я привожу этот пример только потому, что Локк

упоминает его в своих трудах (Locke, 16951 Р-17?)-

"5

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Локк был очень влиятельным лидером группы, призывавшей перечеканить монеты с сохранением

их прежней ценности. Его взгляды отчасти изложены в памфлете «Некоторые соображения о

последствиях снижения процента и повышении ценности денег», опубликованном в i6gi году.

Основная часть этого обширного текста посвящена проценту, о котором мы поговорим чуть

позже, однако в нем Локк исследует вопрос повышения ценности денег, то есть обесценивания

или, если хотите, девальвации.

Спор об обесценивании денег был крайне интересным и имел некоторые последствия, важные для

современных проблем. Основным оппонентом Локка в этом споре был Лоундс, первый секретарь

Министерства финансов, сыгравший весьма значительную роль в основании Банка Англии и в том

крайне осторожном обращении с финансами, которое было принято в стране в то время. Лоундс

написал «Эссе в поддержку корректировки серебряных монет» (Lowndes, 1695)1 опубликованный

в середине i6go-x годов, на который Локк ответил длинным трактатом «Дальнейшие соображения

о повышения ценности денег» (Locke, 1695)-В отличие от большинства споров того времени, о

которых я вам рассказывал, этот спор проходил совершенно дипломатично, спокойно.

«Дальнейшие соображения.. » Локка открываются введением, в котором он пишет о превосходных

работах Лоундса, его замечательном гражданском чувстве, о том, как он любезно поделился с

Локком некоторыми своими мыслями до их опубликования. Этот спор мог бы послужить

образцом хороших манер для всех будущих экономистов XX века.

Позиция Локка крайне проста: он был сторонником металлических денег. Он считал, что ценность

денег должна совпадать с ценностью металла, в них содержащегося, то есть что деньги должны

оцениваться по весу металла, а не по штампу или сертификату, удостоверяющему, что они

содержат столько-то металла. Поэтому, утверждал Локк, нет смысла менять обозначения на

монетах, как предлагал сделать Лоундс. Лоундс выступал за девальвацию существенного

масштаба —примерно на ао%. Однако, по мнению Локка, это предложение было сравнимо с

предложением «удлинить фут, разделив его на пятнадцать частей вместо двенадцати и назвав их

дюймами» (Locke, 1695, р- Н5)-

пб

ЛЕКЦИЯ 7

В этом есть некий здравый смысл. Но и точка зрения Лоундса не была лишена здравомыслия,

потому что он считал, что ущерб деньгам уже нанесен, что износ и обрезание монет уже привели к

тому, что на них теперь можно купить меньше товаров, чем раньше, то есть к повышению

рыночных цен. С современных позиций нам очевидно, что Лоундс боялся дефляции, которая

последовала бы за перечеканкой, а также всех непременно сопутствующих ей сложностей и

социальной напряженности. Поэтому читая спор Лоундса и Локка сегодня, мы чувствуем

невольную симпатию к Лоундсу и его неопровержимым аргументам.

Ральф Хоутри пишет об этом споре в своей работе «Деньги и кредит» (Hawtrey, 1919)1 которую

каждый из вас должен прочесть, потому что эта книга наравне с некоторыми трудами Робертсона

и Кейнса способствовала прогрессу понимания денежных явлений в XX веке. Я не скажу, что до

нее не было признаков начинающегося прогресса, но «Деньги и кредит» Хоутри — это эпохальная

книга. Сэр Джон Хикс недавно написал статью, в которой расхваливает отрывки из Хоутри и

обращает внимание читателя на то, как несправедливо была забыта эта знаменитая книга. В ней

действительно разбираются самые разные исторические эпизоды, включая перечеканку

серебряных монет. Хоутри явно симпатизирует идеям Лоундса, но пишет, что Локк, вероятно, был

прав в том, что основание Банка Англии было государственным экспериментом в области

бумажного денежного обращения. И, пишет Хоутри (Hawtrey, 195°' РР- 23^~244)> если бы

девальвация Лоундса произошла, люди бы сказали: «Когда же это закончится? У нас нет ничего,

кроме гарантии конвертируемости этих бумажек, которые появились в обращении в результате

основания Банка Англии»,—и предложение Лоундса, в остальном достаточно убедительное, про-

будило бы в них недоверие.

Это невероятно поверхностный рассказ, но даже потратив на него несколько минут, я выбился из

графика. О денежных экспериментах вы прочтете в превосходной книге Хорсфил-да

(Horsefield,ig6o), которая есть в моем списке литературы. В главах о споре относительно денежной

реформы в Англии в 1650-1710 годах вы прочтете не только о Локке и Лоундсе, но и об остальных

авторах, писавших на эту тему. Там же вы найдете обширную библиографию памфлетов.

ну

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ЛЕКЦИЯ 7

Наконец мы добрались до процента. Труды Локка на эту тему также были весьма популярны.

Когда Чайлд впервые издал свою книгу в конце i66o-x годов, Локк уже имел дружеские

отношения с различными политическими фигурами, бывшими в силе во время правления Карла II.

Один из этих политиков попросил его написать эссе о Чайлде и его выступлениях в поддержку

снижения законной нормы процента. Это эссе воспроизводится в приложении к превосходной

книге профессора Летуина «Истоки экономической науки»1. Когда же в i6go-e годы спор

возобновился, на следующий год Локк опубликовал свой знаменитый длинный памфлет

«Некоторые соображения о последствиях снижения процента и повышении ценности денег». Эта

книга направлена против идей Чайлда, против фальшивого снижения нормы процента при

помощи снижения законной нормы, однако в ней говорится и о других вещах, и я хотел бы

привлечь ваше внимание к шести важным проблемам, которые Локк поднимает, рассуждая о

проценте.

Прежде всего он жестко выступает против снижения законной нормы процента. В самом начале

книги он перечисляет свои возражения против снижения законной нормы:

1. Оно сильно усложнит предоставление ссуд и их заимствование, что. . станет препятствием для

торговли.

2. Оно не нанесет ущерба никому, кроме тех, кто больше всех нуждается в поддержке и помощи;

я имею в виду вдов и сирот, а также остальных, не искушенных в умениях, присущих более

опытным людям, но владеющих состоянием в деньгах. Такие люди, особенно сироты, будут

непременно получать со своих денег не больше дохода, чем тот минимальный процент, который

разрешен законом (Locke, 1691, р. 5).

В-третьих, Локк считает, что снижение нормы процента «увеличит преимущество банкиров и

ростовщиков». В-четвертых, он полагает «одним из возможных последствий подобного закона»

рост преступности и пространно размышляет о вреде административных актов, которые в той или

иной форме поощряют преступность. Под преступностью в данном случае Локк подразумевает

дачу ложных показаний о проценте, под который бралась ссуда.

1. См.: Letwin (1963, арр. 5, РР- 273-3°°)-

и8

Затем он переходит к тому, что нет причины полагать, что законная норма процента не находится

в гармонии с тем, что Локк называет естественной нормой процента. Он высмеивает все

аргументы Чайлда о процветании Голландии. Он не отрицает, что Голландия — процветающая

страна, но меняет местами причину и следствие. Ставка процента в Голландии низка благодаря

обилию наличного капитала и тому, что Голландия — процветающая страна, а не Голландия про-

цветает благодаря тому, что искусственно снизила норму процента. Так Локк приходит к

предположению, что если законодательно снижать норму процента, в то время как условия спроса

и предложения не оправдывают этого снижения, то можно причинить немало вреда. Торговля

будет затруднена, и благосостояние, вместо того, чтобы расти, уменьшится.

Но что же представляет естественная норма процента Локка? Вынужден признаться вам, что

достоверно не знаю этого, так же как этого не знают авторитетные источники. Локк говорит, что

естественный процент растет двумя способами: когда денег мало по отношению к долгу и когда

денег мало по отношению к торговому обороту. В этих условиях, утверждает Локк, все попытки

эффективного снижения нормы процента весьма самонадеянны.

Возникает вопрос: что Локк имел в виду, говоря «деньги»? Я процитирую вам два современных

источника на эту тему. Первый — это книга австралийского профессора Так-кера «Прогресс и

прибыль в британской экономической мысли 1650-1850 гг.» (Tucker, 1960), одна из лучших из из-

вестных мне книг в истории этого аспекта. Таккер (Tucker, 1960, pp. 27, 35) считает, что под

словом «деньги» Локк имел в виду «доступные и могущие быть ссуженными средства», что

наводит нас на мысли о Робертсоне и подходит для толкования многого из того, что говорит Локк.

Однако профессор Виккерс, который преподает в Пенсильванском университете, в своей книге

«Исследования по теории денег» (Vickers, 1960), кропотливой исторической работе, в которой он

пытается проследить элементы кейнсианской экономической теории в трудах предшественников

Кейн-са, утверждает иное. Виккерс (Vickers, 1960, chap. 4, рр- 43~ 73) утверждает, что Локк был

предшественником Кейнса и в примитивной форме говорил о том, что процент зависит от

предпочтения ликвидности и количества денег.

"9

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Вопрос в том, какую из этих версий выбрать. Признаюсь, что Таккер кажется мне несколько более

убедительным, чем Виккерс. Однако я могу себе представить, если бы Виккерс был сейчас здесь,

он процитировал бы те отрывки из книги Локка, которые доказали бы, что тот имел в виду именно

общее количество денег, а не фонды, доступные для займов в будущем. Мне кажется, что Локк в

этом вопросе не определился. Можно подумать, что его аргументы склоняются к версии фондов

для ссуды, но мне кажется (уточню, что мне так кажется в 197° Г°ДУ> на случай, если в

следующем году я переменю свое мнение), что в глазах Локка общее большое количество денег

положительно влияло и на количество средств, доступных для ссуд.

Безусловно, до появления трудов Юма о проценте монетарная интерпретация Локка, монетарная

теория процента, была верна, независимо от того, что именно имел в виду Локк. Юм не называл

имени Локка, но выступал против чистой монетарной теории процента, и помимо Юма против нее

выступал также Мэсси (Massie, 175°)> ° котором я еще буду говорить, когда дойду до Юма.

Итак, получается, что наиболее важная часть рассуждений Локка о проценте оставляет нас в

некоторых сомнениях, и я думаю, что с моей стороны было бы нечестно однозначно поддержать

ту или иную интерпретацию.

Перед там как закончить лекцию о Локке, я процитирую отрывок, в котором он оправдывает

существование процента, возвращаясь к ранним спорам о законности процента как такового. Он

пишет: «Мы видим, что деньги, с точки зрения продажи и покупки, совершенно равноценны дру-

гим товарам и подчиняются тем же законам ценности, что и они. Теперь же давайте убедимся, что

деньги имеют общую природу с землей, с той точки зрения, что приносят определенный

ежегодный доход, который мы называем рентой, или процентом» (Locke, 1691, р-3^)- Далее он

утверждает, как и многие до него, что если мы оправдываем ренту с земли, то почему мы должны

считать греховным или неоправданным займ, который приносит ренту.

Однако я уже задерживаю вас, так что остальные аргументы Локка я приведу в начале следующей

лекции.


121 Б. Становление

системной экономической мысли

122

Лекция 8

Кантильон

123 Я ПЛОХО спланировал вчерашнюю лекцию и не успел рассказать вам еще три вещи о

Локке, которые заслуживают вашего внимания. Буду максимально краток, потому что мне, как и вам,

не терпится добраться до по-настоящему интересной части курса.

Как я уже говорил, в размышлениях Локка о проценте есть шесть заслуживающих внимания моментов:

во-первых, его порицание тезиса Чайлда (прямого предложения снизить норму процента), во-вторых,

его не вполне понятное рассуждение об определении естественной нормы процента, верную

интерпретацию которого я затрудняюсь привести; в-третьих, обоснование законности процента путем

сравнения его с рентой с земли. Итого, нам остается еще три пункта и одно общее замечание. В-

четвертых, в ходе своих довольно бессвязных рассуждений о проблеме процента в целом Локк

разрабатывает количественную теорию денег и метод определения ценового уровня (я использую

сейчас современную терминологию), которые превосходят все, что мы можем найти по этой теме в

ранней экономической литературе, за исключением, разве что, кратких замечаний в

«Quantulumcunque» Петти (Petty, 1682; Петти, 194°» с. 209-234)- В трудах Локка вы найдете анализ

скорости обращения денег, который превосходит все то, что было написано об этом ранее.

В-пятых, в трактате «Некоторые соображения о последствиях снижения процента и повышении

ценности денег» (Locke, 1691) вы найдете обсуждение тех факторов, которые влияют на стоимость: о

влиянии спроса и предложения на цену и общие размышления о том, как сложно достичь

неподвижности цен. Его занимает исключительно рыночная цена, о которой он делает несколько

крайне проница-

123

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

тельных замечаний. И наконец, в-шестых, в том же трактате Локк подробно обсуждает охват

населения налоговым обложением и присоединяется к утверждавшим, что в конечном итоге

основное налоговое бремя того времени ложилось на землевладельцев.

Теперь, завершив свой крайне поверхностный рассказ об этой сфере деятельности Локка, я

оставлю ее. Напоследок я упомяну еще одно достоинство Локка, которое превозносит в своей

книге «Истоки экономической науки» профессор Летуин (Letwin, 1963, рр-160-162,167-171):

общий подход к экономическим вопросам за то, что Локк, рассказывая о естественной норме

процента и естественных факторах влияния на цены и ценность денег, имеет некое представление

о неких мощных силах, лежащих в основе этих явлений. Таким образом Локк приближает нас к

той теме, которую мы сейчас будем с вами обсуждать.

Критика Локка законодательного снижения нормы процента и повышения ценности денег (в

значении девальвации) уступает трактату сэра Дадли Норта «Рассуждения о торговле» (North,

1691). В этой очень короткой работе Норт лаконично и успешно разрушает все озвученные до него

аргументы в пользу понижения процента и обесценивания денег. Летуин (Letwin, 1963, pp. 189-

204) в своей книге пишет, что «Рассуждения о торговле», воспроизведенные в сборнике «Ранние

трактаты о торговле Общества экономической истории», заслуживает величайшего уважения. Я

рассказываю о Норте так кратко только потому, что его трактат очень приятно читать, и даже

самые медленные читатели легко справятся с ним за пятьдесят минут. Он написан очень живо и

содержит предисловие, вероятно, принадлежащее перу Роберта Норта, брата Дадли Норта и авто-

ра знаменитой биографии семьи Нортов. Найти его можно не только в серии переизданий

издательства Johns Hopkins, но и в сборнике Общества экономической истории «Early Tracts on

Commerce», который впервые вышел под редакцией Маккуллоха.

Однако как бы мне ни хотелось посвятить Норту целую лекцию, я не хочу далее откладывать

следующую часть своего курса: появление систематической экономической науки в XVIII веке.

Ни Петти, ни Локк, ни Норт не смотрели на экономическую систему как на единое целое, хотя и

ис-

124

ЛЕКЦИЯ 8

пользовали термины, более или менее нам знакомые, говорили с нами на одном языке. Намеки на

единую систему встречаются в памфлете Норта, как утверждает профессор Летуин (Letwin, 19631

рр-189-204), но явно систематический подход к общим экономическим отношениям появился

лишь в XVIII веке. Его зарождение можно проследить в трудах французских экономистов,

впоследствии названных физиократами, а также в трудах шотландских философов, в частности

величайших британских философов, Давида Юма и Адама Смита.

Впрочем, был еще один автор, о котором мы знаем очень немного и который написал научный

трактат, превосходящий все, написанное физиократами и выдерживающий сравнение с самим

«Богатством народов». Это Ричард Кан-тильон, автор «Эссе о природе торговли» (Cantillon, 1755)-

Каждому из вас следует знать о Кантильоне. Литературу о нем найти нелегко, поэтому, перед тем

как рассказать вам о системе, изложенной в его книге, я расскажу вам немного о его жизни и

публикациях.

Ричард Кантильон (французы, разумеется, назвали бы Кантийон), ирландец по происхождению, в

раннем возрасте стал банкиром в Париже. Похоже, он был исключительно проницательным и

сообразительным банкиром. Когда Джон Ло, о котором я вскоре буду рассказывать вам в связи с

физиократами, запустил свою обреченную миссисип-скую схему —французский аналог нашей

Компании южных морей начала 1720-х годов, Кантильон ее раскусил. Вероятно, в частной беседе

он проговорился об этом, и был вызван к Джону Ло, который жил в Париже в королевской

роскоши и почете. Ло сказал ему: «Вы знаете, что я могу выставить вас из этого города в течение

суток?» А Кантильон ответил: «Вы не сделаете этого — я могу сделать вашу схему успешной1». И

какое-то время Кантильон выступал быком для акций Миссисипской компании, но успел вовремя

их продать и сколотить огромное состояние. Затем в 1734 Г°ДУ он был убит своим слугой в своем

доме рядом с Ковент-Гарден, дом его был подожжен, и в огне сгорело множество ценных бумаг.

1. Это утверждение в переводе с французского появляется на с. 336 Essai в переиздании эссе Джевонса о Кантильоне: WS.Jevons(i&8i),

«Richard Cantillon and the Nationality of Political Economy».

125

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Нам известно некоторые подробности о том, как Кан-тильон работал с клиентами, и о многочисленных

судебных тяжбах, в которые он был вовлечен. Нам также известно кое-что о привычках Кантильона

как экономиста. Например, в путешествия он всегда брал с собой секретаря, который ехал вместе с ним

в экипаже и записывал его наблюдения о попадавшихся на глаза экономических явлениях. Время от

времени он выходил из своей кареты и, как пишет Мирабо, пробовал землю на вкус, чтобы составить

впечатление о ее плодородности и химическом составе, а затем диктовал данные секретарю. Со

временем Кантильон собрал большое количество ценной экономической и статистической информации

(однако никто не видел ее ни в этом, ни в прошлом веке), которую в «Эссе о природе торговли» он

называет «the Supplement» («Дополнение»). До сих пор не обнаружено никаких его следов. Впрочем, в

нашем предмете до сих пор иногда делаются очень интересные открытия. Например, вся правда о

происхождении знаменитой Экономической таблицы Кенэ, на которой была основана вся система

физиократов, выяснилась только в последние двадцать лет, так что найти «Дополнения» Кантильона

еще остается надежда.

Составить свое мнение о Кантильоне как о человеке мы можем только через его книгу. Его портреты

до нас не дошли, а г-н Хиггс, издатель «Эссе» на французском и английском языках в одной книге,

напечатал в ней, точнее убедил Королевское экономическое общество напечатать в ней портрет жены

Кантильона и его дочери. По-видимому, господин Хиггс считал, что, отняв от черт дочери черты

матери, читатель сможет составить некоторое представление об отце.

Но вернемся к сложностям, сопровождавшим первое издание книги. Оно вышло через двадцать один

год после убийства Кантильона, в 1755 Г°ДУ> в издательском доме Флет-чера Джайлса из Холборна,

что в Лондоне. Книга вышла на французском языке с уточнением «перевод с английского». Мирабо, о

котором вы еще немало услышите (отец знаменитого государственного деятеля-революционера), имел

доступ к рукописи Кантильона и снял с нее копию, а затем вставил обширные отрывки из нее в свой

труд о населении. Мирабо утверждал, что перевел книгу на французский язык по предложению друга.

Другие французские современники

12б

ЛЕКЦИЯ 8

Кантильона, когда книга была издана с пометкой «перевод с английского языка», возражали, что текст

не был переводным. Но удивительнее всего было то, что Кэннан и Хиггс обнаружили длинные отрывки

из «Эссе» на английском языке в трудах Послтуэйта, автора трудов о промышленности и словаря

торговых терминов в двух томах (Postlethwayt iy57a> Ь), который в своих работах воспроизводит

существенную часть «Эссе о торговле», особенно длинный кусок «Эссе» цитируется в его словаре

(Postlethwayt, 1757°)• Хиггс в своем издании вставил этот кусок в переводе с французского языка,

причем оригинальный текст напечатан на соседней странице. Можно долго говорить об этом.

Профессор Ями только на прошлой неделе прислал мне новое издание эссе Кантильона (Cantillon,

с

1979) библиографическими заметками японского профессора Цуда, и это издание на прошлой неделе

два вечера подряд отвлекало меня от более насущных дел. Но я должен продолжать свой рассказ.

Когда эссе было опубликовано, отдельно и в книге Мирабо, вокруг него поднялась большая шумиха. О

его влиянии на физиократов я еще расскажу подробнее в лекции, посвященной им. Эссе упоминается

во всевозможных работах того периода. Однако спустя некоторое время оно оказалось полностью

забыто: за исключением невнятной ссылки у Карла Маркса2, оно не цитировалось и не обсуждалось в

течение ста лет. А затем Стэнли Джевонс наткнулся на экземпляр эссе, понял, что это произведение

выдающегося человека, и в i88i году опубликовал статью о нем «Ричард Кантильон и национальность

политической экономики». Эта статья воспроизводится в книге Хиггса, которая была издана

Королевским экономическим обществом, так что вы еще сможете ее купить. А затем Хиггс, поклонник

открытия Джевонса, сам взялся за исследования, и нашел новые факты об «Эссе» и его авторе,

опубликовав статьи о них сначала в первом номере «Economic Journal», а затем в 1892 году в «Quarterly

Journal of Economics».

В наши дни эссе Кантильона прекрасно издал Сови (Cantillon, 1952)- «Эссе» теперь общепризнанно

является одним

2. См.: Marx, «Adam Smith and the Theory of Productive Labor» в: Marx (1952, p. 105-97, at 111), где Маркс цитирует Смита, цитирующего Кантильона.

127

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

из самых необыкновенных документов в истории нашей науки. Вы скажете, что я преувеличиваю,

однако я тщательно подбираю слова и не отказываюсь от них: это один из самых необыкновенных

документов в истории нашей науки. Это произведение принципиально новое. Это трактат о том,

как работает экономическая система —систематический, абстрактный трактат, основанный на

близком знакомстве автора с торговой и финансовой сферой своего времени. Я сожалею, что в

нашем распоряжении нет «Дополнения», на котором основываются многие предположения

Кантильонова. Этот трактат не похож на трактаты физиократов, в которых содержались

рекомендации относительно экономической политики, и не похож на «Богатство народов»,

одновременно являющееся трактатом и полемическим произведением. Адам Смит написал

«Богатство народов» отчасти с образовательными целями, а отчасти, чтобы раскритиковать

принципы меркантилистской системы, точнее принципы меркантилистской системы в своем

понимании. Кантильон не преследует политических целей, разве что в последнем параграфе

трактата есть намек на опасную деятельность Джона Ло и производство кредита. Остальная часть

трактата настолько беспристрастна, насколько это вообще возможно. В первой части трактата

Кантильон рассуждает о проблеме населения. Он предвосхищает идею Мальтуса о том, что

население имеет тенденцию расти, пока не достигнет прожиточного минимума. Он говорит, что

«люди плодятся, как мыши в амбаре», при условии, что у них есть пропитание (Cantillon, iy55> P-

83)- Главу о населении он заканчивает словами о том, что не его дело исследовать, хорошо ли

иметь экономику с относительно небольшим населением, живущим в достатке, или же, наоборот,

иметь экономику с населением побольше, но живущим более или менее на уровне выживания. Это

довольно пикантное замечание, даже если вам уже несколько надоели экономисты XX века,

которые постоянно указывают, что то или это является оценочным суждением, в то время как это

и так очевидно.

Эссе Кантильона делится на три части. Первая —это общий анализ того, как работает экономика.

Вторая — более подробное обсуждение денежной системы и теории процента, а третья часть —

это хорошо обоснованная дискуссия

128

ЛЕКЦИЯ 8

о торговле и банковском деле. Я кратко перескажу вам это эссе. Я ожидаю, что каждый из вас

найдет издание Хиггса и прочтет его, и для вас это будет самый удобный вариант, поскольку на

правой странице каждого разворота у Хиггса размещен оригинальный текст на английском языке.

Эссе открывается короткой главой «О богатстве». Вот ее первые предложения: «Земля является

источником или материей, из которой производится все богатство. Труд человека является

формой, которая его производит; богатство же само по себе есть не что иное, как поддержание,

удобства и излишества жизни». Главы со второй по шестую посвящены экономической

социологии. Во второй главе обсуждаются человеческие сообщества в целом, и в ней же

Кантильон поднимает вопрос функции собственности, поскольку приходит к выводу, что

собственность существует в любом сложном человеческом обществе. В третьей главе он

обсуждает деревни, утверждая, что как бы ни обрабатывалась земля, людям удобно жить вместе

возле источника своих сельскохозяйственных трудов. В четвертой главе Кантильон переходит к

«городам-ярмаркам», говоря, что деревня недостаточно велика, чтобы стать рынком для всех тех

вещей, которые могут понадобиться людям даже в относительно примитивном

сельскохозяйственном обществе, поэтому центры торговли удобно размещать в городах-ярмарках.

Эта мысль приводит его к пятой главе, «О городах». Здесь он проводит различие между городами

и городами-ярмарками: в городах селятся богатые землевладельцы, и поскольку они богаче

крестьян и земледельцев, их нужды будут сложнее, а значит, торговля в городе по природе своей

будет более сложной. В шестой главе Кантильон пишет о «столичных городах», определяя

последние как места заседания правительства (резиденцию князя или короля), что наводит его на

крайне интересные замечания об особенностях географического расположения столичных

городов. В более ранней литературе ничего подобного не встречается. Кантильон проявил

потрясающую оригинальность, спланировав свою книгу подобным образом.

В четвертой главе «Труд землепашца стоит меньше, чем труд ремесленника» Кантильон

погружается в тему экономических отношений. Он объясняет, почему сын сельскохозяйственного

работника «в возрасте семи или двенадцати

129

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ЛЕКЦИЯ 8

лет начинает помогать своему отцу либо пасти стадо и рыть землю, либо в ином сельскохозяйственном

труде, для которого не требуется умения или мастерства». Однако «если отец отправит сына

заниматься ремеслом, он потеряет помощника на все время его обучения и будет вынужден одевать его

и оплачивать его обучение в течение нескольких лет». Таким образом, чтобы поток учеников не

иссякал, экономические силы требуют, чтобы финансовое вознаграждение ремесленников —людей,

прошедших обучение, превышало финансовое вознаграждение сельскохозяйственного работника.

В восьмой главе Кантильон развивает эту тему. Надо сказать, что его книгу очень легко читать,

поскольку главы в ней очень короткие. Название главы раскрывает ее содержание: «Одни

ремесленники зарабатывают больше, другие меньше, в зависимости от разных условий и

обстоятельств». Автор рассуждает о том, что обучение разным ремеслам требует различного времени и

несет в себе разные риски: «Эти и еще сотни примеров из жизни показывают, что цена одного дня

работы различается в силу естественных и очевидных причин». Затем он приступает к собственно

анализу и в девятой главе утверждает, что «количество работников, ремесленников и остальных,

работающих в государстве, естественным образом пропорционально спросу на них». Если в деревне

спрос падает, происходит сокращение рабочей силы вследствие миграции и, соответственно,

сокращение населения. Если же, напротив, спрос превышает предложение, происходит приток рабочей

силы и населения. Так была озвучена идея о том, что количество представителей разных ремесел

находится в равновесии со спросом.

Дойдя до этого места, Кантильон сталкивается с проблемой цен. В десятой главе он принимается

обсуждать то, что он называет «внутренней ценностью вещи»: цену, вокруг которой будет колебаться

рыночная цена товара. «Цена или внутренняя ценность вещи — это мера количества земли и труда,

задействованных в ее производстве» (ibid., p. 29). В этом и заключается суть главы.

Кантильон, этот необыкновенный человек, читал труды Петти, как минимум его «Трактат о налогах и

сборах» (Petty, 1662). В одиннадцатой главе он обращается к проблеме уравнения земли и труда: как

привести количество затраченных

130

земли и труда к единому знаменателю в ходе определения внутренней ценности той или иной вещи?

Ссылаясь на Петти, Кантильон строит весьма сложную аргументацию, говоря, что решить проблему

можно, обратившись к площади земли. Речь идет не о той земле, которая необходима, чтобы

произвести вещь, это само собой разумеется, речь о дополнительной земле, о той, которая производит

пропитание для работников, необходимых для производства этой вещи. Кантильон признает, что

пропитание будет разным в различных обстоятельствах и что предложенный метод не является

абсолютно точным. Но это лучший метод, который он может предложить, и это лучшая из когда-либо

предпринимавшихся попыток решить поднятую Петти проблему уравнения земли и труда. Этот метод

не слишком поможет вам при определении нормального уровня цен в развитых сообществах, но это

доблестная попытка решить проблему, поднятую Петти в «Трактате о налогах и сборах» и в «По-

литической анатомии Ирландии»

на

(Petty, 1672; Петти, ig4°> с. 2б7-3 )> которую Кантильон также

ссылается.

Далее, в двенадцатой главе, Кантильон пишет, что «все классы и индивиды в государстве существуют

или богатеют за счет собственников земли» (Cantillon, 1755; Р- 43)- Здесь он проявляет некоторый

физиократизм, однако у Кантильона это утверждение ситуативно. Оно не догматично, как заявление

физиократов о том, что только сельскохозяйственный труд и добыча полезных ископаемых — это виды

производительного труда, а весь остальной труд непроизводителен. В этой части эссе Кантильона

неоднократно предвосхищает доктрину физиократов, но, повторюсь, мне Кантильон кажется куда

менее догматичным, чем физиократы.

В тринадцатой главе Кантильон задается вопросом о том, как происходит оборот товаров и как

организовано производство. Ответ дан уже в самом названии главы, хотя глава стоит того, чтобы ее

прочесть: «Оборот и обмен товаров, а также их производство в Европе осуществляются при помощи

предпринимателей и связаны с риском». Кантильон употребляет французское слово «entrepreneur», и

это первый из известных мне случаев использования слова «антрепренер» в подобном узком смысле.

Он рассуждает о роли предпринимателя в сельском хозяйстве, обрабатывающей промышленности и

торговле в реалиях своего времени. Он

131

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

делит общество на две группы: тех, кто нанимается на работу по заранее фиксированной цене

(договорное вознаграждение), и тех, кто не нанимается на работу и спекулирует, в том или ином

смысле слова, на будущем тех рынков, для которых производит товары. История не знает более

полезного разграничения разных групп в обществе в этом конкретном аспекте. Экономистам

понадобилось дожить до XX века, чтобы вновь открыть то, что так четко и доступно было

изложено Кантильоном. Продолжая свое повествование, в четырнадцатой главе Кантильон

переходит к спросу и утверждает, что «прихоти, манера и образ жизни князя, особенно

землевладельцев, определяют то, как в государстве используется земля, и приводят к изменениям

рыночных цен всех вещей».

В пятнадцатой главе Кантильон обращается к проблеме населения, о которой я уже упоминал.

Глава называется «Рост и уменьшение количества людей в государстве зависят главным образом

от вкуса, манеры и образа жизни собственников земли». Он ссылается на «Дополнение», в

котором

вы найдете примерные оценки количества земли, необходимой для прокормления человека в зависимости от его

образа жизни. Можно убедиться, что человек, питающийся хлебом, чесноком и корнеплодами, носящий лишь

пеньковую одежду, грубые ткани и деревянные башмаки, пьющий лишь воду, как многие крестьяне на юге

Франции, может прокормиться за счет производства с полутора акров земли средней плодородности, приносящей

шестикратный урожай и отдыхающей раз в три года (ibid., p. 71)-

Примерно в таком ключе Кантильон обсуждает эту проблему. Согласно капризам собственников и

знатных дам:

Если дамы Парижа хотят носить брюссельское кружево и если Франция платит за это кружево шампанским

вином, то продукт одного акра земли, засеянной льном, должен быть оплачен продуктом i6ooo акров земли,

засаженной виноградниками, если я не ошибаюсь в своих вычислениях. Более подробно эта мысль поясняется в

другом месте, а цифры приводятся в «Дополнении» (ibid., p. 77)-

Затем он цитирует наблюдения, сделанные знаменитым Эдмундом Халли (Галлеем) во Вроцлаве,

столице Силезии:

132

ЛЕКЦИЯ 8

Было обнаружено, что из всех женщин, способных к деторождению, в возрасте от

в

i6 до 45 лет' реальности менее

чем одна из шести рожает ребенка каждый год, в то время как, говорит г-н. Халли, должно быть не менее четырех

или шести женщин, рожающих по ребенку каждый год, не считая бесплодных или рождающих мертвых

младенцев (ibid., p. 79)-

Кантильон обсуждает причины этого явления и в конце концов говорит:

Сэр У. Петти, а следом за ним мистер Дэвенант, инспектор английской таможни, похоже, не учитывают законов

природы, когда пытаются оценить рост человеческой расы со времен праотца Адама. Их расчеты выглядят

совершенно безосновательными и сделанными наугад. На основании того реального уровня рождаемости,

который они наблюдали в определенных районах, как они могли объяснить сокращение численности тех

бесчисленных народов, которые ранее обитали в Азии, Египте и даже в Европе? (ibid., p. 83)

Далее следует знаменитое заявление:

Люди плодятся, как мыши в амбаре, если у них есть неограниченные средства к существованию; английское

население в колониях увеличится за три поколения пропорционально тому, насколько оно увеличится в Англии за

тридцать поколений, потому что в колониях англичане располагают новыми участками земли для возделывания, с

которых они прогоняют местных жителей (ibid.)3.

Глава заканчивается так:

Вопрос о том, что лучше — иметь многочисленное население, но бедное и плохо обеспеченное, или меньшее,

население, но живущее в достатке, —лежит вне предмета моего исследования (ibid., p. 85).

В шестнадцатой главе Кантильон присоединяется к распространенному мнению о том, что «чем

больше в государстве труда, тем более естественно богатым считается такое

3- Кантильон здесь использует слово «дикари». Роббинс говорит «местные жители», не желая звучать оскорбительно, как это

принято в наш более просвещенный век. См. также примечание а к лекции 13.

133

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

государство». В последней главе первой части, «О металле и деньгах, особенно о золоте и

серебре», он более или менее точно воспроизводит стандартное объяснение Аристотеля о

происхождении и назначении денег, особенно золота и серебра. На этом заканчивается первая

часть.

На этом я собираюсь закончить сегодняшнюю лекцию, потому что вторая часть эссе еще

удивительнее с точки зрения экономического анализа, чем та часть, которую я вам сегодня

пересказывал. Во второй части содержится не только теория рыночной цены, но и детальное

рассуждение о количественной теории денег. Далее Кантильон обсуждает, почему количественной

теории денег недостаточно, чтобы объяснить изменения ценности денег в динамических условиях.

Пройдет очень много лет, прежде чем в экономической науке появится сравнимый с

Кантильоновым анализ этой проблемы. Но об этом я расскажу вам в следующий раз, хотя мы и не

станем слишком подробно останавливаться на второй части эссе, потому что третья часть,

посвященная торговле и банковскому делу, переполнена подробностями ремесла, которым

занимался сам Кантильон, и является бесценным документом. Я бы сказал, что это лучшая книга о

деньгах, торговле и банковском деле из всего, что было написано до XX века, не считая

«Бумажного кредита» Торнто-на (Thornton, 1802), написанной в начале XIX века. Однако и третью

часть я не стану подробно пересказывать, рассчитывая, что разжег в вас достаточный интерес к

тому, чтобы прочесть Кантильона самостоятельно.


Лекция 9

Кантильон (окончание) —физиократы

ПОЗВОЛЬТЕ мне сразу перейти к тому, что я еще должен рассказать вам о Кантильоне

(Cantillon, 1/55)- Я надеюсь, что тех отрывков из первой части эссе Кантильона, которые я прочел

вам, хватило, чтобы вы почувствовали, каким важным персонажем он был. Первая часть «Эссе»,

как вы, наверное, поняли, посвящена общему описанию экономической организации общества:

власти спроса, природе того, что он называет внутренней ценностью и ее отношению к рыночным

ценам и доходам. Часть заканчивается описанием обычной денежной теории, которую я не стал

вам пересказывать, потому что закончилось время лекции и потому что я не считаю, что эта глава

о деньгах проливает свет на что-то особенно важное, хотя написана в типичном для него стиле и

демонстрирует прекрасное практическое знание предмета.

Приступим ко второй части, в которой говорится о ценах, деньгах и проценте. Хотя мне было бы

проще пересказать ее вам кратко, она куда важнее первой части книги, не в смысле формы и

охвата материала, а в смысле оригинальности анализа и теоретических предположений. Вторая

часть открывается главой об обмене, и сказать о ней особенно нечего. Кантильон описывает

причины возникновения натурального обмена, а также несколько раз ссылается на Локка по

поводу рыночных цен и возникновения денег.

Зато вторая глава чрезвычайно важна. В ней говорится о формировании рыночных цен. В первой

главе Кантильон осуждает Локка за ориентацию только на рыночные цены, а во второй сам делает

оригинальнейший вклад в теорию рыночных цен. Я называю эту теорию оригинальной; вам,

разумеется, она покажется старьем. Однако в этой главе впервые в истории экономической

литературы обсуждается

135

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

механизм, при помощи которого изменяющаяся склонность к спросу и предложению постепенно

приводит к образованию рыночных цен. Кантильон пишет о натуральном обмене и утверждает, что

некоторым людям

. .лучше удается завысить цену на свои товары, а другим распродать их по сниженной цене. Хотя у этого метода

установления рыночных цен нет точного или геометрического основания, поскольку он часто зависит от рвения

или способностей нескольких покупателей или продавцов, похоже, никакого более удобного метода не

существует (Cantil-lon, 1755, Р-"9)-

Затем он описывает фактически аналог ранней австрийской модели рыночного процесса. Я зачитаю

вам это место:

Нескольким парижским метрдотелям было велено с утра купить зеленого горошка. Один хозяин велел купить ю

кварт за 6о ливров, другой — ю кварт за 50 ливров, третий — ю кварт за ливров, а четвертый — ю за 30 ливров.

Чтобы выполнить эти приказания, на рынке должно быть 40 кварт зеленого горошка. Предположим, что их всего

2О. Продавцы, увидев, что покупателей много, будут держать свои цены, а покупатели поднимут оплату до цен,

которые у них запрашивают. Таким образом, тот, кто предложит бо ливров за ю кварт, будет обслужен первым.

Продавцы, увидев затем, что никто не поднимает цену выше 50, отдадут оставшиеся ю кварт по этой цене. Те,

кому было велено не платить больше 40 и 30 ливров, уйдут ни с чем.

Если же вместо 4° кварт на рынке имеется 4ocs то не только метрдотели купят горошек гораздо дешевле тех цен,

которые были для них установлены хозяевами, но и продавцы, ради того чтобы их предпочли другим, снизят

цены на свой горошек почти до уровня его внутренней ценности, и в этом случае многие метрдотели купят

немного горошка без специальных указаний (ibid., pp. 119-121).

Кантильон заканчивает главу замечанием о том, что, конечно, отдаленные рынки всегда будут влиять

на цену исследуемого рынка, причем оно зависит от их удаленности, и если цена на конкретном рынке

будет особенно низка, некоторые продавцы решат отправиться в другое место.

В третьей главе Кантильон обращается к теме денежного обращения. В первых строках сказано:

136

ЛЕКЦИЯ 9

В Англии считается, что фермер должен зарабатывать три ренты. Главная и истинная рента, которую он платит

собственнику, предполагается равной стоимости одной трети продукта, произведенного на его ферме. Вторая

рента идет на его содержание, а также на содержание людей и лошадей, задействованных в возделывании земли

на его ферме. Третья рента должна оставаться у фермера, для того чтобы его деятельность была прибыльной

(ibid.).

Кантильон обсуждает эту тему, причем развивает свою мысль очень осторожно, оговариваясь, что это

только первое приближение. Однако эта часть его рассуждений не лишена смысла и в четвертой главе

приводит его к дальнейшей дискуссии о циркуляции денег.

Кантильон обсуждает разные общественные классы и то, как каждый из них использует деньги. Он

рассматривает спрос на деньги, имеющий целью ограждение индивида от непредвиденных рисков. Он

описывает привычки землевладельцев и тех людей, у которых они покупают товары в деревне, а также

то, как тратят свои деньги городские жители, занятые в обрабатывающей промышленности. Он

говорит о существовании банков и ювелиров, которые в то время превращались в банкиров, и

утверждает, что существование банков экономит спрос на деньги и ускоряет их обращение.

В пятой главе Кантильон обсуждает географическое местонахождение центров концентрации

наличных денег, что приводит его к отступлению на тему теории местоположения. Он считает, что

цены бывают ниже в населенных пунктах, расположенных далеко от городов-ярмарок и городов-

столиц. Поэтому, пишет он, определенным производствам, которым не нужно дорого платить за

перевозку товаров, может быть выгодно располагаться в таких местах, а не вблизи городов, где ренты

выше и существует много других затрат.

В шестой главе Кантильон обращается к «увеличению и уменьшению количества металлических денег

в государстве». В связи с этим он цитирует труды Локка, который, как вы помните, разработал некое

подобие количественной теории денег, а также исследовал причины изменений спроса на деньги, хотя

и не так подробно, как Кантильон. В шестой главе Кантильон пишет:

137

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Мсье Локк полагает фундаментальным принципом, что количество товаров в пропорции к количеству денег

регулирует рыночные цены. Я попытался пролить свет на его идею в предыдущих главах: он очевидно считал, что

изобилие денег удорожает все товары, но не задумывался о том, каким образом это происходит. Сложность этого

вопроса состоит в том, чтобы знать, каким образом и в какой пропорции увеличение количества денег повышает

цены (ibid., p. i6i).

На следующих двадцати страницах Кантильон более или менее подробно исследует различные

способы увеличения количества денег, находящихся в обращении: приток драгоценных металлов с

рудников, благоприятный платежный баланс и т.д.

После этого он изучает, как распределяются деньги в обществе при увеличении их количества

описанными способами. Согласно своему пониманию разных видов спроса на деньги, Кантильон

считает, что на изменение цен влияет то, в чьих руках деньги окажутся прежде всего. Если они

окажутся в руках людей, спрос которых на деньги невелик, они быстро будут переданы дальше, и

цены начнут расти. Если они окажутся в руках людей, склонных запасать деньги, влияние на цены

будет не столь мгновенным, хотя рано или поздно отложенные деньги также будут потрачены, то

есть повлияют на цены. Это на удивление оригинальный анализ — в экономической литературе не

встречается ничего подобного даже у Юма или Адама Смита. Анализ на подобном динамическом

уровне встречается только в 1802 году, у Торнтона в «Бумажном кредите». И после этого

оригинального анализа Кантильон заключает: «Из всего этого я делаю вывод, что, увеличив

количество денег в государстве вдвое, мы не всегда достигаем удвоения цен на товары и

продукты. Река, текущая по извилистому руслу, не станет течь с двойной скоростью, если

количество воды в ней увеличится вдвое» (ibid., р. 177)-

Уже почти в конце книги (главы 9 и ю) Кантильон обращается к проблеме процента, и на этой

части его эссе нам не стоит задерживаться надолго. Он не согласен с мнением, что количество

денег влияет на норму процента. Люди, пишет Кантильон, могут считать, что увеличение

количества денег способно мгновенно снизить норму процента. Однако затем он приводит

примеры того, как норма процента под-

138

ЛЕКЦИЯ 9

нималась вместе с увеличением количества денег. Кантильон описывает рынок денег практически

по теории ссудных фондов, отдавая должное всей его сложности —различные нормы процента,

подходящие для разных покупателей и продавцов. Он упоминает потребительские ссуды, но

подчеркивает, что в данном случае не они составляют основной спрос на ссуды. Основной спрос

на фонды происходит от прибыли, которую получают предприниматели в обрабатывающей

промышленности и родственных ей отраслях. Все это Кантильон описывает очень живо и

доходчиво, но я думаю, что мне необязательно пересказывать вам эту часть «Эссе».

Далее начинается третья часть, посвященная торговле, международной торговле и банковскому

делу. Я не буду даже пытаться пересказать ее вам. Эта часть написана человеком, ближе знакомым

с торговлей и международной торговлей (мы помним, что Кантильон сделал состояние в

банковском деле и международной торговле), чем любой из авторов, писавших после него. Любой,

кто пожелает заново обсудить эту тему, сначала должен прочесть Кантильона.

Говоря о банковском деле, Кантильон подчеркивает, что существование банков и банковских

кредитов экономит спрос на твердую валюту, а затем следует единственный пристрастный абзац

во всем эссе. Кантильон утверждает, что

Нет сомнений, что банк при соучастии министра способен поднять и поддерживать на определенном уровне цену

государственных ценных бумаг и снизить норму процента в государстве по желанию этого министра, если эти

шаги предпринимаются тайно, и тем самым выплатить долг государства. Но эти поправки, открывающие

возможности для обогащения, редко вносятся ради одного лишь блага государства, и те, кто принимают в них

участие, обыкновенно бывают коррумпированы. Избыточные банкноты, которые печатаются и выпускаются в

таких случаях, не нарушают денежный оборот, поскольку используются лишь для покупки и продажи ценных

бумаг, а не для ежедневных хозяйственных нужд, и не обмениваются на серебро. Однако

(последнее предложение),

если паника или непредвиденный кризис вынудят держателей бумаг потребовать от банка выдать им серебро,

бомба взорвется, и все увидят, что это опасные манипуляции (ibid., p. 323)-

!39

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Вот и все о Джоне Ло и миссисипской схеме. Но не все о Кан-тильоне, который заслуживает прочтения

не меньше, чем основные части «Богатства народов» или эссе Юма, о котором речь пойдет позже.

Во второй части сегодняшней лекции я хочу начать рассказ о зарождении систематического

экономического анализа усилиями французских экономистов, которых впоследствии, в честь названия

одной из книг Кенэ (Quesnay, 1888) стали называть физиократами.

Для этого нам понадобится некоторое знание контекста, того, как жилось людям во Франции в конце

XVII —начале XVIII веков. Прежде всего вы должны осознать, какая чудовищная и повсеместная

бедность царила среди большинства жителей Франции, подданных Короля-Солнца, великого

Людовика XIV. Кто читал «Характеры» Лабрюйе-ра (La Bruyere, 1698)? Это один из прекраснейших

образцов французской прозы. В одном его эссе встречается изумительный отрывок, посвященный

сельской местности. Лабрюй-ер пишет, что в деревне можно увидеть ослабленных, потрепанных

животных, равнодушных ко всему, что растет вокруг них, одно из животных поднимает голову —и

смотрите-ка! — это человек! Я не знаю другого описания бедности того времени, которое сравнилось

бы по силе с этим коротеньким абзацем Лабрюйера. Люди обнищали из-за войны, беззаконного

налогообложения, из-за того, что привилегированные вельможи были освобождены от выплаты

налогов. Король-Солнце пестовал живопись, литературу, поэзию, театральное искусство — все это

процветало во время его правления. Однако к людям он относился совсем не так бережно.

Кроме того, вы должны немного представлять коммерческую политику тех дней, которой руководил

Кольбер. Я уверен, что в этой аудитории найдутся люди, которые пробовали камбалу а-ля Кольбер,

вкуснейшее блюдо. Так вот оно было названо в честь великого министра торговли Людовика XIV,

Жана-Батиста Кольбера. В «Богатстве народов» Адама Смита есть краткое описание Кольбера, которое

лучше прочитать, чем пересказывать:

Кольбер, знаменитый министр Людовика XIV, был человеком честным, трудолюбивым и обладавшим знанием

житейской практики, человеком большой опытности и сведущим

14О

ЛЕКЦИЯ 9

в государственных финансах,—одним словом, отличавшимся способностями, во всех отношениях подходящими

для установления метода и надлежащего порядка при собирании и расходовании государственных доходов. Этот

министр, к несчастью, воспринял все предрассудки меркантилистической системы, являющейся по своей природе

и сущности системой ограничений и стеснений; она не могла не быть по душе столь трудолюбивому и

старательному деловому человеку, привыкшему заведовать различными отраслями государственного управления

и устанавливать необходимые ограничения и контроль, чтобы удерживать каждую из них в предоставленной ей

сфере. Промышленность и торговлю великой страны он пытался регулировать по тому же образцу, что и

деятельность различных отраслей государственного управления, и вместо того чтобы предоставить каждому че-

ловеку преследовать свои интересы по собственному разумению при соблюдении равенства, свободы и

справедливости, он наделял одни отрасли промышленности чрезвычайными привилегиями, тогда как другие

подвергал чрезвычайным стеснениям (Смит, 2007, с. 625)-

Вы наверняка заметили некоторую предвзятость в этом описании. Тем не менее оно частично

объясняет, против чего протестовали физиократы и что было основной темой полемической части

«Богатства народов» Адама Смита.

Итак, в описанном мной контексте экономические дискуссии на тему состояния общества не

поощрялись. Знаменитый маршал Вобан (i633~7°7)> бывший, похоже, гуманным и щедрым человеком,

а не только прекрасным солдатом, был обеспокоен ситуацией в стране. Его сердце щемило при виде

нищеты, и он написал книгу «Королевская десятина» (Vau-ben, 1710), в которой предлагал полную

реорганизацию налоговой системы. Он вручил эту книгу королю, но она была встречена без малейшего

удовольствия. Вобан впал в немилость и вскоре умер, как считается, от разбитого сердца.

Однако история Вобана важна только для магистрантов, для нас куда важнее Пьер Буагильбер (1646-

1714)- H

O написал несколько книг, собранных под одной обложкой под названием «Подробности о

Франции» (Boisguilbert, 1707). Если кто-нибудь из вас увидит в продаже экземпляр этой книги,

покажите ее специалисту — сегодня она стоит очень приличных денег. Буагильбер был судьей и так

же, как и Вобан, считал, что французское государство находится в бед-

141

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ственном положении. Об этом состоянии свидетельствуют его труды, что делает их весьма ценными

для изучения экономической истории Франции. Буагильбер также критикует кольбертизм — оказание

поддержки обрабатывающей промышленности в ущерб сельскому хозяйству, которым занималась

большая часть населения. Имя Буагильбера не слишком часто упоминается в экономической литерату-

ре, но можно утверждать, что он предвосхищает позицию Кантильона в том, насколько спрос

землевладельцев важен для экономики, то есть предвосхищает физиократию.

Мы добрались до Джона Ло и Миссисипской схемы. Джон Ло был шотландцем. Он родился в 1671

году и был вынужден покинуть Шотландию из-за участия в дуэли. Перед отъездом он опубликовал

крайне интересную книгу на английском языке — «Соображения о деньгах и торговле» (1705). В этой

книге много весьма точных замечаний о ценности и редкости, которые в некотором отношении почти

предвосхищают Маршаллову революцию. По убеждениям Ло был инфляционистом. Он хотел, чтобы

деньги выпускались в соответствии с ценностью земли, что почти наверняка привело бы к инфляции.

Хотя Ло не смог убедить в своей правоте шотландских коллег, он сумел втереться в доверие к

французскому регенту, и вместе они открыли «Миссисипскую компанию». Они спланировали и

осуществили финансирование, необходимое для запуска компании, крах которой затмил по масштабу и

последствиям даже крушение «Компании Южных морей», случившееся примерно в то же время в

Англии. Так что, хотя Людовик XIV был мертв, провал этой схемы способствовал продлению мора-

тория на публичное обсуждение экономических вопросов.

Во Франции того времени было несколько незначительных авторов-экономистов — Мелон (Melon,

1739)' Дют° (Du-tot, 1738); книги которых не представляют особого интереса, если вы не собираетесь

писать по ним диссертацию. Монтескье в своем трактате «О духе законов» (Montesquieu, 1748;

Монтескье, 1999)' делает несколько разрозненных замечаний на экономические темы, но в целом

можно сказать, что до середины 175°'х— начала 17бо-х годов во Франции очень мало было написано

стоящих экономических трудов. Исключением является Кантильон, но и его размышления были

изданы лишь в 1755 году.

142

Л Е К Ц И Я 9

Однако во второй половине 175°"х в

е

~ 17^°' годы благодаря деятельности физиократов — доктора Кенэ

и его друзей — в стране произошел огромный всплеск экономических теорий. Если вы помните, я

обещал предупреждать вас о случаях, когда от меня можно ожидать некоторой пристрастности. Я

уважаю физиократов меньше, чем шотландских философов, писавших в то же время. Я согласен с Да-

видом Юмом, который, описывая физиократов в письме другу, назвал их «самыми большими

фантазерами из всех» . Это, конечно, было преувеличением; физиократы внесли ценный вклад в

экономическую теорию. И все же я предупреждаю вас, что рассказ о них я начинаю с меньшим эн-

тузиазмом, чем рассказ о Кантильоне, Юме или об Адаме Смите.

Кто такие физиократы? Зачитаю вам отрывок из надгробной речи, произнесенной ю декабря 1/74 года в

комнате, полной людей в траурных одеждах. В одном конце комнаты стоял высокий пьедестал,

увенчанный мраморным бюстом, и все собравшиеся стояли лицом к нему с выражением крайней

скорби и уважения на лицах. Хозяин дома читал следующую речь:

Господа, мы потеряли нашего мастера, истинного благодетеля человечества, который оставил на земле память о

своих добрых делах и нетленный перечень своих достижений. Говорят, что Сократ принес этику с небес. Наш

мастер заставил ее дать ростки на земле. Небесная этика управляла лишь несколькими избранными душами.

Доктрина чистого продукта обеспечивает пропитание детям человеческим, оберегает их от насилия и

мошенничества, определяет принципы распределения пропитания и обеспечивает его воспроизводство. О бюст! О

почтенный бюст, представляющий нам черты нашего общего мастера. Перед тобой мы приносим клятву верности

вселенскому братству, которую требует соблюдать наша совесть, просвещенная учением этого великого человека.

О мастер, взгляни на нас со своих небесных высот. Улыбнись нашим словам и трудам и нашим слезам, пока моя

дрожащая рука опускает на твою могилу лавры, которые никогда не увянут.

1. Письмо Юма к Морелле от ю июля 1769 года, цит. по: Hume (i955> P- 2'4-8i6).

43

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Это был бюст Кенэ, предводителя физиократов; речь произносил маркиз Мирабо, отец

знаменитого Мирабо, первый, кого Кенэ обратил в свою веру, и первый его последователь. Люди в

комнате были многочисленными членами той школы, которую создали Кенэ и Мирабо.

Несколько слов о Франсуа Кенэ. Не считая Тюрго, которого мы рассмотрим отдельно, Кенэ был

главным мыслителем среди физиократов. Он родился в скромной крестьянской семье в 1694 году.

По профессии он был хирургом, но позже переквалифицировался в терапевта из-за проблем со

зрением. Он достиг достаточно высокого положения в медицинской профессии, написав книгу «О

кровообращении»2 (обратите внимание на это название!). Однако главных высот в своей

профессии он достиг, скорее, благодаря своим коммуникативным, а не медицинским талантам.

Став известным врачом, Кенэ получил доступ в модные круги Версаля, который был центром

французской монархии. Однажды, когда на балу с одной из высокопоставленных придворных дам

случился эпилептический припадок. Кенэ был призван к ней и понял (это говорит о нем как о

весьма проницательном человеке), что дама хотела бы скрыть природу своего недомогания от

остальных гостей, и попросил всех удалиться из комнаты, пока припадок не прошел. Его

тактичность и то лечение, которое он провел, так расположили к нему даму, что она

порекомендовала его в качестве личного ассистента мадам де Помпадур, любовнице самого

короля.

Кенэ в это время было пятьдесят пять лет, и с этого возраста до самой смерти он оставался в

Версале, вращаясь в высших кругах под персональной защитой мадам де Помпадур. Вероятно, вы

знаете, что два года назад Национальная галерея приобрела великолепный портрет мадам де

Помпадур в зрелом возрасте. Если вы хотите посмотреть на главного покровителя физиократов,

сходите в соответствующий зал Национальной галереи.

Отличительной чертой кольбертизма было то, что эта политика поддерживала обрабатывающую

промышленность в ущерб сельскому хозяйству. Кенэ благодаря своему проис-

2. См. собрание сочинений Кенэ в: Quesnay (1958).

144

ЛЕКЦИЯ 9

хождению и состоянию купил некий участок земли и увлекся сельским хозяйством и

сельскохозяйственной политикой, а также заинтересовался техническими усовершенствованиями.

Вполне естественно, что рано или поздно он должен был заняться и более широкими вопросами

сельскохозяйственной реформы. Для «Энциклопедии» Дидро3 Кенэ написал две статьи — о

крестьянах и зерне. Изучение этих проблем, в свою очередь, привело его сначала к общему

экономическому анализу, а затем к его знаменитой таблице (Quesnay, 1758), о которой каждый из

вас должен знать — в ней говорится о циркуляции, но уже не крови, а богатства, и это не

случайно.

Однако несмотря на все свое мастерство, Кенэ мог бы стать отдельно стоящей фигурой наподобие

Кантильона, если бы у него не было последователей. Перед там как завершить эту лекцию, я

должен рассказать, откуда взялись эти последователи. Случилось так, что Мирабо, интересо-

вавшийся экономическими вопросами, раздобыл экземпляр эссе Кантильона. Прежде чем вернуть

книгу владельцу, он сделал с нее несколько копий, а затем написал книгу, названию которой он

обязан своим прозвищем «друг людей» (Mirabeau, 1883). Из-за вздорного характера Мирабо к это-

му прозвищу добавили продолжение «и враг своей жены и детей».

Мирабо достал адрес Кенэ и отправил ему свою рукопись. Кенэ прочел ее и написал на полях:

«Дитя пило дурное молоко. Сила его темперамента впечатляет, но он не умеет думать4». Первая

встреча Мирабо и Кенэ тоже прошла не слишком успешно. Кенэ начал с того, что назвал Кан-

тильона ослом и сказал, что Мирабо запрягает лошадь позади телеги5. Мирабо был сильно

раздосадован, потому что очень уважал Кантильона и не считал, что был неправ. Он ушел, но

очарованный Кенэ вскоре вернулся. Во время второй встречи Кенэ сумел обратить Мирабо в свою

веру, и Ми-

3- См.: Quesnay (1958) и отрывки из трудов Кенэ в: Meek (1962).

4. Здесь Роббинс перефразирует слова Кенэ, процитированные Мирабо в письме к Руссо: «Дитя вскормлено дурным молоком; сила его

темперамента часто приводит его к правильным результатам, но он ничего не знает о принципах» (цитата по: Meek, 1962, р. 17).

5- Мирабо использует тут слово «дурак»; см.: Meek (1962, р. 17).

145

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

рабо оказался именно тем человеком, который был нужен Кенэ для популяризации его идей.

Мирабо был очень общителен. Он собрал вокруг себя людей и заразил их идеями Кенэ: это были

Мерсье де ля Ривьер, Вобан и прочие. Этот круг стал основой настоящей школы. Они издавали

журнал «Ephemerides du Citoyen», книги, регулярно собирались дома у Мирабо и стали

чрезвычайно популярны. Ими заинтересовались царственные особы: король Швеции приезжал в

Париж, чтобы с ними побеседовать; Екатерина Великая посылала за Мерсье де ля Ривьером, хотя

его визит в Россию был не слишком удачным; маркграф Баденский даже написал книгу о доктрине

физиократов, и говорят, хотя я не очень в это верю, что сам австрийский император однажды

провел день за плугом в полях Моравии в знак сочувствия их системе. Однако факт остается

фактом: самые разные люди преисполнились по поводу физиократии того же энтузиазма, что и

основатели доктрины. Внезапно они осознали, что появилась новая отрасль знания, которая смо-

жет сделать всех людей счастливыми, а мир справедливым. На завтрашней лекции мы приступим

к обсуждению собственно доктрины физиократов, в частности Кенэ.


Лекция 10

Физиократы—Тюрго

ПРОШЛАЯ лекция состояла из двух частей: сначала я кратко обсудил с вами вторую часть «Эссе»

Кантиль-она и обрисовал содержание его третьей части. Во второй половине лекции я описал вам

условия развития и успеха физиократии во Франции: бедность народа при Людовике XIV,

отличительные черты кольбертизма и мнение Адама Смита об этой политике. Я немного рассказал

вам о Во-бане и Буагильбере, от которых мы перешли к Джону Ло, его роли в крахе Миссисипской

компании и влиянии этого краха на ограничение разумной экономической дискуссии в обществе.

Затем мы обсудили, как во второй половине 1у5О-17бо-х годов экономическая дискуссия,

разумная или не слишком, наконец вырвалась на свободу усилиями физиократов. Я зачитал вам

надгробную речь Мирабо на похоронах Кенэ, чтобы вы прониклись той атмосферой энтузиазма и

волнения, которая царила среди физиократов, а закончили мы рассказом о том, как Мирабо

объединил последователей Кенэ в школу.

Все это контекст. Сегодняшнюю лекцию я хочу посвятить поверхностному анализу собственно

идей физиократов. Вчера я предупреждал вас, что мой энтузиазм по поводу физиократов не так

велик, как по поводу некоторых других ученых. Если вы хотите почитать научную и хорошо

обоснованную работу автора, по-настоящему восхищавшегося физиократами, прочтите работу

«Economics of Physioc-гасу» («Экономическая теория физиократии») профессора Мика (Meek,

1962). Это первоклассная книга. Когда около года назад профессор Мик умер, история

экономической науки понесла большую утрату.

Но обратимся к сути дела. На что были нацелены физиократы прежде всего? Прежде всего (не по

значимости,

НУ

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

но по старшинству идеи) они выступали за сельское хозяйство, были против лоббирования

интересов обрабатывающей промышленности и остальной политики а-ля Кольбер.

Во-вторых, отношение физиократов к роли правительства в экономической жизни страны в

большинстве случаев можно описать как laissez-faire. Я должен отметить, что вы должны

научиться четко различать laissez-faire физиократов и laissez-faire шотландских философов (Юма

и Адама Смита), идеи которых были куда сложнее. Сейчас я предупредил вас об этом, точку

зрения Юма и Адама Смита мы еще рассмотрим.

В-третьих (и эта черта определенно отличает физиократов от Юма и, по моему мнению, от Адама

Смита), что, хотя основные предпосылки Юма и Адама Смита можно приблизительно описать как

утилитаристские (в широком смысле слова, а не в том, в котором утилитаризм проповедовали

Бентам, Джеймс Милль и в некоторой степени Джон Стюарт Милль), философию физиократов

утилитаристской назвать нельзя. Их философия опиралась на то, что я считаю довольно

упрощенной концепцией естественного права. Говорят, Екатерина Великая как-то спросила

выдающегося физиократа Мерсье де Ривьера, что ей сделать, чтобы ее государство стало

процветающим и счастливым. Он ответил ей, что надо лишь следовать естественному закону.

Когда же она попыталась добиться от него подробностей, разговор стал весьма туманным.

Возможно, эта история выдумана, но читая труды физиократов, я не думаю, что почти все они,

включая Кенэ, считали, что естественное право — это нечто, что можно уместить на двух

каменных табличках. Можно считать естественное право непреложным или же ignis fatuous,

блуждающим огнем, но все же естественное право не настолько просто. Толкование естественного

права — очень непростой вопрос.

Какой же экономический анализ физиократы использовали для подкрепления своих основных

философских идей? Первое их явное изобретение — это классификация членов общества,

основанная на идее, что производительным трудом является только сельское хозяйство. Впослед-

ствии к производительным отраслям добавилась добывающая промышленность. Все остальные

виды труда считались бесплодными. Физиократы не отрицали, что и другие виды

148

ЛЕКЦИЯ 10

труда весьма полезны, но они придавали огромное значение (аналитическое значение!) этому

разделению на производительный и непроизводительный, или бесплодный, труд. Таким образом, к

производительным классам общества принадлежали, с одной стороны, работники, а с другой —

землевладельцы. Землевладельцы были удостоены определения «производительные»", потому что

их «изначальные авансы» способствовали тому, чтобы земля приносила плоды. В то время как

работники получали заработную плату, которая, как правило, стремилась к прожиточному

минимуму, землевладельцы в награду за свой «изначальный аванс» становились получателями

чистого продукта. Однако прежде, чем вы заключите, что Кенэ и его друзьям просто было

выгодно лоббировать интересы землевладельцев, я хочу, чтобы вы обратили внимание на то, что в

результате их анализа землевладельцы были обязаны нести все налоговое бремя, независимо от

размера своих земель, а все остальные налоги предлагалось отменить. И это решение было не в

пользу землевладельцев.

На основании своей классификации физиократы вывели теорию распределения. Результаты труда

производительных классов они рассматривали как годовой поток, и соответственно тому, как этот

годовой поток делился на дальнейшие авансы производительным классам и покупку товаров у

непроизводительных классов, состояние общества считалось здоровым или нездоровым. По

мнению физиократов, было фундаментально важно, чтобы деньги, выплачиваемые бесплодным

классам, которые, по определению, обеспечивались за счет чистого продукта производительных

классов, не брались из авансов, получаемых земледельцами. Если это происходило, общий

продукт уменьшался и в обществе начинался кризис.

Концепция годового потока продукции и ее распределения, здорового или нездорового,

развивается в знаменитой Экономической таблице. Мирабо, склонный к преувеличениям, говорил,

что изобретение Экономической таблицы можно сравнить с изобретением письменности или

денег. Экономическая таблица —весьма загадочная вещь. Если вы захотите ее изучить,

оригинальная ее версия была напечатана в книге карманного формата под редакцией профессора

Мика и доктора Кучински (Quesnay, 1972)- В отношении

Н9

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ


РИС. 1 Таблица Кенэ

истории Экономической таблицы были сделаны разнообразные открытия. В «Economics of

Physiocracy» (Meek, 1962) Мика вы найдете весьма сложный и тщательный анализ тех

предпосылок, на которых основывалась Экономическая таблица во всех ее сложных формах.

Приблизительный вид таблицы я вам представил (рис. i). В ней было три колонки:

производительный класс рабочих, землевладельцы, получавшие чистый продукт, и бесплодный

класс. Землевладельцы тратили значительные средства на авансы в начале обращения потока:

тысяча единиц чистого продукта выплачивалась производительным классам и тысяча

непроизводительным. Затем непроизводительные классы тратили 500 на продукты

производительных классов, а те тратили сколько-то денег на продукты бесплодных классов и т.д.

Эта схема символически изображает содержание таблицы, она не отдает должного

хитросплетениям мысли Кенэ. Я нарисовал ее на доске только для того, чтобы вы поняли общую

природу таблицы.

Итак, первоначальная Экономическая таблица и ее описание изображали статичное состояние дел,

в котором чи-

150

ЛЕКЦИЯ 10

стый продукт распределялся так, чтобы постоянно сохранять годовой поток чистого продукта. В

книге «Philosophic rurale», которую Кенэ и Мирабо (Mirabeau, 1764) написали в соавторстве,

Экономическая таблица развивается, иллюстрируя регрессирующее и прогрессирующее состояния

общества. Именно Экономическая таблица навела физиократов на мысль, что все налоги должны

вычитаться из чистого продукта. Все промежуточные налоги предлагалось отменить, что было,

конечно, чрезмерным упрощением, во всяком случае так считал Вольтер. Вы читали сатиру

Вольтера на физиократов «Человек с сорока экю» (Voltaire, 1768; Вольтер, 1938) с. 279~345)1?

Жил-был человек, имевший крошечный клочок земли, который все же приносил ему немного

чистого продукта. Он заплатил налоги, посмотрел по сторонам и увидел, как вокруг работают

бесплодные производители, которые налогов не платят. Ему показалось, что это довольно

странно.

Что же мы имеем в остатке? Во-первых, можно сказать, что разделение общества на

производительные и бесплодные классы, а также разграничение продуктов сельского хозяйства и

добывающей и обрабатывающей промышленности согласно Экономической таблице, это вопрос

семантический. Предположим, что мы понимаем слово «производительный» как производящий

еду и минералы, ведь о словах спорят только те, кому нечем заняться. Если мы считаем так, мы

продолжаем эту дискуссию. Но физиократы имели в виду нечто большее. По их мнению, только

продукты сельского хозяйства и добывающей промышленности производили излишек. Все

остальные виды труда в состоянии равновесия лишь покрывали производственные издержки.

Только сельское хозяйство и добывающая промышленность производили нечто новое. Остальные

отрасли, хотя и полезные, только перерабатывали новый материал, не добавляя к нему в состоянии

равновесия новой ценности.

Однако это, согласно нашему образу мышления, ошибочно. Когда мы дойдем до Адама Смита, вы

узнаете, что он отказался от использования термина «производительный» в применении к одному

сельскохозяйственному труду, не-

1. Название по-французски звучит как L'homme aux quaranle ecus.

151

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

смотря на то что некоторые физиократы к производительным отраслям причисляли добывающую

промышленность. Смит сохранил разделение на производительный и непроизводительный труд,

но его разделение было иным, и я хочу сказать об этом сейчас, хотя мы еще вернемся к разде-

лению Смита, которое и по сей день сохранилось в марксистской экономической теории и которое

означает разделение на труд, приводящий к накоплению (производящий капитал), и труд, не

приводящий к накоплению. Непроизводительный труд (в высших слоях это труд короля, а в низ-

ших труд балетных танцовщиков, если пользоваться красочными примерами Адама Смита) весьма

полезен, но он ничего не прибавляет к богатству, то есть не увеличивает капитал. Вот в этом уже

есть смысл. Сам я предпочитаю не использовать термин «непроизводительный» в этом значении,

но оно куда полезнее для анализа, чем идея физиократов о том, что только сельское хозяйство и

добывающая промышленность способны увеличить ценность годового продукта. Однако хватит о

терминологии.

Поговорим о достоинствах физиократов. Они действительно изучали экономическую систему как

единое целое. Именно поэтому они принадлежат к тем, кто сформировали экономическую теорию

как науку об исследовании экономики как системы взаимоотношений. Вплоть до конца XVII века

даже сложный анализ, такой как анализ Петти или Локка, был фрагментарным. Физиократы

действительно изобрели Экономическую таблицу, хотя и использовали обманчивую

терминологию, и действительно осознали экономику как единую систему. Конечно, Кантильон

сделал то же раньше физиократов, но книга Кантильона была мало известна. И пусть эссе

Кантильона было намного совершеннее трудов физиократов, он не оказал такого большого

влияния на развитие экономической науки, в то время как физиократы оставались влиятельными

до тех пор, пока их не вытеснила классическая система. Они понимали, что, глядя на систему в

целом, можно пробовать гипотезы, которые объясняли бы вариации в отношениях внутри этой

системы. Они даже пытались (Кенэ периодически пытался) придать своим рассуждениям некое

количественное измерение.

В-третьих, что тоже является плюсом, физиократы осознали, как видно из Экономической

таблицы, что система

152

ЛЕКЦИЯ 10

едина не только в конкретный момент времени, но постоянно. Физиократы сместили фокус

экономического анализа с рассмотрения богатства как такового. Состояло ли богатство в золоте и

серебре, как думали некоторые простодушные, или же в капитальных активах —с точки зрения

физиократов предметом анализа был поток богатства. И эта идея, хотя и не абсолютно новая,

также была вкладом в развитие экономического анализа.

Что можно сказать об Экономической таблице? Это очень неоднозначная тема. Мирабо, как я уже

говорил, сравнивал появление таблицы с изобретением денег. Адам Смит, который был дружен с

Кенэ и одно время даже думал посвятить ему «Богатство народов», считал, что Экономическая

таблица основана на ошибке: на неправильном делении общества на классы и неправильном

понимании функций классов. В наше время все еще существуют соперничающие друг с другом

способы толкования Экономической таблицы, которой в последние сорок лет уделялось больше

внимания чем, скажем, через тридцать-сорок лет после ее обнародования.

Попытаюсь резюмировать собственные идеи по этому поводу, но помните, что это непростая тема,

и читая тематическую литературу, вы встретите взгляды, отличные от моих. Я не считаю, что Кенэ

принадлежит заслуга предвосхищения Вальраса с его системой взаимосвязанных экономических

отношений. Экономическая таблица не была стабильной системой. Ее анализ не предполагал

существования сил, которые непременно должны приводить систему в стабильное состояние.

Физиократы считали, что если выплаты бесплодным классам превысят определенную цифру, в

экономике начнутся проблемы, но у них не было, как у Вальраса, понимания связи между

относительными ценами и аллокацией ресурсов, с одной стороны, и относительными ценами

услуг и капитала, с другой.

Во-вторых, какое отношение имеет Экономическая таблица к Кейнсовой системе? При желании

можно сказать, что она рассматривает макроэкономическую проблему — проблему доходов и

расходов. Время от времени у физиократов попадаются намеки на неблагоприятные последствия

накопления денег населением, но в системе нет мультипликатора, и я думаю, что рассматривать ее

как предшественницу теории Кейнса может только большой фантазер.

153

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Если мы посмотрим на посткейнсианскую экономическую мысль, что можно сказать о

динамическом анализе в том понимании, в каком вас учат ему ваши преподаватели? Можно

сказать, что у физиократов была концепция развития, в том смысле, что в «Philosophie rurale»

таблицы, показывающие регрессирующее и процветающее общество, имеют динамический

аспект. Но они не являются динамикой. На самом деле это сравнительная статика, в них не

показана тесная связь между ценами конечных благ и факторных услуг.

Я думаю, что лучшее, что можно сделать с Экономической таблицей, это то, что делали с ней

некоторые американские авторы: переписать ее в виде системы Леонтьева. Действительно, если не

брать в расчет заголовок в первой строчке и посмотреть на отношения цифр, можно рас-

смотривать таблицу как примитивную систему Леонтьева. Но конечно, система Леонтьева,

изобретение XX века, бесполезна для разделения труда на производительный и не-

производительный, поэтому современные таблицы Леонтьева говорят о распределении чистого

продукта, что весьма отличается от того распределения, о котором пишут Кенэ и его друзья.

Что касается предположения некоторых авторов о том, что Экономическая таблица была

предвестницей теорий недопотребления, надо сказать, что физиократы не возражали против

воспроизводства чистого продукта, а также против его увеличения. Они не возражали и против

инвестиций в сельское хозяйство, которое привело бы к увеличению чистого продукта. Они

придавали огромное значение сельскохозяйственным усовершенствованиям, но время от времени

намекали, что возражают против накопления денег населением, и (что отличает их от Мальтуса и

его последователей) выступали против расходов на предметы роскоши, если эти расходы делались

в ущерб чистому продукту. Так что их сложно считать предшественниками как версии теории

недопотребления Мальтуса, которая является скорее теорией избыточного инвестирования, так и

более современной версии этой теории, в которой в том или ином смысле задействован процесс,

который в широком смысле можно рассматривать как накопление Робертса.

Следующие пятнадцать минут я хочу посвятить человеку, который имеет отношение к

физиократам, но при этом,

154

ЛЕКЦИЯ 10

по моему, его рассуждения куда более конгениальны современной экономической теории, чем

рассуждения физиократов. При всем уважении к Кенэ и его полным энтузиазма последователям,

читая «Размышления о создании и распределении богатства» Тюрго (Turgot, 177°; Тюрго, 1961, с.

94~ 158) (эту книгу нетрудно достать, ее перевел и снабдил предисловием профессор Мик), нельзя

не почувствовать, что он говорит на куда более понятном нам языке, чем физиократы. Его

намного проще читать. Я нахожу Кенэ невыносимо сложным. Чтобы читать Кенэ, надо обмотать

голову полотенцем, а адаптированные версии недостаточно хороши. Рано или поздно вам

придется разобраться с Экономической таблицей.

Итак, Тюрго был дружен с физиократами, и его «Размышления о создании и распределении

богатства» впервые были опубликованы Дюпоном де Немуром в журнале физиократов

«Ephemerides du Citoyen» за 1769-177° годы. Эта работа написана в форме замечаний для

дискуссии об экономической системе в соавторстве с двумя молодыми китайскими учеными,

якобы посетившими Францию.

Я очень быстро пробегусь по разным частям этой книги, которую рекомендую прочесть всем

вдумчивым студентам. Прочесть ее можно за час с четвертью. Первая ее часть отдает

физиократией. В ней говорится о земле, неравномерности ее распределения и значении

крестьянина. В восьмой главе этой предполагаемой беседы с Ко и Яном вы можете найти «первое

разделение общества на два класса: один — производительный, или [класс] земледельцев, другой

— содержимый, или [класс] ремесленников» (Тюрго, 1961, с. 99)-Далее Тюрго обсуждает разные

аспекты неравенства и отношения между двумя классами. Он различает землепашца и

собственника земли и пишет о разделении продукта между ними. На этой стадии он пишет о

чистом продукте в терминах физиократов. Далее он отмечает черты, роднящие земледельцев с

ремесленниками, и рассуждает о различиях между ними.

Однако главное достижение этой книги в более поздней ее части — той, где Тюрго отказывается

от своих физиократических идей. В переводе профессора Мика это 134 страница, где говорится «о

капиталах вообще и о доходах с денег». «Существует и другой способ, о котором я еще не

говорил,

155

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

быть богатым, не трудясь и не обладая землями,—пишет Тюрго.—Необходимо объяснить

происхождение этого способа и его связь с остальной частью системы распределения богатств в

обществе, очерк которого я только что дал» (Turgot, 177°) РРЛ34~!35' Тюрго, 1961, с. но). Затем он

отклоняется от этой темы ради монетарной теории, потому что хочет должным образом подойти к

вопросу капитала, и обсуждает «употребление золота и серебра в торговле». Он обсуждает

«происхождение торговли» и «принципы оценки вещей». Затем, разобравшись с ценностью, он

переходит к на удивление современно звучащему абзацу, где говорится: «. .каждый из них может

служить общей мерой, или шкалой, к которой приводятся ценности всех других [товаров]» (ibid.,

p. 137; там же, с. щ).

Далее Тюрго переходит к обсуждению того, какой могла бы быть идеальная валюта, и

подчеркивает, что «не всякий товар представляет равно удобный масштаб ценностей. Пришлось

предпочесть употребление тех, которые, не различаясь значительно по качеству, имеют ценность,

зависящую главным образом от числа и количества». Подробно рассмотрев этот вопрос, Тюрго

возвращается к золоту и серебру, а также их аналогам, которые достаточно хорошо известны. Но

покончив со своими поистине оригинально сформулированными рассуждениями о деньгах, он

возвращается к вопросу денег в экономической системе и их функции, чтобы сказать, что их

употребление «сильно облегчило разделение разных работ между разными членами общества»

(ibid., p. 145; там же, с. ш).

Далее Тюрго пишет о «запасе годичных продуктов, накопленных для образования капитала» (ibid.;

там же), и переходит к обсуждению того, что «движимые богатства составляют необходимое

предварительное условие всех прибыльных работ». Это предложение на странице 146 (там же, с.

122) является ответом на вопрос 51. Вопрос же 52 касается «необходимости предварительных

затрат на обработку земли», без которых нельзя достичь чистого продукта. Тюрго обсуждает

разные типы сельскохозяйственного капитала (домашний скот, рабы) и переходит к «оценке

земель по отношению дохода к сумме движимых богатств», пропорции, которую он называет

количеством лет, необходимым для того, чтобы участок окупил свою цену. А затем на 150-й

странице он пи-

лЕКЦИЯ ю

шет, что «всякий капитал в деньгах, или любая сумма какой-либо ценности, равен ценности земли,

производящей доход, равный определенной доле этой суммы» (там же, с. 126).

Так что первым способом применения капитала может быть покупка земельного владения. Но

другим способом применения капитала Тюрго называет авансы, необходимые для работы

обрабатывающей промышленности и промышленных предприятий. Он поясняет природу этих

авансов: «Дающий работу доставлял сам материал и выплачивал заработок работнику поденно».

Тут он вводит дополнительное разделение общества, что странно, если принять во внимание то,

что он пишет в начале книги под влиянием физиократов. Он подразделяет «промышленный наем-

ный класс» (Тюрго не использует слова «бесплодный», он говорит «наемный класс») на

«предпринимателей-капиталистов» и «простых рабочих». Так же он поступает с классом

земледельцев (ibid., p. 155; там же, с. 131). Все они имеют одну общую черту: «Все они покупают

для перепродажи. . и их торг основывается на авансах, которые должны возвратиться с прибылью,

чтобы вновь поступить в дело» (ibid.,

р. 157; там же, с. 133)-

В конце книги Тюрго возвращается к возражениям против убеждений схоластов (осуждения

ростовщичества) и критикует толкование, которое ставит процент в зависимость от количества

денег в обращении.

Те четверть часа, которые я посвятил Тюрго, просто смехотворны в своей поверхностности и в

том, как мало они соответствуют величию этого человека. Но вы можете прочитать

«Рассуждения» самостоятельно, а также литературу о Тюрго. Чтобы не отставать от программы,

на следующей лекции я расскажу о Давиде Юме. Его биографию я не стану вам пересказывать,

потому что вы можете не знать биографии кого угодно, но вам нет оправдания, если вы не знаете

биографии Давида Юма, величайшего англоязычного философа.

156

ЛЕКЦИЯ 1 1


Лекция 11

Локк и Юм о собственности— Юм о деньгах


138 Сегодня я приступаю к серии лекций, в ходе которых мы обсудим развитие классической

экономической теории. Я кратко рассказал вам о становлении систематической экономической науки

во Франции силами физиократов и обратил ваше внимание на труды Тюрго, который, по моему

мнению, был во многом превосходной личностью. Сегодня мы займемся шотландскими философами.

В прошлый раз я сказал, что не стану рассказывать вам о жизни Давида Юма, героя нашей

сегодняшней лекции, потому что вы, как образованные люди, должны быть знакомы с основными

фактами его биографии. После занятия мне задали вопрос: где можно ознакомиться с этими фактами?

Я был несколько удивлен этим совершенно справедливым вопросом и ответил, что лучшая биография

Юма написана Мосснером (Mossner, 1954)- Но потом подумал, что книга Мосснера довольно длинна, и

тем из вас, над кем нависают экзамены, Мосснер не по зубам. Тогда я порекомендовал всем прочесть

короткую автобиографию, которую Юм написал накануне смерти, «Моя жизнь». Она начинается так:

«Человеку, который долго говорит о себе, трудно избежать тщеславия; поэтому я буду краток» (Hume,

1776, p. i; Юм, igg6a, с. 44)- И он действительно краток: его автобиография занимает всего восемь

страниц.

Изучая творчество Юма, который не разработал собственной системы, хотя и думал о ней, я считаю,

что правильно будет начать с его размышлений о собственности, а потом перейти к более

аналитическим частям его эссе, в которых поднимаются экономические вопросы. Тогда мы должны

вернуться к Локку. Я говорил, что замечания Локка о собственности мы отложим до тех пор, пока не

начнем изучать

Юма. Я вновь воспользуюсь четвертым томом издания сочинений Локка, 1794 года издания. Та часть,

к которой я хочу привлечь ваше внимание,—это второй из «Двух трактатов о правлении» (Locke, 1690;

Локк, 1988, с. 137~4°5)- Это одна из краеугольных работ в политической философии и политологии,

великая апология принципов знаменитой бескровной революции i688 года.

В первом трактате Локк обращается к некоему зануде Филмеру, который приводил всевозможные

цитаты из Священного Писания, чтобы опровергнуть точку зрения вигов, к которым принадлежал и

Локк. Вам необязательно читать этот трактат, если вы не занимаетесь политологией. Вторая книга

трактата о правлении важна для нас, но я не уговариваю вас прочесть ее целиком. Кратко опишу

взгляды Локка на собственность. Они изложены в пятой главе второго трактата о правлении. Если я

оставлю книгу открытой, я завалю вас цитатами. Верный своему правилу освежать в памяти темы, о

которых собираюсь говорить, сам я перечитал эту главу всего за полчаса и даже меньше, потому что

меня постоянно отвлекали мои домашние.

Суть главы на первый взгляд заключается в обосновании института собственности через понятие

труда. Бог дал землю всему человечеству, говорит Локк в первом абзаце (Локк, 1988, с. 276). Как же

объясняется, что люди владеют отдельными частями этой земли? В ответ на это Локк разработал

теорию, которая ближе к концу главы стала похожа на теорию собственности, основанную на труде.

Американский индеец, убивший оленя, имеет право на этого оленя (в дни Локка олени в Америке

никому не принадлежали) — этот олень бродил по общей земле. Человек, собирающий плоды земли,

например желуди, вправе оставить их себе. Но никто не имеет права ни на оленя, ни на желуди, если

добывает их ради того, чтобы они испортились. Порча желудей, которых было запасено слишком

много,—это общественно нежелательное явление; порча оленины также нежелательна. А как быть с

землей? Вначале земли было так много, что нужно было только учесть вклад труда в произведенное

благо. Однако тот, кто расчищал землю (Локк писал в конце XVII века, когда было много претендентов

на земли Североамериканского континента) от деревьев, по мнению Локка, имел право оставить ее

себе.

158

159

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

До этого момента Локк излагает трудовую теорию собственности. Он утверждает, что даже в развитых

сообществах девять десятых основных товаров производится путем приложения труда к сырьевым

материалам (ibid., p. 361; там же, с. 285). Однако затем он совершенно напрасно привлекает наше

внимание к тому, что золото и серебро могут храниться не портясь (ibid., p. 365; там же, с. 290). Таким

образом, говорит Локк (сторонник теории общественного договора, величайший из англоязычных

авторов, писавших об этом), люди при молчаливом добровольном согласии и социальном договоре

пришли к соглашению использовать деньги. Поэтому не может существовать возражений против

накопления и использования денег для покупки земли. Мне это объяснение не кажется убедительным,

но оно постоянно звучало в политическом дискурсе XVIII века, и вы должны его знать.

Теперь возьмем Юма. Юм развивает свои идеи о собственности в трактате «Исследования о принципах

морали» (Hume, 1751; Юм, 19966, с. 178-314)) который сам он считал лучшей из своих книг. Конечно,

наиболее знаменит из всего наследия Юма «Трактат о человеческой природе» (Hume, 1739~174°; К)м,

199ба, с. 54-655)» именно он позволяет мне называть Юма лучшим англоязычным философом. Сам же

Юм был крайне разочарован тем, как восприняли «Трактат» в обществе. Другие его труды были более

популярны, в частности «Эссе о человеческом познании»

и

(Hume, 1748; Юм, 19966, с. 4-144) весьма

длинное «Исследование о принципах морали».

В «Исследовании о принципах морали», в третьем разделе, говорится о справедливости. Пусть вас не

смущает, что Юм использует слово «справедливость». Под справедливостью он имеет в виду не

наказание преступников. Не нужно думать, что если Юм говорит о справедливости применительно к

собственности и договору, он забывает о том, что справедливость также означает преследование

преступников по закону. И все же он использует слово «справедливость», и глава начинается так: «То,

что справедливость полезна для общества и что, следовательно, по меньшей мере, часть ее достоинства

должна проистекать из этого соображения, было бы излишне доказывать» (Hume, 175^ р-179! 19966, с.

189). Далее он говорит:

i6o

ЛЕКЦИЯ 1 1

То же, что общественная полезность есть единственный источник справедливости и что соображения о полезных

следствиях этой добродетели являются единственным основанием ее достоинства,—суждение, более любопытное

и важное, в большей мере заслуживает нашего исследования и изучения (ibid.; там же).

Кто читал «Исследование о принципах морали»? Никто? В таком случае цитаты из Юма будут для вас

интеллектуальным наслаждением.

Юм развивает свой аргумент при помощи нескольких моделей. При этом он не называет их моделями в

том претенциозном смысле, в котором мы, используя экономический жаргон, часто называем

моделями совершенные банальности. Из первой модели Юма исключен дефицит:

,. N

ь _ Допустим, что природа предоставила человеческому роду такое изобилие всех внешних удобств, что каждый

индивид без неуверенности относительно последствий, заботы или усердия с нашей стороны находит себя

полностью обеспеченным всем тем, что его самые алчные влечения только смогли бы потребовать, а его буйное

воображение пожелать или захотеть (wish or desire). Допустим, его естественная красота превосходит всякие

искусственные украшения. Постоянная мягкость времен года делает ненужными все одежды и покровы, дикие

травы доставляют ему самые изысканные блюда, а чистый источник — вкуснейший напиток. Нет нужды в утоми-

тельных занятиях, обработке земли, мореплавании. Музыка, • поэзия и размышления составляют его

единственное занятие; беседы, веселье и дружба являются его единственными забавами (ibid., 179-180; там же, с.

189-190).

Юм продолжает:

Очевидно, что при таком счастливом сочетании процвета-•••; ,. ла и десятикратно умножалась бы всякая иная

социальная ; добродетель, кроме осмотрительной, ревнивой добродетели справедливости, о которой нечего было

бы и мечтать. Какую цель преследовало бы разделение благ, если у каждого уже было бы более чем достаточно?

Для чего вводить собственность там, где невозможна несправедливость? Зачем называть этот предмет моим,

когда, если им завладевает кто-нибудь другой, мне стоит лишь протянуть руку, чтобы самому овладеть

равноценным предметом? Справедливость в этом случае, будучи совершенно бесполезной, была бы пустой

1б1

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

формальностью и никогда не заняла бы места в перечне добродетелей (ibid., p. i8o; там же).

Он утверждает, что среди благ, от которых зависит человеческая жизнь, есть необходимые для жизни;

они в избытке и они не считаются собственностью отдельных людей: воздух, например, или вода.

Такие блага «не выступают в качестве собственности индивидов, и никто, самым интенсивным

образом потребляя и используя эти блага, не может совершить несправедливость» (ibid.; там же). Юм

оговаривается, что в случае воды из этого правила бывают исключения. Это модель номер один.

Далее следует модель номер два. Адам Смит говорил об оксфордских профессорах, что они давно

«отказались от видимости преподавания» (Smith, 1776; 2:251; Смит, 2007, с. 707), но иногда, чтобы

сохранить остатки самоуважения, читают вслух скучные книги. Надеюсь, я не читаю вам вслух

скучные книги. Я не пересказываю тексты своими словами только потому, что оригинальные цитаты

кажутся мне куда живее тех слов, которыми я мог бы рассказать о них.

Предположим далее, что хотя нужда человеческого рода продолжает быть такой же, как и в настоящее время

(т.е. нам нужна пища, одежда, жилье и пр.),

однако дух его настолько возвысился и так преисполнился дружелюбием и великодушием, что каждый человек

испытывает величайшую нежность к другому и заботится о собственных интересах не больше, чем об интересах

своих друзей. Очевидно, что в этом случае применение справедливости было бы приостановлено в силу столь

широко простирающейся благожелательности, при которой вопрос о границах и пределах собственности и

обязанностей даже не приходил бы на ум. Зачем должен я связывать другого письменным обязательством или

устным обещанием делать мне добро, когда знаю, что сильнейшая склонность уже побуждает его искать моего

счастья и он сам осуществит желаемую услугу. В тех же случаях, когда вред, который он наносит себе, больше

выгоды, достающейся мне, он знает, что благодаря моему врожденному человеколюбию и дружелюбию я должен

первым восстать против его опрометчивого великодушия (ibid, p. 180-181; там же, с. igi).

162

ЛЕКЦИЯ 11

(Прекрасно и тонко сказано!)

Зачем ставить межевые знаки между полем соседа и моим, когда мое сердце не проводит различия между нашими

интересами, а разделяет все его радости и печали с той же самой силой и живостью, как если бы они были моими

собственными? (ibid., p. i8i; там же).

Он продолжает в том же духе:

При нынешних склонностях человеческого сердца было бы, может быть, трудно найти совершенные примеры

столь широко простирающихся аффектов (ibid.; там же).

А затем он говорит, что в случае семей мы подходим довольно близко к этому примеру. Очевидно,

семья самого Юма была весьма дружной. Он пишет:

Чем сильнее взаимная благожелательность индивидов, тем больше она приближается к таким аффектам, до тех

пор пока среди этих индивидов не окажутся уничтожены все различия в собственности (ibid.; там же).

И опять же, хотя сам Юм не был женат, он весьма благожелательно смотрит на брак, эту

многообразную область человеческой жизни, и пишет:

Законы предполагают, что узы дружбы между супругами столь сильны

(здесь он все же допускает небольшую оговорку),

что исключают всякое разделение имущества, и, действительно, они часто обладают приписываемой им силой

(ibid.; там же).

Юм не ставит семейным узам и браку высшую оценку, но говорит, что в семьях, не считая самых

эксцентричных случаев, случаются длительные периоды, когда люди пользуются вещами сообща. Это

очевидно. В счастливых браках не бывает споров об имуществе, хотя понадобилось принять Закон об

имуществе замужних женщин, продукт размышлений экономиста (Джона Стюарта Милля), чтобы

популяризовать такое положение дел. Конец модели номер два.

163

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Модель номер три является обратным случаем: «Доведя каждое явление до его противоположности,

давайте рассмотрим, что было бы следствием этих новых ситуаций» (ibid., р. 181-182; там же, с. 192).

Предположим, что общество испытывает такую нужду в удовлетворении всех своих обычных потребностей, что

чрезвычайная бережливость и трудолюбие не могут спасти значительное количество людей от гибели, а все

общество в целом — от крайней нищеты. Тогда легко допустить, что при таком затруднительном положении

приостанавливается действие строгих законов справедливости, которые уступают место более сильным мотивам

нужды и самосохранения. Если бы осажденный город погибал от голода, могли бы мы вообразить, что люди

будут видеть какие-то средства спасения и терять жизнь из-за скрупулезного соблюдения того, что при других

обстоятельствах составляло бы правила справедливости? (ibid., p. 182; там же).

(Я пропущу кусок текста.)

Государство (public) и при менее безотлагательной нужде открывает амбары без согласия их хозяев, так как

правильно полагает, что компетенция гражданских властей, согласуясь со справедливостью, может простираться

настолько далеко. Но если бы некоторое число людей собралось, даже не будучи уполномочено законами или

властями (и стало так поступать), разве рассматривалось бы равное распределение хлеба во время голода, пусть и

посредством силы и даже насилия, как преступное и несправедливое? (ibid.; там же).

Конец модели номер три. Я зачитаю еще несколько абзацев:

Таким образом, правила воздаяния по заслугам, или справедливости (equity or justice), всецело зависят от частных

положений и условий, в которых находятся люди, и обязаны своим происхождением и существованием той

полезности, которая проистекает для народа от их строгого и неуклонного соблюдения. Внесите изменение в

условия существования людей, изменив какие-нибудь значительные обстоятельства. Создайте чрезмерное

изобилие или чрезвычайную бедность, вселите в человеческие души сугубую умеренность и человеколюбие или

крайнюю жадность и злобу, и, сделав справедливость совершенно бесполезной, вы полностью уничтожите ее

сущность и лишите ее обязательной силы по отношению к человечеству (ibid., p. 183; там же, с. 194)-

164

ЛЕКЦИЯ 11

Однако:

Обычное состояние общества находится посреди всех этих крайностей. Мы, как правило, неравнодушны к себе и

нашим друзьям, но способны постигнуть преимущества, вытекающие из более справедливого поведения. Немного

наслаждений дарует нам открытая и щедрая рука природы, но посредством искусства, труда и прилежания мы

можем извлекать их в большем изобилии. В результате этого-то идеи собственности необходимы во всяком

цивилизованном обществе, отсюда проистекает польза справедливости обществу (public), и только отсюда

возникают ее ценность и ее нравственная обязательность (ibid.; там же).

На следующих страницах Юм отстаивает свое убеждение, что имущество в большинстве случаев будет

сохранено лучше, если собственники или небольшие группы собственников будут напрямую

заинтересованы в этой сохранности. Когда у людей нет прямого интереса сохранять имущество, они

склонны относиться к ней более беспечно.

Далее Юм спорит (рекомендую всем вам этот отрывок на будущее, сейчас мы не будем на нем

задержаться) с теми, кто считает, что людям присущи природные инстинкт собственности и правила

поведения относительно собственности (Юм против идеи естественного закона в этом значении).

«Посмотрите на общество вокруг себя. Посмотрите, как законы о собственности различаются в разных

обществах». Действительно, понадобится сотня инстинктов, чтобы объяснить сотню вариаций в

законодательстве о собственности, если вы, как многие философы, решите руководствоваться неким

изначальным природным инстинктом. Затем Юм рассуждает о том, что законы о собственности

подвержены изменениям вследствие эволюции, вследствие изменений в понимании общественной

полезности. Обо всем этом он пишет превосходной прозой и куда подробнее, чем я могу рассказать

вам, если хочу уложиться в оставшиеся двадцать минут сегодняшней лекции.

Вклад Юма в аналитическую экономическую науку, а не в основы политической экономии, вы найдете

в его работах, написанных в зрелом возрасте. «Трактат» был написан им в очень юном возрасте; Юм

был невероятно одаренным молодым человеком. Далее я буду цитировать текст «Эссе о морали,

политике и литературе», под редакций Грина и Гроуза

165

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

(Hume, 1907)- Кажется, в печати еще есть собрание экономических трактатов Юма, не те отрывки из

«Принципов морали», о которых мы говорили до сих пор, но три эссе о деньгах, проценте и платежном

балансе, а также прочие трактаты о государственном кредите и т.д. Это американское издание под

редакцией Ротвейна (Hume, 1955)- Он же написал длинное эссе о психологическом подходе Юма, но

его нужно читать только тем, у кого много свободного времени. Вам необходимо прочитать трактаты о

деньгах, проценте и платежном балансе, потому что это основополагающие работы по данным

вопросам. В некоторых смыслах они превосходят предположения Адама Смита и большую часть

мимолетных комментариев классических экономистов XIX века, за исключением незабвенного

Торнтона, чей трактат «Paper Credit» (Thornton, 1802) был написан, так сказать, несвоевременно.

Не теряя времени, кратко перескажу вам основные гипотезы Юма о деньгах, проценте и платежном

балансе. Эссе о деньгах начинается словами: «Деньги не составляют предмета торговли в собственном

смысле слова; они — только орудие, которое люди, по общему соглашению, употребляют, чтобы

облегчить обмен одного товара на другой. Это не одно из колес торговли, а масло, благодаря которому

движение колес становится более плавным и свободным». Далее следует статичное предположение:

«Рассматривая некое государство, мы заметим, что большее или меньшее количество денег,

находящихся в нем, не имеет никакого значения, потому что цена товаров всегда пропорциональна ко-

личеству денег».

Я не считаю Юма примитивным монетаристом только потому, что он начинает свою аргументацию

подобным образом.Обойду молчанием и тот факт, что совсем незадолго до начала эссе о деньгах в эссе

о платежном балансе Юм пишет, что знает, как банковский кредит усложняет понимание человека о

разных типах денег.

Пропущу некоторые наблюдения общего и исторического характера. После своего статического

наблюдения о том, что количество денег находится в равновесии (я использую терминологию XX

века), Юм говорит:

Скиф Анахарсис, который на своей родине никогда не видел денег, остроумно заметил, что, по его мнению,

золото и се-

166

ЛЕКЦИЯ 1 1

ребро не приносят грекам никакой пользы, разве только, что облегчают им счет и исчисление. В самом деле,

очевидно, что деньги есть не что иное, как представители труда и товаров, и что они являются только средством

вычисления и оценки последних. Так как при изобилии денег требуется большее количество их для представления

того же количества товаров, для нации, взятой в ней самой, это изобилие не может быть ни полезно, ни вредно,—

все равно как

(если вы записываете, запишите это обязательно)

ничего не изменилось бы в торговых книгах, если бы вместо арабских цифр, которые требуют небольшого числа

знаков, стали употреблять римские. Мало того, изобилие денег, подобно римским цифрам, стеснительно и

неудобно, так как затрудняет перевозку и хранение денег (Hume, 1907,1:318-13!

Юм, 2О12, С. 24)-

Если вы считаете слово «монетаризм» ругательным, обратите внимание на следующее предложение:

Но несмотря на этот вывод, правильность которого невозможно отрицать, со времени открытия американских

рудников промышленность развилась у всех народов Европы, исключая самих владетелей этих рудников, что с

полным правом можно приписать увеличению количества золота и серебра. Легко заметить, что в каждом

государстве, куда деньги начинают стекаться обильнее, чем прежде, все принимает новый вид: труд и

промышленность оживляются, купец становится предприимчивее, мануфактурист —деятельнее и искуснее, и

даже фермер идет за своим плугом с большей охотой

там же

с

и вниманием. Это трудно объяснить (ibid., 1:313;

> -

24~Я5)-

Теперь вы видите, что бедный Юм не был простодушным монетаристом, если таковые вообще

существуют. Затем следует крайне важный абзац:

Чтобы объяснить это явление, следует заметить, что хотя повышение цены товаров является неизбежным

последствием увеличения количества золота и серебра, оно не следует непосредственно за этим увеличением

(весьма сомнительно, что Юм читал рукопись Кантильона, но здесь он рассуждает так же, как

последний);

1б7

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

деньги должны известное время циркулировать в стране и дать почувствовать свое значение всем классам

общества. В начале не замечается никакой перемены; постепенно цены возрастают сначала в одной отрасли

торговли, потом в другой, пока они, наконец, не достигнут точного соответствия с новым количеством

скопившейся в стране звонкой монеты (ibid.; там же, с. 25).

Мы помним, что Юм не пишет о бумажных деньгах. Этой теме посвящено другое эссе.

По моему мнению, только в этот промежуток между увеличением количества денег и повышением цен

увеличение количества золота и серебра благоприятно для промышленности. Когда в страну ввезено известное

количество денег, они сначала не распределены между большим числом рук, а помещаются в кассах немногих

лиц, которые тотчас стараются употребить их выгодным образом. Предположим, что несколько фабрикантов или

купцов в обмен на товары, вывезенные ими в Кадис, получили золото и серебро. Это дает им возможность

употреблять больше рабочих, чем прежде

(Юм даже не предполагает (как это иногда утверждают о экономистах классической школы)

возможности постоянной сверхполной занятости),

и этим рабочим не приходит в голову требовать более высокой платы — они довольны уже тем, что получают

такое хорошее вознаграждение. Если рабочих недостаточно, фабрикант повышает плату, но вначале требует и

большего количества труда, и рабочий охотно соглашается на это

(помните, это написано в XVIII веке!),

имея возможность ценою увеличения своего труда и усталости улучшить свое питание. Он несет свой заработок

на рынок, где получает все товары по прежним ценам, и приносит своей семье больше припасов лучшего

качества. Фермер и садовник, видя, что все их товары раскупаются, в свою очередь стараются увеличить свое

производство; в то же время они получают возможность покупать у своих поставщиков больше платья и лучшего

качества, по той же цене, как и прежде, и под влиянием этой новой выгоды их прилежание еще более возрастает

т

(ibid., 1:313-14; ам же, с. 25-26).

Все эти соображения дают нам право сказать

168

ЛЕКЦИЯ 1 1

(я пропускаю довольно большие отрывки текста),

что с точки зрения внутреннего благосостояния государства большее или меньшее количество звонкой монеты,

обращающейся в стране, не имеет значения. Правильная государственная политика состоит исключительно в том,

чтобы по возможности поддерживать беспрерывный рост народного капитала

(Юм имеет в виду только золото и серебро, и Адам Смит счел, что он слишком сильно приблизился к

меркантилистской системе),

потому что это дает ей средство держать в напряжении трудолюбие населения.

Затем Юм говорит, что

Нация, у которой количество звонкой монеты идет на убыль, в каждую минуту слабее и несчастнее другой нации

(ibid., 1:315; там же, с. 2j).

И объясняет, как это происходит. В остальной части описаны появление денег в примитивных

обществах и рост спроса на деньги по мере того, как полезность использования денег начинает

признаваться все большим количеством населения, которое вначале не понимало преимуществ их ис-

пользования. Юм считает, что в реальности цены не поднялись соразмерно распространению денежной

экономики, которое произошло после открытия Вест-Индских островов и Северной Америки

Христофором Колумбом и стало причиной существенной инфляции в разных западных странах. Но он

считает, что цены не поднялись пропорционально увеличению количества денег, потому что спрос на

деньги также возрос и занимать деньги стало все больше населения.

Я не стану поднимать тему процента в трудах Юма, хотя она гораздо короче. Платежный баланс займет

некоторое время, но его мы тоже рассмотрим в следующий раз. Надеюсь, что зачитанные мной

отрывки не отвратят вас от того, чтобы самостоятельно прочесть эти эссе Юма. Если вы поймете их

суть э, считайте, что вы поняли суть значительной части классической экономической теории XIX

века.

169


Лекция 12

Юм о проценте и торговле— предшественники

Адама Смита

/СЕГОДНЯ мы продолжим изучать Юма. Его работы так V-Л интересны, что вчера я потерял счет

времени. Не стану повторяться, перейдем сразу к тому, что он говорил о проценте.

Хотя Юм не упоминает монетарное толкование теории процента Джона Локка, он критикует те

идеи, которые некоторые люди приписывали Локку: идею о том, что на норму процента влияет

количество денег, — фактически это чисто монетарная теория процента. Некоторые люди весьма

несправедливо возмущались «Общей теорией» Кейнса, потому что ошибочно решили, что Кейнс

предлагает их вниманию чисто монетарную теорию процента. Кейнс отчасти сам виноват в этом,

потому что постоянно твердит о предпочтении ликвидности и о количестве денег. У Кейнса вся

загвоздка в том, что он всегда переводит количество денег в единицы заработной платы, исключая

любое влияние на цены.. Прав он или нет —это тема для другой лекции, и весьма непростая.

Однако вернемся к Юму, который говорит, что количество денег, не сведенное к единицам

заработной платы, влияет на норму процента.

Если бы в Англии сразу исчезло все золото и каждую гинею заменили 21 шиллингом, увеличилось ли бы

количество находящейся в обращении звонкой монеты или уменьшился ли бы размер процента? Конечно, нет; мы

только стали бы употреблять серебро вместо золота. Если бы золото сделалось таким же обычным металлом, как

серебро, и серебро, как медь, увеличилось ли бы количество денег или уменьшился ли бы размер процента? На

этот вопрос можно с уверенностью дать тот же ответ. Тогда шиллинги были бы желтого цвета, а полу-

lyo

ЛЕКЦИЯ 12

пенсы белого, не было бы гиней. Другой разницы не найти; если не придавать значения цвету металла, ничто не

изменилось бы ни в торговле, ни в мануфактурах, ни в мореплавании, ни в таксе процентов.

То же, что наблюдается при крупных колебаниях количества драгоценных металлов, должно происходить при

всех мелких переменах. Если увеличение количества золота и серебра в пятнадцать раз остается без всяких

последствий, тем меньше изменений может произвести его увеличение в два-три раза. Единственным результатом

всякого увеличения является повышение цены труда и товаров, да и эта перемена касается больше имени (Hume,

1907,1'321' Юм, 2Oia, с. 36-37)-

В сущности, Юм говорит то, что мы сегодня можем сказать в ответ на жесткую монетарную теорию

процента: увеличение количества денег влияет на цену дохода и капитальных благ, а процент является

по сути соотношением между доходом и капитальными благами и в статичных условиях должен

остаться неизменным. Обратите внимание, что я говорю «в статичных условиях» — как только условия

меняются, сложностей становится гораздо больше.

Юм рассуждает о фиктивной стоимости денег, а затем переходит к изложению собственной теории

процента, которая гласит, что «высокая норма процента обусловливается тремя причинами», а низкая

—противоположными условиями. Три причины высокой нормы процента по Юму таковы: большой

спрос на ссуды (потребительские займы), недостаток богатств для удовлетворения этого спроса и

большая прибыльность торговли. «Все эти причины тесно связаны между собою и обусловливаются

расширением торговли и промышленности, а не увеличением количества золота и серебра». Юм

развивает аргументацию так: «Предположим, что в одну ночь в карман каждого гражданина

Великобритании каким-нибудь чудом опущено по пяти фунтов стерлингов; это более чем удвоило бы

количество денег, которое в настоящее время обращается в государстве. Между тем ни на другой день,

ни в последующие дни число заимодавцев не увеличится и норма процента не изменится».

Это все, что я должен рассказать о теории процента Юма, хотя его эссе о проценте должны прочесть

все. Я только добавлю, что, несмотря на всю мою любовь к Юму, его эссе о проценте меня

разочаровало, в отличие от эссе о деньгах

171

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ЛЕКЦИЯ 12

и платежном балансе, о которых я расскажу далее. В эссе о проценте Юм не обсуждает влияние

изменений, которое является одним из обязательных факторов при толковании структуры нормы

процента в современных условиях. В некотором смысле прекрасная логика эссе о проценте

отвлекла внимание многих классических экономистов XIX века от монетарных сложностей и

заставила их сфокусировать внимание на реальных факторах, влияющих на норму процента (в

нашей терминологии это предельная эффективность инвестиций и норма временных

предпочтений; все это есть в книге Фишера о теории процента). Но даже с теми ограничениями,

которые я озвучил в отношении жестких интерпретаций Кейнса, я думаю, то значение, которое

Кейнс придавал этим факторам, можно рассматривать как некую реакцию на некоторые

примитивные утверждения, звучавшие в XIX веке, о том, что ставка процента определяется только

реальными факторами. Но это к слову.

Третье эссе, «О торговом балансе»1,—самое интересное и оригинальное. Оно открывается

замечанием о том, что

...нации, не знакомые с природой торговли, обыкновенно воспрещают вывоз товаров и стараются сохранить для

себя все то, что они считают полезным и ценным. Они не замечают, что, поступая таким образом, делают

противное тому, чего добиваются, и чем больше вывозят какой-то товар, тем значительнее становится его

производство, причем он раньше всего предлагается им же самим

там же с

(ibid., i:33°~331!

> -53)-

Затем Юм переходит к «такому же завистливому страху в вопросе об (экспорте) денег», который

«господствует» в некоторых странах — о меркантильной системе, как называл ее Адам Смит.

Далее он пишет обо «всех вычислениях, касающихся торгового баланса, основанных на крайне

ненадежных фактах и предположениях», и высмеивает некоего Джошуа Ги, автора книги о

состоянии государства. Сочинения Ги (иронизирует Юм)

1. Роббинс, вероятно, называет это эссе третьим, потому что это третье из экономических эссе Юма, которые он освещает в своей

лекции. Однако в издании Грина и Гроуза это эссе приведено под номером пять.

172

вызвали у нас всеобщую панику, так как по его наблюдениям, подтвержденным множеством частных справок,

сумма убытка нации в торговом балансе оказывалась настолько значительной, что по прошествии пяти или шести

лет у нас не должно было бы остаться ни одного шиллинга. Между тем с тех пор прошло двадцать лет, мы

перенесли дорого стоившую войну, и тем не менее можно, к счастью, с уверенностью сказать, что денег у нас

теперь гораздо больше, чем в какой бы то ни было предшествовавший период.

Одним словом это представление о дурном состоянии торгового баланса имеет, кажется, то свойство, что оно

возникает у всех, кто не ладит с министерством или вообще находится в дурном настроении, и так как его

невозможно опровергнуть подробным перечислением всех видов вывоза, уравновешивающих ввоз, то здесь будет

уместно установить общее положение, которое покажет, что пока нация сохраняет свое население и свою

промышленную деятельность, ей нечего бояться потери своего богатства

там же

(ibid., 1:332;

> с-55-56)-

Затем Юм доказывает невозможность дурного состояния торгового баланса в условиях, когда все

платежи, как при внутренней, так и при внешней торговле, являются платежами в золоте и

серебре. Вексельный кредит он не рассматривает, оставляя эту тему на потом.

Однако его теория потока металлических денег, в которой говорится о самокорректирующейся

природе платежного баланса, крайне оригинальна и заслуживает того, чтобы иметь ее в виду

всегда, когда вы думаете о платежном балансе и связанными с ним вопросами. Юм пишет: «Пред-

положим, что в одну ночь исчезли четыре пятых всех денег Великобритании и нация, с точки

зрения денег, очутилась в таком же положении, в каком она находилась во времена Генрихов и

Эдуардов». Какая нация будет в состоянии конкурировать с нами, если считать, что цены товаров

и услуг вследствие этого изъятия были снижены? Наш экспорт станет процветать, объем импорта

уменьшится, и в страну потечет денежный поток, который будет наполнять ее до тех пор, пока

Англия не окажется в тех же отношениях с другими странами, что и раньше.

Или (этот аргумент Юму очень нравится — он повторяет его несколько раз, взяв обратные

условия)

173

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Предположим, напротив, что в течение одной ночи количество денег в Великобритании упятерится; не

произойдут ли отсюда противоположные последствия? Не поднимутся ли цены на труд и товары до такой высоты,

что ни одна из соседних наций не будет в состоянии покупать у нас что-либо, между тем как, наоборот, их товары

сделаются сравнительно настолько дешевыми, что, несмотря на всевозможные запретительные законы, они

наводнят наш рынок и наши деньги будут уходить из страны, пока мы не сравнимся с соседями.

Далее следует знаменитый отрывок:

Что поддерживает баланс между различными провинциями одного и того же королевства (Великобритании), как

не действие этого принципа, который не позволяет деньгам уклоняться от их естественного уровня, подниматься

выше их пропорции с трудом и товарами, находящимися в каждой провинции, или падать ниже этой пропорции?

И Юм вновь иронизирует:

Если бы долгий опыт не успокаивал людей в этом отношении — к каким печальным выводам должен был бы

прийти какой-нибудь преданный меланхолии житель Йоркшира, высчитав и сложив суммы, которые Лондон

извлекает из его графства в виде податей, налогов на приезжих и на товары, и заметив, что соответствующий

доход его графства несравненно ниже?

там же с

(ibid., 1:335;

> - 5^-59)-

«Без сомнения, —пишет Юм, —если бы Англия все еще состояла из семи королевств» (союз семи

королевств, для тех, кто приехал из других стран, существовал более тысячи лет назад, когда

Великобритания делилась на семь частей, причем каждой из них правил свой монарх)

Если бы Англия все еще состояла из семи королевств, то правительство каждого из них, без сомнения, находилось

бы в постоянной тревоге вследствие невыгодности баланса; и так как взаимная ненависть этих государств, при их

близком соседстве, была бы, вероятно, очень сильна, то они совершенно затормозили бы всякую торговлю своей

завистливой и бесполезной осторожностью (ibid.; там же).

Вот оно. При условии, что бумажные заменители металлических денег свободно конвертируемы, а

банки обязаны

!74

ЛЕКЦИЯ 1 2

сохранять часть выручки, чтобы обеспечить их конвертируемость, а также в случае отсутствия

прочих сложностей, связанных с нормой валютных резервов других стран, анализ потока

металлических денег Юма до сих пор хорош. Он объясняет сравнительное состояние равновесия, в

котором находились многие страны мира в разные периоды XIX века.

Однако прежде чем вы скажете, что Юм не был чистым монетаристом в вопросах национальных

условий (вспомним эссе о деньгах), но был чистым монетаристом в отношении международных

денежных отношений, читайте дальше:

Единственный способ, которым может быть достигнуто понижение количества денег ниже естественного уровня

.(речь идет о международных сделках),

состоит, насколько мне известно, в учреждении банков, фондов и бумажного кредита, столь распространенных в

нашей стране. Благодаря этим средствам бумажные деньги уравниваются в цене со звонкой монетой,

распространяются по всему государству и, вытесняя из обращения золото и серебро, соответственно повышают

цены труда и товаров; в результате из страны уходит большое количество драгоценных металлов или, по крайней

мере, их наличное количество перестает увеличиваться. Можно ли обнаруживать большую близорукость, чем

обнаруживаем мы в своих рассуждениях по этому вопросу? Так как отдельный гражданин стал бы гораздо богаче,

если бы его денежный капитал увеличился вдвое, то мы думаем, что такие же счастливые последствия повлечет за

собою увеличение капитала всех граждан, и при этом забываем, что подобная перемена приведет и к

соответственному повышению цен, так что с течением времени между деньгами и ценами восстановится то же

отношение, какое существовало раньше

там же с

(ibid., 1:33?;

> - ба).

Далее Юм продолжает распространяться о следствиях неразумного использования бумажных

денег, которое, как он говорит, является лучшим способом вывести из страны все запасы ценных

металлов. Однако я слишком долго рассказываю вам о своем любимом философе XVIII века, а нам

пора двигаться дальше.

J75

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

В оставшиеся полчаса я хочу начать изучение «Богатства народов» Адама Смита. Эту тему мы будем

проходить подробнее, чем предыдущие.

Позвольте сказать несколько слов о самостоятельном чтении, поскольку я знаю, как трудно у многих

из вас со временем. Вы должны целиком прочесть первую часть «Богатства народов». Вы должны

прочесть также вторую часть. В первой части можете пропустить отступление о серебре, а также не-

которые отрывки о ренте. Вторая часть относительно невелика и должна быть прочитана целиком, не

считая того раздела ближе к концу, где Смит подробно рассказывает об истории банковского дела. В

третьей части изложены исторические взгляды Смита, поэтому она заслуживает прочтения. В чет-

вертой части говорится о системах политической экономии, преимущественно о меркантилистской

системе. Когда мы дойдем до этой части, я перечислю главы, обязательные для прочтения. Пятая часть

посвящается функциям правительства, и, если у вас мало времени, необязательно читать ее целиком.

Однако если вы серьезные студенты экономического факультета, вам необходимо прочесть хотя бы

какую-то часть «Богатства народов», а от аспирантов требуется еще больше.

А теперь я хочу кратко поговорить о трех авторах: Ман-девиле, Стюарте и Хатчесоне.

Бернар Мандевиль крайне важен для нас. Он был голландцем по происхождению, врачом,

перебравшимся в Англию ближе к концу XVII века, дата точно не известна. Он открыл медицинскую

практику в Лондоне и в 1705 году создал себе скандальную репутацию среди моральных философов.

По скандальности с Мандевилем может сравниться только Макиавелли со своими рекомендациями о

том, как сохранить порядок в государстве, победить врагов и т.д.

Книга, изданная Мандевилем в 1705 году, называлась «Возроптавший улей, или мошенники, ставшие

честными». Это был шестипенсовый рифмованный памфлет, в котором Мандевиль утверждал, что в

обществе сохраняется порядок, некое разделение труда и рабочая занятость при помощи, скорее,

людских пороков, а не добродетелей. Слово «пороки» Мандевиль использовал в очень необычном

смысле. У него оно означало нормальные желания среднестатистического человека из плоти и крови,

мужчины или женщины. Все, что не укладывалось в рамки строгого аскетизма,

ЛЕКЦИЯ 12

он (иронически, разумеется) объявлял порочным. Это терминологическое отступление необходимо,

чтобы вы поняли то, что я буду говорить дальше.

Я собираюсь зачитать вам отрывок из памфлета Мандеви-ля. Возроптавший улей, процветавший, пока

он был полон пороков,—это аллегория человеческого общества. «Улей» был переиздан в первом томе

«Богатства народов» Кэнна-на (Smith, 1776), который до сих пор можно купить относительно недорого.

В введении Кэннан цитирует следующий важный отрывок:

Даже самый худший из всей массы (пчел)

Всегда предпринимал что-нибудь для общего блага.

Посредством искусного управления в улье сохранялось

единство;

Хотя каждая из его частей и выражала недовольство, \ Он, как музыкальная гармония, звучал согласно.

Прямо противоположные стороны Помогали друг другу как бы против своей воли, И воздержание вместе с

трезвостью Служили пьянству и обжорству. Корень зла —алчность, Этот отвратительный и гибельный порок,

Была рабом расточительности, Этого благородного греха; Роскошь давала работу миллиону бедняков, А

непомерная гордость — еще миллиону. Зависть и тщеславие были слугами трудолюбия; Самый любимый каприз

(обитателей улья) — Непостоянство в еде, мебели и одежде, Этот странный, нелепый обычай, Превратился в

двигатель торговли.

(он имел в виду дамские моды)

Их законы и моды в равной мере были подвержены

изменениям,

Ибо то, что когда-то считалось хорошим, Через полгода становилось дурным, И, когда они таким образом

изменяли свои порядки, Находя и исправляя ошибки, То своим непостоянством они в то же время Устраняли

недостатки, которые не могло предвидеть само

благоразумие. Так порок воспитывал изобретательность,

176

177

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

(слово «порок» здесь употребляется в том самом необычном смысле),

Которая в сочетании с трудолюбием с течением времени

Подняла жизненные удобства,

Истинные наслаждения, комфорт, покой

На такую высоту, что даже бедняки

Зажили лучше, чем иные богачи,

И этим сказано все (Мандевиль, 1974» с- 5?)-

Затем пчелы роптали, пока Юпитер в гневе не пообещал освободить улей от мошенничества, и

улей не стал добродетельным в понимании этого слова Мандевилем. Пчелы отказались от

непостоянства в еде и одежде, зажили просто и строго, и моментально их экономическая система

рассыпалась на кусочки —случилась массовая безработица и т.д.

В 1714 году Мандевиль переиздал свой памфлет, сопроводив его прекрасной прозой. Ни один

автор XVIII века, даже самый знаменитый, не писал на таком красивом и убедительном

английском, как Мандевиль. Обновленный памфлет вышел под названием «Басня о пчелах, или

пороки частных лиц —блага для общества». Мандевиль продолжал работу над этим

произведением (последнее издание вышло в 1729 году), пока оно не разрослось до размера двух

толстых томов, причем во втором содержался очень длинный и крайне занимательный диалог в

Платоновой манере. Должен вам сказать, что это очень интересное чтение на ночь.

Книга была очевидно задумана для того, чтобы шокировать. В этом нет никаких сомнений.

Мандевиль писал с насмешкой. Но каковы же были его намерения? Если бы вы прочли введение к

прекрасному американскому изданию «Басни о пчелах», написанное Кэем (Mandeville, 1924)) вы

подумали бы, что Мандевиль был на самом деле идеалистом, который хотел шокировать людей до

такой степени, чтобы они перестали роптать о поведении среднестатистического человека, и

изобрел собственную терминологию, чтобы заставить людей думать. Мой большой друг фон

Хайек до некоторой степени согласен с этим и считает, что Мандевиль таким образом хотел

поощрить в людях самостоятельное мышление. Однако я с этим не согласен. У Мандевиля есть

эссе о благотворительных школах, в котором он выступает против образования обездоленных

мальчиков и девочек, от-

178

ЛЕКЦИЯ 12

правленных в благотворительные школы после смерти родителей. И в этом эссе он выступает

против образования этих несчастных. Я считаю, в Мандевиле было что-то зловещее, однако это не

тема для серьезной академической дискуссии. Мандевиль шокировал моральных философов,

неважно, из добрых или из дурных побуждений. Этот шок был сравним с шоком, производимым

по сей день чтением «Государя» Макиавелли (Machiavelli, 195°! Макиавелли, 2ОО2). Кто читал

«Государя»? Наверняка вы были слегка шокированы. Однако почти все моральные философы

следующих веков, в том числе не слишком высокоморальный Фридрих Великий, король Пруссии,

писали опровержения Макиавелли. Вот и моральные философы XVIII века, когда «Басня о пче-

лах» стала популярной, писали опровержения Мандевиля. Адам Смит также упоминает его в

своей «Теории нравственных чувств» (Smith, 1792; Смит, 1997) и опровергает идею о том, что

пороки движут миром. Однако на Адама Смита, хитроумного человека, произвел огромное

впечатление аргумент Мандевиля о том, что среднестатистические желания, то есть спрос, людей

(которых Мандевиль называл одержимыми и грешными) играют важную роль в поддержании

разделения труда. Нет сомнений, что Мандевиль был одним из авторов, оказавших влияние на

автора «Богатства народов».

Итак, Мандевиль —самый интересный персонаж из всех, о которых я хочу рассказать. Сэр

Джеймс Стюарт был шотландским баронетом, он, к своему несчастью, принял участие в мятеже

якобитов в 1745 Г°ДУ- Для иностранцев поясню, что после великой и славной революции, которая

свергла с трона Якова II, его ближайшие родственники (сын и внук!) пытались вернуться на трон

Великобритании и Шотландии. В 1715 году такую попытку предпринял сын Якова. В 1745 Г°ДУ

внук Якова, весьма романтичный персонаж и любимец женщин, предпринял более успешную по-

пытку: благодаря плачевному состоянию британской армии он сумел добраться до Дербишира,

прежде чем армия наконец подавила восстание.

Бедный сэр Джеймс Стюарт был в окружении внука Якова в тот момент, когда тот взял Эдинбург.

После провала мятежа он был выслан из королевства, путешествуя с одного континентального

курорта на другой. Наконец, он получил

179

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

прощение, в основном усилиями леди Мэри Уортли Монтегю и других сочувствовавших ему

людей, понимавших, что он был добропорядочным гражданином и не сыграл большой роли в

мятеже. Годы ссылки Джеймс Стюарт провел за тщательными и интересными исследованиями

экономических систем других народов, и в 1767 году издал двухтомник «Принципы политической

экономии». Это был первый случай, когда это название прозвучало в английской литературе. Во

французской литературе этот термин впервые использовался в XVII веке в названии бестолковой

книги, о которой я не стану рассказывать.

Что можно сказать о «Принципах политической экономии» Джеймса Стюарта? Во многих

отношениях это умная, скрупулезная и аргументированная книга. В некотором смысле она

соединяет в себе многие принципы меркантилистской системы —не в узком, Смитовом

понимании слова, но в более широком понимании — Хекшера, Шмоллера и других авторов,

пишущих о меркантилистской системе как о национальной экономической политике прошлых

веков. В некотором смысле это лучшее изложение широкой меркантилистской системы, но оно не

оказало практического влияния. Бедный сэр Джеймс. Его труд затмило «Богатство народов» Сми-

та, опубликованное в 1776 году. При этом Смит нарочно, как он писал в письме другу, избегал

упоминаний о книге сэра Джеймса Стюарта, но при этом не пожалел сил на то, чтобы

опровергнуть разные аргументы, изложенные в его работе.

Профессор Тереке Хатчисон (Hutchison, 1967)1 мой большой друг, которого я чрезвычайно

уважаю как историка экономической мысли, написал рецензию на переиздание Стюарта вместе с

современными статьями о нем. Профессор Хатчисон считает, что Адам Смит поступил некрасиво.

Я не разделяю его мнение. Я считаю, что, разделавшись с аргументами Сэра Джеймса, Смит имел

полное право не рекламировать своего оппонента, который в то время вернулся в Шотландию и

вращался с ним в одних кругах. Но специалистам в этой аудитории (магистрантам), возможно,

имеет смысл почитать современное издание сэра Джеймса Стюарта, которое сейчас продается в

букинистическом магазине по сниженной цене. В этой книге вы найдете очень хорошее

предисловие Эндрю Скиннера, а также все стоящее из написанного Стюартом.

l8o

ЛЕКЦИЯ 12

У меня осталось времени только на то, чтобы рассказать вам о третьем авторе, оказавшем влияние

на Смита, на этот раз положительное. Влияние Мандевиля тоже было положительным, но Смит

сторонился той морали, которую он вынес из странной терминологии Мандевиля. Влияние

Стюарта было негативным в том смысле, что Адам Смит всячески старался опровергнуть его

аргументы. Однако сам Смит признавал влияние (не столько на «Богатство народов», но в целом

на образ своего мышления) Фрэнсиса Хат-чесона. Хатчесон был предшественником Смита на

кафедре логики, которую Смит возглавлял, когда жил в Глазго.

Хатчесон, должно быть, был превосходным человеком. Он родился в 1694 Г°ДУ в Ирландии,

образование получил в Глазго, а затем в 1730 году вернулся в Ирландию. Его ранние работы по

моральной философии были написаны там. Тем, кто интересуется эстетикой или историей

моральной философии, я рекомендую исследование Хатчесона о происхождении нашего

понимания красоты и добродетели (Hutcheson, 1729)- Оно не принадлежит к обязательной про-

грамме даже для аспирантов, но если вам нравится теория эстетики, вы оцените Фрэнсиса

Хатчесона.

Хатчесон был назначен профессором в Университете Глазго в 1730 году и оказал огромное

влияние на интеллектуальное возрождение шотландских университетов, которые тогда уступали

только французским, в то время как Оксфорд и Кембридж (не считая Ньютоновой традиции в

Кембридже) погрязли в праздности. Хатчесон отказался от традиции читать лекции на латыни и

был дружелюбным и красноречивым преподавателем. Адам Смит называет его «незабвенным»

Фрэнсисом Хатчесоном (Rae, 18951 Р- 411)-После смерти Хатчесона один из учеников

опубликовал его лекции о моральной философии (Hutcheson, 1755) в ДВУХ то" мах, и если вы

увидите это издание у букиниста, не покупайте его, не посоветовавшись со знающими людьми.

Хатчесон научил Адама Смита той части моральной философии, к которой принадлежали

замечания об этике, передал значительную часть Аристотелевой философии, которая выжила

после переработки средневековыми теологами и современными юристами, в частности

Пуфендорфом. То, что сам Фрэнсис Хатчесон пишет об экономической науке в своей книге

«System of Moral Philosophy» («Система мо-

i8i

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ральной философии») (Hutcheson, 1755)> весьма близко тем отрывочным замечаниям, которые можно

найти об экономике у Аристотеля; Хатчесон следует Пуфендорфу.

Остальные его труды также не лишены интереса. Для своего времени Хатчесон был радикалом. В

своих заметках о колониях он выражает симпатию к тем, кто роптал под гнетом правительства

Великобритании. Хатчесон также заслуживает внимания как связующее звено между Аристотелем и

аналитической экономической теорией Адама Смита. Обо всем этом написана книга Уильяма Тейлора,

профессора в Солсберийском институте Родезии: «Francis Hutcheson and David Hume as Predecessors of

Adam Smith» (Taylor, 1965) («Фрэнсис Хатчесон и Дэвид Юм как предшественники Адама Смита»).

Это хорошая и продуманная книга. Тейлор не пишет о Юме так занимательно, как Юм того заслужива-

ет, но его замечания прозорливы и крайне полезны всем вам, потому что я рассказал о них слишком

кратко, слишком поверхностно и слишком отвлекаясь.


Лекция 13

Общий обзор намерений Смита— «Богатство

народов»: аналитическая часть (I)

СЛЕДУЮЩИЕ две или три лекции я посвящу Адаму Смиту и началам классической экономической

теории.

Я предполагаю, что все уважающие себя люди знакомы с биографией Адама Смита, но основные

события его жизни я все же очень быстро перескажу. Смит родился в местечке Киркалди, к северу от

залива Ферт-оф-Форт. Вероятно, в те дни это место было куда приятнее, чем сегодня. Однажды я там

был; не могу сказать, чтобы тень Адама Смита маячила там на каждом углу. Смит родился в 1723 году.

Его отец был мелким чиновником. Адам Смит учился в Университете Глазго у незабвенного Фрэнсиса

Хат

Г

-чесона, о котором я рассказывал вам на прошлой лекции. С 1/37 по J74° °Д он учился, а затем

выиграл Снелловскую стипендию и отправился учиться в Баллиольский колледж в Оксфорде — с 174°

по

Г

1747 °Д- Чем Смит там занимался, покрыто тайной — из его писем это не ясно. Нам известно, что он

был крайне не высокого мнения об образовании в Оксфорде: как он впоследствии напишет в

«Богатстве народов», «в Оксфордском университете многие профессора уже много лет совсем

отказались даже от видимости преподавания».

Смит немало времени провел в библиотеках, потому что из Оксфорда он вышел исключительно

начитанным человеком. С 1748 по 1750 год он читал лекции в Эдинбурге, который в то время был

столицей Шотландии, местом, где проистекало сорок процентов интеллектуальной жизни страны.

Другие сорок процентов приходились на долю Глазго, а последние двадцать были разбросаны по

стране. В 1751 году Смит возглавил кафедру логики в Университете Глазго,

i83

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

но в 1752 году, когда освободилось кресло заведующего кафедрой моральной философии, он

оставил логику ради моральной философии, и прочитанные им на этой кафедре лекции, дошедшие

до нас в виде студенческих конспектов, затрагивали тему политической экономии вскользь.

Перед смертью Адам Смит собрал своих душеприказчиков и велел им сжечь все бумаги, кроме

философских трудов. Но в 1896 году Кэннан обнаружил студенческий конспект лекций Смита, а

потом еще один конспект был найден в Абердине в пятидесятые годы. Теперь эти записи опубли-

кованы в очень дорогой и очень ученой книге, изданной Университетом Глазго по случаю

двухсотлетия «Богатства народов» (Smith, 1978)- В 1759 Г°ДУ (это важная дата!) Смит собрал

воедино ту часть своих лекций, в которой говорилось о моральной философии. Получившаяся

книга, знаменитая «Теория нравственных чувств», прославила бы его, даже не напиши он

«Богатство народов».

В 1764 году Смит отказался от своей должности в середине учебного года. Таунсенд, знаменитый

политик, во многом ответственный за конфликт с американскими колониями, убедил Адама Смита

сопровождать молодого герцога Баклю в путешествии во Францию. В то время обеспеченные и

благонамеренные люди среди аристократов, отчаявшись дать сыновьям хорошее образование в

английских университетах, нередко посылали их в поездки по континенту на два-три года.

Обыкновенно те возвращались домой нагруженными произведениями искусства. Значительная

часть художественного наследия Англии привезена молодыми британскими аристократами из

поездок по Италии и другим странам. Таунсенд считал, что молодой герцог Баклю, который был,

похоже, славным парнем и щедрым человеком, может сбиться с пути, путешествуя без сопрово-

ждения, поэтому он предложил (это была великолепная идея с точки зрения герцога Баклю)

сопровождать его знаменитому профессору Смиту.

Они некоторое время оставались во Франции, и именно там Адам Смит познакомился с

физиократами. Он был с ними в хороших отношениях. Он уважал Кенэ, ходили слухи, что, если

бы Кенэ не умер, Адам Смит посвятил бы ему «Богатство народов». Не то чтобы Смиту очень

нравились идеи Кенэ, но он уважал его за характер и ум.

ЛЕКЦИЯ 13

В 1766 году семейство Баклю назначило Адаму Смиту пенсию, и следующие десять лет он провел

между Киркалди, Лондоном и Эдинбургом за работой над «Богатством народов», которое было

издано в 1776 году (этот год важен совсем по другим причинам). Кроме того, в этом же году уви-

дела свет первая публикация Иеремии Бентама; это был во многих смыслах annus mirabilis, год

чудес. В 1778 году Адам Смит был назначен комиссаром шотландской таможни, а в 1790 году

умер.

Как видите, Смит прожил жизнь, сравнительно не богатую событиями. Кажется, в детстве он

однажды потерялся, но был найден живым и здоровым. Однако его академическая жизнь была

весьма благополучной. Он был близким другом Давида Юма. Некоторые из лучших писем Юма

адресованы Адаму Смиту, а лучшие письма Юма принадлежат к лучшим письмам, когда-либо

написанным на английском языке1. Адам Смит имел большое влияние в Университете Глазго. Он

был весьма неплохим администратором, его высоко ценили и коллеги, и студенты.

Как я уже говорил, Смит уволился посреди учебного года, чтобы сопровождать герцога Баклю в

поездке, и это обстоятельство камнем лежало на его совести. Смит договорился о замене (хорошей

замене), но все же считал, что несправедливо обошелся со студентами, которые в те дни платили

преподавателям за лекции, и поэтому на свою последнюю лекцию он притащил сумку с серебром.

Смит объявил студентам, что веские причины требуют его увольнения и что его место займет

другой лектор. Но при этом он чувствовал, что не отработал свои деньги, и поэтому предложил им

забрать часть из оплаченного. Ученики сказали, что любят его и не хотят брать своих денег

обратно, но Смит был так расстроен, что они согласились и Смит вернул каждому часть

заплаченных денег.

Во многих отношениях Смит был рассеянным человеком. Он нерегулярно отвечал на письма. Он

также был компанейским человеком. В Глазго он был членом нескольких клубов, где находил

стоящую интеллектуальную компанию. В Эдинбурге он также был членом клубов и был склонен

1. См.: Hume (1932; 1954)-

184

l8

5

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

прерывать беседу громкими заявлениями о том, что кто-то говорит ерунду.

Должен исправить то впечатление, которое вы можете составить себе, читая Шумпетера. Я высоко

ценю книгу Шумпетера, однако он недостаточно аккуратно обращался с фактами. Кроме того,

Шумпетер имел зуб на Адама Смита. Не то чтобы он не понимал всего значения «Богатства

народов», но он хотел немного приуменьшить его, сказать, что в книге не было оригинальных

мыслей (Schumpeter, ig54> p. 184-186; Шумпетер, 2004), а также что Адам Смит имел сложности в

обращении с реальным миром. Шумпетер также пишет (ibid., p. 182; там же, с. 239)> что читателю

заметно, что в жизни Смита не было никакой другой женщины, кроме его матери. Если бы

Шумпетер потрудился прочесть биографический очерк Дугалда Стюарта (Stewart, 1811), опуб-

ликованный после смерти Адама Смита, он бы знал, что Смит долгие годы был очень привязан к

некой даме, и его друзья удивлялись, почему это чувство не закончилось женитьбой. В молодости

Смит встречался с девушкой Джини, но и эти отношения ничем не закончились. Однажды после

расставания Адам Смит пришел со своей матерью на бал, где была и Джини, и не узнал ее. «Адам,

разве ты не узнаешь свою Джини?» —спросила его мать. Вот каким он был, симпатичный человек,

сумевший сделать политическую экономию серьезной областью на карте мира.

Читая французских авторов XIX века, вы обнаружите, что они склонны считать, будто Адам Смит

позаимствовал свою систему у физиократов. Однако это было написано до того, как Кэннан

обнаружил тот студенческий конспект, а потом и второй конспект был найден в Абердине. Это

были очень хорошие конспекты; тот, что нашел Кэннан, был прекрасно написан. Дай бог, чтобы

конспекты студентов этого учебного заведения были вполовину так же хороши, как студенческие

конспекты лекций Адама Смит по юриспруденции и политической экономии. Эти лекции,

прочитанные Смитом еще до того, как он отправился во Францию и познакомился с

физиократами, а также другие доказательства, которые вы можете найти в книге Скотта «Адам

Смит как студент и профессор» (Scott, 1937)) свидетельствуют, что основные части своей системы

Смит разработал до того, как узнал физиократов. Однако весьма возможно, что физио-

186

ЛЕКЦИЯ 1 3

краты или Тюрго вдохновили Смита на написание второй книги, где капитал изображен в виде

авансов. Возможно, Смит что-то еще взял у физиократов, которые, как он считал, несмотря на

личную к ним симпатию, заблуждались. Возможно, он что-то взял и у Тюрго, хотя диалог Тюрго

был опубликован только в конце ij6o-x годов, а студенческие конспекты показывают, что система

Смита была сформирована раньше.

Однако давайте приступим к «Богатству народов». Прежде всего я хочу, чтобы вы осознали, что

«Богатство народов» имеет смешанную природу. Лучше всего этот факт передают заглавия пяти

книг, составляющих эту работу. Первая книга называется «Причины увеличения произво-

дительности труда и порядок, в соответствии с которым его продукт естественным образом

распределяется между различными классами народа». Книга вторая называется «О природе

капитала, его накоплении и применении». Книга третья: «О развитии благосостояния у разных

народов». Четвертая, огромная книга, называется «О системах политической экономии» —речь

идет о меркантилистской системе и о сельскохозяйственной, как он называл ее, системе фи-

зиократов. Наконец, пятая книга озаглавлена «О доходах государя или государства».

Из всего вышеперечисленного следует, что «Богатство народов» не является чисто научной

книгой в том смысле, в каком было, например, «Эссе о торговле» Кантильо-на, отстраненное и

научное на gg процентов. Третья книга, «О развитии благосостояния у разных народов», полна

подтекста. Из нее ясно, каким, по мнению Смита, должен был быть прогресс и как он тормозился

на разных стадиях. Четвертая же книга, «О системах политической экономии», откровенно

полемична. Адам Смит был нацелен на уничтожение меркантилистской системы и всех связанных

с ней законов. Научная часть книги, довольно беспристрастная, все же имеет оттенок

полемичности. Поскольку Смит стремился разделаться с меркантилистской системой и избавиться

от определенных законов, он пытался систематически описать, как работает экономическая

система в отсутствие меркантилистской или сельскохозяйственной системы. Правда, становление

сельскохозяйственной системы, по мнению Адама Смита, было маловероятно.

187

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Я хочу заметить, что в дискуссии о началах классической экономической системы, я мало уделяю

внимания контексту, породившему полемические разделы «Богатства народов». Я не хочу, чтобы

вы ошибочно считали «Богатство народов» исключительно полемическим произведением,

апологией молодого буржуазного общества и т.д. Эта книга была написана глубоким мыслителем,

который стремился дойти до сути вещей. Когда он совершал открытие, желание поделиться с

людьми истиной, приятной или нет, побуждало его писать. И последнее, что я хочу сказать вам о

сочетании полемического и научного в «Богатстве народов». Обратите внимание, что к Смиту

обращаются не только классические экономисты, но и экономисты-марксисты, и экономисты-

националисты — почти все школы экономической мысли, образованные после написания

«Богатства народов».

А теперь займемся научной стороной книги. Не все историки экономической мысли согласились

бы с моей формулировкой, но, по-моему, основное содержание «Богатства народов» — это теория

производственной организации и теория причин экономического роста. Некоторые исследователи

обращают внимание только на теорию ценности и распределения. Действительно, теория

ценности и распределения, содержащаяся в первой книге, а также отрывки теории денег и

капитала, приведенные во второй, привлекают много внимания экономистов-теоретиков. Но я

всегда был уверен, а с годами, перечитывая и обдумывая «Богатство народов», только укрепляюсь

в том, что с точки зрения перспективы неправильно слишком концентрироваться на теории

ценности и распределения, хотя сейчас я собираюсь выдать вам солидную порцию именно ее.

Научное содержание первой книги можно представлять достаточно широко: в ней утверждается,

что экономический рост зависит от разделения труда, а оно, в свою очередь, организуется при

помощи рынка и силы того, что Смит называет собственным интересом. Вторая книга объясняет,

как обладание капиталом облегчает разделение труда и способствует ему, а накопление капитала

способствует экономическому росту. Во второй книге также содержится анализ денег, которые

Смит маскирует словом «stock». А теперь мы должны подробнее пройтись по первой и вто-

188

ЛЕКЦИЯ 1 3

рой книгам, я постараюсь сделать свой рассказ максимально интересным.

«Богатство народов» открывается введением и планом, который я советую всем вам прочесть и

зачитывать который не стану. Первая же книга, в которой говорится об улучшении

производительных сил труда и порядке, согласно которому труд распределяется, открывается

самой знаменитой главой в истории политической экономии: «Глава 1. О разделении труда».

Первое предложение звучит так: «Величайший прогресс в развитии производительной силы труда

и значительная доля искусства, умения и сообразительности, с какими он направляется и

прилагается, стали, по-видимому, следствием разделения труда» (Smith, 1776) 1:5! Смит, 2007, с-

7о).

Далее следует знаменитый пример, который Смит, вероятно, взял из французской энциклопедии.

Он берет для примера производство булавок и показывает, как труд распределяется на

изготовление самой булавки, изготовление головки, их соединение и что при распределении труда

можно произвести гораздо больше булавок на человека, чем если каждый человек один будет

производить все необходимые операции. Впрочем, вы еще прочтете этот отрывок.

Далее Смит перечисляет причины, благодаря которым разделение труда приводит к увеличению

количества работы, которое может выполнить одно и то же количество людей. Оно

зависит от трех различных условий: во-первых, от увеличения ловкости каждого отдельного рабочего; во-вторых,

от экономии времени, которое обыкновенно теряется на переход от одного вида труда к другому; и, наконец, от

изобретения большого количества машин, облегчающих и сокращающих труд и позволяющих одному человеку

выполнять работу нескольких (ibid., 1:9; там же, с. 72).

К этому перечню у меня есть два комментария. Во-первых, сравните Смита с Платоном, который

подчеркивает значение генетического фактора —врожденные различия между людьми. Я

подробно рассказывал об этом. Адам Смит, следуя просвещенной традиции XVIII века, а также

соглашаясь с Локком, считал, что все мы приходим в этот мир с равными возможностями, а все

остальное —это дело образования

i8g

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

и опыта. Эта мысль делает ему честь, но не является абсолютно верной. Только не думайте, что я

недооцениваю важность опыта и образования и хочу накормить вас историей о генетических

различиях. Об этих различиях мы знаем крайне мало, а большинство людей, которые о них рассу-

ждают,—это мошенники. Но я все же считаю, что некоторые врожденные различия существуют.

Второй мой комментарий касается того, о чем Смит умалчивает и что малоизвестный классический

экономист Торренс (Torrens, 1833) называет территориальным разделением труда: о различиях в

разделении труда, проистекающих от того, что разные части поверхности земли по-разному подходят

для различных видов деятельности (сельскохозяйственной, промышленной, торговой и т.д.). Однако

Смит подробно исследует этот вопрос впоследствии, когда исследует меркантилистскую систему.

Далее Смит переходит от частного к общему и подробно описывает, что означает разделение труда в

обществе. Пример булавочной фабрики часто цитируют для доказательства преимуществ разделения

труда, но последний абзац первой главы намного важнее этого примера, и я зачитаю вам несколько

отрывков из него:

Присмотритесь к домашней обстановке большинства простых ремесленников или поденщиков в цивилизованной

и богатеющей стране, вы увидите, что невозможно даже перечислить количество людей, труд которых, хотя бы в

малом размере, был затрачен на доставление всего необходимого им. Шерстяная куртка, которую носит поденный

рабочий, как бы груба и проста она ни была, представляет собою продукт соединенного труда большого

количества рабочих. Пастух, сортировщик, чесальщик шерсти, красильщик, прядильщик, ткач, ворсировщик,

аппертурщик и многие другие —все должны соединить свои специальности, чтобы выработать даже такую

грубую вещь. А сколько, кроме того, купцов и грузчиков должно быть занято для доставки материалов от одних

рабочих к другим, часто живущим в весьма отдаленных частях страны! Сколько нужно торговых сделок и водных

перевозок, сколько, в частности, нужно судостроителей, матросов, мастеров, делающих паруса и канаты, чтобы

доставить различные материалы, употребляемые красильщиком и нередко привозимые из самых отдаленных

концов земли! (Smith, 1776,1:13; Смит, 2007, с. 74~75)-

190

ЛЕКЦИЯ 13

(Я опускаю часть текста, чтобы сберечь время.)

Если мы рассмотрим все это и подумаем, какой разнообразный труд затрачен, мы поймем, что без содействия и

сотрудничества многих тысяч людей самый бедный обитатель I цивилизованной страны не мог бы вести тот образ

жизни, который он обычно ведет теперь и который мы неправильно считаем весьма простым и обыкновенным.

Конечно, в сравнении с чрезвычайной роскошью богача его обстановка должна казаться крайне простой и

обыкновенной, и тем не менее может оказаться, что обстановка европейского государя не всегда настолько

превосходит обстановку трудолюбивого : и бережливого крестьянина, насколько обстановка последнего

превосходит обстановку многих царей иных земель, абсолютных владык жизни и свободы десятков тысяч своих

подданных (ibid, 1:14; там же, с. 75)-

Последнее предложение я слегка перефразировал, чтобы не оскорбить ничьих чувств — мы все же

находимся в международном учебном заведении, а Смит писал в XVIII веке2.

Глава вторая так же важна, как и первая. Смит считает, что разделение труда, которое дает так много

преимуществ, скрепляет общество, благодаря которому, мы имеем аппарат правосудия, закона и т.д.,

является основой экономического аспекта цивилизации. По мнению Смита, разделением труда мы

обязаны склонностью человеческой природы «к торговле, к обмену одного предмета на другой» (ibid.

1:15, там же, с. 76). Далее Смит делает весьма сомнительное замечание о том, что «никому не

приходилось видеть, чтобы одна собака сознательно менялась костью с другой» (ibid.; там же), на что

Кэннан со свойственным ему юмором пишет в примечании: «Неясно, с какой целью собака могла бы

обменивать одну кость на другую» (ibid., note 2).

Затем Смит продолжает:

Щенок ласкается к своей матери, а болонка старается бесчисленными уловками привлечь внимание своего

обедающего хозяина, когда хочет, чтобы он накормил ее. Человек иногда прибегает к таким же уловкам со своими

ближними, и если у него нет другого средства побудить их действовать

2. В оригинальном тексте Смит пишет: «. .превосходит обстановку многих африканских царьков, абсолютных владык жизни и

свободы десятков тысяч нагих дикарей».

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

в соответствии с его желаниями, он пытается приобрести их расположение угодничеством и всяческой

лестью. Однако у него не хватило бы времени действовать так во всех случаях. В цивилизованном обществе

он непрерывно нуждается в содействии и сотрудничестве множества людей, между тем как в течение всей

своей жизни он едва успевает приобрести дружбу нескольких лиц. Почти у всех других видов животных

каждая особь, достигнув зрелости, становится совершенно не зависимой и в своем естественном состоянии

не нуждается в помощи других живых существ; между тем человек постоянно нуждается в помощи

ближних, но тщетно было бы ожидать ее лишь от их расположения. Он скорее достигнет своей цели, если

обратится к их эгоизму и сумеет показать им, что в их интересах сделать для него то, что он требует от них

(ibid., 1:15-16; там же, с. 76-77).

Отметим, что речь идет об эгоизме того мужчины или той женщины, от которых человек предполагает

что-то получить. «Их расположение», очевидно, относится к ближнему кругу, семье.

Как пишет Уикстид в своей книге «Здравый смысл политической экономии» (Wicksteed, 1910), важным

аспектом Смитова акцента на эгоизме является нон-туизм (англ, поп-tuism) человека, с которым он

заключает сделку. Он не обязан интересоваться тем, что тот человек, с которым он заключает сделку,

будет делать со своей семьей. В то же время он может быть заинтересован в тех благах, которые сам

предоставляет своей семье и более широким общественным слоям.

Всякий предлагающий другому сделку какого-либо рода предлагает сделать именно это. Дай мне то, что

мне нужно, и ты получишь то, что необходимо тебе,—таков смысл подобного предложения. Именно таким

путем мы получаем друг от друга значительно большую часть услуг, в которых нуждаемся. Не от

благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения

ими собственных интересов. Мы обращаемся не к гуманности, а к их эгоизму и всегда говорим не о наших

нуждах, а лишь об их выгодах (Smith, 1776,1:16; Смит, 2007, с. 77)-

У нас закончилось время. Пожалуй, это даже пикантный способ завершить лекцию, а завтра мы

продолжим обсуждение «Богатства народов» и поговорим об эгоизме, рынке и его размере, а затем

перейдем к ценности и распределению.


Лекция 14

Богатство народов: аналитическая часть (II)

МНЕ ПРИШЛОСЬ прерваться как раз в тот момент, когда мы подобрались вплотную к самым

интересным идеям «Богатства народов». Позвольте мне напомнить вам, что вторая глава первой книги

озаглавлена «О причине, вызывающей разделение труда», и самый знаменитый ее отрывок посвящен

тому, что, хотя благодаря близким отношениям с семьей или друзьями редкие блага можно получить в

виде дара или предмета общего пользования, но в основном в цивилизованном обществе большинство

людей испытывает нужду в редких товарах, благах и услугах, произведенных усилиями тысяч и тысяч

людей. Смит утверждает, что именно безличные отношения обмена способствуют разделению труда:

«Всякий предлагающий другому сделку какого-либо рода предлагает сделать именно это. Дай мне то,

что мне нужно, и ты получишь то, что необходимо тебе.. Мы обращаемся не к гуманности, а к их

эгоизму и всегда говорим не о наших нуждах, а лишь об их выгоде» (Smith, 1776; 1:16; Смит, 2007, с.

7/)- Давайте еще поговорим об этом.

На последней лекции я говорил вам об Уикстиде и его мыслях о значимости эгоизма для этого раздела

классического анализа. Мы обсудили, что человек, договаривающийся об условиях покупки, может

быть заинтересован в своем благосостоянии (эгоизм), в благосостоянии своей семьи (любовь к семье),

друзей (дружба) либо же он может защищать интересы людей, с которыми не делит общих дружеских

интересов. Общеизвестно, что в современном мире самыми жесткими переговорщиками бывают либо

душеприказчики чужих завещаний, либо доверенные лица благотворительных фондов. Потому что эти

люди не могут позволить себе незаинтересованных действий — они должны

193

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

выполнять условия завещания или условия доверенности. Этот вид отношений (отношения

безличного обмена, описанные Адамом Смитом) был описан Уикстидом как нон-ту-изм. Вот и

все, что вам нужно об этом знать.

Однако в прошлый раз мне задали вопрос: действительно ли Адам Смит считал, что действия всех

людей в обществе предпринимаются на основании расширенного понятия личного и семейного

интереса либо интереса по доверенности. Ответ отрицательный. Если вы прочтете (чего

большинство из вас не сделает) другую знаменитую книгу Смита, «Теория нравственных чувств»

(Smith, 1759/1792' Смит, 1997)1 вы узнаете, что критерием моральности действий человека по

отношению к его близким для Адама Смита была симпатия. Критерием верных с точки зрения

морали действий он считает оценку безличным наблюдателем мотивов и следствий этих действий.

Он представляет себе воображаемого беспристрастного наблюдателя, который не заинтересован

ни в каком исходе дела. Этот беспристрастный наблюдатель в ходе этического анализа ситуации

повинуется чему-то вроде божественных заветов (в отличие от Давида Юма Адам Смит верил в

божественные заветы). Повинующийся божественным заветам бесстрастный наблюдатель

является критерием моральных действий.

Нет, между «Теорией нравственных чувств» и «Богатством народов» нет противоречий. Если бы

Адама Смита спросили, что сказал бы беспристрастный наблюдатель об организации

производства и разделении труда, я уверен, он бы сказал, что, по мнению беспристрастного

наблюдателя, общественной пользе лучше всего служат отношения обмена, которые я описал чуть

раньше. В любом случае этот вопрос вызвал немало споров среди экономистов, и моя точка зрения

может быть неверной, но я не очень ей дорожу.

Далее в главе Смит обсуждает, как возможность обмена способствует разделению труда, а затем

отклоняется от темы и пишет о разных способностях, присущих людям от природы, которые в

первой главе он упоминает как одну из причин разделения труда. Он пишет: «Различие между

самыми несхожими характерами, между ученым и простым уличным носильщиком, например,

создается, по-видимому, не столько природой, сколько привычкой, практикой и воспитанием»

(Smith, 1776,1:17; Смит, 2007, с. 78). Пропущу

194

ЛЕКЦИЯ 14

значительную часть текста. «Ученый по своему уму и способностям и вполовину не отличается

так от уличного носильщика, как дворовая собака от гончей, гончая от болонки или последняя от

овчарки».

Когда я задумываюсь о том, как сильно отличаюсь от Эйнштейна, я вовсе не уверен, что Смит

прав. Я не считаю, что гений Эйнштейна или Ньютона и других людей развился благодаря одним

лишь обстоятельствам их жизни и образованию, хотя, конечно, они тоже сыграли определенную

роль. Я бы не смог так долго работать преподавателем, если бы не верил, что образование иногда

бывает небесполезным.

Перейдем к третьей главе. Я считаю, что это одна из важнейших глав в истории политической

экономии, но пересказать ее можно чрезвычайно кратко. В сущности, содержание этой главы

заключено в ее названии: «Разделение труда ограничивается размерами рынка». Представьте себе

маленькую деревенскую общину, изолированную от остального мира. В ней нет смысла тратить

время на скрупулезное разделение труда или изобретать дорогие станки для обслуживания

широкого рынка. Для того чтобы воспользоваться преимуществами того, что мы сегодня называем

неделимостью оборудования, нужно иметь обширный рынок. Это важный момент. Я не

сомневаюсь, что классические экономисты XIX века считали это умозаключение очевидным и

всегда имели его в виду. Однако в XX веке, во времена моей молодости, в ig2O-i93O'C годы, среди

экономистов зазвучали дискуссии о природе фирмы, начавшиеся с публикации важнейшей статьи

Пьеро Сраффы в «Economic Journal» (1926). Дискуссий о понятии возрастающей отдачи (об

убывающей кривой предложения для фирмы) было бесконечно много. Многие экономисты,

например Маршалл, проявили потрясающую изобретательность, критикуя предположение Кур-но,

о котором мы будем говорить впоследствии. Однако все эти дискуссии шли совершенно вне

перспективы до появления Эллина Янга, великого американского профессора, возглавлявшего

экономический факультет Школы экономики с 1927 по 1929 год, до момента своей внезапной

смерти. Он был профессором Гарвардского университета.

Кто слышал об Эллине Янге? Очень немногие. Однако его влияние на американскую

экономическую теорию при жиз-

195

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ни было огромным. Чтобы это понять, достаточно прочесть введение в «Экономику

монополистической конкуренции» Чемберлина (Chamberlin, 1933)- -Инг издал очень немного работ и

не был популярен как лектор. Он делал в речи большие паузы, во время которых студенты выполняли

домашние задания. Но он был поистине великим человеком и написал одну из важнейших статей,

опубликованную в «Economic Journal». Эта статья содержала обращение Янга к членам Британской

экономической ассоциации, произнесенное незадолго до его смерти, которое называлось

«Возрастающая отдача и экономический прогресс» (Young, 1928). В ней говорилось о третьей главе

«Богатства народов». Янг обращал внимание аудитории на то, что важные примеры возрастающей

отдачи в современной обрабатывающей промышленности часто являются примерами дробления фирм.

Только подумайте об истории автомобильной промышленности, о первопроходцах того способа

передвижения, который позволяет нам стремительно перемещаться по воскресеньям и так затрудняет

передвижение по будням. Когда-то первопроходцы сами сначала собирали все необходимые детали, а

затем соединяли их. Сегодня же автомобильная промышленность насчитывает множество разных

фирм, причем каждая из них производит один-два компонента тех сложных устройств, на которых мы

ездим. И конечно, узкая теория фирмы (геометрическая теория происходящего внутри фирмы) не

демонстрирует возрастающую отдачу, которая наблюдается в обществе благодаря разделению труда.

Янг привлек к этому общее внимание и восстановил перспективу, о которой экономисты должны были

бы помнить сами, если они читали Адама Смита.

Третья глава продолжается дополнительными примерами, как размер рынка ограничивает разделение

труда. Я не буду подробно об этом рассказывать. В четвертой главе говорится «О происхождении и

употреблении денег», и хотя это весьма интересная и важная глава (особенно если вы изучаете теорию

денег Адама Смита), я ограничусь упоминанием о ней.

Пятая глава куда важнее. В ней говорится о различии между действительной и номинальной ценой

товаров; под номинальной ценой имеется в виду цена в деньгах. Вы помните, что изменение ценности

денег экономисты осознали еще несколько веков назад. Мы весьма несовершенно различаем

ig б

ЛЕКЦИЯ 14

реальную цену и цену в деньгах при помощи индексов, которые, как вы знаете, даже при самой

высокой точности содержат в себе элемент оценочности и приблизительности. Это, по сути, выборка, к

которой применимы все те оговорки, обычно применяемые к выборкам. Однако во времена Адама

Смита индексы еще не были изобретены. Первый намек на них прозвучал вскоре после его смерти, а в

обиход они вошли не раньше середины XIX века, так что Адам Смит в этой главе взял за меру

реальной цены, в противовес цене товаров в деньгах, цену товаров в труде со всеми сопутствующими

этому выбору ограничениями и со всеми спорами, которые возникли вокруг него во времена класси-

ческой экономической теории Рикардо. Рикардо предлагал измерять реальную цену товаров

количеством затраченного на их произведение труда. Адам Смит же предлагал измерять реальную

цену благ количеством труда, необходимого для их приобретения. Как подчеркивал сам Рикардо,

разница между этими двумя подходами огромна. Но это эзотерическая тема для беседы, я не хочу

сейчас отвлекаться на нее. Мы вернемся к ней, когда дойдем до Рикардо. Сейчас я привлек ваше

внимание к тому, какое место тема реальной цены и труда занимает в рассуждениях Адама Смита.

Гораздо важнее рассказать немного о теории ценности и распределения Смита, так что перейдем к

шестой главе «Богатства народов». Оставив позади главное достижение первой книги (доказательство

важности рынка и его связи с разделением труда), Адам Смит переходит к рассказу «О составных

частях цены товаров». Будьте очень внимательны, читая эту главу, потому что она открывается описа-

нием примитивных условий существования человека:

В обществе первобытном и малоразвитом, предшествовавшем накоплению капиталов и обращению земли в

частную собственность, соотношение между количеством труда, необходимым для приобретения разных

предметов, было, по-видимому, единственным основанием, которое могло служить руководством для обмена.

Далее идет знаменитый пример с бобром и оленем.

Например, если у охотничьего народа обычно приходится затратить вдвое больше труда, для того чтобы убить

бобра,

197

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

чем на то, чтобы убить оленя, один бобр будет обмениваться на двух оленей, или будет иметь стоимость

двух оленей (Smith, 1776,1:49; Смит, 2007, с. 103)-

Надеюсь, это для всех очевидно. Если в экономике единственным редким фактором является

неквалифицированный труд, то соотношение количества затраченного труда является ключом к тому,

что Адам Смит называет природной, хотя должен бы называть нормальной, ценой. Те, кто любят

геометрические иллюстрации, легко нарисуют график. Если изобразить количество труда,

необходимое, чтобы убить бобра, на одной оси, а количество труда, необходимое, чтобы убить оленя,

на другой, а потом соединить эти две точки на разных осях прямой линией, вы получите про-

изводственную функцию, а там, где она пересекается с кривой безразличия, вы получите одинаковую

цену.

Затем Адам Смит обсуждает разную степень мастерства. Он считает, что в развитом обществе особо

искусный или тяжелый труд должен цениться выше. Небрежно обойдясь с этой проблемой, Адам

Смит, безусловно, не решил ее, но мы пойдем дальше.

При таком положении вещей весь продукт труда принадлежит работнику, и количество труда, обыкновенно

затрачиваемого на приобретение или производство какого-нибудь товара, представляет единственное

условие, определяющее количество труда, которое может быть куплено, приобретено в распоряжение или

обменено на него (ibid.; там же).

Далее Смит рассматривает развитое общество, в котором реальный капитал накоплен в той или иной

форме: потребительских благ, станков или другого, а земля обращена в собственность, а затем он

переключается на определение ценности через издержки производства, теорию естественной цены:

«Только в руках частных лиц начинают накапливаться капиталы, причем некоторые из них стремятся

использовать их, чтобы занять работой трудолюбивых людей, которых они снабжают материалами и

средствами существования в расчете получить выгоду на продаже продуктов их труда или на том, что

эти работники прибавили к стоимости обрабатываемых материалов» (ibid.; там же). У обладателя

капитала при этом «не было бы никакого интереса

198

ЛЕКЦИЯ 14

нанимать этих рабочих, если бы он не мог рассчитывать получить от продажи изготовленных ими

произведений что-нибудь сверх суммы, достаточной лишь на возмещение его капитала», то есть речь

идет о получении прибыли.

4, С тех пор как вся земля в той или иной стране превратилась в частную собственность

(а значит, стала редким благом),

землевладельцы, подобно всем другим людям, хотят пожинать там, где не сеяли, и начинают требовать

ренту даже за естественные плоды земли. . Эта часть, или цена этой части, составляет земельную ренту, и

эта рента образует третью составную часть цены большей части товаров (ibid., 1:51; там же, с. 105).

Я как-то упоминал, как только Адам Смит углубляется в теорию, он перестает отстаивать конкретные

интересы конкретного класса людей. Этот отрывок, как мне кажется, демонстрирует это как нельзя

лучше. Смит далее развивает свою мысль. Он разделяет выручку и прибыль простых фермеров и

выделяет в выручке элемент вознаграждения за их труд, равно как элемент вознаграждения за

использованный ими капитал и т.д. Повторюсь, каждую из этих глав вы должны внимательно прочесть.

В седьмой главе не говорится о реальных или номинальных ценах товаров (с этой проблемой Смит уже

разделался, не имея себе в помощь даже индексов), в ней говорится «О естественной и рыночной цене

товаров». В прошлой главе Смит начал объяснять, что такое естественная цена товаров, и продолжает

так:

Если цена какого-либо товара соответствует тому, что необходимо для оплаты в соответствии с их

естественными нормами земельной ренты, заработной платы и прибыли на капитал, затраченный при

добыче, обработке и доставке его на рынок

(намек на будущую теорию распределения),

товар этот продается по его естественной цене. Товар в таком случае продан за столько, сколько он стоит, т.

е. сколько он

199

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

обошелся тому лицу, которое доставило его на рынок (ibid., 1:57; там же, с. юд).

Однако цены не всегда находятся на естественном уровне, и остаток главы посвящен описанию, как

фактические рыночные цены отличаются от естественных, или нормальных, цен, и следствиям этих

отличий.

Рыночная цена каждого отдельного товара определяется отношением между количеством, фактически

доставленным на рынок, и спросом на него со стороны готовых уплатить его естественную цену (ibid., 1:58; там

же, с. по).

Смит разделяет спрос на рынке, который зависит от дохода людей, и то, что он называет абсолютным

спросом:

Про очень бедного человека можно сказать, что он предъявляет спрос на карету с шестеркой лошадей; он желает

иметь ее, но его спрос не является действительным спросом, ибо товар не может быть доставлен на рынок для его

удовлетворения (ibid.; там же).

Затем он объясняет, что происходит, когда рыночный спрос приводит к установлению цены,

превышающей естественную цену, вследствие конкурентной среды. Увидев необычно высокую норму

прибыли, люди устремятся в данную сферу производства, и это движение будет продолжаться до тех

пор, пока увеличение предложения по сравнению со спросом не снизит цены до нормального уровня. И

наоборот, если состояние спроса таково, что рыночная цена товара ниже естественной, то некоторые

люди откажутся от производства этого товара, новые поступления его сократятся и, соответственно,

предложение со временем уменьшится, так что рыночная цена поднимется до конкурентного уровня

нормальной цены. Достаточно о седьмой главе.

В восьмой главе говорится «О заработной плате». Примерно до середины эта глава сильно запутана.

Смит пишет, что оплата труда стремится к уровню прожиточного минимума. Он объясняет этот факт

слабостью рабочих, поодиночке противостоящих сильным работодателям, которые официально могут

не состоять ни в каких соглашениях, но, по мнению Адама Смита, всегда состоят в молчаливом

соглашении, чтобы удерживать зарплаты на низком уровне. Он говорит:

2ОО

ЛЕКЦИЯ 14

Нам редко приходится слышать о соглашениях хозяев, зато часто мы слышим о соглашениях рабочих. Но те,

которые на этом основании воображают, что хозяева редко вступают в соглашения, совершенно не знают ни

жизни, ни данного предмета. Хозяева всегда и повсеместно находятся в своего рода молчаливой, но постоянной и

единообразной стачке, чтобы не повышать заработную плату рабочих выше ее существующего размера.

Нарушение этого соглашения повсюду признается в высшей степени неблаговидным делом, и виновный в нем

предприниматель навлекает на себя упреки со стороны своих соседей и товарищей. Мы, правда, редко слышим о

таких соглашениях, но только потому, что они представляют собой обычное и, можно сказать, естественное

состояние вещей, о котором не говорят (ibid., 1:68-69; там же, с. ug-iao).

• Адам Смит рассуждает об этом очень подробно, однако затем возвращается к теме предложения и

говорит, что, конечно, хозяева не могут понижать заработную плату ниже прожиточного минимума,

учитывая климат и привычки людей: «Человек всегда должен иметь возможность существовать своим

трудом, и его заработная плата, по меньшей мере, должна быть достаточной для его существования. В

большинстве случаев она должна даже несколько превышать этот уровень; в противном случае ему

было бы невозможно содержать семью» (ibid., 1:69; там же, с. 120). Смит отмечает, что половина детей

умирает, не достигнув зрелости, так что минимальная зарплата должна учитывать и этот факт.

Однако затем Смит внезапно переключается на другую тему (в конце концов «Богатство народов»

является эмпирическим трудом в той же степени, что и теоретическим) и отмечает, что в его родной

стране зарплаты не соответствуют уровню прожиточного минимума. В разных частях страны, пишет

Смит, зарплаты различаются: в одних местах они очень низки, а в других немного выше. В других же

странах они могут быть сильно выше или ниже прожиточного минимума, что приводит к ужасным

ситуациям. И Смит объявляет причину этого:

Когда в данной стране постоянно возрастает спрос на тех, кто живет заработной платой. . когда каждый год дает

занятие большему числу лиц, чем было занято в предыдущем году, рабочим не приходится вступать в соглашения

для повышения заработной платы. Недостаток рабочих рук вызывает конкуренцию между хозяевами, которые,

чтобы заполучить рабо-

2О1

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

чих, предлагают один больше другого и таким образом сами нарушают естественное соглашение хозяев не

увеличивать заработную плату (ibid., p. к/о; там же, с. ш).

В странах, где происходит такой рост, Смит обещает человечеству весьма радужные перспективы, в

отличие от крайне безрадостных перспектив в странах, где роста не происходит. Он пишет:

Не размеры национального богатства

(под национальным богатством в данном случае он имеет в виду национальный капитал, а не

заработную плату на душу населения),

а его постоянное возрастание вызывает увеличение заработной платы за труд (ibid., 1:73; там же, с. 122).

Смит приводит в пример Америку, где даже в те дни зарплаты значительно превышали прожиточный

минимум. Он обсуждает другие страны и описывает ужасающие условия жизни в стране, находящейся

в состоянии застоя. Такой страной, как считает Смит, раньше был Китай, который

долгое время был одной из самых богатых, т. е. наиболее плодородных, лучше всего обрабатываемых,

наиболее трудолюбивых и самых населенных стран мира. Однако он оставался продолжительное время в

состоянии застоя (ibid., 1:83; там же, с. 123-124)-

А далее Смит описывает чудовищные условия жизни рабочего класса, в частности в окрестностях

Кантона, где никогда не бывал; свои знания об этой местности он почерпнул из разных книг. Он

приводит в пример Бенгалию, которая тогда находилась в состоянии гражданского хаоса и где люди

жили на прежние накопления. Запасы капитала в ней постепенно сокращались. Не стану зачитывать

описание Бенгалии, но это описание страны в состоянии упадка.

Таким образом, сравнив Соединенные Штаты Америки, окрестности Кантона и Бенгалию в качестве

примеров прогрессирующего государства, застойного государства и государства в состоянии упадка,

Адам Смит пишет свои знаменитые строки:

2О2

ЛЕКЦИЯ 14

Следует, пожалуй, отметить, что положение рабочих, этой главной массы народа, становится, по-видимому,

наиболее счастливым и благоприятным скорее при прогрессирующем состоянии общества, когда оно идет

вперед, в направлении дальнейшего обогащения, чем когда оно приобрело уже всевозможные богатства.

Положение рабочих тяжело при стационарном состоянии общества и плачевно при упадке его.

Прогрессирующее состояние общества означает в действительности радость и изобилие для всех его

классов, неподвижное состояние общества лишено радости, а регрессирующее полно печали (ibid., 1:100;

там же, с. 132).

Смит выбирает довольно мягкие выражения. Он продолжает в том же духе—глава «О заработной

плате» весьма длинна.

Об оставшихся частях первой книги я расскажу довольно быстро. Девятая глава называется «О

прибыли на капитал». Достаточно упомянуть, что Смит считает, будто «повышение или уменьшение

прибыли на капитал зависит от тех же причин, которые вызывают изменение заработной платы за

труд,— от возрастания или уменьшения богатства общества» (ibid., 1:89; там же, с. 137)- Однако по

мере возрастания богатства, пишет Смит, норма прибыли в прогрессирующем обществе понижается.

Смит считал (и был совершенно прав!), что норма прибыли со времен Средневековья понизилась. Я так

кратко упоминаю это только потому, что нам еще предстоит обсуждение крайне сложной теории

прибыли Рикардо, которая противоречит изложенному Смитом в главе «О прибыли на капитал».

Несмотря на то что пишут авторы дешевых учебников по истории экономической мысли, Смит вовсе

не поддерживал купцов и промышленников. В последнем абзаце девятой главы говорится:

Наши купцы и владельцы мануфактур жалуются на вредные последствия высокой заработной платы,

повышающей цены и потому уменьшающей сбыт их товаров внутри страны и

'• за границей. Но они ничего не говорят о вредных последствиях высоких прибылей. Они хранят молчание

относительно губительных результатов собственных барышей, жалуясь лишь

( на то, что выгодно для других людей (ibid., 1:100; там же, с. 147)-

Этот текст не мог быть написан проплаченным агентом восходящей буржуазии. Иногда, для того

чтобы установить истину, нужно вернуться к исходному тексту.

203

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Десятая глава рассказывает «О заработной плате и прибыли при различных применениях труда и

капитала». В некотором смысле эта глава устояла против критики лучше любой другой главы

«Богатства народов». Вы все знаете, что во время вводного курса экономики вы представляете

ситуацию, в которой труд и капитал совершенно мобильны, и, соответственно, нормы зарплаты и

прибыли одинаковы во всех отраслях промышленности. Затем вам демонстрируют, что

существуют различия в степени мастерства и риска, а также другие обстоятельства, помимо

зарабатывания зарплаты или прибыли. Вам объясняют, что в конкурентном обществе есть

тенденция к выравниванию чистых преимуществ, если условия достаточно равны. А дальше, как

это делает Адам Смит во второй половине десятой главы, вам рассказывают о последствиях

монополистических ограничений в отношении движения труда и капитала. Не стану оскорблять

продвинутую аудиторию дальнейшими рассуждениями на эту тему, хотя многие замечания Смита

просто восхитительны. Он объясняет сравнительно низкое вознаграждение среднестатистического

адвоката чрезмерно высоким мнением людей о своих способностях. Из-за того что королевский

адвокат получает большое вознаграждение, многие люди, за всю жизнь не выручившие и ста

фунтов, защищая дело в суде самой низшей инстанции, рвутся заниматься юриспруденцией.

Потом они время от времени что-то пописывают, влача не слишком обеспеченное существование,

потому что переоценили свои способности в этой области. Смит рассуждает об этом и о многом

другом.

Наконец мы добрались до одиннадцатой главы, «Земельная рента». К этой теме мы еще вернемся,

когда будем изучать Рикардо. Адам Смит очень подробно пишет о земельной ренте, причем

использует превосходный исторический материал в описательной части. Однако ренту он рассма-

тривает как составную часть цены, поэтому когда умирающий Давид Юм получил первое издание

«Богатства народов», он взял ручку и написал: «Браво, мистер Смит. Вы проделали превосходную

работу. Если бы мы могли встретиться, я бы хотел обсудить с вами некоторые мелкие детали.

Склонен считать, что рента является следствием цены,

204

ЛЕКЦИЯ 14

а не ее причиной»1. В своей длинной главе о ренте Адам Смит говорит, что рента несколько

отличается от зарплаты и прибыли, поскольку в данном случае отсутствует переменная функция

предложения. Однако с этим мы тоже разберемся, когда дойдем до классических экономистов.

Вот и все, что я хотел рассказать о первой книге «Богатства народов». В следующей лекции мы

займемся второй книгой, а также обсудим экономическую политику Адама Смита.

1. Роббинс пересказывает письмо Юма Смиту от i апреля 1776 г., воспроизведенное в: Hume (1955- РР- 216-217).


Лекция 15

«Богатство народов»: аналитическая часть (lll) —

экономическая политика (l)

РЕКОМЕНДУЮ вам книгу профессора Сэмюэла Холлан-дера об Адаме Смите (Hollander,

1973)- Холландер —один из наших самых выдающихся выпускников. Я читаю сейчас его недавно

изданную книгу о Рикардо, и она заставляет меня жалеть о том, что вы вынуждены слушать меня, а не

профессора Холландера. Он превосходит всех прежних историков экономической мысли, особенно в

своей работе о Рикардо

но и его

(Hollander, 1979)»

книга об Адаме Смите очень хороша. В любом случае

я рекомендую всем, чьей специальностью является экономическая теория, прочесть его книги.

Рассказывая о Смите, он дает обширный исторический контекст, а в его книге о Рикардо, хотя она

достаточно сложно читается и в ней 679 страниц, есть главы, которые заставляют нас увидеть Рикардо

другими глазами.

На прошлой лекции я закончил весьма неадекватный пересказ первой книги «Богатства народов».

Теперь я хочу перейти ко второй, и рассказ о ней будет уже не таким длинным. Вторая книга

озаглавлена «О природе капитала, его накоплении и применении», и в истории экономической мысли

она так же важна, как и первая. Она открывается введением, в котором говорится, что разделение труда

зависит от накопления и применения капитала, который мы в современных терминах должны называть

реальным капиталом. Смит объясняет, что «должен быть запас продуктов различного рода,

достаточный для содержания и снабжения <человека, участвующего в разделении труда> необхо-

димыми для работы материалами и орудиями, по крайней мере до того момента, пока не будут

осуществлены обе эти операции» (Smith, 1776,1:258; Смит, 2007, с. 289).

2Об

ЛЕКЦИЯ 15

Смит перечисляет, чему будут посвящаться различные главы второй книги. В первой главе он

описывает разные виды капитала, что важно, поскольку в этом описании говорится о различии между

оборотным капиталом и капиталом основным, которое не является проблемой с точки зрения

отдельной фирмы, но ошибочно, или вводит в заблуждение, если смотреть с точки зрения экономики в

целом. Согласно этому различию, оборотный капитал — это такой капитал, который приносит

прибыль, будучи проданным, а основной капитал представляет собой что-то вроде станка или здания

фабрики: он способствует производству, но необязательно бывает продан.

Такую классификацию используют в каждодневном общении директора фирм, и подобное

разграничение видов капитала весьма полезно держать в голове любому руководителю фирмы. Но, как

всем нам понятно, эта классификация не подходит для общества в целом, поскольку полностью зависит

от случайной степени интегрированности производства. При вертикальной интеграции всевозможные

предметы передаются с одной стадии обработки на другую и не дают прибыли, если только им не

придают внутрифирменные цены, как принято при современном менеджменте. Но интегрированная

отрасль промышленности приносит прибыль, которую Адам Смит рассматривает как прибыль от

оборотного капитала, только в том случае, когда интеграция закончена и продукт, переживающий

различные перемены по мере своего перехода от ранней стадии интеграции к ее поздней стадии, яв-

ляется, согласно этому определению, основным.

Поэтому экономисты не слишком активно пользовались определением Адама Смита. Вместо этого они

ставили любое различие между основным и оборотным капиталом в зависимость от

продолжительности жизни рассматриваемого капитала. Это вопрос семантический, а не фундаменталь-

ный, но о нем важно помнить, чтобы не запутаться, читая великих авторов прошлого.

Во второй главе говорится о деньгах. Адам Смит рассматривает деньги как часть национального

капитала и рассуждает об издержках по их поддержанию. Не думаю, что это важно для того, что мы

сейчас проходим. Мы вернемся к рассуждениям Смита о деньгах, когда я дойду до некоторых споров

классических экономистов XIX века.

207

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

На третьей главе мы остановимся подробнее. Она называется «О накоплении капитала, или о труде

производительном или непроизводительном». В этой главе Смит использует ту же терминологию, что

и физиократы. Однако если физиократы называли производительным трудом только сельское

хозяйство и иногда добывающую промышленность, Адам Смит говорит о производительности совсем

в другом смысле. Зачитаю первое предложение этой главы: «Один вид труда увеличивает стоимость

предмета, к которому прилагается, другой вид труда не производит такого действия. Первый,

поскольку он производит некоторую стоимость, может быть назван производительным трудом, второй

—непроизводительным» (ibid., 1:313; там же, с. 338).

В этом есть определенный аналитический смысл: Смит различает потребительскую услугу, которая

сгорает в момент своего производства, хотя может быть вознаграждена, и инвестицию, будь то

инвестиция в материальные объекты или человеческий капитал (образование, как писали классические

экономисты). Предположительно, классические экономисты считали, что лекции не сгорают в момент

прочтения. Я читаю лекции почти шестьдесят лет и не уверен, что согласен с ними.

Затем следует комичный абзац, который я должен вам прочесть, потому что это один из наиболее

знаменитых отрывков из второй книги «Богатства народов»:

Труд некоторых самых уважаемых сословий общества, подобно труду домашних слуг, не производит никакой

стоимости, не закрепляется и не реализуется ни в каком длительно существующем предмете или товаре, могущем

быть проданным, который продолжал бы существовать и по прекращении труда и за который можно было бы

получить потом равное количество труда. Например, государь со всеми судебными чиновниками и офицерами,

вся армия и флот представляют собою непроизводительных работников. Они являются слугами общества и

содержатся на часть годового продукта труда остального населения. Их деятельность, как бы почетна, полезна

или необходима она ни была, не производит решительно ничего, за что потом можно было бы получить равное

количество услуг (ibid., 1:314; там же, с. 339)-

(Я в этом не уверен.)

208

ЛЕКЦИЯ 1 5

К одному и тому же классу должны быть отнесены некоторые самые серьезные и важные и некоторые самые

легкомысленные профессии: священники, юристы, врачи, писатели всякого рода, актеры, паяцы, музыканты,

оперные певцы, танцовщики и пр. Труд самого последнего из этих людей обладает известной стоимостью,

определяемой теми же правилами, которые определяют стоимость всякого иного вида труда, но труд даже самой

благородной и самой полезной из этих профессий не производит ничего, на что можно было бы потом купить или

достать одинаковое количество труда. Подобно декламации актера, речи оратора или мелодии музыканта, их труд

исчезает в момент его выполнения (ibid.; там же, с.34°)-

Вот оно. Маркс принял это разделение, и (я так понимаю) оно до сих пор отражается в некоторых

статистических данных в России.

Далее Смит обсуждает соотношение между определенным производительным и непроизводительным

трудом. Это рассуждение приводит его к предположению, что производительный труд производит

капитал, в том или ином смысле, а непроизводительный труд, хотя и может принести потребительское

вознаграждение тем, кто им пользуется, не может произвести капитала. Сделав это предположение,

Смит довольно подробно размышляет об образовании капитала: «Капиталы возрастают в результате

бережливости и уменьшаются вследствие мотовства и неблагоразумия».

Все, что какое-либо лицо сберегает из своего дохода, оно добавляет к своему капиталу; оно или затрачивает это

сбережение на содержание добавочного количества производительных рабочих, или дает возможность сделать это

кому-нибудь другому, ссужая ему это сбережение под проценты, т.е. за долю прибыли. Подобно тому как капитал

отдельного лица может увеличиваться только на ту сумму, какую оно сберегает из своего годового дохода или

прибыли, так и капитал всего общества, равный общему капиталу всех отдельных личностей, составляющих его,

может быть увеличен таким же путем (ibid., 1:320; там же, с. 345)-

Подобный подход не учитывает принудительных сбережений, которые наблюдаются, например, в

начале инфляции, или при других аналогичных денежных осложнениях.

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Однако затем Смит убеждает читателей, что сбережение денег не означает сокращение трудовой

занятости; вот его знаменитые строки:

То, что сберегается в течение года, потребляется столь же регулярно, как и то, что ежегодно расходуется, и

притом в продолжение почти того же времени, но потребляется оно совсем другого рода людьми. Доля дохода

богатого человека, расходуемая им в течение года, в большинстве случаев потребляется праздными гостями и

домашними слугами, которые ничего не отдают взамен своего потребления. Доля его дохода, ежегодно

сберегаемая им, поскольку она в целях получения прибыли немедленно употребляется в дело как капитал,

потребляется таким же образом и почти в то же время, но людьми иного рода — сельскохозяйственными

рабочими, промышленными рабочими и ремесленниками, которые воспроизводят с некоторой прибылью

стоимость своего годового потребления (ibid.; там же, с. 345~34б)-

Это судьбоносное предложение совершенно не учитывает, что скорость обращения денег может

быть разной, как и стремление к накоплению металлических денег. Как совершенно справедливо

писал Кейнс (и многие другие), при условии, что количество денег, металлических или бумажных,

в обществе постоянно, попытки накапливать деньги влияют только на объем производства и

занятости, но не уменьшают количества денег, накапливаемых в обществе. Они влияют только на

скорость обращения денег. Однако это очень важно: это один из способов частично объяснить

колебания торговли и занятости.

Это замечание Адама Смита позаимствовали многие классические экономисты. Дальнейшее

развитие оно нашло в знаменитом, хотя и неверно названном законе Сэя. Жан Батист Сэй был

выдающимся французским экономистом, который популяризировал Адама Смита и переложил его

книгу на французский манер. Формулировка: «Совокупное предложение должно всегда быть

равно совокупному спросу»,— на современном экономическом жаргоне известна как «закон Сэя».

И многие экономисты, крупные и мелкие, сделали себе репутацию, объясняя, почему закон Сэя

работает не всегда.

Если вы прочтете статью профессора Баумоля (Baumol, 1977) в недавнем выпуске «Economica»

(кажется, номер 68)

ЛЕКЦИЯ 1 5

о восьми толкованиях закона Жана Батиста Сэя, вы поймете, что Сэй осознавал возможность

накопления денег и все остальные возможности. Так что несправедливо обвинять Сэя в

совершении ошибок, которые были свойственны еще Джеймсу Миллю. Эти же ошибочные

суждения звучали и у Рикардо, например, он результативно прибегал к ним, споря с Мальтусом о

депрессии. Но факт остается фактом: дурная слава крепка. Вероятно, закон Сэя так и останется

законом Сэя, хотя история экономической мысли показывает, что Сэй виноват не больше

остальных.

Оставшаяся часть книги посвящена рассуждениям о том, как общество выигрывает от накопления

капитала. Она также рассказывает, чем отдельные лица отличаются от правительств. Адам Смит,

показывая себя отчасти марксистом, считает, что отдельные граждане склонны делать сбережения

на будущее, но при этом полагает крайне маловероятным, что такие сбережения склонны делать

власти. Напротив, пишет он, правительства всегда тратят больше, чем зарабатывают, и, если бы

они только перестали вмешиваться в дела частных граждан, можно было бы не волноваться о

накоплении капитала. И Адам Смит, и Юм, хотя в их времена национальный долг был крайне

невелик, были крайне обеспокоены расточительством правительств. И Смит, и Юм осуждали это

расточительство в самых недвусмысленных выражениях.

Четвертая глава, «О капитале, ссужаемом под проценты», интересна, но она не содержит новых

идей.

В третьей книге Смит предполагает, что государственная политика исказила «естественное

развитие благосостояния», и размышляет о «препятствиях развитию земледелия в древней Европе

после падения Римской империи». В третьей главе он обсуждает «Возникновение и развитие

городов после падения Римской империи», в четвертой — говорится о взаимоотношениях города и

деревни в условиях политики, принятой государством. Это все, что я хотел рассказать о третьей

книге «Богатства народов».

В четвертой книге Смит рассказывает «О системах политической экономии». Во введении он

предлагает читателю новый взгляд на политическую экономию. Первую, вторую и третью книги

можно считать аналитическими, хотя в третьей книге есть один полемический отрывок. Однако

211

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

четвертая книга, «О системах политической экономии», полемическая. Смит пишет:

Политическая экономия, рассматриваемая как отрасль знания, необходимая государственному деятелю или

законодателю, ставит перед собой две задачи: во-первых, обеспечить народу обильный доход или средства

существования, а точнее, обеспечить ему возможность добывать себе их; во-вторых, доставлять государству или

обществу доход, достаточный для общественных потребностей. Она ставит себе целью обогащение как народа,

так и государя (Smith, 1776,1:395; Смит, 2007, с. 419)-

Он добавляет:

Различный характер развития благосостояния в разные периоды у разных народов породил две неодинаковые

системы политической экономии по вопросу о способах обогащения народа. Одна может быть названа

коммерческой

(в дальнейшем он назовет эту систему меркантилистской или меркантильной),

а другая — системой земледелия. Я попытаюсь с доступной мне полнотой и отчетливостью изложить обе эти

системы, причем начну с коммерческой (ibid.; там же).

Коммерческой системе посвящается остаток первой и существенная часть второй главы. Не стану

подробно о ней рассказывать. Хотя эти главы имеют огромную ценность для историков, так как

показывают, как Адам Смит оценивал исторические случаи вмешательства в экономику и

введения государственного регулирования, к нашим лекциям они имеют мало отношения.

Глава первая, в которой говорится о «Принципах коммерческой, или меркантилистической,

системы», направлена против идеи о том, что богатство заключается в деньгах, золоте и

серебре,—распространенном мнении, которое естественным образом вытекает из двойной

функции денег как торгового инструмента. Смит не согласен с меркантилистской, или

коммерческой, системой, которая требует, чтобы целью торговой политики было обеспечение

постоянного притока драгоценных металлов в страну. Смит считает, что страны, в которых нет

собственных золотых и серебря-

212

ЛЕКЦИЯ 15

ных рудников, должны получать золото и серебро из других стран так же, как страны, в которых

нет своих виноградников, должны импортировать вино. Он полагается на гипотезу движения

металлических денег, так прекрасно развитую Юмом. Адам Смит, должно быть, был знаком с

опровержением Юма, хотя он не упоминает о нем в «Богатстве народов», что довольно странно и

непонятно. В любом случае в данном конкретном случае мысль Смита уступает мнению Юма. Во

второй главе обсуждаются ограничения на импорт определенных товаров. Смит считает, что они

должны зависеть от интересов разных производителей, и прибегает к довольно шатким

аргументам относительно сумм, затрачиваемых на внешнюю и внутреннюю торговлю. Эта мысль

приводит к его знаменитым замечаниям о «невидимой руке», которые я зачитаю вслух, потому что

каждый должен их знать:

...годовой доход любого общества всегда в точности равен меновой стоимости всего годового продукта его труда

или, вернее, именно и представляет собой эту меновую стоимость. И поскольку каждый отдельный человек

старается по возможности употреблять свой капитал на поддержку отечественной промышленности и так

направлять эту промышленность, чтобы продукт ее обладал наибольшей стоимостью, постольку он обязательно

содействует тому, чтобы годовой доход общества был максимально велик. Разумеется, обычно он не собирается

содействовать общественной пользе и не сознает, насколько он содействует ей. Предпочитая оказывать

поддержку отечественному производству, а не иностранному, он имеет в виду

(ранее в этой же главе Смит писал, что отечественная промышленность часто бывает более

производительна, чем зарубежная, утверждение весьма спорное, если применять его к конкретным

историческим обстоятельствам)

лишь собственный интерес, осуществляя это производство таким образом, чтобы его продукт обладал

максимальной стоимостью, он преследует лишь свою выгоду, причем в этом случае, как и во многих других, он

«невидимой рукой» направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения; при этом общество не

всегда страдает от того, что эта цель не входила в его намерения. Преследуя собственные интересы, он часто

более действительным образом служит инте-

213

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ресам общества, чем когда сознательно стремится делать это. Мне ни разу не приходилось слышать

(и это говорит апологет буржуазии!),

чтобы много хорошего было сделано теми, которые делали вид, что ведут торговлю ради блага общества.

Впрочем, подобные претензии не обычны среди купцов, и немного надо слов, чтобы уговорить их отказаться от

них (ibid., 1:421; там же, с. 442~443)'

Затем Смит пишет, что

Государственный деятель, который попытался бы давать частным лицам указания, как они должны употреблять

свои капиталы, обременил бы себя совершенно излишней заботой, а также присвоил бы себе власть, которую

нельзя без ущерба доверить не только какому-либо лицу, но и какому бы то ни было совету или учреждению и

которая ни в чьих руках не оказалась бы столь опасной, как в руках человека, настолько безумного и

самонадеянного, чтобы вообразить себя способным использовать эту власть (ibid.; там же).

Этот отрывок всегда цитируют описывающие Адама Смита как сторонника крайней политики laissez-

faire. Конечно, в отрыве от контекста он звучит именно так, но продолжив чтение, вы обнаружите, что

Смит приписывает государству множество функций, и это коренным образом отличает его от тех, кто

считает политику laissez-faire догмой. В следующей лекции мы подробнее обсудим это. О

процитированном отрывке скажу только то, что уже сказал: с аналитической точки зрения, идея о

«невидимой руке», направляющей людей инвестировать деньги в отечественную промышленность до

тех пор, пока им не станет выгодней делать инвестиции в зарубежную промышленность, не слишком

убедительна, хотя похоже, что сам Адам Смит в нее верил. Его похвалы «невидимой руке»,

управляющей эгоизмом без поддержки монополистических ограничений того или иного рода, звучали

бы лучше, выбери он другой пример. Но я углубился в эзотерику. Перейдем к тому, что Смит пишет о

физиократах. В «Богатстве народов» множество глав, посвященных меркантилистской системе, и всего

одна глава о физиократии. Однако реакция Смита на физиократию крайне интересна и заслуживает

некоторого внимания.

214

ЛЕКЦИЯ 15

Я уже подготовил вас к главе о физиократии, когда прочел Смитову довольно презрительную оценку

Кольбера, трудяги, который очень эффективно вел счета, но недостаточно эффективно, по мнению

Адама Смита, управлял делами великой страны, поскольку посвящал все внимание развитию

промышленности в ущерб сельскому хозяйству. Смит продолжает так: «Если палка слишком перегнута

в одну сторону, для выпрямления ее следует настолько же перегнуть в другую сторону» (ibid., 2:162;

там же, с. 626).

Юм был сильно разочарован во французских философах (я цитировал вам отрывок, где он называет их

самыми большими фантазерами), но Адама Смита они скорее привлекали. Он пишет:

Французские философы, предложившие систему, которая представляет земледелие единственным источником

дохода и богатства каждой страны, усвоили мудрость этой пословицы. Если в плане Кольбера промышленность

городов была, несомненно, переоценена в сравнении с земледелием, то в их системе она так же недооценивается

(ibid.; там же).

Далее Смит описывает философскую систему физиократов, которую я уже пытался вам изложить. Он

упоминает Экономическую таблицу, к которой относился с достаточным уважением. Он называет

систему Кенэ «либеральной и великодушной теорией» (ibid., 2:170; там же, с. 6зз)> но считает, что

«главная ошибка этой теории состоит в изображении класса ремесленников, мануфактуристов и купцов

как совершенно бесплодного и непроизводительного» (ibid., 2:172; там же, с. 636). По мнению Смита,

следующие наблюдения могут доказать некорректность такого взгляда:

Этот класс, как признается, воспроизводит ежегодно стоимость собственного годового потребления и

сохраняет тот запас или капитал, который содержит его и дает ему занятие.

Уже в силу одного этого название бесплодного и непроизводительного совершенно не правильно

применено к нему. Мы ведь не назовем брак бесплодным или непроизводительным, если он принес только сына и

дочь, заменяющих отца и мать и не увеличивал число особей человеческого рода, а только поддерживал его на

прежнем уровне...

Ввиду этого неверно рассматривать ремесленников, мануфактуристов и купцов в таком же свете, как

домашнюю прислугу. Труд домашней прислуги

215

(а также труд монарха, добавлю я)

не продолжает существования фонда, который содержит ее и дает ей занятие. Она содержится и получает занятие

исключительно за счет своих хозяев, и работа, которую она выполняет, не того рода, чтобы возместить издержки.

Работа эта состоит в услугах, следы которых исчезают в самый момент выполнения их; она не овеществляется

или не реализуется в каком-либо могущем быть проданным товаре, который мог бы возместить стоимость ее

заработной платы и содержания (ibid., 2:173; там же, с. 636).

На предыдущей странице Смит позволяет себе небольшую насмешку над Кенэ: я зачитаю ее,

поскольку она демонстрирует собственное, весьма эклектическое, отношение Адама Смита к

устройству общества и возможности его контролировать. Он пишет:

Некоторые врачи-доктринеры воображали, по-видимому, что здоровье тела может быть сохранено только при

соблюдении определенной диеты и упражнений, причем всякое малейшее нарушение должно вести к какому-либо

заболеванию или расстройству, причем серьезность их соответствует серьезности этого нарушения. Однако опыт,

как кажется, свидетельствует, что человеческое тело часто остается, по крайней мере по видимости, в самом

отличном состоянии здоровья при самых разнообразных режимах, даже при таких, которые обычно считаются

далеко не здоровыми. . Кенэ, который сам был врачом, врачом-теоретиком, держался того же взгляда отно-

сительно политического организма и воображал, что он может благоденствовать и процветать только при

соблюдении определенного режима, режима полной свободы и совершенного правосудия (ibid., 2:172; там же, с.

635)-

Несколькими предложениями позже он пишет:

Если бы нация не могла преуспевать, не пользуясь полной свободой и совершенным правосудием, на всем свете

не нашлось бы нации, которая когда-либо могла бы процветать. Но мудрая природа, к счастью, позаботилась о

том, чтобы заложить в политическом организме достаточно средств для исправления многих вредных

последствий безумия и несправедливости человека, совсем так, как она сделала это с физическим организмом

человека для исправления последствий его неосторожности и невыдержанности (ibid.; там же, с. 636).

21б

ЛЕКЦИЯ 15

Затем Смит хвалит систему физиократов. Он пишет о сельскохозяйственной системе:

И все же изложенная теория при всех ее несовершенствах, пожалуй, ближе всего подходит к истине, чем какая-

либо другая теория политической экономии, до сих пор опубликованная. Ввиду этого она вполне заслуживает

внимания каждого, желающего исследовать принципы этой весьма важной науки (ibid., 2:176; там же, с. 639)-

Отчего же Адам Смит хвалил физиократов, а Юм порицал их, всех, за исключением Тюрго? Адам

Смит хвалил их потому, что в ходе своего анализа системы общества в целом, физиократы

отвергали всевозможное регулирование экономики—законы, запрещавшие передачу хлеба из

района, где его было в избытке, в голодающий район.. Смит чувствовал, что физиократы были на

верном пути, когда подчеркивали преимущества большей свободы рынков и частного предприни-

мательства. Он не соглашался с их определением «производительного» и «непроизводительного»

труда; он полагал, что Экономическая таблица не сравнима по важности с такими изобретениями,

как письменность, колесо... Смит считал, что физиократы преувеличивали значение Экономиче-

ской таблицы, он же считал физиократию либеральной и великодушной системой,

заслуживающей внимания.

Четвертая книга заканчивается очень важным отрывком, в котором Смит пишет, что

меркантилистская система многократно продемонстрировала свою негодность, и

сельскохозяйственная система также во многом дефективна, «поэтому, поскольку совершенно

отпадают все системы предпочтения или стеснений, остается и утверждается простая и

незамысловатая система естественной свободы» (ibid.,

2:184; там же, с. 647)-

Он дает определение системе естественной свободы, и это определение очень важно, чтобы вас не

ввело в заблуждение поверхностное знакомство с отрывком о «невидимой руке»:

Согласно системе естественной свободы, государю надлежит выполнять только три обязанности, правда, они

весьма важ-ноы, но ясные и понятные для обычного разумения: во-первых, обязанность ограждать общество от

насилий и вторжения других независимых обществ (ibid., 2:184-185; там же).

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Ранее Смит, хваля навигационные акты, которые разрешали определенные виды торговли только

британским кораблям, писал, что они создали мощную управляемую силу, которую можно

использовать в военных целях, и что безопасность важнее изобилия. Он писал это в главах,

посвященных меркантилистской системе.

Во-вторых, обязанность ограждать по мере возможности каждого члена общества от несправедливости и

угнетения со стороны других его членов, или обязанность установить хорошее отправление правосудия (ibid., 2:

185; там же).

Я думаю, что Адам Смит был не прав, когда писал, что справедливость проста и доступна всеобщему

пониманию. Юм был ближе к истине, утверждая, что системы правосудия (в терминологии Юма это

были системы, относящиеся к собственности и контрактам) исключительно сложны и не могут быть

записаны на двух каменных табличках, но всю жизнь скрупулезно изучаются лучшими умами. Однако

вернемся к обязанностям монарха. Я хочу, чтобы третью обязанность вы запомнили:

В-третьих, обязанность создавать и содержать определенные общественные сооружения и учреждения, создание и

содержание которых не может быть в интересах отдельных лиц или небольших групп, потому что прибыль от них

никогда не сможет оплатить издержки отдельному лицу или небольшой группе, хотя и часто сможет с излишком

оплатить их большому обществу (ibid.; там же, с. 647-648).

Эта третья обязанность государства не могла быть изложена догматическим сторонником

полицейского государства, или, как называл его не то Маркс, не то Лассаль, государства — «ночного

сторожа»1.

Мысли Смита об обязанностях государства и государственных финансах я охвачу в завтрашней

лекции, чтобы впоследствии мы смогли перейти к куда более сложным классическим экономистам XIX

века.

1. Это был Лассаль.

218

Лекция 16

«Богатство народов»: экономическая политика (//)

В КОНЦЕ предыдущей лекции я прочел вам размышления Адама Смита о функциях

государства в системе естественной свободы. Особенно подробно он обсуждает третью функцию:

обязанность государства поддерживать такие отрасли промышленности и предприятия, в которых не

заинтересованы отдельные лица или небольшие группы, несмотря на то что они могут послужить на

благо всей страны.

Я забыл попросить вас сравнить это определение функций государства с тем, которое дает Кейнс в

своем знаменитом памфлете «Конец laissez-faire» (Keynes, 1926; Кейнс, 2007,3^7" 384). Кейнс был

превосходным человеком, но у него была никудышная память, именно этим объясняются все грехи, в

которых Кейнса часто и весьма не справедливо обвиняют. Кейнс не читал последнюю главу четвертой

книги «Богатства народов», поскольку его определение функций государства сформулировано теми же

словами и имеет тот же формальный смысл. Конечно, с iy/б года произошло много событий, и я

должен сказать, что любой разумный человек рассматривает специфические функции государства, о

которых писал Кейнс, как более значимые в XX веке по сравнению с XVIII. Это все, что я хочу сказать

об общей формулировке.

Но сегодня я хочу поговорить с вами о теории расходов и регулирующих мер государства,

сформулированной Адамом Смитом в пятой книге «Богатства народов», и кратко ознакомить вас с

системой государственных финансов.

В начале пятой книги рассказывается о первых обязанностях государства в условиях свободы —о

защите населения. Смит очень интересно описывает, как эволюционировало понятие защиты

населения со времен наименее развитого состояния общества, в котором каждый человек является

219

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

одновременно воином, охотником и, возможно, пастухом, и до того времени, когда Смит писал

«Богатство народов». Он рассуждает о том, как возросли затраты на безопасность с изобретением

пороха, и о том, как защита стала более специализированной. Однако в этом отрывке нет

экономического анализа.

Затем Смит переходит к вопросу о праве. Хотя он не использует слово «справедливость» в том

довольно узком смысле, в котором его использует Юм, обсуждая законодательство в сфере

собственности и контрактов, он убеждает читателя, что в обществе, в котором нет собственности,

а значит, и связанных с ней воровства и насилия, отправление правосудия является относительно

небольшой сферой. Затем Смит обсуждает отправление правосудия в более развитом обществе, в

частности рассматривая вопросы права, связанные с собственностью, которая, как он считает,

либо достается человеку вследствие удачи, либо наследуется. В конце раздела Смит прослеживает

эволюцию правовых институтов, показывая, как в прошлом последние позволяли вершителям

правосудия принимать дары и иными способами поддерживали коррупцию. Он рассуждает об

исключительной важности независимости судебных органов.

Нас больше всего интересует третья обязанность государства — обязанность поддерживать или

обеспечивать такую деятельность и институты, в поддержании которых не заинтересованы ни

частные лица, ни группы людей. Смит рассуждает о важности подобной деятельности и

рекомендует, чтобы во многих случаях (например, строительство и поддержание системы дорог

или системы мостов) работы финансировались не из налоговых сборов, а из альтернативных

источников. Он активно выступает в поддержку сборов за пользование дорогами и каналами,

которые в его дни стали входить в моду. Чтобы продемонстрировать свой практицизм в этом

вопросе, Смит говорит, что если за каналами нет постоянного присмотра, у них рушатся берега,

следовательно, в интересах тех людей, которые следят за состоянием каналов, содержать их в

судоходном состоянии. В отношении дорог это правило не действует, поскольку дорогу можно

использовать даже после того, как она пришла в негодное состояние, поэтому, считает Смит,

дороги должны быть переданы во владение государственному учреждению.

22О

Далее Смит приводит последнее общее наблюдение, за которым следует обсуждение конкретных

институтов. Он утверждает, что общественные работы местного значения должны проводиться

под управлением местных властей, поскольку они затрагивают местные власти сильнее, чем цен-

тральные. В качестве примера он сравнивает хорошее уличное освещение в городах, где им

заведуют местные власти, с плохим освещением в городах, где им заведуют центральные власти.

Затем Смит переходит к конкретным отраслям торговли и долго обсуждает, как государство

санкционирует создание регулируемых или акционерных компаний. Вообще Адам Смит с

большим подозрением относился к руководству подобных компаний и к их эффективности за

пределами весьма узкого круга функций. Он считает, что существование регулируемых компаний

можно оправдать там, где торговля ведется с относительно примитивными сообществами, которые

используют собственные правовые системы, так что риск для индивидуальных торговцев был бы

слишком велик. Однако, по мнению Смита, большой риск заключается в том, чтобы наделять

особым статусом даже регулируемые компании. В этой и прочих частях книги Смит весьма нели-

цеприятно отзывается об Ост-Индской компании, которая пользовалась огромной властью в

Индии и за ее пределами.

Принцип акционерных компаний Смит одобряет при условии, что их монополия действует лишь

относительно короткое время. К тому же Смит добавляет крайне пессимистичные рассуждения о

том, что не способны делать акционерные компании:

Однако без монополии акционерные компании, как это показывает опыт, не могут долго вести какую-либо

отрасль внешней торговли. Покупать на одном рынке, чтобы продать с прибылью на другом, если на обоих много

конкурентов, следить не только за случайными колебаниями спроса, но и за более значительными и более

частыми колебаниями в конкуренции или удовлетворении этого спроса другими торговцами, приспособлять

умело и с пониманием дела ко всем этим обстоятельствам количество и качество каждого ассортимента товаров

—это своего рода ведение войны, операции которой непрерывно меняются и которая едва ли может вестись ус-

пешно без таких неослабных усилий бдительности и внима-

221

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

ния, каких нельзя ожидать от директоров акционерной компании (Smith, 17761 2:245; Смит, 2007, 0.701-702).

Если бы нашей задачей было раскритиковать Адама Смита, его дальнейшие замечания на эту тему

обеспечили бы вас богатейшим материалом для работы. Он пишет:

Акционерные компании могут вести успешно, по-видимому, без исключительных привилегий только те

предприятия, в которых все операции могут быть сведены к так называемой рутине или такому единообразию

методов, какое допускает немного или совсем не допускает изменений. К предприятиям такого рода относятся,

во-первых, банки, во-вторых, предприятия по страхованию от пожаров, от морского риска и каперства во время

войны, в-третьих, сооружение и содержание судоходных каналов и, в-четвертых, подобные им предприятия,

снабжающие водой большие города (ibid., 2:246; там же, 6.702).

Что бы мы ни думали о современных законах об акционерных компаниях и их нынешней

эффективности, история требует признать: тут Адам Смит попал пальцем в небо. В следующие

исторические периоды успешные акционерные компании, не получившие от государства

монополии, пользовались очевидным успехом. Прочтите эту часть, поразмыслите над ней и

попытайтесь перечислить те обобщения, применимые к акционерным компаниям, которые не

пришли в голову Адаму Смиту. Некоторые подобные обобщения никак нельзя назвать абсолютно

благоприятными, но это уже другой вопрос.

Перейдем к куда более захватывающей главе, «О расходах на учреждения для образования

юношества». Смит начинает обсуждение с университетов. «Содействовали ли в общем эти

общественные пожертвования»,—-спрашивает он —

достижению той цели, ради которой они делались? Содействовали ли они поощрению старательности и

улучшению способностей преподавателей? Направляли ли они обучение в сторону целей, более полезных как для

отдельного лица, так и для всего общества, чем те, какие оно, естественно, преследовало бы, будучи

предоставлено самому себе? Дать более или менее точный ответ на каждый из этих вопросов совсем не трудно

там же с

(ibid., 2:249;

> - 7°5)-

222

ЛЕКЦИЯ 16

Затем он делает обобщение, которое многим из вас может показаться верным и которое мне

кажется частично верным:

В любой профессии старательность большинства занимающихся ею всегда соответствует необходимости

проявлять ее. Эта необходимость сильнее всего ощущается теми, для которых вознаграждение их профессии

составляет единственный источник, из которого они рассчитывают приобрести себе состояние или свой обычный

доход и средства к существованию (ibid.; там же).

Иначе говоря, Смит считал, что было бы идеально, чтобы университетские преподаватели

получали доход из тех денег, которые их ученики платят за обучение. Таким образом, если бы они

читали хорошие лекции, у них было бы много студентов, а если плохие, студентов было бы мало.

Не думайте, что это нереальное предложение. Здесь есть студенты из Германии? Действует ли еще

в немецких университетах институт Kollegiumgeld? (Студент отвечает отрицательно.) Значит, эта

практика была отменена после Второй мировой войны. Я знаю профессоров делового ад-

министрирования, возможно, ныне уже покойных, которые зарабатывали огромные состояния на

своих популярных лекциях.

Смит утверждает, что

величина благ, которые могут быть получены при успехе в некоторых профессиях, может, несомненно,

возбуждать иногда усилия немногих людей, отличающихся чрезвычайным честолюбием и характером. Однако

большие блага, очевидно, отнюдь не нужны для того, чтобы вызывать величайшие усилия

а

(ibid., 2: 249~ зо; там

же, с. 705)-

А затем он пишет, что

капиталы школ и университетов неизбежно более или менее уменьшили необходимость прилежания для

преподавателей. . В некоторых университетах жалованье составляет только часть, притом часто весьма

небольшую, вознаграждения преподавателя, большая его часть получается от гонорара или платы, вносимой его

слушателями (ibid., 2:25°; там же, с. 706).

223

Смит имеет в виду свой родной университет в Глазго, который он считал весьма эффективно

устроенным.

Необходимость усердия, хотя всегда более или менее уменьшенная, в данном случае не совсем устранена.

Репутация в своей профессии имеет для преподавателя еще некоторое значение, он еще зависит от симпатий,

благодарности и благоприятных отзывов слушателей его лекций...

В других университетах преподавателям запрещено получать от слушателей гонорар или плату, и их жалованье

составляет весь заработок, который они получают от своей должности. В данном случае интересы преподавателя

поставлены в непосредственную и прямую противоположность его обязанностям. В интересах каждого человека

жить спокойно, как это возможно, и если его заработок остается неизменным, будет ли он или не будет выполнять

некоторые очень обременительные обязанности, в его интересах, по крайней мере, как последние обычно

понимаются, или совсем пренебрегать ими, или, если он подчинен некоторой власти, которая не потерпит этого с

его стороны, выполнять их так небрежно и неаккуратно, как только это допустит указанная власть..

Если власть, которой он подчинен, олицетворяется в корпорации — в колледже или университете, членом

которой он состоит сам и большая часть других членов которой состоит из таких же преподавателей, как и он, или

будущих преподавателей, то они, скорее всего, будут действовать согласно, будут все снисходительны друг к

другу, причем каждый согласится, чтобы его сосед пренебрегал своими обязанностями при условии, чтобы ему

самому тоже позволяли пренебрегать ими. В Оксфордском университете большинство профессоров в течение

многих лет совсем отказалось даже от видимости преподавания (ibid., 2: 250-251; там же).

А ведь Адам Смит семь лет провел в Баллиольском колледже по стипендии Снелла! Он обсуждает

также французские университеты, причем имеет о них весьма невысокое мнение. Я должен зачитать

вам этот отрывок, несмотря на то что вы можете истолковать его не в мою пользу!

Если преподаватель человек неглупый, для него должно быть неприятно сознание того, что, преподавая своим

студентам, он говорит или читает пустяки или нечто такое, что мало отличается от пустяков. Точно так же ему

должно быть неприятно замечать, что большая часть студентов не посещает

2524

ЛЕКЦИЯ 16

его лекций или присутствует на них, достаточно ясно обнаруживая свое пренебрежение, презрение и насмешку. .

Впрочем, в ход могут быть пущены различные средства, освобождающие от необходимости проявлять такую

старательность. Вместо того чтобы самостоятельно излагать своим ученикам науку, которую он хочет

преподавать, преподаватель может читать им какую-нибудь книгу на эту тему

(что я сейчас и делаю),

а если она написана на иностранном и мертвом языке, переводя ее на их родной язык (ibid., 2:252-253; там же, с.

708).

Далее следует бессмертный абзац, который заставит вас полюбить Адама Смита, даже если вы не во

всем с ним согласны:

Дисциплина в колледжах и университетах, по общему правилу, установлена не ради блага студентов, а в интере-

сах или, правильнее, для удобства преподавателей. Ее цель во всех случаях — поддержать авторитет учителя и,

независимо от того, пренебрегает ли он своими обязанностями или выполняет их, принудить студентов всегда

относиться к нему так, как если бы он выполнял их с величайшей старательностью и талантом. Дисциплина как

будто предполагает мудрость и добродетель у одних и величайшую слабость и неразумие у других. Везде, где

учителя действительно выполняют свои обязанности, я уверен, что большинство студентов не пренебрегает

своими обязанностями. Не требуется никакого принуждения для посещения лекций, которые действительно

заслуживают этого, потому что хорошо известно, где они читаются. Принуждение и дисциплина, без сомнения, до

известной степени необходимы, для того чтобы заставить детей или совсем маленьких мальчиков не пренебрегать

теми предметами обучения, усвоение которых необходимо для них в этот ранний период жизни, но по достиже-

нии 12-13-летнего возраста, если только учитель выполняет свои обязанности, принуждение или дисциплина вряд

ли окажутся необходимыми для прохождения той или иной части образования. Таково великодушие и

благородство большей части молодых людей

(и девушек, добавлю я),

что, отнюдь не будучи склонны игнорировать или презирать наставления своего учителя, если только он

обнаруживает хоть

225

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

сколько-нибудь серьезное стремление быть полезным им, они обычно склонны прощать значительные упущения

при исполнении им своих обязанностей и иногда даже скрывать от публики грубое пренебрежение ими (ibid.,

там же с

2:253;

> - 7°9)-

Затем Смит рассуждает об истории образования в Средние века (о том, как образование раньше было

орудием церкви), о различиях между современными университетами, Оксфордом и Кембриджем, и об

образовании в Древней Греции, где не было университетов, но великие философы, Платон и

Аристотель, а также их последователи имели учеников и, по мнению Смита, успешно давали им

достойное образование. Смит пишет, те предметы, которые не преподаются в университетах и за

обучение которым преподаватели получают прямую плату, преподаются очень хорошо, или же на них

падает спрос. Он также рассуждает о том, что «не существует общественных заведений для

образования женщин, в результате этого в обычном курсе их обучения нет ничего бесполезного,

нелепого или фантастического» (ibid., 2:266; там же, с. 721).

Исторический опыт подтверждает, что бы мы ни сказали об Оксфорде и Кембридже (а в XX веке

против них можно было бы многое сказать), мы не можем назвать их средоточием праздности. Система

занятий один на один с преподавателем, которая сейчас вымирает на многих факультетах (в моду

входит система маленьких групп), была привилегией богатых людей. Личные отношения с

преподавателем — это прекрасная вещь, необходимая в университете, но можно построить достаточно

близкие отношения и в рамках небольшой группы, я думаю, если речь идет о студентах, а не об

аспирантах.

Во времена своей работы в Оксфорде (я провел там несколько лет в ig2O-e годы, причем вначале

работал на полставки) я приезжал в университет ранним утром в среду, а уезжал оттуда днем в

субботу, и каждый час рабочего дня был посвящен старомодным индивидуальным занятиям с

учениками. Когда студент приносил мне эссе на полстранички, я продолжал общаться с ним до конца

часа, вместо того чтобы сказать: «Надеюсь, в следующий раз вы напишете более интересное эссе.

Можете ознакомиться с такими-то и такими-то источниками, если еще этого не сделали». И я

226

ЛЕКЦИЯ 16

должен сказать, что в те времена к моменту субботнего ужина я так уставал (занятия продолжались до

десяти вечера), что уже смотреть на этот ужин не мог.

В те дни у меня сложилось впечатление, что весьма выдающиеся люди работают слишком много. Я

говорю о людях, которые уже мертвы, например, А. Дж. Карлайл, выдающийся историк средневековой

экономической мысли, говорил мне, что дает по тридцать часов индивидуальных занятий в неделю.

Это совсем не похоже на то, что описано у Адама Смита. Думаю, что чтение лекций в Оксфорде в те

дни большинство преподавателей воспринимали довольно легкомысленно. Лекции были

обязанностью, и преподаватели не особо выкладывались; любому, кто прилагал к тому хоть немного

усилий, было нетрудно собрать огромную толпу слушателей. Я не пытаюсь оправдать университеты,

которым часто есть, что улучшить, но это исторический факт: в XIX веке Оксфорд и Кембридж

пережили реформы, так что на смену тотальной небрежности XVIII века пришло чрезмерное увлечение

системой индивидуальных занятий. И это произошло вовсе не из-за изменений в рыночной системе,

это произошло благодаря влиянию нескольких сильных личностей. В Оксфорде, который мне знаком

гораздо лучше Кембриджа, это Марк Паттисон в Линкольн-ском колледже, Джоуэтт в Баллиольском,

Ньюман и его друзья в Ориельском и т.д. Так что, хотя я и не сказал бы, что в этих древних

университетах нет людей, пренебрегающих своими преподавательскими обязанностями, в мои времена

это делать было не принято.

Я также думаю, что более серьезную проблему в университетском образовании (если вы не

придерживаетесь крайних laissez-faire взглядов на образование) представляют оклады преподавателей,

которые ведут самые редкие предметы. Даже великолепный профессор, скажем, по египтологии вряд

ли соберет такую же большую аудиторию, как лектор, читающий, например, курс бухгалтерского учета

или инженерии. Я лично считаю египтологию весьма уважаемым предметом. Достаточно большие

университеты, например Лондонский, должны непременно иметь в штате преподавателей по тем узким

специальностям, которые привлекают не очень много студентов. Так что система оплаты пре-

подавательского труда, рекомендованная Адамом Смитом

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

и прекрасно служившая своей цели в шотландских университетах, не является универсальной.

Затем Адам Смит переходит к теме, куда более важной, чем университетское образование: к

образованию людей, которые не имеют возможности учиться в университете или колледже. Смит

считает, что разделение труда, которое он так хвалит в первой книге «Богатства народов», плохо ска-

зывается на тех, кто находится на низшей ступени разделения труда, поскольку они не получают

образования. Зачитаю вам замечательный отрывок, несмотря на то что Адам Смит говорит в нем о

читающих людях:

С развитием разделения труда занятие подавляющего большинства тех, кто живет своим трудом, т.е. основной

массы народа, сводится к очень небольшому числу простых операций... Но умственные способности и развитие

большей части людей складываются в соответствии с их обычными занятиями. Человек, вся жизнь которого

проходит в выполнении немногих простых операций, причем и результаты их всегда одни и те же или почти одни

и те же, не имеет случая и необходимости изощрять свои умственные способности или упражнять свою

сообразительность для придумывания способов устранять трудности, которые ему не встречаются. Поэтому он

утрачивает привычку к такому упражнению и становится таким тупым и невежественным, каким только может

стать человеческое существо. Его умственная тупость не только не позволяет ему находить удовольствие или

участвовать в сколько-нибудь разумной беседе, но и понимать какое бы то ни было благородное, великодушное

или нежное чувство, а следовательно, составлять сколько-нибудь правильное суждение относительно многих,

даже обычных, обязанностей частной жизни (ibid., 2:267; там же, с. 722).

А затем он говорит, что однообразие даже ослабляет физическую активность и делает человека не

способным проявлять настойчивость, инициативность и т.д.

Чтобы предупредить эти прискорбные последствия, Смит предлагает:

. .хотя люди из простонародья не могут в цивилизованном обществе получать такое хорошее образование, как

люди знатные и состоятельные, однако умение читать, писать и считать может быть приобретено в столь ранний

период жизни, что большинство даже тех, кто воспитывается для более простых

228

ЛЕКЦИЯ 16

занятий, имеет время приобрести эти познания еще до того, как они могут быть приставлены к этим занятиям. С

весьма небольшими издержками государство может облегчить, поощрять и даже сделать обязательным почти для

всего народа приобретение этих наиболее существенных элементов образования (ibid., 2:270; там же, с. 724).

И рекомендует учреждение

в каждом приходе или округе небольшой школы, где дети могли бы обучаться за столь умеренную плату, которая

была бы посильна даже для рядового поденщика; учитель должен частью, не целиком, оплачиваться из

общественных средств... В Шотландии учреждение таких приходских школ привело к обучению почти всего

простонародья чтению и весьма значительной части его —письму и счету (ibid.; там же).

Смит продолжает рассуждать в том же духе и предлагает, чтобы обучение некоторым профессиям

было бесплатным лишь для тех, кто сдал определенные экзамены. Он не верит в университетские

экзамены в целом, но верит, что с их помощью можно определить некоторый уровень знаний.

Смит пишет также о затратах на религиозное образование и вступает в крайне интересный спор с

Юмом, которого называет «самым замечательным философом и историком нашего века» (ibid., 2:275;

там же

c/729)- ^м считал, что не слишком хорошо иметь государственную религию, служителей которой

содержит государство, поскольку это поощряет фанатизм, а фанатизм —это крайне тревожное явление.

Действительно, чрезмерное рвение при пропаганде может быть крайне тревожным, если только (здесь

Юм явно иронизирует) речь не идет о пропаганде «истинной» религии. Очевидно, это уточнение он

вставил, для того чтобы не подвергнуться нападкам критиковавших его как агностика. Адам Смит

вступает с Юмом в спор не столько на тему религии, сколько на тему того, что если в стране

множество сект, конкурирующих друг с другом, ни одна из них не может занять главенствующего

положения и ни одна не будет достаточно богатой, чтобы привлечь в свои ряды самых выдающихся

людей. Университеты же, считает Смит, в случае существования в обществе многих религий смогут

привлечь на службу наиболее выдающихся людей, потому что смогут

229

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

предложить им более высокие оклады и оплату труда. Все это крайне занимательно, но аналитически

не слишком важно.

Зато важна та часть оставшегося текста, в которой говорится о вопросах налогообложения и долга, и к

ней я хочу привлечь ваше внимание1. Что касается налогообложения, вы, несомненно, услышите куда

более выдающиеся лекции по этой теме в ходе занятий по специальности, так что мне ни к чему

подробно пересказывать вам размышления Адама Смита о налогообложении. Тем не менее я должен

упомянуть знаменитые каноны налогообложения, которые Адам Смит сформулировал в начале своего

рассуждения о хорошей налоговой системе.

Первое общее правило гласит, что налоговая система должна равномерно распределять налоговое

бремя. Это утверждение можно интерпретировать двояко. Местами кажется, что Смит имеет в виду

пропорциональность налогового бремени доходу, а местами его слова можно истолковать в пользу

прогрессивного подхода к подоходному налогу. Второе правило налогообложения —его

определенность. Люди должны знать, какие они платят налоги, прямо или косвенно. Третье правило —

удобство. Налоги должны взиматься в такой форме, которая причиняет меньше всего неудобств на-

селению. Четвертое правило —экономность при взимании сборов (ibid., 2:310-312; там же, с. 761-763).

Далее Смит обсуждает разные виды налогов, прямых и косвенных, при этом в чем-то вы с ним

соглашаетесь, а в чем-то нет. Все это крайне интересно, но, пожалуй, неактуально для нас.

В последней части книги говорится о государственном долге (книга 5, глава з)- Сколько здесь

слушателей из Америки? Поднимите, пожалуйста, руки. То, о чем мы сейчас будем говорить, для вас

прозвучит особенно пикантно. Ранее на страницах «Богатства народов» Смит уже выражал свое

крайнее беспокойство организацией государственных финансов между тогдашними американскими

колониями и Великобританией. Он отнюдь не считает эту организацию справедливой, хотя смотрит на

вопрос до некоторой степени с точки зрения британцев. Он указывает на то, как

1. См.: Богатство народов, книга 5, гл. 2 и 3-

230

ЛЕКЦИЯ 16

затратно содержать большую армию и флот, чтобы охранять колонии от нападок французов, индейцев

и т.д. Так что Смит предлагает организовать федерацию, которую он считает почти идеальным

устройством. Он пишет (я зачитаю вам этот отрывок, чтобы продемонстрировать широту его взглядов):

Люди по ту сторону океана опасаются, что отдаленность их от местопребывания правительства подвергнет их

всякого рода угнетению, но их представители в парламенте, число которых с самого начала должно быть

значительно, легко смогут оградить их от всякого угнетения. Расстояние не может сильно ослабить зависимость

представителя от избирателя, и первый будет все же сознавать, что обязан своим местом в парламенте и всем, что

он извлекает из него, доброй воле последнего (ibid., 2:124; там же, с. 593)-

Здесь я не согласен с Адамом Смитом, учитывая, что в те времена, чтобы доплыть до восточного

побережья Соединенных Штатов, уходило два месяца, и это можно рассматривать как помеху. Но

Смит пишет, что это расстояние недолго будет оставаться таким существенным:

Так велика была доселе быстрота, с какой эта страна развивалась в отношении богатства и населения, что

немногим больше, чем через юо лет, пожалуй, доходы от обложения Америки превысят доходы от обложения

Великобритании (ibid.; там же).

И затем (слушайте внимательно, чтобы убедиться, что Смит не был интернационалистом, во всяком

случае, не в отношении англоговорящих стран):

И центр империи тогда, естественно, передвинется в ту ее часть, которая дает больше всего для общей защиты и

содержания органов государства (ibid.; там же).

1 В самом конце книги Смит возвращается к этой теме и пишет, что /

правители Великобритании в течение более столетия услаждали народ мыслью, что он владеет по ту сторону

Атлантического океана громадной империей. Однако эта империя до сих пор существовала только в

воображении. До сих

231

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

пор это была не империя, а только ее проект, не золотой рудник, а только проект золотого рудника, проект,

который стоил, продолжает стоить и, если за него будут держаться так, как до сих пор, будет и дольше стоить

громадных издержек, не обещая приносить ни малейшей прибыли... Пора уже, чтобы наши правители либо

осуществили тот «золотой сон», в котором они, возможно, сами пребывали до сих пор вместе с народом, либо же

чтобы они сами проснулись и постарались пробудить от него народ. Если проект не может быть осуществлен, от

него надо отказаться. Если некоторые провинции Британской империи нельзя заставить участвовать в содержании

всей империи, то настало время, чтобы Великобритания освободилась от расхода по защите этих провинций во

время войны и от содержания той или иной отрасли их гражданского или военного управления во время мира и

постаралась согласовать свои будущие стремления и планы с фактической скудостью своих средств (ibid., 2:432-

438' там же, с. 875-876).

С этим вы можете соглашаться или нет, но вы не можете упрекнуть Адама Смита в недостатке

откровенности.

Мне жаль, что мы посвятили Адаму Смиту три коротких лекции. Мне доставило бы удовольствие

прочесть о нем двадцать лекций. Но время поджимает, и мы переходим к классическим

экономистам XIX века.


233 В. Классическая

экономическая теория

XIX века

234

Лекция 17

Общий обзор—Мальтус о населении

235 МЫ ЗАКОНЧИЛИ обсуждать Адама Смита, во всяком случае закончили попытку

систематического ознакомления с различными его доктринами и взглядами, в частности

изложенными в «Богатстве народов». Начинаем серию лекций о классической экономической

мысли XIX века.

Для начала пара слов об основоположниках и корнях классической теории. Мне очень трудно

провести четкую линию между Смитом и Юмом, с одной стороны, и позицией ранних

классических авторов XIX века (во всяком случае первой его половины). Мне кажется, что

классические экономисты приняли основную точку зрения «Богатства народов», где

анализировались механизмы продуктивной организации экономики и обсуждалась природа

экономического роста, его причины и цели.

Основная заслуга классических экономистов XIX века в том, что они расставили все точки над «i»

и в значительной степени отступили от доктрины той части «Богатства народов», в которой

излагалась теория ценности и распределения. При этом они переняли основные идеи Смита в том

виде, в каком я их формулирую. С одной стороны, классические экономисты XIX века развили

теории Смита, с другой — они скорректировали и укрепили ее, особенно в вопросах ценности и

распределения, денег и международной торговли. Полученный синтез изложен в «Основах по-

литической экономии» Джона Стюарта Милля (Mill, 1848; Милль, 2007), явно написанных в

попытке осовременить Адама Смита.

Период, который мы рассматриваем, начался в 1798 году с публикации «Опыта закона о

народонаселении» Мальтуса и закончился в 1874 Г°ДУ> когда вышли «Ведущие принципы»

Кэрнса.

235

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

Деятели этого периода делятся на две группы, или два поколения. Первое поколение возглавил

Рикардо (i772~ 1823 гг.), автор памфлетов о деньгах и торговле (Ricardo, 1810; 1815; Рикардо, 1955> т-

2)> прославившийся своим значительным трудом «Начала политической экономии» (Ricardo, 1817;

Рикардо, 1955' т

в

- *)> котором аналитический метод был развит до немыслимых высот. Мальтус, о

котором я расскажу вам чуть позже, важен благодаря своему «Опыту закона о народонаселении», но

необходимо помнить, что этот труд был написан об экономических принципах, в ходе анализа идей

коллег-экономистов и по следами дискуссий с ними. Дружба Мальтуса и Рикардо, которые обычно

расходились во мнениях, —один из самых знаменитых дружеских союзов в истории нашего предмета.

Среди крупных фигур первого поколения был еще Джеймс Милль, довольно суровая личность,— его

привычки описаны в «Автобиографии»

его сьша

(Mill, 1873)


Джона Стюарта Милля. Милль был другом

Бентама и Рикардо и прославился как экономист благодаря своему памфлету «В защиту коммерции»

(James Mill, 1808). Милль также пересказал Рикардо простым языком, причем он надиктовал эту книгу

во время прогулок своему маленькому сыну, Джону Стюарту Миллю, детство которого сложно назвать

счастливым. Рекомендую почитать об этом. Мы также должны вспомнить полковника Роберта Тор-

ренса, прожившего долгую жизнь. Торренс родился в 1780, а умер в 1864 году, так что застал и первое,

и второе поколение классических экономистов. В первом поколении он прославился своим «Опытом о

внешней торговле хлебом» (Torrens, 1815), в котором пытался убедить правительство не вводить

заново регулирование торговли хлебом. В этот период его работы о монетарной теории были, с точки

зрения классических экономистов, неортодоксальными. Торренс дожил и до второго периода, в

котором написал книгу о колонизации Австралии (выдающаяся работа!) и сборник эссе «Бюджет»

(Torrens, 1844)- Если кому-нибудь попадется этот сборник памфлетов, знайте, что это очень ценная

книга. Торренс много писал о законе Пиля 1844 года и о спорах вокруг него (Torrens, 1848).

Все эти люди были основателями знаменитого Лондонского клуба политической экономии, члены

которого до сих пор встречаются примерно раз в месяц в лондонском Клу-

236

ЛЕКЦИЯ 17

бе реформ. Клуб политической экономии был основан Рикардо, Мальтусом, Торренсом и Миллем, и

практически любой классический экономист в Англии принадлежал к этому клубу.

Среди авторов первого поколения особняком стоит знаменитый Генри Торнтон, чьи основные труды я

уже упоминал: это книга «Бумажный кредит» (Thornton, 1802) и две речи в Палате общин по поводу

доклада буллионистского комитета (Thornton, 1811). По-моему, это лучшее, что было написано о

деньгах до XX века.

Ко второму поколению принадлежал также Нассау Сениор (1790-1864), адвокат, дважды профессор

кафедры политической экономии имени Драммонда в Оксфордском университете. На кафедру

Драммонда лектор избирался на короткий срок, в течение которого читал несколько лекций, подлежав-

ших обязательной публикации, а затем уступал место кому-то другому. Сениор стал профессором

кафедры имени Драммонда дважды, он также написал несколько важных памфлетов, переизданных

Лондонской школой экономики: «Обращение ценных металлов» (Senior, 1827)5 «Стоимость приоб-

ретения денег» (Senior, 18293) и «Ценность денег» (Senior, 18290), и очень важное письмо лорду

Хоуику о принципах социальной реформы (Senior, 1831). Сениор приложил руку и к знаменитому

докладу о «Законе о бедных» и не менее знаменитому докладу о положении ручных ткачей.

К тому же следует упомянуть Маккуллоха (1789-1864). Маккуллох был учеником Адама Смита и

Рикардо и их популяризатором. Он написал много работ и в наши дни стал объектом исследования

профессора О'Брайена из Дарэмско-го университета (O'Brian, 197°)- И разумеется, звездным эко-

номистом этого периода, затмившим всех, кроме Рикардо, был Джон Стюарт Милль (1806-1873)-

Милль был не только экономистом, но и автором выдающихся трудов по логике, философии и

политике. Каждый из вас должен немало знать о Джоне Стюарте Милле безотносительно предмета

наших лекций. Наконец, ко второму поколению классических экономистов принадлежал Джон Эллиот

Кэрнс (1823-1875)5 B некоторой степени ученик Джона Стюарта Милля. Главные работы Кэрнса —

«Некоторые ведущие принципы политической экономии» (Cairnes, 1874; Кэрнс, 2012), «Essays in

Political Economy» («Эссе по политической эконо-

237

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

мии») (Cairnes, 1873) и выдающаяся книга об экономике рабства, написанная во время войны между

Севером и Югом. Но о Кэрнсе мы поговорим подробней чуть позже.

Я хотел бы посвятить остаток лекции Мальтусу и его труду о населении, который обеспечил

классической экономической теории XIX века в некотором смысле сенсационный старт. Мальтус был

не первым, кто писал о населении. Ученый американец Стейнджланд, ныне покойный, написал книгу о

домальтусовых теориях населения (Stangeland, 1904), том в триста или четыреста страниц,

повествующих об относительно неизвестных авторах. Я уже привлекал ваше внимание к тому, как

Кантильон предвосхитил идеи Мальтуса своим знаменитым замечанием о том, что «люди плодятся,

как мыши в амбаре», если позволяет продовольствие. А затем теория заработной платы Адама Смита

описала весьма долгосрочную тенденцию, согласно которой зарплаты стремятся к уровню

прожиточного минимума, если накопление капитала замедляется и перестает успевать за ростом

населения.

Однако именно Мальтус сумел популяризовать тему населения по-настоящему. Каждый из вас должен

ознакомиться с его «Опытом закона о народонаселении» (Malthus, 1798); оно было опубликовано

анонимно, а затем переиздано британским Королевским экономическим обществом. Неуверен, есть ли

«Опыт» сейчас в продаже, но он был издан достаточно большим тиражом, чтобы вы без труда нашли

экземпляр.

Теория Мальтуса была прямым следствием негативной реакции на расцвет утопических теорий, на

утопический оптимизм, в первые годы сопутствовавший французской революции. Кто читал

«Прелюдию» Вордсворта (Wordsworth, 1805)? Знаменитый Вордсворт, к старости ставший довольно

консервативным, в молодости восхищался ранней, идеалистической фазой французской революции. Он

написал: «Bliss was it in that dawn to be alive,/But to be young was very heaven!» («Быть живым в этом

рассвете было благодатью/ Но быть молодым было небесным блаженством!») (Wordsworth, 1809/1982,

р. 34°)•

Отношение Мальтуса к избранной им теме понятно из полного названия его эссе: «Опыт закона о

народонаселении в связи с будущим совершенствованием общества; с комментариями теорий У.

Годвина, Ж. Кондорсе и других авто-

238

ЛЕКЦИЯ 17

ров». Я надеюсь, вы все знаете, кто такой Годвин. Не все? Честность — это добродетель. Годвин был

тестем Шелли и автором труда в двух томах под названием «Принципы политической справедливости»

сш

(Godwin, 1793)' 1° classicus философского анархизма. Годвин считал, что, если закон и собственность

отменить, преступность исчезнет с лица земли, человеческие отношения станут идеально

гармоничными, а человеческое здоровье — совершенным, и человек может даже стать бессмертным.

Хотел бы я на это посмотреть!

Мальтус объясняет, что двигало им при написании книги, в предисловии к «Опыту»:

Следующее эссе было написано после разговора с другом об эссе г-на Годвина о скупости и расточительности...

Дискуссия привела нас к общему вопросу будущих изменений :; общества, и автор этих строк вначале сел за

работу, намереваясь просто изложить свои мысли другу на бумаге, более четко, чем он может сделать при устной

беседе. Но по мере раскрытия темы ему в голову пришли идеи, которых он раньше ни у кого не встречал. И

поскольку ему показалось, что любой, даже малейший свет, пролитый на столь интересную тему, может быть

встречен доброжелательно, он решил изложить свои мысли в форме эссе (Malthus, i79^> ?• ')•

На самом деле «другом» был отец Мальтуса, крайне щедрый, милейший старый чудак, ученик негодяя

Руссо. Я называю Руссо негодяем не потому, что не разделяю его политических взглядов (я их

разделяю!), а из-за его ссоры с Юмом, в которой он был абсолютно не прав.

Отец Мальтуса был дружен с Руссо, и когда Руссо при поддержке Юма сбежал в Англию из-за

гонений, отец Мальтуса нашел ему временное жилье. Сам Мальтус, превосходно ладивший с отцом,

только что вернулся из Кембриджа, где обучался математике и был одним из лучших студентов.

Вероятно, когда отец и сын беседовали после ужина, тот оптимизм, под влиянием которого

сформировались взгляды отца, покоробил Мальтуса, и он решил опровергнуть теорию Годвина и

прочих оптимистов.

Аргументацию первого эссе (я не устаю подчеркивать «первого») несложно подытожить. Те, кто не

слишком любят читать, могут ограничиться первой главой. Глава начинается с вопроса, заданного

Годвином и Кондорсе, одно-

239

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

го из великих французских интеллектуалов второй половины XVIII века, погибшего во время

революции. Вопрос, заданный Годвином и Кондорсе (придерживавшегося умеренных взглядов)

звучал так: может ли человек улучшить свое положение при изменении общественного

устройства? Мальтус пишет: «Перед нами стоит великий вопрос: начнет ли человек отныне

продвигаться со все большей скоростью к неограниченному и потому непостижимому совер-

шенствованию или же он будет обречен на вечное колебание между счастьем и несчастьем и,

несмотря на все усилия, останется на неизмеримо огромном расстоянии от желаемой цели» (ibid.,

pp. 2-3). Мальтус пишет, что с великим удовольствием прочел некоторые работы о способности

человека к совершенствованию, но видит «огромные и, в моем понимании, непреодолимые

сложности на пути к нему» (ibid., p. 7)-

Он начинает с изложения двух постулатов. Один из них крайне банален, а второй довольно

пикантен. Первый звучит так: «Пропитание необходимо для существования человека» (ibid., p.

11). Это банально: мы не станем с этим спорить. Второй таков: «Страсть между полами

необходима и сохранится приблизительно в своем текущем состоянии» (ibid.) Почему же Мальтус

счел необходимым сделать это странное обобщение? Дело в том, что Годвин в своей книге (крайне

оптимистичной) предсказал постепенное затихание сексуального влечения. Конечно, если бы это

случилось, вся теория Мальтуса, изложенная в первом издании его эссе, развалилась бы, поэтому

Мальтус счел необходимым ввести второй принцип.

Немного ниже он говорит:

Не стану рассматривать всевозможные праздные домыслы.. Какой-нибудь автор может сказать мне, что он

считает, что рано или поздно человек превратится в страуса. Я не могу толком возразить ему. Но прежде,

чем он может рассчитывать убедить хоть сколько-то разумного человека в своем мнении, он должен

продемонстрировать, что людские шеи постепенно удлиняются, ноги и ступни с каждым днем меняют свою

форму, а волосы превращаются в перья. Пока возможность столь чудесного превращения не может быть

продемонстрирована, рассуждать о счастье человека в его новом состоянии, описывать его новые

возможности в беге и в полете—пустая трата времени и красноречия (ibid., p. ю).

24°

ЛЕКЦИЯ 17

Сочтя, что эти постулаты доказаны, Мальтус переходит к утверждению, что «способность

населения бесконечно увеличиваться превышает способность земли производить пропитание для

человека» (ibid., p. 13). Зачем? Уже после изложения очевидных обстоятельств легко представить

себе, как без намеренного ограничения человечество с разумной скоростью увеличивается,

понятно, что через несколько тысяч лет вес человечества превысит вес планеты.

Но Мальтус пытается перевести свою аргументацию на более точное основание и пишет:

«Население, если его не контролировать, увеличивается в геометрической прогрессии, а

пропитание для человека — в арифметической» (ibid., p. 14). Затем он приводит примеры

арифметической и геометрической прогрессий.

Мальтуса можно раскритиковать, сказав, что он приводит только одну арифметическую

иллюстрацию контраста между арифметической и геометрической прогрессиями. Очевидно, если

цифры представляют возможность увеличения количества еды (арифметическую прогрессию) и

возможность увеличения населения (геометрическую прогрессию), его аргументация весьма

убедительна. Но это не единственная возможная геометрическая прогрессия. Можно представить,

что геометрическая прогрессия характеризуется только тем, что ее члены растут по общему

множителю, а этот множитель может быть очень, очень мал, соответственно, рост населения

может долгое время не слишком сильно будет опережать рост продуктов питания.

Но, конечно, на самом деле Мальтус (хотя некоторые, например, Кэннан (Cannan, 1953, РР-

U3~U4)> в этом сомневались) имел в виду всего лишь закон убывающей отдачи. И если бы он

сформулировал закон убывающей отдачи от неизменного фактора —земли —достаточно

осторожно, он смог бы обойтись без своей туманной арифметической иллюстрации, которая дала

множеству поверхностных людей предполагать, что они опровергли теорию населения Мальтуса.

Готов отдать Мальтусу должное за то, что он подобрался крайне близко к закону убывающей

отдачи. Во втором издании эссе (Malthus, 1803) он даже использует формулировки, более близкие

к закону убывающей отдачи, и он был одним из тех, кто впоследствии этот закон изобрел. В своей

энцик-

241

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

лопедической статье о населении (Malthus, 1823) Мальтус фактически формулирует закон

убывающей отдачи, так что вы тоже должны отдать ему должное. Он имел в виду нечто

значительно более основательное, чем туманные арифметические иллюстрации.

Поскольку население не может увеличиваться без пропитания, пишет Мальтус, его размер тем или

иным образом должен контролироваться. А затем следует трогательный и знаменитый текст:

Природа щедрой и свободной рукой рассыпала зародыши жизни по царству животных и растений. Она была

относительно бережлива в сотворении пространства и пищи, необходимых, для того чтобы их взрастить. Если бы

у зародышей существования, содержащихся в этом клочке земли, было достаточно пищи и места, чтобы расти и

размножаться, они бы заполнили миллионы миров за несколько тысяч лет. Необходимость, этот непременный,

повсеместный закон природы, ограничивает их предписанными им рамками. Расы растений и животных

сокращаются под воздействием этого великого ограничительного закона. И раса людей не может никакими

усилиями разума избежать его воздействия. Среди растений и животных этот закон проявляется в виде пропажи

семян, болезней и преждевременных смертей. Среди людей в виде несчастий и пороков (Malthus, 17981 РР-

14~15)-

Позднее в ходе первого эссе Мальтус развивает свою концепцию способов контроля размножения

людей. Они делятся на «превентивный контроль» (входит все, что не дает людям размножаться) и

«позитивный контроль», к которому относится все, что сокращает количество уже существующих

людей. Но независимо от технической природы способов контроля ему сопутствуют либо

несчастья, либо пороки. Мальтус утверждает, что прекрасная система Годвина безнадежна.

Поместите людей в самые благодатные условия, избавьтесь от всех несовершенств институтов, на

которых настаивал Годвин, и от правительств, и скорость роста населения сравняется со

скоростью роста пропитания и не сможет ее обогнать только благодаря пороку или несчастьям.

Годвин утверждал в своей книге, что в реальности население не перерастает пропитание. Мальтус

цитирует Годвина: «В человеческом обществе есть принцип, сказал Годвин, при помощи которого

население постоянно удерживается

242

ЛЕКЦИЯ 17

на уровне средств пропитания». Мальтус комментирует: «Этот принцип, который г-н Годвин

упоминает как некий таинственный оккультный предмет и который он не пытается исследовать,

мы найдем в безжалостном законе необходимости,—это несчастье и страх несчастья» (ibid., p.

176).

Вот так Мальтус развивает аргументацию в своем эссе. Это короткое произведение. Большая часть

человеческой расы обречена на жизнь на грани прожиточного минимума, и только те, кому

повезло иметь собственность, оказываются в лучших условиях.

Все это было довольно печально для множества оптимистов, не только для Годвина. Но Мальтус

не удовлетворился тем, что его книга стала сенсацией. Кстати, она была опубликована анонимно,

но очень скоро имя автора стало всем известно. Мальтус, желая углубить свои знания, начал со-

бирать информацию о населении. Он много путешествовал и дневник его путешествия по

Скандинавии (Malthus, 1966), предпринятого с целью исследования проблемы населения, был

недавно издан под редакцией миссис Джеймс. Так что второе издание эссе, вышедшее в 1803 году

(первое увидело свет в 1798-м), было практически новой книгой. Первое эссе было блестящим

творением недавнего выпускника Кембриджского университета. Второе издание «Опыта» —

довольно скучный текст, полный статистических данных и эмпирических фактов. Можно смело

сказать, что, если бы теория населения была опубликована сразу в том виде, который она

приобрела ко второму изданию, она бы не получила такого резонанса.

Крайне важно понять, что же изменилось к 1803 году. Мальтус немного изменил точку зрения —

не так сильно, как можно было бы ожидать, немного. Кэннан всегда говорил, что эта перемена

произошла из-за помолвки Мальтуса, случившейся между 1798 и 1803 годами и открывшей ему

состояния ума, не связанные ни с несчастьями, ни с пороками. Во втором издании Мальтус

признает существование третьего способа контроля размножения людей, который он называет

нравственным, или благоразумным, обузданием. От него не случается ни пороков, ни несчастья.

Мальтус пишет:

В ходе написания настоящей книги я настолько удалился от изначального текста, что предположил возможность

сущест-

243

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

вования еще одного способа контроля количества населения, который нельзя причислить ни к порокам, ни к

несчастьям; во второй части книги я попытался смягчить некоторые самые жесткие выводы первого издания

«Опыта» (Malthus, 1803, p. vii).

Необходимо понимать, что под благоразумным способом контроля населения Мальтус имеет в

виду не контрацепцию. В четвертом издании эссе он не жалеет слов, опровергая предположение,

что он мог бы поддержать нечто столь, по его мнению, порочное. Он имел в виду лишь от-

ложенный брак. Почему-то Мальтус решил, что, если молодая пара придет к священнику и

попросит связать их узами брака, а священник прочтет им короткую лекцию по мальтузианской

теории населения, возможно, юноша посмотрит на девушку и скажет: «Прости, дорогая, но все

отменяется».

Но читатели Мальтуса (другие классические экономисты, во всяком случае некоторые из них) не

были столь скромны. Бентам предлагал ввести планирование семьи при помощи примитивной

формы контрацепции. Джеймс Милль (James Mill, 1826) предположил, в несколько более деликат-

ной манере, что существуют средства ограничения геометрического роста населения,

позволяющие поднимать уровень зарплат до желаемой высоты1, что также является

преувеличением. Возможно, те из вас, кто изучают экономическую или политическую историю,

слышали о Фрэнсисе Плейсе, одном из великих радикальных реформаторов, стоявших за

реформой избирательной системы в 18зо-е годы и отменой в i82O-e годы законов, запрещавших

профсоюзы. Фрэнсис Плейс написал книгу (Place, 1822) в защиту Мальтуса. Дело в том, что

Годвин ополчился против него и написал еще один опыт о народонаселении, в котором, по мне-

нию Плейса, несправедливо критиковал Мальтуса. Фрэнсис Плейс убеждает читателя, что

Мальтус искренне не понимал реалий обычной жизни, и рекомендует ввести сознательное

планирование семьи. Его книга положила начало литературе о планировании семьи.

Молодой Джон Стюарт Милль, интерпретируя Мальтуса так же, как его отец и Фрэнсис Плейс,

пишет в своей

1. См.: James Mill (1826, chap. 2, section а), воспроизводится в: Mill (1966, pp. 228-44, «Р- РР- 242-43)- '

244

ЛЕКЦИЯ 17

«Автобиографии» (Mill, 1873, p. 105), что принцип народонаселения, провозглашенный

Мальтусом, стал не причиной пессимизма, но флагом надежды. И я говорю вам, что невозможно

понять отношение классических экономистов XIX века к социальной реформе и прочим вопросам,

если не знать, как они относились к проблеме населения.

Как бы то ни было, это скорее эпизод из истории политической экономии, чем из истории

экономической теории. В экономической теории допущение, что человечеству необязательно

существовать на грани выживания, было сделано Адамом Смитом, который предположил, что

капитал, если он растет быстрее населения, может поддерживать существование населения при

зарплатах, значительно превышающих прожиточный минимум. В аналитической экономической

теории это допущение означало, что в конечном итоге минимальный уровень заработной платы

определялся не физиологически, а психологически; психология — это куда более сложная

материя, хуже поддающаяся точной формулировке.

Обратите внимание, что Мальтус оставил нападки на теорию совершенствования человечества,

при условии, что предписанные им нравственные ограничения будут соблюдаться (планирование

семьи, контрацепцию он рассматривал как порочную практику, в отличие от Джеймса Милля и

других авторов), однако он не перестал критиковать идею отмены закона и собственности.

Напротив, он считал, что законодательство, включая законы о собственности, может так или иначе

послужить стимулом для ограничения численности населения. Именно это я имел в виду, когда

говорил вам, что невозможно понять классическую теорию экономической политики, если не

держать постоянно в уме это толкование теории Мальтуса.

Думаю, что сказал достаточно, чтобы убедить вас, что Шумпетер, как это с ним часто бывало при

интерпретации английских экономистов этого периода, ошибся, когда писал, что теория населения

была темой, чуждой основному анализу классической экономической теории XIX века. Вместе с

трудами Адама Смита теория населения была фундаментальной предпосылкой этого анализа. Но

вы не должны думать, что Мальтус и его эссе важны только для экономической теории или теории

экономической политики. По-

245

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

мните, что именно книга Мальтуса убедила Дарвина в верности принципа эволюции. Поскольку

Дарвин и его теория изменили наше понимание человечества и его судьбы сильнее любого другого

ученого, кроме Коперника, Мальтуса нельзя рассматривать как малозначимого автора.

К Мальтусу мы еще вернемся в следующей лекции, когда будем обсуждать эволюцию теории ренты и

его спор с Рикардо. Мы поговорим о нем впоследствии, когда дойдем до теории общего равновесия.

Как жаль, что все научные труды Мальтуса довольно скучны; это касается не только второго издания

«Опыта о народонаселении», но и «Principles of Political Economy» («Начал политической экономии»)

(Malthus, 1820). Вам придется обмотать голову полотенцем и как следует посидеть над этой книгой,

прежде чем вы ухватите мысль Мальтуса. Однако Мальтус не был лишен здравого смысла, как мы

убедимся, когда дойдем до спора о деньгах. Хотя Рикардо и опроверг его логические построения,

Мальтус оценил текущую ситуацию лучше остальных классических экономистов. Но вернемся к этому

позже.


Лекция 18

Ценность и распределение:

происхождение—аналитическая часть (I)

В СЕГОДНЯШНЕЙ лекции я изложу вам поверхностный взгляд на формирование взглядов

классических экономистов XIX века на ценность и распределение. Я кратко расскажу вам о том, как

эти взгляды зарождались в памфлетах и политических спорах. Предупреждаю, сегодня мы с этой темой

не покончим. Надеюсь, после моего рассказа вы будете подготовлены к систематическому

исследованию каждой основной теории ценности и распределения, что займет у нас довольно много

времени и потребует более сложного анализа.

Опишу исторический контекст возникновения спора о введении контроля импорта зерна. Возник этот

спор примерно во время окончания войн с Наполеоном. Предупреждаю, мой анализ не настолько

глубок, как исследования профессора Холландера (Hollander, 1979)> недавно увидевшие свет.

Профессор Холландер считает, что Рикардо придумал свою теорию распределения до того, как

заинтересовался ее применением к спору вокруг хлебных законов. Чтобы подтвердить эту точку

зрения, он приводит весьма интересные примеры из переписки между Рикардо и Мальтусом, которой

мы располагаем благодаря усилиям Пьеро Сраффы. Я не буду углубляться в эти дебри; я намерен дать

вам довольно прямолинейное описание теории, связанной с хлебными законами.

Исторический контекст, который вам необходимо знать, заключался в том, что войны с Наполеоном

отрезали Англию от поставок зерна из-за рубежа. Это означало, во-первых, высокие цены. В прежние

времена (в 1711

го

-1794 " дах) цена пшеницы не поднималась выше 6о шиллингов за квартер. К

Михайлову дню (29 сентября) 1795 года она

247

ИСТОРИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ МЫСЛИ

достигла да шиллингов; в день Благовещения (25 марта) i8oi года —1/7 шиллингов, а в 1808-1813

годы цена зерна не опускалась ниже до шиллингов. Есл