СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ ТРУДА: Общие основы политической экономии (fb2)

- СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ ТРУДА: Общие основы политической экономии 3.64 Мб, 1033с. (скачать fb2) - Василий Яковлевич Ельмеев

Настройки текста:



СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ ТРУДА: Общие основы политической экономии

ИЗДАТЕЛЬСТВО С. -ПЕТЕРБУРГСКОГО УНИВЕРСИТЕТА

2007

ББК 65.01 Е56

Рецензенты: д-р экон. наук В. Н. Волович (С. -Петерб. гос. горный ин-т (технич. ун-т) им.

Г. В. Плеханова); д-р филос. наук В. Г. Смольков (Академия труда и социальных отношений)

Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета факультета социологии

С. -Петербургского государственного университета

Ельмеев В. Я.

Е56 Социальная экономия труда: общие основы политической экономии. — СПб.: Изд-во С. -Петерб. ун-та, 2007. — 576 с.

ISBN 978-5-288-04337-6

В книге исследуются общие основания политической экономии как науки в ее широком смысле, применимые ко всем обществам, что до сих пор остается невыполненной теоретической задачей.

В качестве указанного общего основания представлена теория человеческого труда, составляющего действительный фундамент жизни общества. Соответственно, политическая экономия предстает как социальная экономия труда, призванная в конечном счете заменить политическую экономию капитала и ее стоимостную основу, характерную для одной общественно-экономической формации.

Вместо стоимостной парадигмы в качестве новой парадигмы экономической науки вводится трудовая теория потребительной стоимости, формулируется закон движения потребительной стоимости, выявляются его формы.

Для специалистов в области социальной и экономической теории, преподавателей и студентов факультетов социологии гуманитарных и экономических вузов, а также для всех интересующихся поисками новых экономик.

ББК 65.01

© В. Я. Ельмеев, 2007

(с) Издательство

ISBN 978-5-288-04337-6

С. - Петербургского университета, 2007

Научное издание

Василий Яковлевич Ельмеев

СОЦИАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЯ ТРУДА (общие основы политической экономии)

Художественный редактор Е. И. Егорова Обложка художника Е. А. Соловьевой Технический редактор А. В. Тепаева

Корректор В. Р. Фатеева

Компьютерная верстка А. М. Вейшторт

Подписано в печать 07.06.2007. Формат 70x100 1/16- Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 46,44. Уч. -изд. л. 54,66. Тираж 1000 экз. Заказ №292 Издательство СПбГУ. 199004, С. -Петербург, В. О., 6-я линия, 11/21 Тел. (812) 328-96-17; факс (812) 328-44-22 E-mail: editor@unipress.ru www.unipress.ru

По вопросам реализации обращаться по адресу:

С. -Петербург, В. О., 6-я линия, д. 11/21, к. 21 Телефоны: 328-77-63, 325-31-76 E-mail: post@unipress.ru

Типография Издательства СПбГУ.

199061, С. -Петербург, Средний пр., 41


«Но предстояла еще более значительная победа политической экономии труда над политической экономией капитала».

(Учредительный манифест Международного товарищества рабочих).

ПРЕДИСЛОВИЕ

После долгих размышлений пришлось остановиться на названии книги «Социальная экономия труда (общие основы политической экономии)». На такого рода раздвоение названия пришлось пойти, с одной стороны, для того, чтобы защитить политическую экономию, с другой — показать, что она вовсе не сводится к учению о политике государства в экономике. Наука, изучающая экономику и соответствующая первоначальному значению понятия «экономия», имела дело с «социальной экономией». Не случайно классики, в частности К. Маркс, политическую экономию связывали с изучением общественного строя производства, с общественными (производственными) отношениями, складывающимися между людьми в процессе их трудовой деятельности. Аристотель, когда называл человека существом политическим, имел в виду, как показал знаток греческой древности К. Маркс, общественную сущность человека, т. е. то, что «человек по своей природе есть гражданин городской республики» {1}, полиса, от деятельности которого берет начало понятие «политика». Видимо, именно это послужило поводом А. Монкретьену утвердить за наукой об экономике название «политическая экономия».

Но главное не в этом. Для Аристотеля «экономия» была противоположностью «хрема- тистики», которую он осуждал, видя в ней «искусство делать деньги». «Экономия» же имеет дело с истинным богатством, с приобретением благ, необходимых для жизни и полезных для домохозяйства и полиса, т. е. с потребительными стоимостями {2}. К. Маркс, используя аристотелевскую «хрематистику» для характеристики капитала, замечал, что Аристотель исходит из «экономии», поскольку последняя ограничивается приобретением нужных для жизни благ. Что же касается «хрематистики», то она, подобно капиталу, не знает границ для богатства и собственности, делает накопление денег и их обращение самоцелью. Вся она построена на деньгах, ибо деньги суть начало и конец этого рода обмена, а абсолютное обогащение — его цель {3}.

Из сказанного следует одно важное обстоятельство: политическая экономия («полисная экономия» с самого начала имела своим объектом изучения труд, искусство приобретательства необходимых для жизни благ посредством трудовой деятельности. У Аристотеля в обмене решающую роль играет потребительная стоимость и труд, производящий потребительные стоимости, а не труд, выраженный в стоимости. У него еще не было понятия стоимости. Следовательно, можно сказать, что политэкономия в своем начале была политической экономией труда. Трудовая теория сохраняет значение основы и для классической политической экономии, сумевшей свести стоимость к общественно необходимому труду. Вне труда нет научной политической экономии.

Чтобы избежать излишней политизации экономической науки, не подгонять политическую экономию под учение о государственном хозяйстве или под институционализм, вполне допустимо название «Социальная экономия». Многие экономисты так и назвали свои работы (Л. Вальрас «Этюды общественной экономики», Ф. Визер «Основы социальной экономии», Г. Кассель «Теория социальной экономии»). В России недавно открыли Институт социальной экономики.

Для тех, кто не сводил политическую экономию к технологии производства или рыночному товарообмену (маркетингу), а трактовал ее как учение об общественных отношениях людей по производству, об отношениях собственности, межклассовых отношениях и т. п., замена политической экономии на «социальную экономию» не имеет смысла. Если же отказываются от классической политэкономии в ее социальном смысле, то приходится придумывать иные названия — начиная от «Принципов Экономикса» А. Маршала и кончая современными «Макро» и «Микро» экономиками, т. е. экономиксом, отрицающим политическую экономию.

Есть и другая, более важная причина настаивать на сохранении названия политической экономии применительно к труду. Дело в том, что существование политической экономии как науки нередко ограничивалось рамками товарно-стоимостного производства и обмена в эпоху капитализма. Этого взгляда придерживались многие западные (К. Шмидт, В. Зомбарт) и отечественные экономисты (М. И. Туган-Барановский, П. Б. Струве). Сегодня тоже есть экономисты, которые не признают существования некапиталистической политической экономии. Под сомнение ставится существование политической экономии социализма, в частности в СССР. В свое время Н. И. Бухарин, Е. А. Преображенский и др. предрекали конец политической экономии после перехода к планомерному развитию экономики, преодолевающему ее товарность и стихийность. К этому выводу в свое время пришли участники дискуссии в 1925 г., за исключением И. И. Скворцова-Степанова, настаивавшего на сохранении политической экономии в ее широком смысле. Для сегодняшних сторонников так называемого «постэкономического», или «информационного» общества политическая экономия тоже не нужна, ибо исчезает сама экономика. Имеют место суждения отдельных авторов, приписывающих даже К. Марксу ограничительную точку зрения на предмет политической экономии: якобы он ее считал теорией только товарного производства (С. Г. Кара-Мурза).

В этих условиях остается один выход из сложившейся ситуации: разрабатывать политэкономическую теорию в ее широком смысле, показывающую общие основы экономической жизни всех формаций, любого общества, а не просто сумму экономических теорий этих формаций. Нужно согласиться с Ф. Энгельсом в том, что политическая экономия в широком смысле еще должна быть создана.

До последнего времени мало кто из экономистов об этом заботился. Одни разрабатывали экономическую теорию товарно-рыночной экономики капиталистического общества, нередко выдавая его законы за общеэкономические, другие — теорию экономики социалистического общества. До общеэкономической политэкономической теории руки не доходили. Лишь теперь, когда нависла угроза над существованием самой политической экономии, начались поиски способов ее возрождения, причем прежде всего как всеобщей экономической науки.

Главное в этом деле — найти основу, на которой можно возвести политическую экономию в ее широком смысле. Автор убежден, что такой основой может служить всеобщая экономическая теория труда, причем труда, производящего потребительную стоимость. К такому убеждению автор пришел после многолетней работы над проблемами труда и производительных сил, развитие которых непосредственно касается не меновой, но потребительной стоимости. Первая моя докторская диссертация «Главная производительная сила общества» (1963) была посвящена анализу человека как субъекта труда, вторая— «Экономика науки: теоретические основы» (1977)—анализу интеллектуального труда, науки как непосредственной общественной производительной силы труда. В дальнейшем основные мои усилия были направлены на разработку трудовой теории потребительной стоимости как альтернативы стоимостной концепции (хрематистики). Были опубликованы соответствующие работы: «Трудовая теория потребительной стоимости — новая парадигма экономической науки» (1996), «К новой парадигме социально-экономического развития и познания общества» (1999), «Будущее за обществом труда» (2003, в соавторстве) и др. Образовалась научная школа трудовой теории потребительной стоимости, в рамках которой моими учениками и последователями были защищены докторские диссертации по экономике и опубликованы соответствующие монографии: В. Г. Долгов «Управление научно-техническим прогрессом: потребительностоимостные основы» (1988); Н. Ф.Дюдяев «Промышленные работы и экономия живого труда: потребительностоимостной анализ»; В. Ф. Байнев «Электропотребление и экономия живого труда: потребительностоимостной анализ» (1998). Результаты этих исследований в то время были востребованы Государственным комитетом по стандартам и различными управлениями по качеству продукции и качеству жизни, поскольку стандарты можно было разработать на потребительностоимостной основе. С теоретических позиций школы выполнен ряд работ по социологии: Н. С. Савкин «Образ жизни: формирование, воспроизводство и регулирование» (Саратов, 1984); Н. А. Пруель «Образование как общественное благо: воспроизводство, распределение и потребление» (СПб., 2001); Е. Е. Тарандо «Труд и собственность. Диалектика развития» (СПб., 2003); «Собственность: основы трудовой теории» (СПб., 2005); В. Г. Комаров «Правда: онтологические основания социального разума» (СПб., 2001).

Первое политико-экономическое обобщение итогов исследований на основе трудовой теории потребительной стоимости мною было сделано в монографии «Воспроизводство общества и человека» (1988), которая в новом варианте была включена в избранные труды, вышедшие под названием «Теория и практика социального развития» (2004). В предлагаемой монографии подводится окончательный итог предшествующей научной деятельности в указанном направлении с учетом заинтересованности в решении задачи по переводу общей политико-экономической науки на новую теоретическую основу.

Надо сказать, что разработке теории потребительной стоимости на трудовой основе не было уделено серьезного внимания как в мировой, так и в отечественной науке. На Западе она была заслонена субъективной теорией предельной полезности, в отечественной экономической науке — сведением потребительной стоимости к вещественному носителю стоимости. От этого сведения не освободилось большинство авторов коллективных работ: «Общественная потребительная стоимость в системе производственных отношений коммунистического общества» (М., 1980); «Потребительная стоимость в экономике развитого социализма» (М., 1974); «Потребительная стоимость продукта труда при социализме» (М., 1978).

Обычно ссылаются на «Капитал», где К. Маркс потребительной стоимостью называет полезность вещи, трактует ее как вещественный носитель меновой стоимости, как нечто натуральное, не имеющее достоинства определенной экономической формы. Действительно, в «Капитале» потребительная стоимость выглядит чаще всего с этой стороны, ей уделено очень мало места. И это понятно, ибо К. Маркса более всего интересовали стоимость и труд, выраженный в стоимости и капитале. Вместе с тем он не согласился с тем, что потребительная стоимость должна быть совершенно удалена из науки: «У меня, — писал он, — потребительная стоимость играет важную роль совершенно по-иному, чем в прежней политической экономии, но —и это надо заметить — она принимается во внимание всегда лишь там, где такое исследование вытекает из анализа данных экономических образований, а не из умствований по поводу понятий или слов „потребительная стоимость" и „стоимость"» {4}.

Передо мной как автором стояла задача извлечь из работ К. Маркса все, что было сказано им о потребительной стоимости, особенно в его экономических рукописях, а также о труде, производящем потребительную, а не меновую стоимость, о котором, по словам самого К. Маркса, в «Капитале» говорится лишь в немногих строках. Вопросы, связанные с потребительной стоимостью, для него оказались довольно трудными для решения. Достаточно привести одно из его суждений (в примечаниях), содержащееся в «Экономических рукописях 1857-1859 годов». «Не следует ли понимать стоимость, — ставит вопрос К. Маркс, —как единство потребительной и меновой стоимости? Не представляет ли сама по себе стоимость как таковая нечто всеобщее по отношению к потребительной и меновой стоимости, как к ее особенным формам? Имеет ли это значение в политической экономии?» {5}. Из этой постановки проблемы становятся понятными высказывания К. Маркса о том, что в натуральном хозяйстве Робинзона можно найти все определения стоимости, а также суждения Ф. Энгельса об учете затрат труда как об остатках прославленной стоимости в коммунистическом обществе.

Что касается потребительной стоимости, то о ней у К. Маркса сказано так: в простом обмене товаров, «где обмен совершается как раз лишь ради потребления товара обеими сторонами, потребительная стоимость, т. е. содержание, натуральная особенность товара как таковая, не существует в качестве экономического определения формы. Наоборот, определением формы товара является меновая стоимость. Содержание вне этой формы безразлично; оно не является содержанием этого отношения как отношения социального» {6}.

Однако перед К. Марксом вновь возникает вопрос: «Но не развивается ли это содержание как таковое в системе потребностей и производства? Не входит ли потребительная стоимость как таковая в саму форму, в качестве фактора, определяющего саму экономическую форму, например, в отношении между трудом и капиталом, в различных формах труда? В какой мере потребительная стоимость остается в качестве предпосланного материала вне политической экономии и экономических определений формы и в какой мере она входит в политическую экономию, — выяснится и должно быть выяснено прежде всего при разработке отдельных разделов» {7}.

Нельзя сказать, что К. Маркс оставил более или менее разработанную трудовую теорию потребительной стоимости. Но он оставил методологию и логику научного анализа, на фундаменте которых можно возвести политическую экономию труда, основанную на трудовой теории потребительной стоимости. Тем более это важно сделать, ибо такую задачу ставил сам К. Маркс, высказав уверенность в том, что предстоит победа политической экономии труда над политической экономией капитала. Что же дает теория потребительной стоимости для становления политической экономии в ее широком смысле?

Эта теория, прежде всего, формулирует и обосновывает в качестве общего основного закона производства — закон потребительной стоимости.

Что собой представляет этот закон?

Во-первых, согласно этому закону, в противоположность закону стоимости, в котором труд, выраженный в стоимости, остается вне ее определений (труд не имеет стоимости), здесь затраты труда ставятся в зависимость от потребностей общества в тех или иных благах. Тем самым получает свое определение общественная мера труда, но в качестве непосредственного, живого труда и рабочего времени, определяемых потребительной стоимостью своего продукта.

Во-вторых, в противоположность закону стоимости, установившему эквивалентность и обратимость общественно необходимых затрат труда и его стоимостных результатов, закон потребительной стоимости выражает превышение результатов труда над его затратами, возвышая труд как источника инновационного, прогрессивного развития общества.

В-третьих, вместо прибавочной стоимости (прибыли) закон потребительной стоимости условием эффективности экономической деятельности делает высвобождение, экономию труда и рабочего времени, что служит надежным объективным соизмерителем потребительных стоимостей, критерием для замещения одних из них другими, потребительными стоимостями более высокого порядка.

На основе закона потребительной стоимости могут и должны решаться многие экономические проблемы, которые раньше оставались нерешенными, или получали неправильную трактовку. Таковы основные из этих проблем.

С переходом на критерий высвобождения труда снимаются оковы с развития производительных сил. Это развитие может осуществляться лишь подчиняясь закону потребительной стоимости, а тормозиться — подчиняясь закону стоимости. Научно-технический прогресс становится действительным лишь приобретая соответствующую своей природе основу — превосходить высвобождаемым новой техникой (технологией) трудом затраты труда на их создание. Но это не те рабочее время и его экономия, которыми измеряется меновая стоимость техники. Уменьшение ее меновой стоимости, как неизбежный результат роста производительности труда, как раз мешает получению высоких прибылей, погоня за которыми становится тормозом для научно-технического прогресса. Застой в этой области в нашей стране во многом был предопределен внедрением стоимостной формулы приведенных затрат в качестве критерия эффективности новой техники. Если добавленная к затратам (себестоимости) прибыль от капиталовложений, рассчитанная по нормативному коэффициенту их эффективности (т. е. по средней норме прибыли в 0,15), не достигалась, то новая техника, сколько бы много живого труда ни высвобождала, не внедрялась. В теории оставались не объяснимыми факты прироста ВВП из увеличения соответствующих затрат капитала, ибо в этом случае нарушался бы стоимостной принцип равновесия затрат и результатов, т. е. оказывалось, что результаты растут быстрее, чем затраты капитала. Получался «таинственный» остаток, составляющий 75-85% роста производства национального дохода (С. Ю. Глазьев).

Теория трудовой потребительной стоимости позволяет решить другую важную научную проблему — объяснить возможность экономического и всего социального развития общества, что нельзя сделать в рамках стоимостной парадигмы. Одна из причин этого — господство стоимостной парадигмы в общественных науках, которая пригодна только для анализа статичного состояния, а не развития общества. Можно сослаться не только на К. Маркса, но и на Й. Шумпетера, который писал, что «теория стационарного процесса фактически образует основу всей теоретической экономической науки, и мы, будучи экономистами-теоретиками, не многое можем сказать о факторах, которые следует рассматривать как первопричину исторического развития». [1]

Возможность развития можно вывести только из потребительностоимостной сущности труда —из превосходства его результатов над затратами, в котором заключается инновационность человеческого труда вообще. К сожалению, это свойство труда, производящего потребительную стоимость, осталось не замеченным «большой» наукой.

С превращением предметов потребления из товарной формы в форму потребительных стоимостей отпадает необходимость в собственности работника на свою рабочую силу, противостоящую общественной собственности на материальные средства производства и землю. Восстанавливается собственность, основанная на собственном труде, т. е. принцип тождества труда и собственности, без которого трудно было преодолеть отрыв общественной собственности от индивидуальной. На основе труда, производящего потребительную стоимость, каждый работник становится собственником: а) той части продукта своего труда, которая входит в индивидуальной потребление и обеспечивает максимальное удовлетворение его потребностей, допускаемой существующей производительной силой труда; б) и той части продукта своего же труда, но как труда общественного, который идет на формирование общественных фондов потребления и расширение производства. Каждый выступает как собственник в трех лицах: как индивид, как член трудового коллектива, как член общества. Преодолевается запутанность вопроса о распределении по труду. Никто из классиков научного социализма не брал на себя ответственности считать этот принцип социалистическим. Не был дан ответ на вопрос: по какому труду происходит распределение благ — по труду, производящему стоимость, или по труду, создающему потребительную стоимость?

Редко кто задумывался над этим вопросом. Ведь если речь шла о труде, производящем стоимость, то приходилось признать заработную плату выражением стоимости рабочей силы. Совсем по-другому выглядит распределение по труду, производящему потребительную стоимость. Во-первых, здесь имеется в виду не тот средний общественно необходимый труд, затраченный па воспроизводство рабочей силы и уравнивающий зарплаты, а сам живой труд и непосредственное рабочее время, затрачиваемые на производство потребительных стоимостей. Во-вторых, за основу берется не стоимость, а потребительная стоимость рабочей силы.

Последняя оставалась вне теории и практики распределения и лишь изредка напоминала о себе в виде требования учета производительности труда. Между тем именно потребительная стоимость труда и рабочей силы составляет собственную основу справедливого распределения как распределения по условиям потребления. Это, конечно, не относимый к будущему принцип распределения по потребностям, но реальный принцип, учитывающий цель производства. Он не получил признания в науке, как и сама трудовая теория потребительной стоимости.

В распределении благ по условиям потребления нет ничего невыполнимого. По этому принципу присваивают себе плоды прибавочного, но чужого труда, предприниматели. Почему же этого не могут делать сами производители — присваивать продукт собственного труда, в том числе и прибавочного, ставшего для них столь же необходимым. Имелся опыт распределения общественных фондов потребления по тем же условиям потребления-услуг образовательных организаций, медицинских учреждений, санаториев и домов отдыха и т. д. На этот принцип вполне можно перевести и распределение обычных потребительских благ. Мешает этому не столько уровень развития производительных сил труда, сколько из вложенность в «прокрустово ложе» стоимости.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Однако политическая экономия как наука об условиях и формах, при которых происходят производство и обмен в различных человеческих обществах и при которых соответственно этому в каждом обществе совершается распределение продуктов, — политическая экономия в этом широком смысле еще только должна быть создана».

Ф. Энгельс

Раздел I ПРЕДМЕТ И МЕТОД ПОЛИТИЧЕСКОЙ (СОЦИАЛЬНОЙ) ЭКОНОМИИ ТРУДА

Глава 1. Труд как объект и предмет общей политэкономической теории

§ 1. О месте труда в политической экономии

Объектом экономического изучения труд выступает сегодня прежде всего в отраслевой экономической науке — экономике труда. Что касается его места в политической экономии, то здесь дело обстоит по-другому. Если в классической политической экономии он еще ставился во главу угла, то в неоклассике и в последующих маржиналистских концепциях труд начал исчезать из поля зрения, в итоге был отнесен к «отрицательным полезностям». На долю труда, по оценке Н. Г. Чернышевского, в господствующей экономической теории стало отводиться очень мало места. На труд стали смотреть только как на орудие, которым пользуются для увеличения собственности и оборотного капитала {8}.

В политической экономии социализма значение труда было восстановлено. Однако это было осуществлено главным образом в рамках теории трудовой стоимости. Положение же труда как созидателя потребительной стоимости не получило достаточного теоретического обоснования. Этим во многом объясняется постепенный отход от непосредственной проблематики труда. Политическая экономия социализма, хотя и преодолела ограничительную версию трактовки ее предмета, так и не стала политической экономией труда как такого объекта, который не является стоимостью.

В официальном учебнике «Политическая экономия», вышедшем в СССР в 1954 г. после экономической дискуссии, в разделе, посвященном анализу социалистического производства, непосредственно труду была отведена лишь одна глава (гл. XXX). В то же время товарное производство и его характеристики формально заняли целых четыре главы, а по существу —всю основную часть учебника. Так что учебник недалеко ушел от прежних традиций, ограничивающих предмет науки изучением товарного производства. Это объяснимо, ибо учебник строился на основе трудовой теории стоимости, что служило одним из аргументов в пользу сохранения политической экономии при социализме. Другой теоретической основы для изучения экономики социализма не было. Даже плановость как противоположность товарно-капиталистической системе базировалась на затратном принципе, на трудовой теории стоимости.

Эта тенденция сохранилась и в последующих работах по политической экономии социализма. Некоторое отступление от нее было сделано в «Курсе политической экономии», выпущенном Московским государственным университетом (редакция Н. А. Цаголова). В нем был сделан упор на непосредственно общественный характер труда и его продукта, на плановость и пропорциональность развития экономики, на общественную собственность как основное экономическое отношение.

В учебнике «Политическая экономия: социализм — первая фаза коммунистического способа производства», изданном в 1975 г., вопросы труда заняли более значительное место, но все же намного меньше, чем разделы, посвященные товарному производству и товарно-денежному хозяйству. То же самое можно сказать об учебнике «Политическая экономия», выпущенном в 1988 г. В отличие от прежних пособий, в нем была сделана попытка предпослать изложению обычной проблематики описание общих основ экономики как таковой, куда были включены и вопросы труда. Однако и здесь товарное производство вместо исторически преодоленного натурального хозяйства было объявлено общей основой общественного хозяйства. Не случайно вместо живого труда в систему основных факторов производства была включена рабочая сила, которая, как известно, обозначает лишь возможность труда и может приобретать, в отличие от живого труда, стоимостную, товарную форму. Действительным же источником, а не просто фактором, в производстве стоимости выступает живой труд. Последнему, к сожалению, в общих основах экономики было отведено менее одной страницы.

Преодолеть односторонность товарно-стоимостного подхода в то время пытались представители теории оптимального функционирования экономики (СОФЭ). Наиболее прогрессивные из них, например, В. В. Новожилов и А. И. Анчишкин, исходили из трудовой основы развития экономики и ее планирования. В. В. Новожилов предложил труд, необходимый по условиям производства, согласовать с трудом, необходимым по условиям потребления, установив между ними равенство. А. И. Анчишкин выдвинул в качестве критерия оптимальности экономию труда. В дальнейшем представители этой школы (С. С. Шаталин, Н. Я. Петраков и другие) перешли на позиции рыночно-капиталистической экономии и западных полезностных экономических концепций, отрицающих трудовую теорию стоимости. «Трудовая теория стоимости, — по мнению Д. С. Львова, — оказалась чрезвычайно разрушительной именно для тех стран, которые называли себя социалистическими» {9}. Вместе с трудовой теорией стоимости Д. С. Львов отбросил и сам труд, заявляя, что «основной вклад в прирост ВВП вносит не труд, и даже не капитал, а природно-ресурсная рента. Именно на долю этого фактора приходится не менее 75% получаемого дохода. Вклад же труда не превышает 5, а капитала —20%. Таким образом, реальное соотношение между трудом, капиталом и рентой выглядит соответственно как 1:4:25» {10}. Что касается ренты, то она оказывается не делом рук человеческих, а дана от бога.

В книгах и учебниках, написанных по экономической теории и отраслевым экономическим наукам «в условиях трансформации российского общества» (забывают добавлять — «в капиталистическое общество»), труду предоставляется место только на бирже труда, на рынке. Суть «новых» социально-экономических реалий в сфере труда сводится к тому, чтобы привносить в нее принципы рынка {11}.

Труд исключается из источников стоимости, отрицается его субстанциональность применительно к ней. Обычный человеческий труд, к которому издевательски приклеивается ярлык «серп и молот», лишается возможности создавать не только новый продукт, но прежде всего —чистый продукт. Труд, уверяет «трудовик» Б. М. Генкин, «нельзя считать источником прибавочной стоимости» {12}. Что же касается прибыли предпринимателя, действующего в условиях реальной конкуренции и правового государства, то она, по мнению этого автора, становится формой авторского гонорара. Не случайно пошли в ход концепции «смерти труда» в будущем так называемом «постэкономическом обществе».

Отрицание роли труда как исходного пункта классической научной политической экономии осуществляется вместе с отрицанием самой политической экономии как науки. Для современного капитализма она становится ненужной. Отчасти это объясняется тем, что она в своем буржуазном варианте не смогла решить противоречие между производством прибавочной стоимости (капитала) и установленным ею же законом стоимости — законом эквивалентности, а также противоречие между стоимостью и потребительной стоимостью, что в итоге завершилось их эклектическим соединением в Экономиксе.

В наше время вытеснение политико-экономической науки ведется под флагом теорий постиндустриализма и постэкономического общества, якобы не оставляющих места для труда и для трудовой теории вообще. Особенно усердствуют в этом деле отечественные апологеты западных концепций.

Главная же причина всего этого в том, что политическая экономия капитала не смогла смириться с тем обстоятельством, что научная экономическая теория, сумевшая разрешить указанные противоречия, но не в пользу капитализма, оказалась на стороне «Капитала» К. Маркса и его последователей. В общем и целом борьба против классической политической экономии имела своей истинной целью ниспровержение экономической теории марксизма, которая и поныне остается научной основой понимания современного капиталистического мира.

Если раньше, в 20-х годах у нас отрицалась необходимость политической экономии из-за того, что она была теорией товарно-капиталистической экономики и непригодной для перехода к социализму, то теперь, наоборот, она отрицается как непригодная для перехода от социализма к капитализму. После разрушения социализма, как справедливо пишет Д. В. Валовой, была ликвидирована и политическая экономия. Ее замена неоклассикой по существу привела к устранению подлинной экономической науки. «Экономикс» не только прервал дальнейшее развитие общетеоретической науки, т. е. политической экономии, но и «отравил» ее лучшие плоды. Названный «примитивной шпаргалкой» (В. В. Леонтьев), «выкидышем экономической науки», «экономике» превратил блеск и богатство политической экономии в нищету {13}.

Подвергается остракизму прежде всего основа политической экономии, которая сделала ее наукой — трудовая теория, ее положение о труде как источнике и мере богатства. Вульгаризация экономической науки дошла до того, что отвергли не только отличие производительного труда от непроизводительного, но и объявили деятельность рыночных игроков и спекулянтов производительным трудом. Сфера обращения, где новая стоимость вообще не возникает, отнесена к области, в которой «создается» чуть ли не половина валовой добавленной стоимости. Тем самым реальная стоимость заменяется фиктивной, виртуальной, а потому и ложной стоимостью. Достаточно сказать, что ежедневные спекулятивные операции с валютами уже превысили рубеж в полтора триллиона долларов, еще большая ежедневная сумма получается в результате спекуляций акциями и другими ценными бумагами {14}.

В этой ситуации чрезвычайно важной задачей становится защита политической экономии. Можно только приветствовать обращение многих отечественных ученых-экономистов в Министерство образования Российской Федерации с настоятельной просьбой восстановить в образовательных стандартах политическую экономию. Против всесилия Экономикса и за новую политическую экономию выступили студенты Франции.

Вопрос, подлежащий обсуждению, состоит в следующем: в каком качестве восстанавливать политическую экономию? Д. В. Валовой против того, чтобы она базировалась на «рыночном фундаментализме», была рыночной хрематистикой, ибо «рыночная экономика» — такая же химера, как и «развитой социализм». Как политическая экономия социализма, по мнению В. Н. Черковца, она не может использоваться для совершенствования ныне существующей рыночной капиталистической экономики России. Остается надеяться на классическую политическую экономию

А. Смита, Д. Рикардо, К. Маркса, но она в трудах указанных классиков разрабатывалась прежде всего как политическая экономия капитализма. Как же тогда быть?

Поскольку путь к капитализму для современной России все более и более демонстрирует свою бесперспективность и возникает необходимость возвращения к социалистическому пути, то, соответственно, встает вопрос об отношении к политической экономии социализма, ее научности, а также о товарной или нетоварной природе экономики социализма в бывшем СССР. Из участников недавней дискуссии по этой теме, организованной экономическим факультетом Московского госуниверситета, заслуживают поддержки те, кто признает научное значение политической экономии социализма (В. Н. Черковец, Р. Т. Зяблюк, А. И. Московский, К. А. Хубиев и др.) в противовес тем, кто его отрицает (В. В. Радаев, М. И. Воейков) {15}.

По мнению В. Н. Черковца, советская политическая экономия социализма, хотя и исходила из нерыночной природы экономики социализма, тем не менее составляет необходимую часть политической экономии в широком ее смысле, и вместе с последней нуждается в возрождении и развитии. Это диктуется не только ее востребованностью странами социалистической ориентации (Китай, Вьетнам, Северная Корея, Куба), но и необходимостью изучения материальных предпосылок социализма, создаваемых внутри капиталистического способа производства, особенно в системе производительных сил, общественного труда и производства, связанных с современным этапом их интернационализации в условиях глобализации {16}. А. В. Бузгалин полагает, что политическая экономия социализма нужна и для понимания будущего постиндустриального, постэкономического, информационного общества. Из нее, по его мнению, можно взять учения о планомерности, о собственности как основном экономическом отношении, о непосредственно общественном характере труда и продукта, о наличии дорыночных и пострыночных форм хозяйствования, о подчинении производства росту благосостояния и развитию человека.

Представляется, что политическая экономия социализма более или менее адекватно в научном отношении отражала этапы и предпосылки перехода от капитализма к социализму, а также начальный этап строительства экономики социализма в СССР. Она хотя и преодолевала ограничительную версию трактовки своего предмета, но так и не стала политической экономией труда, теорией социализма на его собственной основе, т. е. ее предметом не стал не имеющий стоимости труд и его социальные формы. Учебники, выпущенные в СССР, в разделах, посвященных экономике социализма, строились на основе трудовой теории стоимости, что, по-видимому, могло служить одним из аргументов сохранения политической экономии и ее применимости к социализму. Это дало повод С. Г. Кара-Мурзе заявить, что «то хозяйство, которое реально создавалось в СССР, было насильно втиснуто в непригодные для него понятийные структуры „хрематистики“, превратившие политическую экономию социализма в химеру» {17}.

В этой связи представляется важным оценить выдвигаемые предложения о восстановлении политической экономии с точки зрения того, в какой мере основанием для этого может служить трудовая теория, т. е. стремление воссоздать ее как политическую экономию труда. К сожалению, как в прошлом, так и в настоящее время, когда речь заходит о необходимости политической экономии или о создании «новой» политико-экономической науки, ее трудовая основа почти не затрагивается. Участники упомянутой выше дискуссии в Московском университете, справедливо защищая научную значимость политической экономии социализма, обходят вопрос о главном — о ее трудовой основе. Акцент на принципе планомерности как на противоположности товарно-рыночной экономике не решает проблемы, поскольку оставляет в стороне действительную противоположность этой экономики — потребительностоимостную экономику, которая только и сможет заменить товарно-рыночное хозяйство. Вместе с тем противники товарного производства, выдвигавшие в свое время альтернативу: «либо товарное, либо социалистическое хозяйство» (Н. А. Цаголов,

А. М. Еремин и другие) оказались правы — товарно-рыночное хозяйство, вопреки мнению И. В. Сталина, привело страну к капитализму. На это указывали и представители леворадикальной политэкономии на Западе (П. Суизи, П. Баран).

Несмотря на критику этой точки зрения в прошлом, позиция Д. В. Валового о месте труда в политической экономии заслуживает всемерной поддержки. Он, выступая против измерения экономического развития стоимостным валом, постоянно призывает всемерно использовать трудовые и натуральные показатели. Еще в своей книге «Экономика в человеческом измерении» он подчеркивал, что целью производства является потребительная стоимость, что ее примат над стоимостью позволяет оценивать экономику в человеческом измерении {18}. Что же касается стоимостных показателей, то они являются косвенными измерителями затрат труда и сами по себе они не способны давать достоверную информацию о динамике экономических процессов. Нужны натуральные и трудовые показатели, позволяющие сопоставлять количество различных видов продукции с затратами, измеряемыми человеко-часами, что дает наиболее достоверное представление об экономической динамике, об эффективности производства.

Сегодня о восстановлении политической экономии в ее широком смысле на базе неоклассической теории (и тем более «Экономикса») не может быть и речи. Нет оснований ее возрождать и в прежнем виде: как политическую экономию капитализма, политическую экономию социализма или других докапиталистических формаций, даже взятых в их совокупности.

Пришло время разработать политическую экономию в широком ее смысле как науку об условиях и формах, при которых происходит производство, обмен и распределение продуктов в различных человеческих обществах, которая, по мнению Ф. Энгельса, должна еще быть создана.

Автор убежден, что этой наукой может и должна стать политическая экономия, основанная на общей теории труда, т. е. социальная экономия труда. Эта убежденность исходит прежде всего из той простой истины, что именно труд является вечным условием человеческой жизни, общим для всех ее общественных форм, ибо каждое общество экономической основой своей жизни имеет труд, то или иное общественное производство, отношения которого выступают как экономические отношения.

Кроме того, сама политическая экономия становится наукой благодаря обращению к труду: как причине и источнику богатства (А. Смит); как определителю меры стоимости (Д. Рикардо) и прибавочной стоимости (К. Маркс). Если бы стоимость не имела источником труд, то отпала бы всякая рациональная основа политической экономии.

Казалось бы, что на этой трудовой основе можно было уже давно иметь наряду с политической экономией капитализма, политической экономией социализма и общую политическую экономию в ее широком смысле.

Однако эта задача оказалась невыполненной. Анализ труда, образующего стоимость, т. е. созданная трудовая теория стоимости, вылилась в политическую экономию капитала. К. Маркс намеревался после капитала рассмотреть земельную собственность, а после нее наемный труд, но не успел выполнить задуманное, ограничившись лекциями о наемном труде и капитале применительно к одной общественной форме — капиталистическому обществу. Вместе с тем он надеялся на предстоящую победу «политической экономии труда над политической экономией капитала», о чем было заявлено в Учредительном манифесте Международного товарищества рабочих.

В наше время лишь немногие авторы пытались подняться выше отраслевой экономики труда — к политической экономии труда. Имеются в виду раздел под названием «Политическая экономия труда» книги Г. М. Сорокина «Очерки политической экономии социализма» (М., 1984 г.), солидная монография «Труд» И. И. Чангли, посвященная социологии труда. Г. М. Сорокин предлагал развить политическую экономию труда, что, по его мнению, предопределяло бы подход к проблемам планомерности, интенсификации и эффективности воспроизводства, а также к производственным отношениям как трудовым, поскольку последние составляют сущность отношений собственности. К сожалению, политическая экономия социализма так и не стала политической экономией труда, а отношения между людьми по их участию в общественном труде оставались малоизученными.

Трудовая теория стоимости, которую ныне отстаивают во имя сохранения научного подхода к экономике, должна, безусловно, войти в политическую экономию труда. Но труд не исчерпывает себя функцией определения стоимости. Исходным для него является создание потребительной стоимости, и именно в этом качестве он выступает общим основанием бытия всякого общества. Поэтому нужна трудовая теория потребительной стоимости, без которой политической экономии в широком смысле не создать, и именно по этой причине она не могла быть создана {19}.

К сожалению, потребительная стоимость и созидающий ее труд остались без серьезного изучения в политической экономии. Даже у К. Маркса они нередко лишались социально-экономической определенности, общественной формы. Отсюда проистекала их трактовка как чего-то натурального, товароведческого. Кроме представленной нами научной школы трудовой теории потребительной стоимости (В. Я. Ельмеев, В. Г. Долгов, Н. Ф. Дюдяев, В. Ф. Байнев, С. С. Губанов, Ю. С. Перевощиков,

В. И. Сиськов и др.) лишь один из отечественных авторов—Р. И. Косолапов —призывал к созданию экономики потребительной стоимости {20}.

Однако противостоящее товарному производству потребительностоимостное производство до сих пор не осознано существующей экономической теорией в качестве объекта изучения со стороны новой концептуальной парадигмы, законы и категории которой не вошли в состав основных понятий экономической науки. За потребительной стоимостью экономисты в лучшем случае признавали роль материального носителя собственно экономической категории стоимости.

В настоящее время, когда обнаружилась всеобщая продажность торгашеского общества с полуголодным населением, сложились благоприятные условия для перевода экономической науки на трудовую теорию потребительной стоимости как на свою собственную научную основу, позволяющую перейти к экономике в человеческом измерении.

§ 2. Предмет социо-политико-экономического изучения труда

Продолжая предварительный анализ места труда в политической экономии, необходимо теперь установить, в какой мере имеющиеся определения предмета этой науки применимы к труду и какова специфика предмета социальной экономии труда как политической экономии. Чтобы ответить на этот вопрос, нужно иметь в виду два обстоятельства: во-первых, должен ли труд изучаться как нечто всеобщее, присущее всем этапам развития человеческого общества, т. е. с позиций политической экономии, взятой в широком смысле; или же, во-вторых, речь должна идти об особой науке, объясняющей движение труда в пределах данной общественно-экономической формации, отличной, например, от общества, в котором господствует капитал, науке, изучаемой политической экономией не труда, а капитала. Возможно ли соединить эти два подхода, понять, скажем, капитал с позиций превращения труда в капитал?

Поскольку труд вместе с землей составляет источник богатства любого общества, политическая экономия труда приобретает характер всеобщей науки, охватывающей движение всех общественно-экономических формаций, исторических форм развития общества. Но такой всеобщностью труд выступает как созидатель потребительной стоимости. Вместе с тем политическая экономия труда каждый раз приобретает форму особенной науки, отражающей специфические особенности экономического развития. До возникновения капиталистического товарного производства она могла отражать движение обществ, в которых господствовало производство потребительной стоимости. В последующем она стала теорией труда, производящего стоимость и прибавочную стоимость, т. е. теорией наемного труда и его превращения в капитал. Противоположность наемного труда и капитала тоже не является вечной. По мере научно-технического прогресса непосредственный наемный труд перестает служить мерой стоимости, его место вновь займет труд, производящий потребительную стоимость. Этим труд подтвердит свою высшую всеобщность.

Если исходить из известного определения политической экономии в ее широком смысле — как науки об условиях и общественных формах, при которых происходит производство, обмен и распределение продукта, о законах, управляющих производством, обменом и распределением продукта, то такое определение вполне может быть использовано для определения предмета социальной (политической) экономии труда. Очевидно, что производство — это прежде всего труд, а обмен и распределение тоже касаются в первую очередь труда, его условий и результатов. Соответственно, как было сказано, политическая экономия труда охватывает изучение условий и форм трудовой деятельности во всех общественно-экономических формациях, хотя в каждой из них приобретает свою специфику.

Что касается политической экономии, трактуемой (особенно на Западе) как теория лишь товарного капиталистического производства и обмена, но законы которых объявляются естественными и вечными, то на деле политическая экономия труда образует особенную науку о докапиталистическом и посткапиталистическом производстве и распределении. Она приходит на место политической экономии, являющейся учением об условиях и формах производства капитала и стоимости, и одновременно становится наукой в ее общественном смысле для условий посткапиталистического общества, т. е. соединяет общее и особенное.

Последнее обстоятельство предполагает внесение ряда новых дополнительных характеристик в предмет и методологию классической политической экономии.

Это касается в первую очередь включения самого труда в полном его объеме в экономическую науку, имея в виду, что раньше экономическая теория не так много места отводила труду. К. Маркс тоже не успел выполнить задуманный план экономических работ: после «Капитала» написать книги, посвященные анализу земельной собственности и наемного труда. По вопросам труда он оставил нам лекции, прочитанные на тему «Наемный труд и капитал» и достаточное количество статей о труде и заработной плате.

Во-вторых, вместе с трудом в предмет политической экономии должен входить сам носитель и субъект труда —человек, причем не только со стороны стоимостного значения своей рабочей силы, но и со стороны определения последней как потребительной стоимости, реализующейся в живом труде. Потребительная стоимость рабочей силы и труда, в отличие от потребительной стоимости продукта, осталась вне поля зрения политической экономии. Этот вакуум стал заполняться теорией «человеческого капитала», что имеет целью стереть всякую грань между трудом и капиталом.

В-третьих, вместо распределения и обмена меновых стоимостей подлежит изучению обмен деятельностями и их результатами в форме потребительских стоимостей, совершающийся не на основе стоимости, а по условиям их потребления. Обмен труда на труд, продуктообмен предстают областью, которая почти не изучалась политической экономией и экономической наукой вообще.

В-четвертых, одной из наиболее важных сторон предмета экономического исследования становится воспроизводство труда посредством потребления, образующего второй род производства—производства самой человеческой жизни, а вместе с ней и самого человека. Без этой направленности потребительное производство превращается в новую сферу выжимания капиталом прибыли, а общество —в общество массового торгашества.

Труд, в-пятых, рассматриваемый не как источник стоимости, а как созидатель потребительной стоимости, как полезный труд, не лишает процесс труда социального характера. Наоборот, это делает его процессом производства и воспроизводства самого человека, его гармонического развития. Его результатом оказывается не просто продукт, даже если он не предназначен для рынка, а сам человек, который в своей сущности выступает как ансамбль общественных отношений, как представитель всего общества.

Труд входит в предмет политической экономии не как технологический процесс, а со стороны своего общественного устройства, социальных отношений, складывающихся между людьми в трудовой деятельности и по поводу самого труда, его общественной организации. Данное обстоятельство позволяет политическую экономию труда называть одновременно и социальной экономией труда, и социологической наукой, что соответствует требованию социологии рассматривать труд с позиции общества, ибо он возможен только в обществе и посредством общества.

Не случайно в поисках предмета социологии исследователи так или иначе обращаются к труду, к социальным отношениям по поводу труда. Труд в форме коллективного образования, субъектной деятельности или социального действия оказывался в центре социологических изысканий. Достаточно сослаться на разработку проблем общественного разделения труда Э. Дюркгеймом. Категории «социального действия» у М. Вебера и «человеческих действий» у Т. Парсонса были взяты из арсенала компонентов трудовой деятельности, выражали, в частности, ее смысловую сторону.

Отечественный экономист и социолог С. Н. Булгаков имел полное основание считать политическую экономию социологией, характеризуя первую «как дисциплину социологическую» {21}. В. И. Ленин вполне обоснованно выступал против противопоставления социального экономическому, социологических категорий экономическим, что имело место у П. П. Струве и М. И. Туган-Барановского. «Я все решительнее становлюсь, — писал он, — противником новейшей „критической струи“ в марксизме и неокантианства (породившего, между прочим, идею отделения социологических законов от экономических)» {22}.

Тенденция соединения социологии с теорией труда обнаруживается и у современных западных социологов. Так, согласно французскому социологу А. Турену, социологическое понимание общества начинается тогда, когда общество рассматривается как результат своего труда. Социология не могла существовать раньше, чем общества оказались понятым и в качестве продукта своей деятельности {23}. У

Э. Гидденса социальные институты предстают как устойчивые формы социальной деятельности, воспроизводимые в пространстве и во времени {24}.

В последнее время предпринимаются попытки вместо вытесняемой политической экономии поставить экономическую социологию. Поскольку центральной проблемой этой науки является труд, возникает необходимость рассмотреть ее отношение к политэкономии труда.

Экономическая наука, преодолевая ограниченность Экономикса, начинает возвращаться к социальной проблематике. В этом смысле восстанавливается классическая традиция (К. Маркс, Й. Шумпетер и другие), придающая важное значение социологическому методу в экономических исследованиях. Другое отношение к политико-экономической науке сложилось у некоторых современных социологов. Вместо того чтобы использовать экономический метод в социологии, они всячески от него открещиваются, видя в нем орудие материалистического понимания общества.

Выход из этой ситуации, как мне представляется, — не в создании очередной «новой экономической социологии», а в интеграции экономической науки и социологии, в их методологической и эпистемиологической реунификации. Практически это можно сделать на пути к междисциплинарному синтезу соответствующих отраслей названных наук. В отличие от естествознания, в котором соединение разных наук в междисциплинарную науку считается обычным делом, в области обществоведения, как правило, этого не происходит. Социологическая наука, например, насчитывая в своем составе более сотни разных «социологий», с трудом отказывается от своего положения науки над науками, в частности над экономической наукой.

Чтобы преодолеть тенденцию к ультраспециализации экономической науки и социологии, необходимо в первую очередь объединить в одну комплексную дисциплину вырастающие из них «социальные экономики» и «экономические социологии» и с позиций междисциплинарного синтеза определить предмет этой объединенной науки. Название в этом случае не играет роли, будем ее считать политэкономией как социальной экономией труда. Важно правильно обозначить методологическую основу объединения, которая должна по определению быть синтезирующей, интегрирующей, и, с этой точки зрения, рассмотреть взаимодействие экономического и социального, обычно выставляемого в качестве предмета социологии экономической жизни {25}.

Такое определение предмета, принимаемое и повторяемое всеми, само по себе вполне приемлемо, если его дальше не раскрывать и не ставить вопроса о том, какая из взаимодействующих сторон выступает причиной, а какая — следствием; какие из отношений являются субстанциальными, а какие — положенными, опосредованными последними. Обычно простой констатацией факта их взаимодействия никто не считает нужным ограничиваться. И это вполне оправданно. Представители западной социологии экономической жизни (как старой, так и новой) определяющим берут социальное, а экономическое рассматривают лишь как частный случай или форму социального: Н. Смелсер находит в экономическом поведении лишь частный случай общего социального поведения; М. Грановеттер определяет экономическое действие тоже лишь как форму социального действия. Эту же формулировку повторяет В. В.Радаев. В итоге взаимодействие получается «односторонним»: не допускается, чтобы социальное поведение было частным случаем экономического поведения, а социальное действие — формой выражения экономического действия, т. е. не признается первичность экономики по отношению к социальному.

Пренебрежительное отношение к возможностям экономической теории объяснять социальные процессы еще более усилилось в так называемой «новой социологии экономической жизни», представленной М. Грановеттером и другими, и противопоставленной структурно-функциональному подходу Т. Парсонса и Н. Смелсера. В этой «новой социологии экономики» сама экономика оказывается «вложенной» в социальное и сконструированной социальным. Экономическое действие, взятое в качестве исходного предмета анализа, предстает всего лишь формой социального действия индивида, находящегося в сети межличностных отношений, трактуемых с позиций интеракционизма и феноменологической социологии.

На отечественную почву эта концепция перенесена В. В. Радаевым, выпустившим при содействии Института «Открытое общество» в рамках программы «Высшее образование» книгу «Экономическая социология. Курс лекций». Автор под видом «систематизации» предлагает нашему читателю обыкновенную компиляцию разнообразных подходов, выставляя на первое место и в качестве методологической базы «новую экономическую социологию» М. Грановеттера и «Социоэкономику» А. Этциони. Социальное им объявляется основой экономического, а всякое обращение к экономике для объяснения социальных процессов отвергается как материалистический подход. Чтобы не допустить возможности выводить социальное в экономике из самой экономики, автор вынужден был идти на принципиальное разграничение экономической социологии и экономической теории и тем самым отвергнуть логику междисциплинарного анализа. Говоря об экономической социологии, он превращает ее в нечто принципиально противостоящее экономическому подходу даже в тех случаях, когда совпадают исследовательские объекты и методы сбора данных. Экономическое в этом случае исключается из оснований социального, «корни» из экономики переносятся в социальную структуру, возвышающуюся над экономикой. Считается, что именно социальное является основанием экономического, а потому экономическое выступает неким вложением в это основание, т. е. в социальное. В доказательство подчиненности экономического сети социальных (межличностных) отношений приводятся всем известные случаи влияния социальных норм, интересов, мотивов на экономическое поведение лиц. Если, к примеру, есть социальная норма не торговаться в крупных маркетах, то человек при покупке товаров этого не делает. На самом деле это норма диктуется экономическим положением такого маркета.

То, что в обществе все социально — это банальная истина. Человек ничего не делает, не имея для этого мотива, цели, интереса. Но это не доказательство того, что социальные, политические, культурные процессы приобретают значение основ, «корней» экономических процессов. Для обоснования этого надо было бы обращаться к результатам крупных исследований того или иного этапа развития общества, найти доказательства того, что, например, первоначальные социальные нормы обусловили и определили экономику капитализма, а не наоборот.

Можно было бы привести результаты исследования эпохи возникновения капиталистической цивилизации, проделанного К. Марксом, а также авторитетнейшим французским ученым Ф. Броделем. Последний вполне обоснованно заявлял, что не существует историка, экономиста или социолога, который не соотносил бы между собой экономику, социальные процессы, политику, культуру. Капитализм, по его мнению, надлежит соотносить, с одной стороны, с разными сторонами экономики, а с другой — с торговой иерархией, в которой он располагался на вершине: у основания — материальная жизнь, над нею —лучше выраженная экономическая жизнь, которая совпадает с рыночной экономикой, наконец, на последнем этаже — капиталистическая деятельность. Это обстоятельство привело Ф. Броделя к выводу о том, что «однозначное, „идеалистическое“ объяснение, делающее из капитализма воплощение определенного типа мышления, — всего лишь увертка, которой воспользовались за неимением лучшего Вернер Зомбарт и Макс Вебер, чтобы ускользнуть от [признания] мысли К. Маркса. По справедливости, мы не обязаны следовать за ними» {26}.

Решение вопроса о взаимосвязи экономического и социального безусловно важно для выяснения предмета экономической социологии. Не менее существенно другое — что понимать под социальностью экономики, чем оказывается, например, социальность экономического действия как формы социального действия. У В. В. Радаева социальность экономического действия, рассматриваемого в качестве предмета экономической социологии, сводится: а) к внутреннему субъективному смысловому единству; б) к соотнесенности этого смысла со смыслом действия других людей (по М. Веберу). Социальное действие в этом субъективистском понимании положено в основание экономического действия. Предметом экономической социологии вместо экономического объекта оказывается смысл, мотивы действия, т. е. нечто субъективно духовное {27}.

Если следовать этому определению, то из социальной формы экономического действия приходится исключить все те общественные отношения, которые складываются между действующими людьми, но ими не осмысливаются. Это, по мнению Ф. А. Хайека, весь мир рыночных отношений, которые не осознаются и не проходят через сознание и в этом смысле трансцендентны — выходят за пределы нашего понимания, желаний или намерений, а также нашего чувственного восприятия. Распределение ресурсов производится безличным процессом, в ходе которого индивиды, действующие в своих собственных целях, не знают и не могут знать, каков же будет конечный результат их взаимодействий {28}. Еще раньше об этом писал В. И. Ленин: «Вступая в общение, люди во всех сколько-нибудь сложных общественных формациях — и особенно в капиталистической общественной формации, — не сознают того, какие общественные отношения при этом складываются, по каким законам они развиваются и т. д. Например, крестьянин, продавая хлеб, вступает „в общение” с мировыми производителями хлеба на всемирном рынке, но он не сознает этого, не сознает и того, какие общественные отношения складываются из обмена» {29}.

Без этого рода общественных отношений в экономической социологии, в ее предметной области не остается ничего собственно социально-экономического: ни стоимостного обмена (стоимости) как общественного отношения, ни распределения как социального отношения, ни производства как производства и воспроизводства общественных отношений и т. п. В. В. Радаев вынужден под предлогом «методологического индивидуализма» ограничить не имеющую истоков в самой экономике социальность экономики некими добавками к экономике от социальной формы экономического действия, сделанными по рецептам культурантропологии и замешанными на феноменологической основе: вместо социальности собственности предлагает совокупность социальных норм; вместо социализации труда — формирование навыков к труду; вместо социальности распределения — идею «справедливой» цены; вместо социальности потребления — следование «хабитусу»; вместо социальности производства-производство знаков и т. п. Весь методологический анализ собственно экономических объектов, вся проблематика экономической социологии умещается в перечне этих субъективных социальных «добавок» и подается под углом зрения места человека в системе культурных и властных отношений, т. е. в аспекте культурной и властной «укорененности» смысла экономических действий. Получается нечто вроде экономической культурантропологии вместо социологии экономики.

В этой связи возникает сомнение в правомерности отнесения проблематики культуры, хотя и экономической, к предмету экономической социологии. В ряде учебников по экономической социологии много места отводится рассмотрению экономического мышления, экономической культуры, экономических интересов и т. п., которые составляют формы духовной, а не экономической жизни общества. Они должны изучаться в учебниках по социологии духовной жизни. Ведь имеется социология культуры, которая охватывает и социальные проблемы экономической (хозяйственной) культуры. Социологи культуры могут с таким же правом ставить вопрос о связи культуры с экономикой, как и социологи экономики о связи социальных процессов с экономическими. Имеется и социология знаний (сознания), которая тоже может выяснить свои отношения с экономикой, поскольку экономические знания касаются экономической деятельности.

Такая ничем не обоснованная подмена предмета экономической социологии может быть объяснена восприятием методологической ориентации западной экономической социологии, ее субъективизмом и идеалистически понятой социальной феноменологией. Поэтому из методологических основ экономической социологии изгоняются методы самой экономической науки, особенно классической политической экономии. Это делается потому, что экономическая наука так или иначе подводит под социальные процессы экономику и тем самым объективно подтверждает материалистический подход. Он как раз и не устраивает «новую» социологию экономической жизни в ее желании изгнать материализм из его собственного лона — экономики.

Предмет экономической социологии не может быть научно обоснован, если не опираться на экономическую науку, особенно на ее классическую традицию. Социология, если она претендует на звание «экономической», должна прежде всего обосновать социальное экономически, подвести под социальное экономическую базу. Для этого ей следует воспользоваться такой трактовкой предмета политической экономии, которая совмещается с предметом социологии. Надо, чтобы и социология, и экономическая наука своим предметом считали общественные, социальные отношения людей: в первом случае отношения людей во всем обществе, во втором — общественные отношения, складывающиеся по поводу производства экономической жизни, человека и общества.

Политическая экономия в ее классической трактовке предоставляет такую возможность: политическая экономия имеет дело не с вещами, а отношениями между людьми и в конечном счете между классами; предмет политической экономии вовсе не производство материальных ценностей, как часто говорят (это — предмет технологии), а общественные отношения людей по их производству и воспроизводству.

С этих позиций легко решается вопрос о соотношении экономического и социального. В обществе, рассматриваемом со стороны сущности, все социально, поэтому возможна общая наука об обществе —социология, изучающая общественные отношения людей. Вместе с тем общественные отношения, социальность общества дифференцируются: есть социальность экономики; имеется социальность, выраженная во взаимоотношениях социальных групп и классов; особо проявляются социальность в политике и духовной жизни (культуре). Сообразно этому возникают различные отрасли социологии. Экономическая социология имеет дело с социальностью экономической жизни. Ее предметом является социальная сущность экономики, ее социальный строй, т. е. общественные производственные отношения, которые образуют социальную структуру экономики. При таком подходе политическая экономия и социология находят общий язык: экономика признается социальным образованием, а социальное в узком его смысле находит в экономике свое основание.

Человек в своем определении в качестве совокупности всех общественных отношений присутствует как в обществе в целом, так и в экономике. Следовательно, нет надобности создавать две модели человека — модель «экономического» и модель «социального» человека, или ставить над ними третью модель — «модель социологического человека». Лишено всяких оснований и неокантианское разделение мира экономики на два мира — мир объективных общественных (производственных) отношений, изучаемых объективными методами, и мир сознательной, понимающей социально-экономической деятельности (действий), постигаемый субъективным методом — методом понимающей социологии или при помощи этнометодологии.

В общественную деятельность люди включаются, безусловно, как сознательные существа, законы, по которым функционируют и развиваются их общественные отношения, — это законы собственной деятельности и отношений людей как сознательных существ. Сознание человека тоже подлежит изучению, в нем происходят феноменологические процедуры, при помощи которых реальные события, в том числе действия других людей, заменяются их смыслом, выражаемым в категориях и словах. Но изучать сознание — дело социологии знания или феноменологии духа, а не только экономической социологии. Последнюю нельзя сводить к описанию субъективных сторон экономических действий —мотивов, интересов, ценностных ориентаций и т. п., что обычно связано с отказом как от собственно экономических методов (трудовой теории стоимости, например), так и от материалистического понимания общества.

По большому счету в теоретическом плане в экономической социологии обсуждению и изучению подлежит социальное содержание основных категорий экономической науки. Это прежде всего вопрос о том, какую социальную нагрузку несет стоимость, составляющие стоимости, формы ее выражения, т. е. предстоит разработка своеобразной социологии стоимости и стоимостных отношений, стоимостного бытия общества.

Необходимо изучать вопросы о том, как и каким образом возникает социальная (общественная) связь людей в процессе обмена стоимостей. Человек, воплощая свой труд в продукте, делает его при обмене предметным бытием для других. Присваивая продукты друг у друга, люди тем самым создают социальную связь между собой. Если продукт полагается как меновая стоимость, то он тем самым превращается в общественный продукт. Отсюда проистекает известная феноменологическая процедура: человек в другом человеке обнаруживает себя, и, относясь к нему, он в лице последнего относится к обществу в целом, вступает в общественные отношения. Прежде чем человек совершает эту же процедуру в голове — придает выработанный им смысл человека другому человеку, он ее осуществляет на практике—в стоимостном обмене. Стоимость тем самым обнаруживает свою социальную сущность — выступает способом превращения бытия одних людей в бытие других.

Социальность стоимости имеет и другие, не менее важные аспекты. Меновая стоимость составляет основу частной собственности, с которой до сих пор связывается статус человека как личности. Из стоимостного эквивалентного обмена товарами (продуктами труда) вырастают принципы социального и правового равенства, что тоже является важным объектом изучения со стороны экономической социологии. В стоимости заложена эксплуатация человека человеком и многое другое из области социальной жизни.

Столь же богата социальным содержанием другая экономическая категория — полезность блага, которая с самого начала своего существования противостояла стоимостному принципу экономической и социальной жизни. В отличие от стоимости потребительная стоимость непосредственно связана с удовлетворением потребностей человека и общества, на основе ее принципов общество получает возможность достигать результатов, превосходящих затраты, и обеспечивать свой прогресс.

Итак, основным условием решения вопроса о предмете экономической социологии и политической экономии труда является признание единства экономического и социологического подходов. Если подойти к этой проблеме со стороны экономической науки, то заслуживают одобрения традиции классической политической экономии, которая, по словам Ф. Броделя, охватывала всю социальную систему целиком. Сам Ф. Бродель, обобщая многовековой этап исторического развития, пришел к выводу, что социальный материал, который отливался в рамках мира экономики, в конце концов приспосабливался к нему, отвердевал и образовывал с ним одно целое. Социальный порядок постоянно строился в согласии с базовыми экономическими потребностями {30}.

Ориентация на единство экономического с социальным в определенной мере обнаруживается в современных направлениях политической экономии, особенно в неоинституционализме. Экономистами этого направления учитываются многие социальные факторы, влияющие на экономику: институциональная среда, степень рациональности выбора, поведенческий оппортунизм, распределение правомочия на собственность и т. п. Стали разрабатываться проблемы экономики социальной сферы, общественного сектора. При этом в анализе социальной сферы широко используется категория социальных издержек, при помощи которых оценивается эффективность форм общественного взаимодействия людей, общественных отношений. Представляется, что на этом пути для экономической социологии могут открыться широкие перспективы развития.

Что касается встречного движения со стороны социологии, то и здесь необходимо прежде всего опираться на традиции классиков социологии, которые много сделали в исследовании социальных проблем экономики, например вопросов общественного разделения труда, отношения к труду, собственности, распределения и т. д. Из современных социологических школ в этом отношении заслуживают внимания те, которые в анализе общества исходят из производства и воспроизводства обществом самого себя, рассматривают социальные отношения как отношения людей по поводу собственного производства и воспроизводства. В этом случае социология обращается к экономике за тем, чтобы обнаружить в ней генезис социального.

§ 3. Понятие труда и метод его анализа

Преобразование предметной области политической экономии, взятой в ее широком смысле, возникновение новой проблематики не могут не сказаться на методе, используемом для познания труда.

Дело в том, что труд, составляющий ключ к пониманию экономики и истории в целом, сам тем самым выполняет функцию инструмента познания, метода. Надо, следовательно, найти методологическое основание для объяснения самого трудового метода познания общества. Здесь возможны различные варианты, и прежде всего поиск инструментов познания в сфере самого труда. Одни авторы динамику трудовой деятельности выводят из техники и технологии производства. На этом обычно настаивают представители теорий техницизма и технократии. Другие, наоборот, обращаются к субъективной стороне человека труда, к смыслу его действий, целям, мотивам, рациональности выбора и т. п., что соответствует принципам школы предельной полезности. Иногда полагают, что модель целей деятельности человека, его потребностей образует некий метаэкономический фундамент, лежащий в основе строительства всей экономической теории {31}. Здесь речь идет о субъективном методе в экономике.

В действительности фундаментом, с помощью которого объясняется экономическая жизнь, выступает сам труд как субстанция экономического бытия. Следует решительно отмежеваться от суждений, отрицающих за трудом вообще значение экономической категории. Он вроде бы приобретает такое значение лишь тогда, когда становится товаром, объектом купли-продажи. Но и в этом случае труд объявляется лишь средством создания ценности, а не ее источником. Уже не труд выступает субстанцией стоимости, а, наоборот, стоимость (ценность) образует субстанцию труда.

Чтобы объяснить сущность труда, надо исходить из самого труда, из производства труда трудом, т. е. из того, что трудовая деятельность есть опосредствование себя самим собой. Сам человек, от которого исходит деятельность, выступает как субстанция, обладающая способностью к самодеятельности, т. е. спинозовской causa sni. Действительно, человек сам есть овеществленный труд: как в физических, так и в умственных свойствах его овеществлен прошлый чужой и собственный труд. Но этот труд функционирует и проявляет себя как живое пламя деятельности, которая опредмечивается в продукте. Тот же труд, но уже овеществленный — вот что составляет общественную субстанцию как стоимости, так и потребительной стоимости, т. е. этих главных форм общественного богатства и главных категорий общественной науки. Соответственно, труд в качестве деятельности субъекта представляет форму бытия, форму и способ существования общества, т. е. его феноменологию.

Отсюда проистекает значимость способа производства, способа труда для объяснения движения самого труда. Действительно, если исходить из того, что метод должен реализовать специфику предмета данной науки, то первым требованием метода по отношению к труду является необходимость рассмотрения последнего в его социально-экономической форме, в системе первичных материальных общественных отношений, характерных для данного общества.

Надо, следовательно, исходить из общественного устройства труда, из тех социально-экономических отношений, в которых находятся люди, осуществляя свой труд. Это — требование материалистического метода.

В этой связи важно не отделять труд как способ существования людей от его материальности, не лишать его субстанционального содержания, не обходить его роли как овеществленного труда. Труд всегда сохраняет свое значение созидающей субстанции богатства. Его нельзя сводить к чисто субъективному существованию, к способности человека, хотя и не отделенной от него, от его телесности. Сама по себе, без опредмечивания, без предмета деятельности, эта способность не может привести себя в действие, стать действительной производительной деятельностью.

В политэкономическом исследовании труда не обойтись без метода восхождения от абстрактного к конкретному, давшему столь блестящие научные результаты двум гениям — Гегелю в изучении диалектики разума, Марксу — в исследовании реальной экономической жизни общества. Применительно к труду данный метод позволяет перейти от первичных, простых и абстрактных определений труда вообще к раскрытию его мысленно-конкретного содержания в его целостности и всесторонности.

Анализ труда, как и любого другого предмета научного исследования, взятого в первоначальной всеобщности, предполагает его рассмотрение с общего понятия, в данном случае — с «труда вообще». Это — требование метода, поскольку метод имеет дело с объясняющим себя понятием (Гегель). Не случайно поэтому в экономической науке столь важное значение придается определению понятий, взятых в их всеобщности. «Все политэкономы, —отмечал К. Маркс, —делают ту ошибку, что рассматривают прибавочную стоимость не в чистом виде, не как таковую, а в особых формах прибыли и ренты» {32}. Это относится и ко многим другим понятиям экономической науки: производству, капиталу и др., анализ которых начинается с их определения как таковых.

Труд в его всеобщей и простой форме в познании сначала предстает как некое обобщенное представление об этой важной человеческой деятельности, обеспечивающей существование людей. Представление о нем в этой всеобщности — как о труде вообще — относится не только к истории его познания, но и имеет самое прямое отношение к современному его исследованию и преодолению ныне существующих односторонних трактовок.

Первой и, пожалуй, самой распространенной является трактовка общего понятия труда как совокупности (суммы) самых различных его видов. Обычно реально существующими считаются отдельные, единичные виды трудовой деятельности, а их общее понятие выдается за созданное в уме и придаваемое человеком имя (название). Реальное же существование «общего» труда в действительности отрицается: так делают номиналисты, которые, как говорится, «за деревьями не видят леса», полагая, что реально существуют лишь отдельные деревья.

Не может быть принятой и другая, противоположная первой трактовка труда вообще — как наличие некоего общего у него признака, присущего всем видам деятельности, всем ее историческим формам, но существующего отдельно и независимо от них. Когда этому общему признаку придается самостоятельное, независимое от исторических форм труда существование, то общее превращается лишь в мысленный результат, в понятие, реальность которого осуществляется только в сфере мышления: номинализм заменяется так называемым реализмом, наделяющим понятия признаком, вне субъекта (человека) существующим.

В своей действительности труд как нечто всеобщее не существует вне отдельных своих видов и общественных форм. Наоборот, он реален как общее через свои особенные формы и виды. Поэтому общее, являясь, с одной стороны, всего лишь мыслимой differentia specifica, вместе с тем представляет собой некоторую особенную реальную форму наряду с формой особенного и единичного» {33}.

Конечно, труд вообще, производство вообще —это абстракции, но абстракции разумные, поскольку фиксируют действительное общее — некоторую одинаковость труда, присутствующую в разных его видах и исторических формах. Однако это общее каждый раз облекается в особенную форму и существует в своих различных и многообразных видах, без которых независимость общих его определений становится лишь видимостью.

Первоначальное представление о труде как таковом, о труде вообще возникает на базе наблюдения над целой суммой различных видов труда. Однако познание труда на этом не останавливается: происходит расчленение представления о труде вообще на его составляющие виды, причем тот или другой его вид выставляется за главный, как простейшее определение всего труда. У первых монетаристов — это труд коммерческий, делающий деньги, у физиократов — земледельческий, у современных постиндустриалистов — умственный. Труд, сведенный к той или иной особенной форме, остается его простейшим абстрактным определением. Его многообразное чувственно воспринимаемое особенное содержание еще не делает его понятие мысленно-конкретным.

Чтобы достигнуть этого, необходимо вновь вернуться к труду вообще, но уже к его пониманию как некоторой богатой совокупности его определений, к их синтезу посредством мышления. В этом направлении огромный шаг вперед, по мнению К. Маркса, сделал в свое время А. Смит, отбросив «всякую определенность деятельности, создающей богатство; у него фигурирует просто труд, не мануфактурный, не коммерческий, не земледельческий, а как тот, так и другой. Вместе с абстрактной всеобщностью деятельности, создающей богатство, признается также и всеобщность предмета, определяемого как богатство; это — продукт вообще или опять-таки труд вообще, но уже как прошлый, овеществленный труд» {34}.

А. Смитом в трактовке труда вообще было найдено не только более богатое абстрактное выражение для простейшего и древнейшего отношения, в котором люди и их труд выступают как производители продуктов. Одновременно в его определении труда была отражена новая историческая (капиталистическая) действительность, когда труд на деле становится абстрактным трудом, выраженным в стоимости товара, и в этом отношении труд перестал быть мыслимым только в какой-то особенной, качественной форме, для него эта особая форма становится безразличной. Для стоимости совершенно неважно, каким полезным видом труда она создается, соответственно, категории «труд», «труд вообще» приобретают значение практической истины. «Итак, —заключает К. Маркс, —простейшая абстракция, которую современная политическая экономия ставит во главу угла и которая выражает древнейшее отношение, имеющее силу для всех форм общества, выступает, тем не менее, в этой абстрактности практической истиной только как категория наиболее современного общества» {35}.

Определение труда этого рода —не только результат его исследования и логического анализа. Оно отражает и историческое развитие самого действительного труда, когда безразличие к определенному виду труда остается реальностью, когда ни один его вид уже не является господствующим. Труд достигает такого уровня своего развития, когда всеобщая его абстракция соответствует действительному состоянию человеческой трудовой деятельности. «Труд здесь, не только в категории, но и в реальной действительности, стал средством создания богатства вообще и утратил ту сращенность, которая раньше существовала между определенными индивидами и определенными видами труда» {36}.

И все же труд, достигший формы абстрактной всеобщности, имеющий силу для всякого общества, предстает тем особенным трудом, который сначала производит потребительную стоимость. Это — трата живой человеческой рабочей силы, взятой как достояние каждого трудового человека и выражающейся в труде каждого. Такого рода абстракция всеобщего человеческого труда своим источником имеет значение затраты человеческой силы в физиологическом смысле, затем выраженном в среднем труде, который может быть выполнен каждым трудоспособным индивидуумом данного общества, но который сначала является определенной производительной тратой человеческих мышц, нервов, мозга и т. д. Его можно назвать простым трудом, которому опять-таки может быть обучен каждый средний индивидуум и формами которого он может овладеть. При этом характер этого среднего труда и его носителя различен в разных обществах и на разных этапах истории, но каждый раз он выступает как нечто данное.

Однако труд в его первоначальной всеобщности, труд как таковой — это еще не тот абстрактный труд, общественная сущность которого выражена в пропорциях обмена меновых стоимостей. Наоборот, труд вообще в качестве исходного пункта своего движения дан до категории меновой стоимости. Соответственно, его особенностью в рамках своей исходной всеобщности выступает его участие в производстве потребительной стоимости. Именно вследствие этого своего одинакового качества труд вообще одинаково присущ всем формам производства и общества. Можно, следовательно, конкретизировать понятие всеобщего труда через указанную его особенность, определяя труд как процесс, совершающийся между человеком и природой, в котором человек своей деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует обмен веществ между собой и природой. Для того, чтобы присвоить вещество природы в пригодной для жизни форме, человек приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы: руки, ноги, голову, пальцы и др. {37}

Конкретизация этого определения труда в рамках его всеобщности, но через снятие выделенной первой особенности и перехода к единичности, осуществляется посредством указания простых моментов процесса труда: 1) целесообразной деятельности субъекта труда; 2) предмета труда; 3) средств труда.

Итоговое определение труда в его исходной всеобщности, соединившее абстракцию общего, особенного и единичного, К. Марксом дается в следующем виде: «Процесс труда, как мы изобразили его в простых и абстрактных его моментах, есть целесообразная деятельность для созидания потребительных стоимостей (курсив мой. — В. Е.), всеобщее условие обмена веществ между человеком и природой, вечное естественное условие человеческой жизни, и потому он не зависим от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общ всем ее общественным формам» {38}. Очевидно, что приведенное определение труда базируется на его свойстве производить потребительную стоимость.

Движение понятия труда от абстрактного к конкретному не завершается сферой всеобщности и ее формами, основанными на производстве потребительной стоимости. Дальнейшее развитие понятия труда предполагает переход к определенности его особенности, различенности: от труда, производящего потребительную стоимость, к труду, выраженному в стоимости продукта. Этому аналитическому расчленению труда, выявлению его двойственной природы К. Маркс придавал особо важное значение: он это считал отправным пунктом, от которого зависит понимание политической экономии, одним из теоретических положений, впервые им доказанных. Можно лишь удивляться, что до сих пор пытаются оспорить это достижение К. Маркса. И это делается в условиях, когда отождествление стоимости и полезности стало общим местом в так называемом «Экономиксе».

Понятие труда в определенности его особенности повторяет те же стадии, которые оно проходит в сфере первоначальной всеобщности, но уже на другой основе. В условиях товарного производства исходной общей категорией выступает абстрактный труд, выраженный в меновой стоимости. Труд здесь рассматривается с иной точки зрения, чем при анализе процесса труда, производящего потребительную стоимость. Здесь речь идет о количественной стороне труда, о его тождественности и пропорциях при обмене товаров, об одинаковом количестве затрат труда, выраженных рабочим временем.

Исходная общность в сфере определенности этой особенности заложена в простом товарном производстве, где еще слиты живой и овеществленный труд, а общее между различными потребительными стоимостями выражено в непосредственно затраченном времени, в том, что все они продукты одинакового количества труда и в обмене приравниваются друг к другу в качестве как живого, так и прошлого труда.

Различность труда, выраженного в стоимости, проявляется в различных формах меновой стоимости, начиная с простой, затем развернутой и, наконец, всеобщей денежной форме. Все эти превращения подробно проанализированы К. Марксом в «Капитале», с чем читатель может подробно ознакомиться сам.

Здесь надо иметь в виду уточнение, сделанное К. Марксом относительно того, что итоговым общим, что представлено в меновом отношении товаров, является стоимость, что под форму его выражения в виде меновой стоимости нельзя непосредственно подгонять общественный труд. Общественный характер труда может быть выражен без формы меновой стоимости, без товарного обмена.

Движение специфического абстрактного труда, выраженного в стоимости, завершается созданием прибавочным трудом прибавочной стоимости, превращением труда в капитал. Полагание же общественного труда в форме противоположности капитала и наемного труда является последней ступенью развития стоимостного выражения труда и основанного на стоимости производства. Мы не останавливаемся подробно на этой ступени развития труда и отсылаем читателя к подробному его анализу в «Капитале» К. Маркса и в работе И. К. Смирнова «Метод исследования экономического закона движения капитала в „Капитале" К. Маркса» (Л., 1984), хотя нельзя согласиться с И. К. Смирновым относительно того, что закон стоимости, присущий простому товарному производству, является основным законом капиталистического производства и присвоения.

Нужно иметь в виду, что конкретизация понятия труда по требованию метода восхождения от абстрактного к конкретному не завершается его определением как абстрактного труда, производящего стоимость и противостоящего конкретному полезному труду как чему-то более низшему и простейшему. Иногда полагают, что высший синтез различенного труда как создателя стоимости и созидателя потребительной стоимости достигается на основе его характеристики как творца стоимости. Но это неверно.

Определение труда в качестве созидателя стоимости остается его абстрактным определением, пригодным лишь для одной исторической эпохи —эпохи товарного производства. Для дальнейшего, посткапиталистического развития высшим конкретным понятием труда становится его определение как непосредственно обобществленного труда, но творца потребительной стоимости. Это — не возвращение к первоначальному представлению о труде, возникшему на базе чувственного созерцания многообразия его качественных видов. Здесь мы имеем дело с новым мысленноконкретным понятием труда, когда труд в самом начале своего функционирования становится непосредственно общественным, труд каждого выступает как звено уже предпосланного всеобщего труда всего общества, посредством которого оно воспроизводит самого себя.

Определение труда, взятого в этом качестве, должно быть рассмотрено тоже через прохождение стадий от абстрактного к конкретному, но уже в условиях господства производства потребительной стоимости, предназначенной для максимального удовлетворения потребностей всех членов общества, для человеческого развития.

Политэкономическое исследование труда предполагает в основном применение логического метода. Историзм в нем присутствует в виде сравнения различных олицетворенных форм труда. В отличие от классических работ по политической экономии, в которых в качестве точки отсчета берутся господствующие стоимостные критерии, автор поступает наоборот: исходит из форм труда, производящего потребительные стоимости, и сравнивает их с противоположными им стоимостными формами.

Так, например, капитал и труд в их взаимодействии можно сравнивать двояким образом: а) как носителей меновых стоимостей (обмен стоимости рабочей силы на переменный капитал) и б) как носителей живого труда рабочего и овеществленного в капитале труда (присвоение потребительной стоимости труда капиталом в процессе производства). В первом случае, т. е. при простом обмене и обращении меновых стоимостей (товаров) определяющим оказывается меновая стоимость, а ее содержание — разные потребительные стоимости — выступает безразличным по отношению к меновой стоимости. Это обстоятельство, т. е. безразличие потребительной стоимости к меновой, давало повод исключить из политической экономии категорию потребительной стоимости, объявить ее чисто натуральным, вещественным явлением, оставив за политической экономией лишь теорию стоимости. В рукописях К. Маркса мы находим следующее определение потребительной стоимости: «Это есть вещественная сторона товара, которая может быть обща самым различным эпохам развития производства и рассмотрение которой поэтому лежит за пределами политической экономии» {39}.

Отсюда можно было сделать вывод, что раз потребительная стоимость безразлична к стоимости, значит она находится вне политической экономии, вне экономической определенности формы. Вроде бы потребительная стоимость, будучи свойством вещи, не является овеществленным трудом, она не социальна, а политическая экономия занимается изучением лишь стоимости, товарным производством (К. Шмидт, М. И. Туган-Барановский, Н. И. Бухарин и др.).

Чтобы избежать такого рода суждения, надо обратиться ко второму случаю — взаимодействию живого труда как потребительной стоимости с капиталом как стоимостью. Если ни один из предметных воплощений труда в виде товаров не противостоит капиталу, то, напротив, живой труд, живая рабочая сила (как потребительная стоимость) выступает прямой противоположностью капитала, она непосредственно противостоит капиталу. Существование последнего можно объяснить только обращаясь к обусловливающей капитал потребительной стоимости рабочей силы, к живому труду.

В той мере, в какой анализ ведется с позиций потребительной стоимости как определяющего фактора, стоимостная форма оказывается в положении подчиненного момента, безразличного к потребительностоимостному результату, хотя и приходится учитывать затраты труда. Это обстоятельство тоже может приводить к неверным выводам, служить предлогом для отрицания значимости затрат труда и самого труда, как это делается в теориях предельной полезности и в современных концепциях информационного общества.

Таким образом, применение сравнительно-исторического метода предполагает выявление тех пунктов, где стоимостная форма является лишь исторически ставшей и переходящей формой процесса производства, которой предшествует или за которой последуют другие, противоположные ей потребительностоимостные формы. Если у К. Маркса мы находим больше противопоставлений стоимостных способов предшествующим нестоимостным способам производства, то в наше время следует отдавать предпочтение тем пунктам, где начинается преодоление стоимостных отношений и намечается движение к победе труда над капиталом, потребительной стоимости над меновой стоимостью, человеческого мира над товарным миром.

«Процесс труда... есть целесообразная деятельность для созидания потребительных стоимостей, присвоение данного природой для человеческих потребностей, всеобщее условие обмена веществ между человеком и природой, вечное естественное условие человеческой жизни... одинаково общ всем ее общественным формам».

К. Маркс

Раздел II ПРОЦЕСС ТРУДА И ПРОЦЕСС ПРОИЗВОДСТВА ПОТРЕБИТЕЛЬНОЙ СТОИМОСТИ

Труд, рассматриваемый как созидающий продукт деятельность вместе со своими средствами, обычно называется производством: продукт делается трудом, т. е. производится. Соответственно, можно считать, что предмет политико-экономического исследования — это прежде всего материальное производство. Вопрос, однако, в том, каким предстает это производство в качестве предмета политической экономии в ее широком смысле, т. е. в смысле социальной экономии труда?

Было время, как отмечал К. Маркс, когда считалось модой изложению политической экономии, как, например, у Дж. Ст. Милля, предпослать общую часть, которая фигурировала под заглавием «Производство» и в которой рассматривались общие условия всякого производства. К ним относились орудия труда, если даже этим орудием выступала рука человека, а также прошлый накопленный труд, называемый капиталом. Получалось, что этот капитал вместе с орудием труда представлялся вечным условием производства, а законы капиталистического производства—вечными естественными законами {40}.

И в наше время отдельные авторы, в том числе отечественные, в качестве общих основ производства выставляют условия и законы товарного производства. Это видно хотя бы из того, что продукт всякого производства наделяется свойствами как потребительной стоимости, так и стоимости, т. е. свойствами, принадлежащими лишь товару {41}. Кроме этого, вместо живого труда общим фактором производства объявляется лишь возможность труда — способность к труду, т. е. рабочая сила, которая, в отличие от живого труда, может иметь стоимостную характеристику. Там, где имеют место затраты труда, вроде бы всегда присутствует стоимость.

Этим обстоятельством можно объяснить осторожное отношение К. Маркса к общим определениям производства. С одной стороны, он подчеркивал высокую значимость таких определений, как «труд вообще», «производство вообще», «капитал вообще» и др., с другой — отмечал ограниченность их познавательных возможностей. Обычно они в ходе познания подвергаются многообразным расчленениям, которые надо иметь в виду и которые сами должны быть доведены до уровня мысленноконкретных общих определений, пригодных для анализа данной конкретной исторической действительности. Без этого их использование связано с определенными трудностями гносеологического порядка.

В поисках общих основ производства необходимо прежде всего обратиться к материальному производству, к его общим определениям. Они в свое время были предложены К. Марксом и составили важную часть «Введения» к экономическим рукописям 1857-1859 годов, в частности к рукописи «Критика политической экономии» [2]. Это «Введение», однако, не могло служить введением к «Капиталу». В нем нет анализа собственной предпосылки капитала — товарного производства, а содержатся определения производства в его широком смысле, т. е. производства потребительной стоимости, с которого начинает человечество и общие черты которого присущи любой формации. Для анализа понятия капитала эти общие определения не были нужны: например, понятие капитала нельзя было вывести из труда, из производства как такового. Исходными для понимания капитала были определения товара, его меновой стоимости, вырастающей из обращения товаров. «Перейти от труда прямо к капиталу столь же невозможно, сколь невозможно от различия человеческих рас перейти прямо к банкиру или от природы —к паровой машине» {42}

Необходимость предпослать анализу капиталистического общества рассмотрение общих определений производства отпала и потому, что К. Маркс не хотел давать буржуазным теоретикам повод для отождествления капиталистического производства с производством вообще, для подведения под капиталистическое производство и общество некоей естественной основы и доказательства вечности капиталистического строя. «Определения, — отмечал К. Маркс, — имеющие силу для производства вообще, должны быть выделены именно для того, чтобы из-за единства, которое проистекает уже из того, что субъект, человечество, и объект, природа, — одни и те же, не были забыты существенные различия. В забвении этого заключается, например, вся мудрость современных экономистов, которые доказывают вечность и гармоничность существующих социальных отношений» {43}.

Если капитализм свои предпосылки находит в товарном производстве и сам является его высшей, развитой формой, то для общества вообще такой предпосылкой выступает производство потребительной стоимости. Общественные отношения не могут не опираться на коллективный (кооперативный) общественный труд как на свою историческую и логическую основу и соответственно на трудовые отношения людей, для которых производство служит непосредственно удовлетворению собственных потребностей (община, кооперативные формы). Чем более производство подчинено этой цели, тем более оно развивает себя как историческую предпосылку будущего общества, хотя на определенном этапе и подвергается отрицанию. Отрицание отрицания в свою очередь вновь обнаруживает историческую обусловленность возникновения общества, восстанавливающего и дальше развивающего общие основы производства, служащего удовлетворению человеческих потребностей.

Я намеренно выделяю вопрос об общем основании производства общества, ибо он еще не разработан в экономической литературе: нет еще такого раздела ни в политической экономии, ни в социологии. Без него трудно построить научную систему анализа тенденций развития производства.

В поисках этого основания приходится обращаться в первую очередь к уже упоминавшемуся «Введению» к «Критике политической экономии» К. Маркса, а также к многократным высказываниям К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина об общих формах производства в прошлом и о будущих формах общественного производства. Например, потребительная стоимость при капиталистическом товарном производстве выступает лишь носителем меновой стоимости, отдавая ей свои социальные качества, в то время как непосредственно общественное производство является таким производством, в котором господствовала бы только потребительная стоимость.

С общими определениями, используемыми в качестве исходных логических предпосылок, нужно обращаться достаточно осторожно. Из их сферы берут свое начало многие концепции, в том числе антинаучные и вульгаризаторские. Здесь особенно важно удержаться на научных позициях, соблюсти методологическую дисциплину и помнить, что элементарные абстракции отражают лишь поверхностный слой явления; за ним нужно обнаружить сущность, познание которой только и позволяет решить принципиальные вопросы.

Глава 2. Человек — субъект трудовой деятельности

§ 1. Человек — начало исследования труда

В отличие от логико-философского рассмотрения движения понятия труда, началом которого выступает его общее понятие (труд вообще), политико-экономический анализ самого труда начинает с того, кто трудится. Здесь труд изучается в начале в его непосредственном бытии, как некая данность. В своем движении труд своим предметом имеет самого себя, производит и воспроизводит себя, а его началом является субъект, т. е. человек, от которого исходит это движение. Живой труд «может наличествовать лишь в качестве живого субъекта, в котором он существует как способность, как возможность; следовательно, он может наличествовать лишь в качестве рабочего» {44}. Соответственно, «индивиды, производящие в обществе, — а следовательно общественно-определенное производство индивидов, — таков, естественно, исходный пункт» {45}.

Соответствует ли этот выбор человека требованиям, которые предъявляются к началу?

   1. Начало может и должно быть взято из наличного, непосредственного бытия, из того, что имеется в жизни. Его непосредственное существование предполагается потому, что «начало» не доказывается, т. е. не выводится из чего-то первоначального, поскольку само есть первое. Оно является очевидным, не нуждается в выведении из какого-либо другого положения, но его выбор из многих очевидных форм бытия не так-то прост. Непосредственно даны, например, и труд, и товар, но в исследовании капитала К. Маркс исходил из товара, а не из труда, поскольку из последнего капитал непосредственно не выводится. Его предпосылками выступают товар и товарное обращение, хотя источник капитала находится в живом труде.

   2. Начало представляет собой не только область бытия, а элементарную форму бытия изучаемого объекта. В нашем случае речь должна идти об элементарной форме бытия труда и богатства общества, о «клеточке» этого бытия. В качестве исходного пункта «клеточка» образует предел аналитического расчленения предмета, ту единицу, которая не подлежит дальнейшему членению. Иначе начало не будет представлять специфику изучаемого предмета. В этом отношении человек представляет собой предел деления, соответствует предъявляемому требованию к началу.

   3. Поскольку «начало» не покрывает собой весь объект изучения, а составляет одну из его сторон, его «клеточку», предел его разложимости, то оно неизбежно принимает форму абстрактного — форму предельной абстракции системы, например ее существование как «зародыша», исходного элемента системы. Эта абстракция — не чисто мыслительное образование, она представлена в чем-то особенном, конкретном, имеющем реальное существование. Началом исследования «Капитала» у К. Маркса выступает не просто богатство вообще (абстрактное богатство), а элементарное и вместе с тем специфическая форма этого богатства — товар.

   4. Начало чего-либо, будучи единственным для исследования данной системы (дуализм в его выборе не допускается), в то же время является общим для всей системы. Не данный товар, например сюртук, а товар вообще образует клеточку богатства общества, хотя по отношению ко всему миру богатства товар не перестает быть частным явлением, частной формой богатства.

Из этого следует, что началом не может служить что-то случайное. Чтобы «достойно» представлять изучаемый предмет, начало должно обладать формой исходной всеобщности, дать возможность интегрировать разные аспекты предмета исследования, быть близким к его сущности. Оно — начало такого результата, в который неизбежно превращается и которым обосновывает себя как действительный отправной пункт {46}.

Всем названным требованиям к началу соответствует именно человек, но не только в анализе процесса труда и производства, но и движения всего общества. В том и другом случае человек предстает и как начало, и как результат, т. е. и в производстве трудом труда и в воспроизводстве общества и человека. «Раз человек уже существует, он, как постоянная предпосылка человеческой истории, есть также ее постоянный продукт и результат, и предпосылкой человек является только как свой собственный продукт и результат» {47}.

Если рассматривать богатство общества как таковое, то его образуют люди, а отдельный человек выступает его элементарной формой. Поэтому анализ воспроизводства труда и общества следует начинать с человека.

Можно сказать, что люди, образующие население, составляют общую основу и субъект человеческой истории, субъект общественного процесса производства, его реальную предпосылку. «Предпосылки, с которых мы начинаем, — отмечали К. Маркс и Ф. Энгельс, —не произвольны, они —не догмы; это — действительные предпосылки, от которых можно отвлечься только в воображении. Это — действительные индивиды, их деятельность и материальные условия их жизни, как те, которые они находят уже готовыми, так и те, которые созданы их собственной деятельностью» {48}.

Индивиды, живые люди, выступающие первой предпосылкой человеческой истории, образуют население, но его нельзя принимать за исходный пункт анализа того или иного общества. Первоначально требуется выразить наличное бытие общества в чем-то частном, отдельном, которое одновременно должно представлять его как некую эмпирическую целостность. К. Маркс считал неправомерным начинать анализ общества или особой его формы с эмпирически данного целого, с населения, ибо оно не выводит исследователя за пределы общего, хаотического представления о целом. Для познания сущности требуется сначала отвлечься от целого, данного в представлении, и подойти к отдельным его сторонам и определениям, получаемым аналитически. Вместе с тем надо выбрать такую отдельную его сторону, которая представляла бы целое. С этой точки зрения анализ человека применительно к обществу в целом оказывается началом, наиболее соответствующим целому, позволяющим затем вновь вернуться к реальному наличному бытию общества, но не как к хаотическому представлению, а как к конкретной богатой совокупности многочисленных определений и отношений как человека, так и общества.

Таким образом, реальная целостность наличного бытия не отбрасывается. Из нее эмпирическое познание исходит первоначально, она всегда рассматривается как заранее данная. В то же время необходимость первоначального знания наличного бытия и его принятия в качестве исходного в познании не снимает проблемы отыскания элементарной клетки этого бытия, выражающей лишь одну из его сторон и, следовательно, представляющей его абстрактно. Конечно, «представитель» наличного бытия общества вместе с бытием уже является исходным. Но когда он выделяется в особую исходную форму, то имеется в виду не сохранение в нем свойства наличного бытия (быть исходным в познании), а нечто другое — из него надо исходить в поисках сущности бытия, которая не совпадает с бытием. Элементарная форма бытия как бы указывает путь перехода к сущности.

Именно понятие «человек», а не «население» обеспечивает движение мышления от абстрактного к конкретному, поскольку этот путь предполагает восхождение не от общего как от некоего целого к частному, а, наоборот, от частного к общему. Об этом довольно часто забывают, говоря о методе восхождения от абстрактного к конкретному. Его обычно представляют движением от общего к частному, от общих определений к их эмпирическим эталонам или индикаторам. Нелишним будет напомнить, что классическая реализация данного метода в «Капитале» совпадает с движением познания от частного к общему: по К. Марксу, читатель, который вообще захочет следовать за ним, должен решиться восходить от частного к общему.

Как элементарная форма общественного сущего, человек выступает не неким абстрактным, родовым существом: в нем всегда дана определенность того или иного конкретного общества, и сам он выявляет себя как определенный общественный индивид, представитель того общества, в котором живет. В научном анализе исходным является не индивид вообще, как, например, у Л. Фейербаха, а человек, принадлежащий данной общественно-экономической формации и представляющий совокупность существующих общественных отношений. «...В качестве исходного пункта следует принять определенный характер общественного человека, т. е. определенный характер общества, в котором он живет, так как здесь производство, стало быть его процесс добывания жизненных средств, уже имеет тот или иной общественный характер» {49}.

К. Маркс в свое время не принял точку зрения экономистов рождающегося капитализма, выдвинувших в качестве исходного пункта экономического анализа некоего естественного (и в этом смысле абстрактного) человека — Робинзона. Согласно К. Марксу, исходным пунктом анализа капитализма не является свободный общественный индивид. Но Маркс, не отрицал самого принципа рассмотрения социального индивида в роли представителя данной общественной формации и в значении первой категории ее логического анализа. Если, например, при исследовании производства как такового за исходное берется индивид, то это не значит, что данное производство не имеет одновременно качества производства определенного общества и, стало быть, своего исторического носителя. Следовательно, и в случае анализа общих черт всякого производства без человека как исходного пункта не обойтись. В этом духе высказывался, например, Ф. Энгельс: «Мы должны, — писал он, —исходить из «я», из эмпирического, телесного индивида, но не для того, чтобы застрять на этом, как Штирнер, а чтобы от него подняться к „человеку"... мы должны всеобщее выводить из единичного, а не из самого себя или из ничего, как Гегель» {50}.

§ 2. Человек и труд в составе общественного бытия и социальной субстанции

Понимание человека в качестве элементарной формы бытия общества связано с правильным пониманием самого общественного бытия, особенно с толкованием его предметности и материальности. Вопрос стоит так: может ли человек и люди как таковые представлять собой, своим существованием общественное бытие, его материальную сущность?

Нередко встречаются определения общественного бытия только как совокупности условий материальной жизни общества — средств производства, географической среды, вещных условий жизни. При этом люди в их социальных формах жизни исключаются из составляющих общественное бытие объективных форм. Наличное бытие общества представлено вроде бы не людьми с их материальной жизнью, а вещными факторами: машинами, зданиями, вещами, землей, т. е. материальной средой. Человек и его деятельность (практика) иногда настолько субъективируются, что оказываются за пределами объективных явлений и процессов общественной жизни.

За этими объективными явлениями или рядом с ними располагают субъективные. К ним относится деятельность людей с ее компонентами. В итоге в обществе как бы образуются два ряда явлений и процессов: а) объективных, прежде всего средств производства и производственных отношений, подчиняющихся в своем развитии и функционировании объективным закономерностям; б) субъективных, состоящих из сознательной деятельности людей и регулируемых целеполаганием, интересами, потребностями [3].

По отношению к деятельности людей производственные отношения, их законы и общественное бытие выступают как нечто внешнее, как бы не зависящее от практики. Объективная общественная закономерность и человеческая деятельность оказываются существующими рядом, параллельно друг другу. Действие объективных законов связывается с так называемой внешней по отношению к человеку средой — производственными, социальными отношениями, а живые люди и их деятельность представляются факторами, воздействующими на объективные процессы, т. е. люди могут лишь вмешиваться в объективный ход исторических событий. Чем сильнее это вмешательство, тем вроде бы выше активность субъективного фактора.

Человеческая деятельность в этом случае выпадает из-под действия объективных законов общественного развития как естественноисторического процесса. Общество как естественноисторический процесс с его объективными законами развития противопоставляется обществу как совокупности живой человеческой деятельности. Производственные общественные отношения хотя и признаются результатом деятельности людей (история делается людьми), но развиваются как бы независимо от их деятельности. Общественное бытие в форме производственных отношений лишается субъекта как своего субстанционального основания.

Критика таких представлений была дана в свое время В. И. Лениным. Их носителями в России были, в частности, народники, воспринявшие неокантианский тезис о том, что объективный ход исторических событий лежит по ту сторону действий живых личностей, наделенных сознанием, чувствами, имеющих цели. В. И. Ленин отмечал, что общественные отношения и исторические условия, ход вещей и поток событий слагаются именно из деятельности людей, а не составляют особого потока, движущегося помимо действий живых личностей. «История вся и состоит, — считал В. И. Ленин, — из действий личностей, и задача общественной науки состоит в том, чтобы объяснить эти действия, так что указание на „право вмешательства в ход событий" (слова г. Михайловского, цитированные у г. Струве, с. 8) — сводится к пустой тавтологии». Там же, имея в виду фразу Михайловского «люди всегда старались так или иначе повлиять на ход вещей», В. И. Ленин вновь подчеркивал, что «„ход вещей" и состоит в действиях и „влияниях" людей и ни в чем больше, так что это опять пустая фраза». В. И. Ленин не оставил без внимания и замечание Михайловского относительно возрастания роли деятельности личностей и силы их воздействия (с помощью чувств и разума) на ход вещей в современную эпоху по сравнению с периодом возникновения капитализма. «Что это за чепуха, будто разум и чувство не присутствовали при возникновении капитализма? Да в чем же состоит капитализм, как не в известных отношениях между людьми, а таких людей, у которых не было бы разума и чувства, мы еще не знаем. И что это за фальшь, будто воздействие разума и чувства тогдашних „живых личностей" на „ход вещей"было „ничтожно"»? {51}.

Как видно из суждений В. И. Ленина, научный подход к истории предполагает признание того, что объективные законы, управляющие действиями и отношениями людей, являются законами их собственных действий, что речь идет не о независимом существовании этих законов от людей и их деятельности, а от их общественного сознания, воли и чувств. С этой точки зрения неправомерно разделять объективные законы и сознательную деятельность людей (практику) и относить первые к миру объективному, а вторую —к миру субъективных явлений. Объективные законы общества и есть законы деятельности и отношений людей, обладающих сознанием, т. е. люди в своей практической деятельности с их сознанием подчинены общественным законам. Не надо поэтому выносить объективные законы по ту сторону человеческой сознательной деятельности и человеческой практики вообще, считать, что практическая деятельность людей состоит из воздействий людей на объективные законы. Последние функционируют как законы самой практической деятельности людей, выражают то, к чему приводит эта деятельность, и тенденцию ее развития.

Общественное бытие, таким образом, не может быть сведено только к бытию вещей, как не может быть представлено и одними общественными (производственными) отношениями, без людей и их деятельности. К формам объективных процессов истории относится и целеполагающая деятельность человека, практика. Ее нельзя выносить за пределы объективного и представлять как особый мир субъективных явлений.

Понимание места человека в системе общественного бытия затрудняется и в тех случаях, когда общественное бытие трактуется лишь как нечто процессуальное: живая деятельность, реальные процессы жизни, т. е. как некое социальное движение. Здесь не принимается во внимание первенство субъекта деятельности и определение общественного бытия как ставшего, опредмеченного, субстратного социального образования. Общественное бытие предстает в первую очередь как бытие, образуемое самими людьми, субъектами. В той мере, в какой труд функционирует как живой труд, он может существовать лишь в качестве свойства живого субъекта (рабочего), в котором труд (живой) сначала существует в виде способности к труду, т. е. в форме субъективного бытия. Неопредмеченный, неовеществленный труд есть субъективное существование самого труда. В таком состоянии труд еще не выражается как социальная субстанция. Субстанциональность бытия труда реализуется в материальных формах, в частности в форме овеществленного труда.

В отношении субъекта труда эта материальность выступает не в виде орудия или предмета труда и даже не в форме жизненных средств рабочего, а в форме овеществленного в его рабочей силе общественного труда. Форма общественного бытия вещей соединяется с формой общественного бытия людей — речь идет лишь о двух формах единого социального процесса. В одной из них обнаруживается наличное бытие общества в виде овеществленного труда, но в потребительных стоимостях или стоимостях вещей, в другой — наличное бытие того же общества в форме субъекта самого труда, в котором последний тоже материализуется. Субстанцией общественного бытия является не просто человек, а тот же овеществленный в нем труд, который одновременно составляет и субстанцию общественного бытия вещей. Разница между ними, безусловно, остается.

Хотя материализованный в человеке труд существует в иных формах, чем в производимых людьми продуктах, все же материализацию труда в человеке нельзя сбрасывать со счетов: телесной организацией человека обусловливается его практическое отношение к природе, рабочая сила функционирует как сила и вещество природы, преобразованные в человеческий организм. Более того, сам человек, взятый как наличное бытие рабочей силы, «есть предмет природы, вещь, хотя и живая, сознательная вещь, а самый труд есть материальное проявление этой силы» {52}. Но рабочая сила приобретает значение общественного предмета и продукта, например, как только она становится товаром, ее стоимость измеряется трудом, воплощенным в ней как в общественном продукте; эта стоимость равна труду, общественно необходимому для ее производства и воспроизводства.

Таким образом, труд, деятельность без воплощения в определенных предметных формах не становится способом бытия общества, поскольку последнему присуща субстанциональность. Труд должен переходить из формы деятельности в форму бытия, из формы движения в форму предметности, т. е. должен овеществляться в продукте. Формообразующая деятельность, с одной стороны, уничтожает предмет и саму себя тем, что формирует предмет и материализует себя. Следовательно, она уничтожает себя в своей субъективной форме в качестве деятельности и тем самым уничтожает предметное в предмете (снимает безразличие вещи по отношению к человеку). С другой стороны, формообразующая деятельность предполагает в качестве своей предпосылки человека, так как наличным бытием самого труда выступает прежде всего человек.

Бытие труда, деятельности выявляется не только в общественных свойствах произведенных вещей, в вовлекаемых в общественную жизнь предметах, но и в самих людях. Так, в качестве овеществленной рабочей силы человек представляет собой бытие труда, в человеке как носителе труда реализуется потребительная стоимость его же рабочей силы как способности к труду, как субъективности в труде. Человек выступает наличным бытием своей рабочей силы, в нем овеществляется труд, причем это овеществление составляет не менее важную форму социального бытия труда, чем его овеществление в потребительной стоимости или стоимости вещи, которые образуют общественное бытие вещного мира [4].

Признание человека в качестве формы бытия общества позволяет решить вопрос о том, предметным или непредметным должно быть начало анализа общества. Когда настаивают на вещном начале, обычно не принимают во внимание предметность бытия самого человека, что вынуждает переводить проблему в плоскость вещных форм выражения общественных отношений людей, т. е. рассматривать ее с позиции лишь одной исторической реальности — товарного производства. Такое понимание нередко выдается за общее требование материалистического подхода к обществу, а выдвижение человека на место вещного начала трактуется как отступление от материализма.

Приняв человека за начало исследования бытия, необходимо продолжить анализ общественного бытия, воплощающегося в «неорганическом теле» человека —в средствах производства и жизни. Формой субстанции социального бытия последних делают, конечно, не природные свойства, а овеществленный в них человеческий труд. В вещах имеется не только то, что заключено в них от природы, но и то, что им дано общественной формой, воплощенным в них трудом.

Общественное бытие в форме бытия как людей, так и вещей имеет одну социальную материальную субстанцию — овеществленный человеческий труд. Бытие живого труда в виде его субъекта или в форме продукта составляют формы наличного бытия всеобщего человеческого труда. Стало быть, последний выступает единой социальной субстанцией. Исторический материализм не признает дуализма субстанции, т. е. разделения социального мира на мир человека с его практической деятельностью и естественноисторический процесс, называемый социальным объектом, или объективной стороной общества. Нет, следовательно, и двух «онтологий» общественного бытия: онтологии практики и онтологии объективной социальной субстанции, или онтологии социального субъекта и онтологии социального объекта. Социальный мир един.

Признание человека в качестве исходной формы наличного бытия общества также не предполагает, что исторический материализм исходит из наличия двух субстанций — материальной и духовной, что признание неделимости субстанции исключает гносеологическое противопоставление материи духу, материализма — идеализму. Это противопоставление не может быть заменено мнимым дуализмом сущности общества, его разделением как такового на субъект и объект, которые якобы сливаются в деятельности, становятся неотторжимыми друг от друга, в результате чего снимается проблема независимости социальной материи от духа.

Роль человека как исходного начала четко обнаруживается в материальном производстве. При рассмотрении предпосылок производства, кроме как из индивидов, исходить не из чего.

Труд не может выступать собственной предпосылкой. Производит посредством труда человек, а не труд посредством человека. В общественном производстве, как и во всяком историческом процессе, в качестве субъектов выступают только индивиды в отношениях друг к другу. Человек является основой осуществляемого им производства; его деятельность, его трудовые функции в той или иной степени модифицируются под воздействием на него как на субъекта производства разных обстоятельств.

И с этой точки зрения труд, человеческую живую деятельность нельзя считать первичной по отношению к субъекту, т. е. делать деятельность исходным пунктом анализа производства и исторического процесса в целом. По этой причине трудно согласиться с утверждением, что категория деятельности должна быть исходным пунктом теоретического воспроизведения исторического процесса {53}.

Можно понять желание некоторых авторов рассматривать опредмеченный в вещах результат деятельности после самой деятельности, возвысить деятельность над ее вещным продуктом, подчеркнуть творческую роль труда. Но в этом случае производство и деятельность вообще понимаются только как производство вещей, т. е. человек с самого начала исключается из результатов производства.

Отождествление такого узкого понимания производства с его действительной трактовкой в историческом материализме, особенно попытки выдать сведение всего вещного к отчужденному (фетишизация вещного мира) за материалистический подход к обществу (высокая оценка определяющей роли материального производства), во многом определило в свое время отрицательное отношение Д. Лукача к социальной субстанции и к материи. Вместо них ядром общественного бытия он объявил практику, а исторический материализм трактовал только как теорию практики. Общественное бытие в предметной форме у него оказалось вторичным результатом, т. е. продуктом практики, деятельности. «Бытие может выступать как продукт человеческой деятельности» {54}, поэтому лишь последняя служит основой социальной действительности. Деятельность в качестве основы «человеческого мира» в итоге поглощает и субъект как форму бытия общества, и объект (продукт деятельности) как другую его форму, т. е. обе формы наличного бытия общества в деятельности становятся тождественными и исчезают в качестве самостоятельных форм социальной субстанции.

Эта концепция, изложенная Д. Лукачем в ранней работе «История и классовое сознание» (1923 г.), была широко использована ревизионистами [5]. На ней, в частности, базировалась теоретическая программа группы идеологов, объединившихся в свое время вокруг издававшегося в Югославии журнала «Праксис», ее использовали представители франкфуртской школы, многие западные философы и социологи.

Так, Т. Парсонс утверждал, что действие составляет исходную точку системы координат любого социального образования. Наряду с субъектом деятельности действие предполагает свой объект, к которому относится и другой субъект. Кроме субъекта и объекта социальное действие имеет свои средства, в числе которых оказываются различные знаки, символы, знания и т. д., составляющие элемент культуры. В итоге социальная система определяется координатами действия {55}.

Преувеличение значения категории «деятельность» встречается и в нашей литературе. По мнению одних авторов, отправным пунктом материалистического понимания истории являются «не безличные общественные отношения (они суть отношения между индивидами), а практика как совместная деятельность» {56}. Другие тоже считают, что присущая историко-материалистической концепции модель объяснения социальной реальности была выработана на основе структурного анализа самой деятельности людей.

Однако эта точка зрения не нашла поддержки среди ведущих философов того времени. Она отражала, по их оценке, явную абсолютизацию методологического значения категории «деятельность», проявляющуюся в придании ей роли «центрального звена», «исходной клеточки», «основания» всей системы историко-материалистического знания. С помощью категории «деятельность» нельзя провести достаточно четкую границу между материализмом и идеализмом в понимании истории: многие представители субъективной социологии, например народники, исходили в своих построениях из деятельности «живой личности». Деятельностный подход необходимо сопровождается выдвижением на первый план категорий «цель», «потребности», «интересы», «мотивы» и т. д., в которых косвенно отражается специфика материалистического понимания истории. Из структуры деятельности нельзя вывести и сущность самой деятельности, поскольку она вне своих материализованных форм и средств остается лишь субъективной способностью к тому или иному труду, характеризуемой прежде всего сознательными, волевыми моментами, т. е. в ней еще не выделено субстанционального начала, не зависящего от воли и сознания людей {57}.

Глава 3. Главная производительная сила общества

После того, как рассмотрен труд в его субъективном существовании в качестве способности человека, следует перейти к анализу производящего продукт человека, его функционирования в процессе труда в роли производительной силы.

§ 1. Основная историческая роль человека

Согласно материалистическому пониманию истории, определяющим в развитии общества является производство. Производство — первая предпосылка человеческого существования. Чтобы жить, люди вынуждены производить средства существования.

Осуществляя производство материальных благ, люди тем самым производят и свою материальную жизнь. Сама человеческая история поэтому есть не что иное, как порождение человека человеческим трудом и развитие человека посредством труда.

Этот основополагающий факт во всем своем значении для истории был впервые оценен К. Марксом и Ф. Энгельсом. В полном соответствии с ним исторический материализм определяет и сущность человека. В труде, и прежде всего в преобразовании предметного мира, человек утверждает себя как общественное существо. Его производственная деятельность составляет главное проявление человеческой сущности.

Формулируя материалистический взгляд на природу человека, К. Маркс и Ф. Энгельс противопоставляли свой материализм идеализму Гегеля. Гегель тоже считал сущностью человека труд, т. е. ту деятельность, в которой человек подтверждает себя как человек, становится для себя человеком. Однако Гегель свел труд только к одному его виду — абстрактно-духовной деятельности. Поэтому, по Гегелю, сущность человека —это дух, самосознание. «Человеческая сущность, человек для Гегеля, отмечал К. Маркс, — равнозначны самосознанию» {58}. Что касается предметной, материальной деятельности, то ее Гегель объявлял простым отчуждением самосознания, моментом этого самосознания, не соответствующим человеческой сущности отношением. Л. Фейербах, выступивший против идеализма Гегеля, апеллировал к человеку как природному существу, к его естественным силам. К. Маркс и Ф. Энгельс не могли не приветствовать эту мысль Фейербаха, поскольку она была направлена против идеализма Гегеля. В то же время они видели узость позиции Фейербаха в данном вопросе. Хотя он упорно подчеркивал чувственную, природную сторону человека, деятельность его он не рассматривал как предметную деятельность. Он не понимал, что практика есть прежде всего производство материальных благ, имеющее историческое происхождение и развитие. Поэтому в конечном счете Фейербах считал истинно человеческой только теоретическую деятельность.

Идеализм как в прошлом, так и в настоящем, отрицая первичность и определяющую роль материально-производственной практики людей, в принципе не может дать правильное толкование сущности человека и его труда, поскольку ищет ее в сфере духа, сознания. Чтобы убедиться в этом, достаточно привести рассуждения Г. Зиммеля и одного из современных персоналистов-католиков А. Арвона.

Г. Зиммель, рассуждая о мускульном и психическом труде с позиций его субъективной ценности, утверждал, что физический труд приобретает характер ценности лишь благодаря затрате психической энергии. Соответственно, вознаграждение за труд обусловливается не необходимостью воспроизводства жизненных средств и за их счет рабочей силы работника, а затратой воли, рефлексами чувств — словом, психическими условиями. «Подобно тому, что всякое обладание вещами, не действующими на психику, не имело бы для нас ни интереса, ни значения, точно так же не представляла бы ни интереса, ни значения наша собственная деятельность, если бы она не вытекала из внутренних побуждений, неудовольствия, чувства жертвы, которое и обусловливает требование вознаграждения и величину его» {59}. Это объясняется Г. Зиммелем тем, что источником ценности являются психические процессы, и соответственно, ценность труда определяется не его затратами, а его субъективной полезностью.

А. Арвон в брошюре «Философия труда» всячески принижает значение производственной деятельности, утверждая, что понимание труда как материальной деятельности низводит человека до животного, до вегетативного существования. А. Арвон считает труд усилием воли, сознания и размышления, которые и составляют, по его мнению, фундаментальное различие между человеком и животным. Труд, согласно А. Арвону, можно понять лишь с точки зрения тотальности, кардинальных ценностей, божественного содержания. Наиболее подходящим для А. Арвона оказывается определение труда, принадлежащее духовному отцу персоналистов-католиков Ж. Лакруа: «Труд —это дух, проникающий в материю и ее одухотворяющий» {60}.

Неправомерно преувеличивая духовную сторону труда и искажая природу человеческой деятельности, А. Арвон тем не менее предъявляет К. Марксу традиционное обвинение в одностороннем определении труда, в отрицании его многозначности. В марксизме, заявляет он, труд рассматривается только с практической стороны, а сама проблема человеческого труда низводится до уровня политических и экономических наук. Если, сокрушается Арвон, К. Маркс утверждает, что человечество ставит лишь такие задачи, которые оно может осуществить, то тем самым в марксизме философия труда сводится-де к простой науке о практическом действии, исчерпывается экономической и технической эволюцией, утопает в материальной, производственной, социальной практике как в чем-то частичном, фрагментарном. Марксизм, сетует он, не возвышает человека в труде, ибо он отрицает все пути к абсолютному, не видит в труде божественного назначения {61}.

Исторический материализм действительно не признает божественного назначения труда. Но марксизм никогда не отрицал важности духовного труда, никогда не сводил труд к одним лишь материальным, производственным функциям. Наоборот, марксизм, преодолев односторонность идеализма, впервые научно оценил роль духовной деятельности.

Марксизм в противоположность идеализму считает материальное производство первичным, определяющим фактором, от которого зависят и которым определяются все другие виды деятельности человека —политическая, умственная и т. д. Поэтому только исходя из решающего значения материального производства можно правильно понять природу человека, роль его труда.

Деятельность по производству материальных благ оказывается определяющей стороной человеческой сущности потому, что благодаря ей и посредством нее люди вступают друг с другом в определенные производственные отношения, которые образуют основу всех других общественных отношений. Кроме того, производство материальных благ с самого начала предполагает совместную деятельность людей, необходимость их соединения в общества, т. е. существование общественного человека. Отсюда следует, что понятие сущности человека относится не к отдельному индивиду и не к природным связям людей, а к человеку как части целого общественного организма и носителю общественных отношений. Сущность человека, писал К. Маркс, «не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» {62}. Разумеется, в эту совокупность кроме экономических входят и другие виды общественных отношений—социальные, политические, идеологические и т. д. Они тоже характеризуют сущность личности. Однако они не составляют ее определяющей, первичной стороны. Природа человека как совокупности общественных отношений в конечном счете определяется его трудовой, производственной деятельностью. Именно последняя составляет наиболее глубокую сущность человека. Соответственно деятельность по производству материальных благ служит основной характеристикой и решающим способом утверждения человека как личности. Человек становится личностью благодаря труду.

Производительные силы человека —это его сущностные силы, то главное, что делает его общественным существом и личностью. «...История промышленности и сложившееся предметное бытие промышленности, — указывал К. Маркс, — являются раскрытой книгой человеческих сущностных сил, чувственно представшей перед нами человеческой психологией, которую до сих пор рассматривали не в ее связи с сущностью человека». Люди, двигаясь в рамках отчуждения, разъясняет К. Маркс, «усматривали действительность человеческих сущностных сил и человеческую родовую деятельность только во всеобщем бытии человека, в религии, или же в истории в ее абстрактно-всеобщих формах политики, искусства, литературы и т. д.». В действительности, «в обыкновенной, материальной промышленности... мы имеем перед собой под видом чувственных ... предметов, под видом отчуждения, опредмеченные сущностные силы человека» {63}.

Поскольку трудовая, производственная деятельность людей составляет главное проявление их сущности, отсюда следует, что роль человека как производительной силы — его основная историческая роль. Народные массы являются творцами истории прежде всего потому, что выполняют функции производителей материальных благ, приводят в движение общественное производство и тем самым определяют развитие самого общества, всей истории. Их производственная деятельность — первое и решающее условие жизни и прогресса общества. Но она нечто большее, чем просто условие существования людей. Трудовая деятельность в то же время есть первоисточник, последняя причина развития как самих производительных сил (в том числе и человека), так и общества в целом.

Эволюция производительных сил, как известно, во многом зависит от существующих производственных отношений. Но, признавая активное воздействие производственных отношений на прогресс производительных сил, следует тем не менее учитывать, что в развитии производства определяющими выступают не они, а производительные силы. Именно развитие последних обусловливает изменения производственных отношений. Поэтому сами производственные отношения не могут выступать как причина, определяющая развитие производительных сил. Производственные отношения являются формой производства, которая при всей ее активной роли не может быть причиной изменения содержания. Источник движения производства надо искать в содержании производства, т. е. в производительных силах. Таким источником служит труд, производственная деятельность человека. Производительные силы —продукт человеческой деятельности, которая в свою очередь обусловливается теми условиями, в которых люди находятся: производительными силами, уже приобретенными раньше, и общественной формой производства.

Предмет и орудия труда, применяемые человеком в процессе производства, становятся производительными силами лишь благодаря тому, что охватываются, по выражению К. Маркса, живым пламенем человеческого труда. Без этого техника остается мертвой и лишается качества производительной силы. Труд —это тот живой пламень, тот огонь, горение которого и является источником развития производительных сил.

Если сравнивать по значению в развитии производства человеческий элемент производительных сил с вещественными средствами производства, то и в этом отношении главенствующая роль принадлежит труду, человеку. Орудия производства не могут быть определяющим элементом производства потому, что представляют собой лишь предметное воплощение человеческого труда, овеществленный продукт целесообразной деятельности людей.

Наконец, называя людей главной производительной силой общества, мы тем самым подчеркиваем ведущую роль человека в производстве. В конечном счете причины изменения производительных сил заложены в противоречивом взаимодействии человека с природой и орудиями производства. Это взаимодействие и означает, что труд осуществляется людьми, активной, творческой силой в нем является сам человек. Люди создают средства производства и создают их своим трудом, хотя всегда в условиях определенных экономических отношений. Такое решение вопроса само собой вытекает из основной посылки материалистического понимания развития истории: люди творят историю в процессе трудовой деятельности.

Говоря о решающей роли труда в возникновении и эволюции человеческого общества, мы тем самым подчеркиваем и первую, наиболее глубокую причину развития производительных сил. Однако подобная характеристика значения труда весьма обща и нуждается в разъяснении. Ее надо к тому же привести в соответствие с оценкой роли других факторов, воздействующих на прогресс производительных сил. Необходимо прежде всего объяснить, что побуждает людей к труду, какие причины заставляют их трудиться и как эти побудительные мотивы зависят от существующих в данном обществе социально-экономических отношений. Труд — это средство добывания материальных и духовных благ. Люди трудятся, занимаются производством для того, чтобы обеспечить свое существование и развитие. Имеется общеисторический побудительный мотив к труду — удовлетворение разнообразных потребностей людей. Это конечная цель производства во всех общественно-экономических формациях. Поскольку потребности человека непрерывно растут и изменяются, то необходимость их удовлетворения выступает как постоянный стимул развития производительных сил. Без учета данного факта нельзя объяснить, почему в истории производство и техника в общем и целом прогрессируют.

Отводя определенную роль потребностям, нельзя, однако, считать их определяющей причиной эволюции труда и производительных сил. Если бы это было так, то мотивы и цели деятельности людей пришлось бы поставить на первое место. В действительности потребности хотя и побуждают людей к труду, в своем историческом движении сами определяются уровнем производства, производительности труда. Необходимость удовлетворения потребностей как стимул к труду в разное время выступает в специфической форме, обусловленной существующими производственными отношениями. Последние в свою очередь порождают особые стимулы к труду, присущие только данному экономическому строю.

§ 2. Человеческие производительные силы труда

Итак, люди, в труде которых заключен источник развития производительных сил, выступают как решающая, главная производительная сила. «Из всех орудий производства, — писал К. Маркс, — наиболее могучей производительной силой является сам революционный класс» {64}. Ту же мысль подчеркивал В. И. Ленин. «Первая производительная сила всего человечества, — отмечал он, — есть рабочий, трудя- щийся» {65}.

Какие же силы самого человека, самих людей являются производительными?

Для того чтобы совершался обмен веществ между человеком и природой, чтобы можно было присваивать вещество природы в форме, пригодной для удовлетворения потребностей, человек приводит в движение принадлежащие его телу естественные силы.

В процессе труда люди имеют дело с веществом природы и орудиями производства, составляющими материальный элемент производства. Уже поэтому во взаимодействии с природой сами люди должны выступать как носители физической силы, противостоять внешней природе как природная сила. Усвоение и преобразование материальных предметов было бы невозможно без соответствующей предметной деятельности человека и применения им своих естественных сил. С другой стороны, то, что человек наделен физическими силами, уже означает, что он может проявить свою сущность как производительной силы только во взаимодействии с предметами природы, в процессе практической деятельности.

Исторически производство было обусловлено в значительной мере и телесной организацией человека. Не только в возникновении, но и в дальнейшем развитии производства физическим силам человека принадлежит важная роль. Как бы ни изменялось место человека в производственном процессе, его природные, материальные силы необходимы для функционирования любого производства. Они —то обязательное средство, с помощью которого человек только и может материально взаимодействовать с природой и орудиями труда.

Труд, следовательно, есть проявление одной из сил природы — человеческой рабочей силы. Однако эта сила в качестве производительной выступает не просто как чистое создание природы, присущее человеку как части природы. Она, не переставая быть естественной, вместе с тем является продуктом исторического развития, преобразованной историей силой.

Человек не только природное существо. Он и общественное существо, и именно как таковое утверждает себя в своем существовании и функционировании в качестве производителя материальных благ. Подобно тому, как предметы, присваиваемые человеком из внешнего мира, не есть те самые предметы, которые существуют в окружающей среде, так и природные силы человека представляют собой результат человеческой практической деятельности. Рука и костно-мускульная система вообще не только органы труда, но и продукты его. «Только благодаря труду, — писал Ф. Энгельс, — благодаря приспособлению к все новым операциям, благодаря передаче по наследству достигнутого таким путем особого развития мускулов, связок и, за более долгие промежутки времени, также и костей, и благодаря все новому применению этих переданных по наследству усовершенствований к новым, все более сложным операциям, —только благодаря всему этому человеческая рука достигла той высокой ступени совершенства, на которой она смогла, как бы силой волшебства, вызвать к жизни картины Рафаэля, статуи Торвальдсена, музыку Паганини» {66}.

Назначение физических сил человека состоит прежде всего в их функционировании как источника энергии производственного процесса. Многие века мускульная энергия человека служила главной двигательной силой производства. Пока средства труда носили характер ручных орудий и инструментов, они, как правило, приводились в движение непосредственно самими людьми. В этих условиях внешние природные силы или вообще не использовались, или применялись в небольших размерах. Энергетическая функция производителя не потеряла своего значения и теперь. Ручные, немеханизированные виды работ занимают все еще значительную долю в общей массе общественного труда. Даже в некоторых механизированных формах производства применяется мускульная энергия как двигательная сила. Мускульные силы человека нужны также для осуществления исполнительных функций по обслуживанию машин и механизмов.

В тех условиях, когда источником двигательной энергии производственного процесса служат природные силы (пар, электричество и др.), но производство еще не является автоматизированным, применение человеком своих физических сил оказывается необходимым элементом в общей системе технологического процесса. Посредством использования своей энергии человек регулирует работу механизмов, заставляет машину воздействовать на предмет труда, исполняет определенные операции по обработке сырья и материалов.

Типичным в этом отношении является работа станочников: токарей, фрезеровщиков и т. п. У токаря, например, физические силы служат для наладки станка, управления станком в процессе обработки тех или иных деталей, а также для их закрепления и снятия. В данном случае физическая деятельность непосредственного производителя входит в общую цепь материального технологического процесса.

Физические функции остаются необходимыми и в автоматизированном производстве. И здесь для обслуживания машин нужны определенные физические усилия работника. Не говоря о приведении в движение всевозможных рычагов и механизмов управления, человек должен ремонтировать систему, заниматься ее наладкой, что требует затраты мускульной энергии.

Процесс труда кроме применения физических сил всегда одновременно предполагает и деятельность умственную. К духовным элементам труда относятся: 1) умение совершать целесообразные действия орудиями производства и органами труда; 2) эмпирический производственный опыт, практические знания о свойствах предметов и орудий производства и условиях их применения; 3) научные знания, получаемые в результате специального изучения науки.

Эти моменты составляют познавательную сторону труда, выражают его духовные силы. Они призваны выполнять определенные функции, отличные от задач физической деятельности производителя. Если физические силы человека служат для того, чтобы приводить в движение орудия производства и непосредственно воздействовать на предмет труда, то назначение его интеллектуальных сил состоит с самого начала в опосредствующей деятельности. Она заключается, во-первых, в регулировании и контроле обмена веществ между человеком и природой, в управлении производственным процессом; во-вторых, в познании свойств и закономерностей природы, техники, технологии. Для того чтобы совершался обмен веществ между человеком и природой, чтобы присваивалось вещество природы в форме, пригодной для удовлетворения жизненных потребностей, люди должны знать свойства употребляемых ими вещей, т. е. свойства природы.

Возникает вопрос: можно ли духовные силы работника считать производительными?

В литературе некоторые авторы отрицали возможность превращения интеллектуальных сил человека в производительные силы. Рассуждали они примерно так: производительные силы материальны, духовная деятельность идеальна и уже поэтому не может быть отнесена к производительным силам. Отсюда логически следует вывод: человек является производительной силой только как носитель физической энергии, входит в эти силы, так сказать, лишь своей телесной организацией.

Неправильно, на наш взгляд, рассматривать людей как часть производительных сил, имея в виду лишь их материальную деятельность. Они входят в производительные силы со стороны как материальной, так и духовной деятельности. Интеллектуальная деятельность людей, используемая в процессе производства, также выступает как производительная сила труда. Производство не может функционировать без определенного человеческого опыта, научных знаний, умения.

С этих позиций науку следует считать производительной силой, так как умственная деятельность производителя включает в себя элементы науки [6]. Человек же, будучи носителем умственных функций, научных знаний, составляет производительную силу общества. Вместе с ним, следовательно, к производительным силам должны быть отнесены и научные элементы его труда, которые как свойство производителя материальных благ сами становятся производительной силой. Безразлично, будет ли это труд рабочего или инженера, но если в нем задействована наука, то она необходимо превращается в одну из сил производительного труда.

Несколько иным оказывается положение науки в системе производительных сил, когда мы рассматриваем ее взаимоотношения с вещественным содержанием производства, в частности с техникой. Вещественные элементы производства и наука отличаются друг от друга как материальное и духовное. В рамках основного вопроса философии они даже противостоят друг другу, и поэтому нельзя (конечно, в этих рамках) объявлять науку, например, частью техники или считать таким же материальным средством производства, каким являются орудия труда. Прежде всего нужно иметь в виду, что по отношению к материальным элементам производительных сил неправильно было бы характеризовать науку как их часть. Здесь точнее говорить: наука становится производительной силой, превращается в производительную силу.

Она превращается в непосредственную материальную силу в тех условиях, когда ее данные реализуются в технике и технологии производства, в организации труда и т. п. В каждой современной машине материализована определенная доля научных знаний. «Природа, — писал К. Маркс, —не строит ни машин, ни паровозов, ни железных дорог, ни электрического телеграфа, ни сельфакторов и т. д. Все это —продукты человеческого труда, природный материал, превращенный в органы человеческой воли, властвующей над природой, или человеческой деятельности в природе. Все это — созданные человеческой рукой органы человеческого мозга; овеществленная сила знания» {67}.

Поскольку техника представляет собой овеществленную силу знания, то уровень ее развития выступает показателем того, до какой степени наука превратилась в непосредственную производительную силу, до какой степени сами условия общественного процесса жизни подчинены контролю общего интеллекта и переделаны соответственно его требованиям, до какой степени производство общественных производительных сил совершенно не только в форме знания, но и в виде непосредственных органов общественной практики, реального процесса жизни {68}. Научные идеи, воплощаясь в технике, не исчезают, а существуют в ней, но только в ином, овеществленном виде {69}. В той мере, в какой наука реализуется в орудиях труда, она из потенциальной духовной силы превращается в материальную силу общественного производства.

Подводя итог сказанному, необходимо отметить следующее: производительные силы, воплощенные в самом человеке, складываются из единства его материальных и духовных, в том числе научных, сил. Соответственно, рабочая сила определяется как совокупность физических и духовных способностей, которыми обладает организм, живая личность человека, и которые пускаются им в ход всякий раз, когда он производит какие-либо потребительные стоимости.

Производительные силы людей, однако, не исчерпываются их индивидуальными физическими и духовными силами. В процессе труда люди организуются в коллективы, возникают общественные производительные силы труда, не принадлежащие отдельному индивиду, а свойственные всей совокупности работников. Роль такой общественной производительной силы труда выполняет уже простая кооперация. Если, например, ту или иную трудовую операцию люди выполняют в одиночку, изолированно, то производительная сила всех их вместе будет равняться общему количеству сил участвующих в производстве лиц. Но эту же операцию при тех же условиях и усилиях они могут осуществить иным способом — совместной деятельностью, т. е. путем простого соединения в один коллектив. Эффект окажется совсем другим: общая производительная сила труда, образующаяся из слияния отдельных сил, будет существенно иной и большей, чем математическая сумма составляющих ее отдельных сил. Здесь речь идет не только об увеличении путем кооперации индивидуальной силы, но и о создании новой производительной силы, которая по своей сущности есть массовая сила.

Кооперация труда порождает новую производительную силу труда — силу коллектива. Она в отличие от индивидуальных сил рабочего должна быть названа общественной (массовой) производительной силой труда, или производительной силой общественного труда. Специфическая общественная производительная сила характеризуется тем, что она свойственна только коллективу определенным образом соединенных работников, т. е. совокупному рабочему. Если индивидуальные силы труда лежат на стороне отдельного производителя, то носителем массовой производительной силы выступает обобществленный труд. Исторически процесс обобществления труда совпадает с развитием его общественных производительных сил.

Каков источник происхождения общественных производительных сил труда?

Чтобы могла образоваться массовая производительная сила труда, необходимо, конечно, функционирование индивидуальных сил, присущих отдельным работникам. Без этого не может возникнуть и массовая сила. Весь вопрос в том, что последняя не простая сумма индивидуальных сил, а умноженная сила, возникшая в результате перехода количества в качество. Она образуется из той или иной организации индивидуальных сил, из способа совместной деятельности людей. Поэтому сам способ совместной деятельности выступает как своеобразная производительная сила.

Эту мысль необходимо особо выделить, ибо в литературе, как правило, за способом совместной деятельности и, следовательно, за определенными формами сотрудничества и взаимодействия людей как производителей не признается значения специфических общественных производительных сил труда. Обычно утверждается, что способ совместной деятельности и конкретные формы ее служат лишь фактором повышения производительности труда, а не производительной силой.

Между тем определенные общественные формы труда, образующиеся из связи отдельных производителей и их индивидуальных производительных сил, приобретают роль своеобразной производительной силы.

К конкретным формам общественного труда, приобретающим значение специфических общественных производительных сил, можно отнести, например, форму совместной деятельности, основанную на сочетании членами одного и того же коллектива различных видов работ. Примером может служить первобытный коллектив, представляющий собой первую массовую производительную силу становящегося человеческого общества.

Другой формой общественного труда является совместная деятельность, кооперация, основанная на разделении труда. Из комбинации различных видов труда также образуется специфическая производительная сила, принадлежащая совокупному рабочему.

Общественные производительные силы необходимо отличать от индивидуальных. Такое разграничение очень важно для определения понятия производительного труда и производительного работника, для выяснения вопроса, кто составляет главную производительную силу современного общества.

§ 3. Люди и вещественные производительные силы труда

Люди и материальные средства производства, в частности техника, в процессе производства образуют неразрывное единство. Те и другие составляют производительные силы и как таковые связаны друг с другом, имеют ряд общих законов развития.

Совершенствование производителей материальных благ определяется изменениями в материально-технической базе производства, главным образом прогрессом техники. Люди, создавая технику и другие материальные условия производства, сами становятся в зависимость от творимых ими же материальных условий жизни, в частности орудий труда. Развивая производство, человек совершенствуется и сам. Характер материальных средств труда определяет формы и характер трудовых функций работника, его производственную культуру, уровень научно-технических знаний и производственного опыта, т. е. его общее развитие.

Однако воздействие техники на производителя и его производственную деятельность не столь непосредственно, как это может показаться на первый взгляд. Ясно, что техника и человек —это качественно различные элементы производительных сил. Техника относится к вещественным элементам, а люди составляют живую производительную силу. Трудовая деятельность человека принципиально отличается от работы машины. Машина была и остается лишь орудием труда, исполнителем воли человека.

Техника и люди в рамках общей взаимообусловленности имеют свои специфические закономерности, присущие им как качественно различным элементам производительных сил. Производители материальных благ, завися в своей эволюции в общем и целом от технического прогресса, обладают в то же время относительной самостоятельностью развития. Их совершенствование определяется не только состоянием средств производства в данный момент, но и многими другими факторами, лежащими в сфере действия специфических законов функционирования самого человека как производительного работника, а также в области социально-экономических отношений людей.

Если не признавать качественных особенностей и относительной самостоятельности развития человека как субъекта труда, то нельзя дать правильную картину эволюции производителей материальных благ. Сведение развития человеческого элемента производительных сил к техническим процессам означает ненаучный подход к явлениям общественной жизни. Такого рода сведение было характерно для западной социологии, все более склоняющейся уже в начале научно-технической революции к так называемому «техницизму». Не вдаваясь в подробный анализ этого течения и отсылая читателя к содержательной для того времени книге Г. В. Осипова {70}, посвященной данным вопросам, рассмотрим лишь, как тогда социологи решали проблему взаимоотношений человека и техники в производственном процессе.

Исходной позицией представителей «техницизма» служит отождествление работы машин с деятельностью человека. По их мнению, автоматы, кибернетические устройства могут полностью обесценить роль труда в производстве, вытеснить человека из производства, а вместе с ним и мыслящую личность. Этот вывод они обычно «подкрепляют» авторитетом представителей кибернетики, инженерной психологии, которые нередко отрицают всякие различия между человеком и машиной. Так, например, американский ученый Джон Г. Кемени в статье «Человек как машина» писал: «Мы систематически рассмотрели, что может сделать человек и какую часть его деятельности может дублировать машина. Мы установили, что превосходство мозга зиждется на большей сложности человеческой нервной системы и на большей эффективности человеческой памяти. Но является ли это принципиальным различием, или его можно преодолеть по мере дальнейшего развития техники? В этой статье мы попытались показать, что убедительного доказательства принципиального различия между человеком и машиной не существует. Для любой формы человеческой деятельности можно представить себе ее машинную копию» {71}.

Определенную общность и аналогию в функциях управления, осуществляемых человеком и кибернетическими машинами, отдельные авторы толковали настолько расширительно, что отрицали качественную грань между человеком и машиной. Ограничиваясь количественным подходом к вопросу, они обычно широко пользуются психологическими и логическими понятиями для обозначения машинных процессов (машинное «мышление», электронный «мозг», машинная «память» и т. д.), что еще более затемняет различие между людьми и машинами. С другой стороны, делались попытки характеризовать деятельность и поведение человека, в том числе процессы познания с помощью терминов, взятых из технических наук. В работах по инженерной психологии, например, человек часто характеризуется как «частотный фильтр», «линейный низкочастотный усилитель» и т. п. При этом такие понятия берутся не в условном, а в прямом смысле или намеренно не учитывается их условность.

Из такого рода сомнительных высказываний делаются общесоциологические заключения о возможности замены людей машинами, появления «общества машин». Договариваются, например, до того, что якобы в будущем в результате технического прогресса на место людей придут роботы с электронным «мозгом». Допускается, что они могут даже выйти из-под власти людей, «осознать» свою самостоятельность и уничтожить человечество.

Отождествление деятельности человека с функционированием машин, сведение человеческого труда к роли простого компонента технической системы приобретают форму особой социологической концепции о «демонической силе» техники, подавлении человека техникой.

Эта теория в какой-то мере отражает фактическое положение рабочего в обществе, в котором, по словам К. Маркса, все чревато своей противоположностью: машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение; новые, до сих пор неизвестные источники богатства превращаются в источники нищеты; по мере того как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей; даже чистый свет науки не может сиять иначе как только на мрачном фоне невежества. «Все наши открытия и весь наш прогресс, — говорил К. Маркс, —как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы. Этот антагонизм между современной промышленностью и наукой, с одной стороны, современной нищетой и упадком — с другой, этот антагонизм между производительными силами и общественными отношениями нашей эпохи есть осязаемый, неизбежный и неоспоримый факт... Мы, со своей стороны, не заблуждаемся относительно природы того хитроумного духа, который постоянно проявляется во всех этих противоречиях. Мы знаем, что новые силы общества, для того чтобы действовать надлежащим образом, нуждаются лишь в одном: ими должны овладеть новые люди, и эти новые люди —рабочие» {72}.

В обществе силой, подавляющей человека, является не техника сама по себе, а власть капитала, в руках которого находится техника. Именно по этой причине орудия труда, технический прогресс выступают по отношению к рабочему как нечто чуждое, ему неподвластное. Однако силы капитала, воплощенные в технике, машинах, на поверхности проявляются как свойства самой техники, власть природы. Отсюда и возникает «технический фетишизм».

В свое время в плену этой иллюзии были сами рабочие. Они начинали борьбу против капиталистов с разрушения машин. Жизнь, однако, скоро развеяла эту иллюзию, показав, что дело вовсе не в самой технике, а в ее применении в условиях господства капитала.

Видимость, выступающую на поверхности общественной жизни, идеологи довольно умело используют для защиты интересов класса, которому они служат. Они пытаются как можно надежнее скрыть эксплуататорскую природу капитала, а всю вину свалить на технику.

Кроме классового мотива немаловажную роль в искажении истинной природы взаимоотношений человека и техники играют эмпиризм, поверхностное отражение явлений и неспособность отличить видимость от сущности. Необычайный технический прогресс, приводящий к неожиданным социальным последствиям, представляется чем-то независимым от экономического строя, исходящим от самой техники. В результате технике приписываются свойства особой неукротимой силы, господствующей над производителем и обществом в целом.

Одни идеологи, оплакивая предстоящее подавление человека машиной, гибель человечества и его творений, призывают вернуться к «доброму старому времени». Другие, предвещая нарастающую опасность поглощения человека машиной и предлагая различные меры по его спасению, выступают за дальнейший технический прогресс. При этом они мыслят применение техники только так, как это происходит при капитализме, и считают, что тот, кто критикует такие методы использования техники, борется против самой техники и социального прогресса вообще. К. Маркс, иронизируя по этому поводу, в свое время писал: «Совершенно в духе знаменитого головореза Билла Сайкса: „Господа присяжные, конечно, этим коммивояжерам горло было перерезано. Но это — не моя вина, а вина ножа. Неужели из-за таких временных неприятностей мы отменим употребление ножа? Подумайте-ка хорошенько! Что было бы с земледелием и ремеслами без ножа? Не приносит ли он спасение в хирургии, не служит ли орудием науки в руках анатома? А потом —не желанный ли это помощник за праздничным столом? Уничтожьте нож — и вы отбросите нас назад к глубочайшему варварству“» {73}.

Многие авторы ставят развитие личности рабочего в зависимость исключительно от техники, от так называемой технической среды, рассматривают человека лишь в системе «человек — машина». Из нее они выводят все социальные последствия технического прогресса, полностью игнорируя роль социально-экономических отношений, в которых находится рабочий. Это другой методологический принцип индустриализма.

При его обосновании авторы обычно исходят из одностороннего определения понятия труд. Они видят в труде только один момент — обмен веществ между человеком и природой. Некоторые из них даже ссылаются на известное определение труда, содержащееся в «Капитале» К. Маркса. Например, Ж. Фридман с этим определением соглашается, видимо, потому, что в нем Маркс абстрагируется от социально- экономической формы труда, а это вполне возможно, поскольку труд действительно имеет общеисторическую и естественную сторону (обмен веществ между человеком и природой), присущую ему во всех формациях. Как целесообразная деятельность, направленная на освоение элементов природы, труд составляет естественное условие человеческого существования, условие обмена веществ между человеком и природой, независимое от каких бы то ни было социальных форм {74}.

Этот общесоциологический момент труда —его «независимость» от общественной формы —и привлекает Ж. Фридмана. Конечно, он абсолютизирует указанную сторону труда, искажает взгляды К. Маркса, который неоднократно подчеркивал, что труд всегда включает в себя социально-экономические отношения, всегда выступает как труд «определенной общественной формы». Но данное положение К. Маркса Ж. Фридману и его коллегам не по душе, и они его не замечают. «Состояние человеческого труда, — пишет, например, П. Навиль, — не может рассматриваться как сущность, принадлежащая отношениям между людьми» {75}. Почему Ж. Фридман и П. Навиль затушевывают социально-экономическое содержание понятия труд? Оказывается для того, чтобы социальные последствия, порождаемые применением труда и техники при капитализме, возложить на сам труд (на его вещественную сторону), на технику и доказать, что эти последствия обусловливаются технической средой.

Техника, техническая среда также рассматриваются ими независимо от социально-экономических условий. Техническая среда, согласно утверждениям Ж. Фридмана, специфически не связана с капиталистическими производственными отношениями и вообще ее состояния не соответствуют состояниям экономической и социальной среды. Поэтому и изменения в производственных отношениях, происходящие в коллективном и планируемом обществе, например, в советском обществе, никак не модифицируют воздействие технической среды на личность. Разве, спрашивает Ж. Фридман, пятьдесят часов работы в неделю на сборочной линии моторов тракторного или автомобильного завода должны быть более «привлекательными» в Горьком, чем в Детройте? {76}.

Техническая среда, по мнению Ж. Фридмана, одинакова как в обществе капиталистическом, так и социалистическом. Она универсальна и по этой причине якобы одинаково влияет на личность рабочего. Притом она воздействует непосредственно, без вмешательства каких-либо экономических и социальных факторов {77}. Эту же мысль достаточно ясно выразил другой французский социолог —М. Рюстан: «В

действительности как в капиталистических, так и в коммунистических странах про

гресс техники порождает в конечном счете одни и те же последствия» {78}.

Многие из западных социологов и экономистов отрицают даже связь экономических кризисов и безработицы с капиталистическим строем и считают их порождением самой техники. Поскольку орудие и машина, рассуждает П. Навиль, рождаются из непосредственного отношения, существующего между индивидом и материей, а технический прогресс почти всегда непосредственно зависит от естественных потребностей, то социальные проблемы, вызываемые «машинизмом», не могут порождаться социальным организмом. Они являются следствием внедрения в социальный организм внешнего по отношению к нему элемента — естественной технической необходимости. Ввиду этого, продолжает П. Навиль, социальные последствия технического прогресса не имеют никакого отношения к существующей социально- экономической системе. «Безработица, условия труда рабочего, кризисы или экономический прогресс, — пишет он, — не являются проявлением особых экономических или социальных отношений; они не дают возможности судить об этих отношениях, потому что не соответствуют их природе. Машинизм, развиваясь вне системы ценностей, в которых наше общество ищет свое основание, и соответствуя природе внешней по отношению к культуре необходимости, может поэтому ставить технические проблемы, социально неразрешимые, давать социальным проблемам чисто технические решения» {79}.

Общий итог теоретических рассуждений представителей индустриальной социологии таков: влияние технического прогресса на личность рабочего определяется не социально-экономическими условиями, а самой техникой, технической средой.

Многие авторы считают последствия технического прогресса отрицательными. Но признание отрицательного влияния социальных последствий технического прогресса не служит у них целям критики капиталистических порядков: причину всех бед они видят в технике и технологии производства. Доказывая подавление человека машиной, говоря о «дегуманизации» труда, они предлагают различные рецепты спасения человека лишь от «ига» техники.

Один из таких рецептов разработан Ж. Фридманом и назван им «гуманизацией» труда. Он призывает обратить внимание на человеческий фактор в производстве, который не принимался в расчет в системах Тэйлора и Форда, так как они-де рассматривали человека только как машину. Он предлагает разные меры для повышения значимости труда в глазах рабочего, для придания ему смысла. В частности,

Ж. Фридман советует создавать благоприятный моральный и психологический климат на предприятии, разнообразить труд, рационально организовать досуг, чтобы рабочий смог заниматься тем делом, которое его удовлетворяет. Подобные меры, по мнению Ж. Фридмана, должны заинтересовать человека в труде, «гуманизировать» труд.

Но это громкое название не предполагает действительной гуманизации труда, ибо рецепты Ж. Фридмана не затрагивают социально-экономических отношений, не направлены на уничтожение эксплуатации человека, что только и может привести к подлинной гуманизации труда. «Благотворительность» Ж. Фридмана по существу обращена к технике, так как он считает ее фактором, определяющим характер труда рабочего, его отношение к труду, которые не могут быть модифицированы никакими социальными изменениями. В конечном счете «гуманизацию» труда Ж. Фридман связывает с автоматизацией, притом когда она станет полной. Но и в условиях автоматизации, по мнению Ж. Фридмана, рабочий не получает возможности «поливалентного» выражения и развития своей личности в производительном труде.

Чтобы понять, почему искажается связь между человеком и техникой, необходимо иметь в виду, что взаимодействие техники и человека многогранно и его различные стороны необходимо строго различать, а не сводить одну к другой.

Одна из этих сторон касается взаимоотношения людей и орудий как производительных сил, элементов производственного процесса, рассматриваемого с его вещественной стороны, т. е. как процесса обмена веществ между человеком и природой. Здесь техника служит средством воздействия человека на предмет труда, естественным условием функционирования производства. Она помогает производителю в переработке природного материала, способствует историческому прогрессу. В данном случае машина не выступает как экономическая категория. «Машина, — отмечал К. Маркс, — столь же мало является экономической категорией, как и бык, который тащит плуг. Машина —это только производительная сила» {80}.

Если иметь в виду указанное отношение человека и техники, то следует со всей определенностью сказать, что техника в данном случае не может социально отрицательно влиять на личность и развитие производителя, господствовать над ним и порабощать его. Наоборот, техника сама по себе увеличивает господство общества над природой, способствует развитию духовных и физических сил человека, облегчает его труд.

Конечно, машины в зависимости от характера их конструкции, уровня совершенства могут вызывать усталость обслуживающего персонала, требовать больших физических усилий. В данном случае технические условия труда отрицательно сказываются на физиологическом или психическом состоянии работника. Подобно тому, как чрезмерная жара утомляет косца или тракториста, конвейер однообразит труд операционника. Здесь влияние на работника природных условий и техники одного и того же порядка. Должны ли мы подобное воздействие техники считать социальным, отождествлять социальные последствия технического развития с его биолого-психологическими результатами? Очевидно, нет. Когда дело касается естественной стороны взаимодействия человека и машины, то нет оснований говорить о социальном подавлении человека техникой, о социальном зле. Утверждать подобное — то же самое, что обвинять солнце в жаркую погоду во враждебном отношении к человеку.

Глубоко ошибочным является тезис об извечной «двойственной» социальной природе техники, о постоянной противоречивости социальных последствий, связанных с ее использованием. Социально противоречива не техника сама по себе, а противоречиво ее применение в условиях определенного общества. «Противоречий и антагонизмов, — писал К. Маркс, —которые неотделимы от капиталистического применения машин, не существует, потому что они происходят не от самих машин, а от их капиталистического применения!» {81}.

В обществе, где средства производства являются общественной собственностью, применение техники не вызывает социальных антагонизмов. Технический прогресс здесь способствует росту материального благосостояния, повышению культурно-технического уровня трудящихся масс. Социально-экономическое использование техники совпадает с естественным ее назначением. Собственно социальные последствия технического прогресса связаны с иным обстоятельством, с другими отношениями, существующими между человеком и машиной. Дело в том, что это взаимодействие всегда отражает присущие данному обществу экономические отношения. Являясь объектом тех или иных отношений собственности, средства производства в процессе своего применения неизбежно отражают эти отношения. Точно так же человек в процессе своего взаимодействия со средствами производства, техникой выступает и как носитель определенных социально-экономических отношений. Поэтому взаимоотношения техники и производителя в производстве всегда наполнены конкретным социально-экономическим содержанием, опосредованным определенным экономическим строем. От этого содержания и зависит характер социальных последствий развития техники.

Поскольку способ и цели использования техники зависят от существующих социально-экономических отношений и ее применение составляет одну из граней этих отношений, то машины имеют не только вещественно-природную, но и экономическую сторону. Поэтому подходить к определению техники только с позиций математики, механики и технологии недостаточно. К. Маркс, например, критикуя определение машины математиками и механиками, отмечал, что с «экономической точки зрения это определение совершенно непригодно, потому что нем отсутствует исторический элемент» {82}. Техника представляет собой продукт исторического развития, результат деятельности людей. И в этом смысле она имеет значение экономической категории.

Если нельзя игнорировать социально-экономическую сторону техники, то тем более неправильно толковать человеческий труд как техническую или вещественно- природную категорию. Бесспорно, при функционировании производителей применяются физические силы самого человека. Этого отрицать не следует, хотя у человека материальная деятельность выступает всегда в единстве с познанием. Но по своей сущности человек как производительная сила составляет социально-экономическое явление. Производительные силы общества приобретают значение экономической категории прежде всего потому, что в их состав входят производители материальных благ, люди, которые с самого начала включают в себя кроме экономического содержания социальный, моральный, эстетический моменты. Именно по той причине, что человек является производительной силой, отмечал В. И. Ленин, производительные силы в целом нельзя характеризовать как чисто техническое явление {83}.

Известно, что Н. Бухарин в свое время, ссылаясь на положение К. Маркса о том, что машина не экономическая категория, а только производительная сила, полагал, что К. Маркс под производительными силами, очевидно, разумел вещественные и личные элементы производства, и сообразно с этим категория производительных сил является категорией не экономической, а технической. В. И. Ленин, критикуя Бухарина, отмечал, что у Бухарина «сообразности» как раз не вышло, ибо «личное» (неточный термин) не есть «техническое».

Люди и труд не относятся к техническим элементам производительных сил и, следовательно, в этом смысле выходят за сферу действия технических закономерностей. Будучи зависимыми от технического прогресса, производители вместе с тем имеют свои особые законы развития, несводимые к техническим. Это обстоятельство следует особо подчеркнуть, так как иногда в литературе при объяснении процессов развития производителей материальных благ применяют технические категории, допускают смешение трудовых операций, производимых людьми, с техническими процессами.

В экономической науке имеются попытки приложить технические понятия к объяснению процессов человеческого труда. Можно встретить выражения «техническое разделение труда», «технические отношения людей».

Неправильно здесь прежде всего то, что принадлежность того или иного явления к производительным силам объявляется критерием его отличия от социально-экономических категорий. Ведь если согласиться с этим, тогда из производительных сил следует исключить людей, производителей материальных благ, и ограничить содержание производительных сил только вещественно-техническими элементами, лишенными притом социально-экономических черт.

Попытки распространить технические понятия на процессы труда во многом объясняются недостаточной изученностью специфики человека как элемента производительных сил, что приводит к отождествлению чисто технических процессов с процессами развития человеческой деятельности. Нередко, например, разделение производства на определенные отрасли, распределение средств труда по сферам производства, расчленение машинных операций и процессов смешивают с разделением и распределением человеческого труда, людей. Но это не одно и то же. Первые процессы касаются технических, вещественных элементов производительных сил, вторые — живой человеческой деятельности.

Точно так же обстоит дело с категорией специализация. Она имеет самые различные смысловые оттенки: а) может относиться к орудиям труда, производственной технике; б) характеризует дифференциацию человеческой деятельности, ее протекание в конкретных, специальных формах; в) наконец, может означать специализацию самих людей, их закрепление за определенной специальностью. Все эти значения понятия специализации в литературе часто не разделяются или даже отождествляются.

Процесс производства и процесс труда не во всем совпадают друг с другом. Процесс производства, конечно, предполагает трудовую деятельность человека, но не сводится к ней. Он включает в себя определенные технологические и технические операции, имеющие характер механического, физического, химического взаимодействия. Процесс же труда кроме функционирования средств и предметов труда имеет еще свой узкий смысл — это сам труд, живая целесообразная человеческая деятельность. В одном отношении, следовательно, понятие процесса труда (когда он рассматривается как совокупность всех трех его моментов) совпадает по объему содержания с понятием процесса производства, в другом (когда имеется в виду только сама человеческая деятельность) не совпадает. В литературе нередко упускается из виду это обстоятельство, отождествляются эти два понятия и таким образом создается опасность сведения труда к чисто техническим, механическим процессам.

Итак, при анализе взаимодействия человека и машин в производстве необходимо, во-первых, строго отличать технические процессы от целесообразной и сознательной деятельности людей. Их отождествление приводит к неправильным теориям, сводящим роль человека в производстве к простому техническому компоненту, ставящим личность рабочего исключительно в зависимость от техники.

Еще более значительное умаление значения труда, чем в концепциях техницизма и индустриализма, наблюдается в теориях так называемого «постиндустриального общества», в котором якобы труд вообще сходит с исторической арены. Если индустриальное общество вместо общества капитала еще называют обществом труда, то постиндустриальное общество, согласно принципу постмодернистской дихотомии, уже перестает быть трудовым.

Виноватым в этом устранении труда оказывается не просто техника, а сам труд. Это происходит, по мнению Р. Дарендорфа, из-за того, что стоимость труда резко повышается и его выгоднее заменить дешевой техникой. «Цена труда, — пишет он, — стала настолько дорогой, что некоторые вещи просто не могут быть сделаны, другие перенесены в технический процесс. Внутренняя динамика самого общества труда ведет к тому, что труд из него уходит» {84}. Свидетельства такого «ухода» он видит в том, что рабочая неделя сократилась до 40 часов, много времени из труда вычитается образовательной деятельностью, отпусками и праздниками, более ранним выходом на пенсию.

Р. Дарендорф не преминул воспользоваться суждением раннего К. Маркса об устранении труда при коммунизме, забывая, что у К. Маркса речь шла об уничтожении отчужденного, наемного и эксплуатируемого капиталом труда. В то же время он оспаривает положение К. Маркса из «Капитала» о том, что царство свободы в будущем обществе все же будет опираться на естественную необходимость труда как на свой базис. «С развитием человека, — писал К. Маркс, — расширяется это царство естественной необходимости, потому что расширяются его потребности; но в то же время расширяются и производительные силы, которые служат для их удовлетворения. Свобода в этой области может заключаться лишь в том, что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила; совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее достойных их человеческой природе и адекватных ей. Но тем не менее это все же остается царством необходимости» {85}.

Р. Дарендорф, конечно, не согласен с этой мыслью К. Маркса, он ее считает сомнительной. Но что же он предлагает вместо труда в нетрудовом обществе? Убедительного ответа он не находит: оказывается, труд у него заменяется «деятельностью», а трудовое общество — «обществом деятельности». При этом деятельность не может называться трудовой. Это вроде бы сбивает нас с толку. В итоге склоняется к тому, чтобы под деятельностью понимать всякую индивидуальную деятельность, но только не ассоциированный труд.

Утверждения о «смерти труда» появились и в отечественной литературе. Их перенесением на отечественную почву «успешно» занимается В. Л. Иноземцев. В его так называемом «постэкономическом обществе» труда уже не будет, он заменяется творчеством: «Как основная характеристика постэкономической эпохи, творчество противостоит труду и предтрудовой инстинктивной деятельности, характеризующим экономические и доэкономические эпохи» {86}. Люди, чтобы жить и удовлетворять жизненные потребности в материальных благах, уже не станут нуждаться в труде. Вместо того чтобы вести речь о придании труду творческого характера, отрицается сам труд.

Такую, далекую от научности, постановку вопроса можно объяснить лишь тем, что автор не видит различия между трудом как общей основой, обеспечивающей существование людей жизненными средствами, и мотивацией трудовой деятельности: работать во имя удовлетворения потребностей благами или во имя творческой содержательности самого труда. Второй аспект в общем и целом зависит от тех производственных отношений, в условиях которых люди трудятся. И здесь нельзя смешивать физиолого-психические установки на труд, зависящие от содержательности работы, с общественной формой, в которой протекает производственная деятельность.

§4 Труд и производственные отношения

Чтобы правильно понять развитие труда и главной производительной силы, необходимо, как уже отмечалось, рассматривать их в системе определенных социально- экономических отношений. Труд всегда имеет конкретную общественную форму, и поэтому эволюция его носителей — производителей материальных благ — зависит от экономического строя общества.

Если разграничение процессов развития человека, процессов изменения материальных (вещественных) элементов производительных сил представляет определенную сложность, то, казалось бы, граница между человеком как субъектом производительных сил и как носителем производственных отношений ясна и не вызывает особых трудностей при ее определении.

На деле это не так. Факт существования определенных отношений между людьми в процессе труда и их воздействия на личность рабочего очевиден. Все дело в том, что понимать под отношениями в производстве, под их сущностью и как трактовать характер их влияния на личность работника.

Представители как первой волны научно-технической революции, так и постиндустриализма из отношений, складывающихся между людьми в процессе труда, исключают социально-экономические отношения, и прежде всего их главный момент-отношения собственности. Ж. Фридман, например, обвиняет К. Маркса в том, что он якобы сводит все связи людей в труде к производственным отношениям {87}. По мнению Фридмана, главной сферой проявления человеческих отношений в производстве выступает социальная психология, которую якобы не признает марксизм. В действительности марксизм, не отрицая значения социальной психологии, идеологических отношений между людьми, подчеркивает первичную, определяющую роль материальных производственных отношений, которыми обусловливается идеологическая и социально-психологическая сторона развития личности. Оставаясь идеалистами в понимании сущности трудовых отношений, представители индустриализма вместе с тем широко пользуются понятиями технические отношения, отношения управления и т. п. Это вполне соответствует их общей концепции. Раз рабочий, по их взглядам, представляет собой лишь звено технологического процесса или системы управления, то и отношения между рабочими в производстве должны полностью укладываться в рамки «технической среды». Бельгийский автор С. Бернард, солидаризируясь с Ж. Фридманом, включает в «техническую среду» наряду с другими элементами, например, отношения по организации труда. По его мнению, социальная среда в индустриальном обществе принимает форму технической среды, ибо последняя обусловливает настроения, мотивы, формы выражения чувств и техническую активность людей {88}.

Этот тезис необходимо отметить особо. Он направлен на то, чтобы на место социально-экономических отношений в производстве поставить «технические отношения» и тем самым выбросить из системы производственных отношений формы собственности и вместе с ними все социальные отношения, которые якобы поглощаются «технической средой». Идею, что изменение собственности может изменить что-нибудь в ситуации труда рабочих, заявляет П. Навиль в предисловии к книге А. Андриё и Ж. Линьона «Рабочий сегодня», можно считать мертвой. Но тогда в производстве останется лишь связь между рабочими и инженерно-техническим персоналом, между управляемыми и управляющими, выступающими в своих взаимоотношениях не как носители определенных отношений собственности, а лишь как работники, выполняющие разные производственные функции {89}.

Растворяя социально-экономические отношения в технических и организационных связях, некоторые авторы ставят затем личность рабочего в зависимость исключительно от организационно-технических отношений, которые якобы и определяют вместе со всей «технической средой» характер деятельности рабочего. Касаясь отрицательных сторон труда на капиталистических предприятиях, они не прочь объяснить их недостатками в организации труда. В западной социологии было модным объяснять пороки капитализма системой организации труда, в частности тэйлоризмом и фордизмом. Система Тэйлора, замечает один из французских защитников теории «человеческих отношений», Ф. Лемениль, имеет тяжелые последствия по отношению к личности рабочего и социальной жизни вообще {90}.

Системы Тэйлора и Форда обычно критикуют за то, что в них не учтены человеческие качества рабочего, а рассматриваются лишь его производственные свойства, его деятельность как рабочей силы. Казалось бы, тут-то и сделать вывод о необходимости установления иных социально-экономических отношений, учитывающих также человеческие качества рабочего. Увы, сторонники теории «человеческих отношений» предлагают лишь дополнить тэйлоризм «новой» доктриной «человеческих отношений», якобы способной восстановить достоинство человеческой личности рабочего.

При ближайшем рассмотрении теории «человеческих отношений» оказывается, что в ней под установлением человеческих отношений в производстве вовсе не подразумевается создание подлинно гуманных социально-экономических условий. Внедрение «человеческих отношений» предполагает лишь «улучшение» моральных факторов труда посредством всякого рода акций этического и правового порядка, призванных якобы оздоровить взаимоотношения между рабочими и управляющими, возвысить человеческую личность рабочего.

Теория «человеческих отношений» насквозь идеалистична. В ней общественные связи людей подменяются их субъективными отношениями, зависимыми от их идей, представлений, желаний; на место общественных производственных отношений, обладающих свойством объективности, подставляются идеологические отношения: мораль, настроения, мотивы к труду и т. д. Практически доктрина «человеческих отношений» не предполагает преобразования существующих порядков. Ее цель — «освятить» символом человечности эксплуатацию рабочих капиталистами, предложить новый источник увеличения прибылей.

Отсутствие интереса к труду и невозможность создания заинтересованности рабочего в труде в рамках капиталистического общества признается самими западными идеологами. Известный французский экономист и социолог Ж. Фурастье отмечает, что ныне большая часть рабочих не связывает свой труд с энтузиазмом. В прошлом, пишет он, понятия жить, производить, работать сливались и не было определенных слов, чтобы раздельно выразить эти реальности. Теперь же, в XX в., мы строго разделяем слова труд, энтузиазм, жизнь, рассматривая их как противоположности. «И это несоответствие между трудом и жизнью есть, по моему мнению, глубокая причина современного зла (mal). Мы не являемся счастливыми, когда работаем, потому что мы отделяем труд от жизни» {91}.

Ж. Фурастье далек, конечно, от того, чтобы причины названной им социальной болезни искать в капиталистической системе, и не с ней он их связывает. Ж. Фурастье в духе французских просветителей полагает, что причины подобного несчастья отпадут тогда, когда рабочие станут образованными, управляющие постигнут социологию и поймут истинное положение вещей. В общем, изменится человек, и тогда энтузиазм соединится с трудом. Ж. Фурастье не возлагает особых надежд на политику «человеческих отношений», на ее способность вызвать трудовое вдохновение у рабочих современного капиталистического общества. Он уповает на новую цивилизацию, называемую им терциерной, которая, якобы обладая социалистическими чертами, вновь породит трудовой энтузиазм.

Представители теории постиндустриализма, как и их предшественники, тоже настаивают на удалении из процесса труда социально-экономических отношений, особенно отношений собственности. Уже упомянутый отечественный апологет западного постиндустриализма В. Л. Иноземцев охотно защищает тезис Т. Сакайя о том, что в обществе, ориентированном на информационные ценности, тенденция к отделению капитала от труда заменяется на противоположную. «Из этого, —делает вывод наш автор, — вытекает возможность вынесения экономических отношений за рамки непосредственного процесса производства» {92}. Особенно он усердствует по поводу вынесения за рамки производства и общества отношений общественной собственности, существование которых он вообще не допускает. Аргумент таков: если что-то принадлежит всем, то, значит, никому. Логика на самом деле требует иного ответа: если всем, то и каждому. Но соответствующее этому правилу «представление об общинной, или общественной, собственности, по его мнению, есть логическая фикция» {93}.

Чтобы составить правильную картину взаимоотношений производства и труда, необходимо из всей совокупности производственных отношений выделить главные — отношения собственности — и через призму данных отношений рассматривать развитие производителей материальных благ. Характер собственности и соответствующие отношения распределения и обмена определяют все существенные стороны труда и личности рабочего: социальные мотивы его деятельности, его отношение к труду, настроение и т. д. Моральные, психологические и иные взаимоотношения людей не образуют самостоятельной сущности, они обусловливаются социально-экономическим положением рабочего.

Марксизм, безусловно, признает существование в системе производства специфических отношений, связанных с организацией труда, разделением производственных функций. Очевидно также, что научные элементы в организации труда на предприятии могут быть использованы как в капиталистическом, так и в социалистическом обществе. В. И. Ленин, например, не отвергал рациональных моментов системы Тэйлора и советовал ими пользоваться на социалистических предприятиях. В то же время В. И. Ленин называл метод Тэйлора потогонной системой, уродующей личность рабочего в условиях капиталистического применения этой системы.

Та или иная система организации непосредственного трудового процесса сама по себе не вызывает отрицательных социальных последствий. Система организации непосредственного трудового процесса зависит от уровня производительных сил и не может быть выше его. Например, ручной труд или конвейерная система обусловлены общим состоянием развития производства, поэтому их влияние на производителей материальных благ имеет историческое оправдание. Здесь положение такое же, как и при оценке прогрессивности того или иного необходимого этапа в истории человечества, в истории производства. Уровень производительных сил в феодальную эпоху, например, ограничивал развитие личности производителя, но это ограничение нельзя считать отрицательным в смысле его исторической неоправданности, нецелесообразности. В противном случае нужно было бы отбросить достижения всей предшествующей истории на том основании, что тогда работник не имел условий для более полного развития, которые создает современное производство.

Иное дело способ применения определенной системы организации труда в условиях того или иного социально-экономического строя. Конкретные формы организации труда на предприятии и результаты их влияния на личность рабочего всегда опосредованы существующими в данном обществе социально-экономическими отношениями. Без учета природы собственности, системы организации труда внутри всего общества невозможно правильно понять характер воздействия на производителя непосредственных производственных связей людей, конкретных форм организации трудового процесса.

Когда, например, марксисты говорят о противоречии, конфликте между производительными силами и капиталистическими производственными отношениями, они имеют в виду отношения частной собственности. В истории были попытки приписать марксизму взгляд, будто при капитализме отсутствует непосредственная организация труда на предприятиях. В свое время П. Струве упрекал К. Маркса в том, что якобы, согласно его учению, при совершении социалистической революции вместе с уничтожением капиталистических производственных отношений должны быть ликвидированы и все существующие конкретные методы организации самого трудового процесса.

Критикуя П. Струве, Г. В. Плеханов справедливо указывал, что когда в марксизме речь идет о несоответствии капиталистических производственных отношений характеру производительных сил, то понятие производственные отношения употребляется в более узком смысле —в смысле имущественных отношений. Что же касается непосредственной организации труда на современной фабрике, отмечал Г. В. Плеханов, то она прямо не характеризует хозяйственного порядка капиталистического общества, его имущественные отношения {94}.

Такое разграничение двух видов отношений производства, по-разному влияющих на работника, имеет важное значение. В марксистской литературе при объяснении развития производителей материальных благ совершенно верно делается упор на отношения собственности, ибо от них в первую очередь зависит социально-экономическое положение рабочего, его социальные качества.

Таким образом, принципиальными исходными посылками научного понимания природы воздействия производственных отношений на развитие главной производительной силы должны быть: 1) констатация того факта, что социально-экономические отношения составляют главную причину, определяющую общественное положение рабочего в системе производства, его отношение к труду и мотивы деятельности, социальный характер развития его личности и т. п., 2) признание невозможности сведения социально-экономических отношений к организационным производственным связям и неправомерности попыток ставить личность рабочего в зависимость только от этих связей.

Глава 4. Изменение соотношения умственных и физических функций работника

Развитие человека как производительной силы состоит прежде всего в изменении его места и роли в производственном процессе, что проявляется в преобразовании функций производительного работника и общей структуры труда в сфере материального производства. Рассмотрим закономерности, характеризующие изменение природы и соотношения трудовых функций в условиях современного технического прогресса.

§ 1. Современный технический прогресс и изменение места и роли человека в производстве

Исторический прогресс техники и человеческого труда, развитие форм их взаимодействия в общем и целом состоят в замене отдельных производственных функций человека работой машин.

В механизированном производстве, не подвергшемся автоматизации, за человеком закрепляются две основные функции: а) исполнительная (технологическая) функция по обслуживанию машин; б) умственная деятельность по контролю над производственными процессами и по их совершенствованию. Что касается третьей функции — применения двигательных сил человека в качестве источника энергии, то по сравнению с используемыми энергетическими природными силами она играет незначительную роль [7], хотя в абсолютном масштабе энергия человека не теряет своего значения. Там, где имеется ручной труд, живая энергия человека выступает главной двигательной силой.

Какие же функции человека замещаются машинами, какие останутся и какие новые функции возникнут в результате научно-технического прогресса, и прежде всего вследствие автоматизации и информатизации производства? Как выглядит взаимоотношение между человеком и орудиями (а также предметом) труда в этих условиях?

В области энергетической функции труда техника освобождает человека от роли живого двигателя орудий производства. Эта задача решается уже в обычном механизированном производстве. Однако машинное производство, заменяя человека как двигательную силу машин природными силами, оставляет за энергией человека роль источника его собственных исполнительских функций у машин. Автоматизация идет дальше: она вытесняет биологическую энергию человека не только как двигателя машин, но и как источник человеческой исполнительской деятельности по обслуживанию машин, так как последняя передается системе автоматических машин, приводимых в движение используемой природной энергией.

Можно ли из этого сделать вывод, что в будущем энергетическая функция труда исчезнет совершенно? Такое умозаключение, очевидно, не имеет оснований. Во-первых, биологическая энергия частично останется нужной человеку в его деятельности по обслуживанию, наладке, ремонту автоматического оборудования хотя бы потому, что для исполнения подобных работ человеку необходимо приводить в действие свои руки, что невозможно без соответствующего расходования собственной физической энергии. Во-вторых, никогда, видимо, биологическая энергия окончательно не уступит своего места какой-либо механической энергии в процессах управленческой, умственной, особенно творческой, деятельности человека, хотя по мере передачи определенных умственных операций кибернетическим машинам одновременно расширяется применение внешних природных сил и в этой сфере.

Еще более значительно влияние технического прогресса на изменение исполнительской (технологической) функции труда.

В широком смысле исполнительская функция труда предполагает, что человек входит в непосредственный технологический процесс в виде его определенного звена, т. е. выполняет операции, без которых система машин не могла бы действовать. Указанными операциями могут быть: а) транспортные работы; б) воздействие на предмет труда при помощи орудий производства и инструментов; в) собственно исполнительские функции у машин (работа станочника), когда машина сама обрабатывает предмет труда, а человек обслуживает машину; г) наладка, сборка и ремонт механизмов; д) физическая деятельность по управлению машинами.

Что касается первых двух операций, то они в общем и целом вытесняются машинами на стадии механизированного производства, которое за счет освобождения человека от данных функций существенно увеличивает долю его труда, используемого при обслуживании машин.

Основное назначение автоматизации в отношении технологических задач труда сводится к освобождению человека от исполнительных функций у машин. При автоматизации обработка сырья и материалов и превращение их в готовый продукт происходит без непосредственного участия и приложения человеческих рук. Автоматическая система машин «выполняет все движения, необходимые для обработки сырого материала, без содействия человека и нуждается лишь в контроле со стороны рабочего» {95}.

Это обстоятельство коренным образом изменяет место человека в производственном процессе: автоматизация выводит человека из производства как носителя исполнительских функций по обслуживанию машин. Здесь, говоря словами К. Маркса, рабочий уже не тот, каким он был, когда вклинивал видоизмененный предмет природы между собой и предметом труда; теперь он помещает между собой и неорганической природой естественный процесс, который он преобразует в промышленный. Он становится рядом с процессом производства, вместо того чтобы быть его главным агентом {96}.

Означает ли это, что человек полностью освобождается от исполнительной деятельности?

Имея в виду работу по обслуживанию машин, можно определенно сказать, что человек при автоматизации, вместо того чтобы быть включенным в непосредственный производственный процесс в качестве его живого звена, выходит из технологического процесса и в указанном смысле перестает быть его агентом. Но другие технологические функции остаются за человеком. К ним относятся, с одной стороны, пуск, наладка, ремонт автоматов, с другой — физическая деятельность по контролю и регулированию производственных процессов. В будущем они тоже в значительной мере будут заменены работой машин, но при всех условиях общественное производство не может обходиться без человека. Определенные технологические функции, притом физического порядка, и впредь сохранятся за людьми.

Если исходить из современного состояния автоматизации и перспектив комплексной полной автоматизации производственных процессов, то становится ясно, что главной сферой применения физической деятельности работника будет, во-первых, наладка и ремонт механизмов, а во-вторых, управление автоматическими машинами в той мере, в какой оно требует физических усилий. Человек как носитель физического труда, следовательно, перестает служить звеном той части производственного процесса, которая связана с непосредственным воздействием на предмет труда. Он вмешивается в данный процесс лишь при наладке и ремонте механизмов.

Что же касается управления машинами, то здесь в обозримый исторический период вряд ли можно будет обойтись без человека. Он сохранит свое значение главного звена в системе управления. Однако и в первом случае, и особенно во втором физический труд сведется к легким операциям. В конечном итоге физический труд совпадет с естественными движениями человека, необходимыми для обслуживания производства.

Существенные и качественно новые преобразования начинает вносить автоматизация в сферу умственного труда. Умственные функции труда выражаются в двух основных моментах: в чувственно-мыслительной деятельности по контролю, управлению и наблюдению за производственными процессами и занятиях по конструированию машин, развитию техники и науки. Первый момент преимущественно связан с выполнением обычных умственных операций, предполагающих наличие производственного опыта, умений и технических знаний, второй — составляет творческую, мыслительно-логическую сторону умственного труда.

До автоматизации производства все умственные задачи выполнялись, как правило, человеком, хотя и раньше люди пользовались различными приборами, облегчающими их работу по контролю и управлению машинами. С автоматизацией производства начинается усиленный процесс замещения умственных функций работой кибернетических машин. Он охватывает в первую очередь контрольные и управленческие формы деятельности человека, а также его определенные, пока что простые, хотя и трудоемкие, логические операции.

Автоматизация несет новые средства контроля и управления, действие которых основано на принципе обратной связи. С помощью электронных счетно-решающих устройств, обладающих большой скоростью выполнения операций, обширными возможностями накопления и систематизации информации, постоянно учитываются результаты работы всей системы машин, устраняются возникающие помехи, регистрируются сигналы, с тем чтобы автоматически регулировать движение всей системы при выполнении определенных задач. На машины, следовательно, возлагаются многие операции, раньше выполнявшиеся людьми.

В условиях автоматизации умственная деятельность людей приобретает новое содержание. Одной из главных ее сторон становится управление машинами и контроль, наблюдение за их работой. Функция управления и контроля по сравнению с обычным производством значительно изменяется и усложняется: перед человеком возникает задача одновременного управления все большим и большим количеством объектов; увеличивается скорость реакции людей и повышаются требования не только к мыслительной, но и к сенсорной деятельности работника; от человека отделяется объект управления, и вместо его непосредственного восприятия человек должен пользоваться опосредствующими средствами, передающими информацию, которую он обязан декодировать.

Другой новой функцией умственного труда начинает выступать программирование и составление режимов технологического процесса, что вызывает потребность в глубоких экономических, технических, математических знаниях.

Автоматизация, наконец, чрезвычайно повышает роль научного творчества. Машины, замещающие или облегчающие определенные виды умственного труда, освобождая людей от многих утомительных и однородных мыслительных операций, дают возможность увеличить масштабы инновационной и научной деятельности вообще, направлять усилия человека главным образом на теоретические изыскания.

Анализ преобразований в деятельности человека, обусловленных техническим преобразованием производства, дает возможность определить новую роль человека в производстве и соответственно выявить качественные особенности замены человеческого труда работой машин. Если критерием оценки считать степень вытеснения человеческого труда машинами, то в этом отношении можно выделить по крайней мере три признака, или особенности, автоматизации и информатизации. Они связаны с замещением машинами: а) определенных умственных функций труда, б) человеческой исполнительской деятельности у машин и в) энергетических сил людей.

Изменение места человека в производстве, обусловленное внедрением автоматики, имеет и другой аспект: дальнейшее превращение субъективного принципа построения производственного процесса в объективный принцип. Как известно, между орудиями труда и производителями имеется внутренняя связь. Развитие орудий труда во многом зависит от способностей взаимодействующих с ними людей, и, наоборот, развитие производителя в значительной мере обусловлено состоянием и характером техники.

В мануфактурный период взаимоотношения между человеком и орудиями труда в процессе производства характеризовались тем, что производственный процесс и орудия труда соответствовали способности человека выполнять определенную частичную операцию, что отражалось и в материальной форме самих орудий. Вследствие этого функционирование и развитие орудий труда непосредственно зависели от свойств субъекта, свою дееспособность они проявляли лишь в руках людей со специфическими функциями и способностями. Производственный процесс, заранее приспособленный к рабочему и учитывающий его возможности и умение, строился по субъективному принципу.

Субъективное начало организации производственного процесса неизбежно ограничивало развитие техники, ее производительные возможности, поскольку сам характер орудий труда определялся узкой, односторонней, частичной функцией или способностью работника. Дальнейший прогресс производства необходимо должен был преодолеть этот субъективный принцип.

С возникновением крупного машинного производства взаимоотношения между человеком и орудиями труда претерпели существенные изменения. В силу того, что вместо двигательных сил рабочего стала использоваться в громадных масштабах природная энергия, а также вследствие передачи функций непосредственного воздействия на предмет труда рабочей машине, субъективный принцип построения производственного процесса уступил место объективному началу. «При машинном производстве, — писал К. Маркс, — этот субъективный принцип разделения труда отпадает. Весь процесс разлагается здесь объективно, в зависимости от его собственного характера, на свои составные фазы, и проблема выполнения каждого частичного процесса и соединения различных частичных процессов разрешается посредством технического применения механики, химии и т. д.» {97}

Новый принцип организации производственных процессов открывал исключительный простор для использования и развития производительных возможностей техники. Двигательная и рабочая машина были освобождены от ограничений, связанных со специфическими способностями человека к труду. Устранение из производственного процесса таких ограничений открыло новые пути дальнейшего технического прогресса.

На этапе механизации, однако, объективный принцип построения производственного процесса предполагает также существование элементов старого, субъективного начала. Происходит это потому, что в механизированном производстве исполнительские функции у машин, а также задачи контроля и управления остаются за человеком и зависят от его довольно ограниченных в этом отношении возможностей. Указанное обстоятельство не может не воздвигать границы перед техническим развитием. Потребность устранить их вызывает необходимость автоматизации производства.

С переходом к автоматизированному производству объективное начало в организации производственного процесса приобретает новое качество, становится господствующим, что обусловливается передачей энергетических и исполнительских трудовых функций машинам и освобождением производственного процесса от ограниченных физических возможностей производителя. С другой стороны, присоединяя к существующим трем звеньям системы машин (рабочая машина, передаточный механизм, двигатель) четвертое звено — механизмы управления и регулирования производственного процесса, вытесняющие контрольные функции людей, автоматизация устраняет ограничения, привносимые в производственный процесс свойствами психической отражательной деятельности человека. В результате этого создается возможность применять в производстве процессы огромной скорости и точности, самые многообразные машины, действующие в условиях высоких давлений, температур, производить расчеты, требующие больших и быстрых вычислений.

Делая производственный процесс независимым от ограниченных возможностей человека, автоматизация открывает путь к оптимальному использованию техники, т. е. к использованию всех потенций техники и природных явлений. На этом пути достигается невиданная в истории производительность труда. Но это означает в то же время выход работника из непосредственного производственного процесса, связанного с воздействием на предмет труда. В литературе вполне обоснованно утверждается, что в далеком будущем даже человеческие функции по управлению и контролю в значительной мере перейдут к электронным вычислительным устройствам, которые заменят операторов, управляющих технологическими процессами. Это позволит создать полностью автоматизированные заводы и фабрики, способные работать «на замке».

Тогда, спрашивается, как совместить подобную перспективу с необходимостью участия человека в производстве материальных благ? Автоматизированное производство, как уже говорилось, и теперь, и впредь не может обходиться без участия людей. Даже самое совершенное автоматическое предприятие для своего функционирования требует составления программы, параметров производственного процесса, что всегда будет функцией человека. Кроме того, машины будут нуждаться в человеческом труде для своего управления, где люди остаются главным звеном. Уже из этого следует, что автоматические машины и производственный процесс должны быть в определенной мере приспособленными к самому субъекту, соответствовать его возможностям. Не случайно при разработке новых конструкций машин инженеры-конструкторы вместе со специалистами по индустриальной психологии исходят из необходимости участия в их эксплуатации людей и соответственно учитывают физические и психические свойства работника.

Это объясняется во многом тем, что ныне в процессе автоматизации используются еще старые формы и конструкции орудий труда и технологических процессов, рассчитанные на прежний тип производства и труда. Науке и технической мысли не сразу удается найти совершенно новые формы орудий и технологии, полностью соответствующие требованиям объективного принципа построения производственных процессов. Это чрезвычайно трудная задача. И все же технический прогресс идет в направлении создания качественно новых типов машин и технологий, максимально свободных от ограничений, связанных с участием человека.

Вместе с тем этот процесс порождает противоречие: с одной стороны, он ведет к ослаблению необходимости приспосабливать производственные процессы к свойствам человека, с другой — нуждается в участии человека, и, следовательно, производственный процесс (особенно система управления) должен в определенной мере быть приспособленным к функциям производителя. Это несоответствие между развивающимся объективным принципом построения производственных процессов и сохраняющимися остатками субъективного принципа является реальным противоречием современного развития техники, составляет важнейшее движущее начало технического прогресса.

Небезынтересен вопрос и о приспособлении работника к производственному процессу. Необходимость освобождения процесса производства от ограничивающих его свойств человека не означает, что люди по характеру своей производственной деятельности перестают зависеть от техники, что они не должны совершенствоваться в связи с развитием техники. Это освобождение имеет смысл лишь в том, что перестает быть нужным отбор частичных способностей к труду, частичных рабочих, закрепленных за строго определенными машинными операциями. В другом же отношении человек, чтобы обслужить автоматизированное производство, должен быть приспособлен к нему.

Для того чтобы совершался процесс производства, человек и в условиях автоматизации должен включаться в сферу производства. Но входит он туда со своими новыми свойствами и видами деятельности, которые уже не накладывают ограничений на производственный процесс, а, наоборот, способствуют его развитию. Такими свойствами выступают творческие способности человека, его всестороннее развитие. Полная пригодность человека к изменяющимся потребностям производства и технического прогресса — вот каким будет высшее приспособление человека к новым условиям производства.

Говоря о развитии производительных сил в будущем обществе, Ф. Энгельс писал: «... чтобы поднять промышленное и сельскохозяйственное производство на указанную высоту, недостаточно одних только механических и химических вспомогательных средств. Нужно также соответственно развить и способности людей, приводящих в движение эти средства» {98}. Противоречие между стремлением избежать приспособления производственного процесса к свойствам человеческого организма («выход» человека из непосредственного процесса производства) и потребностью его участия в материальном производстве решается в определенном отношении этим путем, т. е. всесторонним развитием умственных способностей человека, его изменением как производительного работника.

Подведем некоторый итог. Современный технический прогресс коренным образом преобразует содержание и характер производительного труда. В каком же направлении идет это преобразование?

Во-первых, при автоматизации человеческие энергетические и исполнительские функции передаются машинам, а за человеком остается контроль и управление производственными процессами. Первые из указанных задач — физические, вторые — преимущественно умственные. Процесс передачи функций от человека к машине сопровождается, следовательно, увеличением роли умственного и уменьшением значения физического труда.

Во-вторых, возлагая определенные контрольные и управленческие операции на кибернетические машины, автоматизация опять-таки ведет к тому, что на долю человека выпадают, в основном, умственные занятия, творческая деятельность.

И наконец, заменяя субъективный принцип организации производственного процесса объективным и освобождая таким образом производственные процессы от ограниченных возможностей человеческого организма, автоматизация все более превращает эти процессы в объект применения науки. Их расчленение и связь, обусловленные собственным характером материальных средств и сил, дают возможность создать технологию производства, основанную на принципах науки. И в данном случае происходит расширение масштабов использования умственного труда.

Перечисленные однопорядковые последствия развития техники дают возможность установить характерную для современности закономерность развития человеческого труда: непрерывное и все усиливающееся возрастание доли умственного труда в совокупном труде, используемом в производстве.

Уже первые шаги автоматизации ставят рабочего в такое положение, при котором он больше занимается различными расчетами, наблюдает за работой механизмов и приборов, контролирует их, т. е. выполняет в основном умственные задачи. По данным, полученным в свое время Лабораторией экономических исследований Ленинградского государственного университета, труд наладчика автоматической линии содержал следующие затраты рабочего времени: [8]

а) наблюдение и контроль за ходом производственного процесса —55%;

б) наладка и подналадка оборудования —22%;

в) ремонт оборудования—18%;

г) загрузка заготовок и съем готовых деталей — 5%.

Как видно из приведенных данных, труд наладчика все больше превращается в вид умственной деятельности. В нем преобладают элементы инженерно-технического труда, расчетные функции, наблюдение и контроль.

На предприятиях с автоматизированным оборудованием по сравнению с предприятиями, оснащенными неавтоматизированным оборудованием, выше удельный вес рабочих наиболее квалифицированных профессиональных групп: наладчиков, ремонтных рабочих и электромонтеров. На таких предприятиях они составляют основную часть рабочих. С внедрением автоматизации наблюдается и соответственный рост квалификационного уровня всех рабочих. Если в цехе штангенциркулей завода «Калибр», где все оборудование является неавтоматизированным, средний разряд рабочих был 3-4-й, то в цехе автоматов 1-го Государственного подшипникового завода, где автоматизировано все оборудование, средний разряд рабочих был уже 6-й. Чем больше удельный вес автоматизированного и специализированного оборудования, тем выше квалификационный уровень рабочих, тем выше удельный вес рабочих профессиональных групп широкого профиля, имеющих высокую квалификацию и значительную общеобразовательную подготовку.

Технический прогресс ведет к существенному изменению структуры труда как совокупного, так и отдельного работника. И там, и здесь наступает перестройка пропорций труда за счет непрерывного нарастания доли творческой умственной деятельности. На ее сторону все более перемещается центр тяжести всего человеческого труда, занятого в производстве.

Превращение умственного труда в основной вид человеческой производственной деятельности и есть тот новый фактор, который наилучшим образом отвечает участию человека в производстве.

§ 2. Научное развитие производителей материальных благ

Эволюция труда, изменение соотношения его физических и умственных функций нагляднее всего проявляются, как показано, в нарастании объема умственного труда. Этот аспект эволюции труда давно замечен и довольно широко изучается и обосновывается экономистами и социологами.

Развитие труда, однако, не исчерпывается простым количественным ростом доли умственной деятельности, который уже преобразует структуру всего совокупного общественного труда. Гораздо важнее изменение качества самого умственного труда, которое сопутствует его количественному увеличению.

Это — новая проблема, она касается научного развития непосредственных производителей.

Чтобы яснее представить смысл поставленной проблемы, необходимо иметь в виду наличие двух уровней в умственной производственной деятельности работника. По отношению ко всему общественному сознанию указанными уровнями, или этапами, считаются обыденное и теоретическое сознание. Представляется возможным и даже необходимым распространение аналогичного деления и на производственное сознание, на познавательную деятельность человека в производстве. Обыденное сознание в производстве составляет совокупность эмпирических знаний и наблюдений, практического производственного опыта, умений и навыков умственного труда. Более высокий вид умственной производственной деятельности — научное мышление — предполагает знание определенной суммы научных принципов и их практическое применение, проведение экспериментов и опытов с целью изменения техники и развития научно-технической или экономической теории.

Отмеченные два этапа сознания в общем и целом выражают неодинаковую степень и различный характер отражения человеком окружающих его производственных условий. На одном уровне познаются поверхностные связи, внешние проявления природных и технологических процессов, на другом —их сущность, законы. В более конкретном виде различие двух уровней сознания можно было бы провести по ряду признаков.

Знания на этапе обыденного сознания приобретаются опытным путем, посредством наблюдений или усвоения наследия предшествующих поколений производителей и носят эмпирический характер. Научное же мышление предполагает овладение принципами науки, знание научно-технических основ производства. Оно — результат изучения законов природы и технологии.

Обыденное сознание складывается стихийно. Его носитель не осознает, какие законы или принципы науки он применяет в процессе труда: они им используются стихийно. Научное мышление связано с сознательным применением принципов науки или их развитием. В данном случае работник представляет, какие законы науки он применяет, и использует их вполне осознанно. Его творческая деятельность опирается на научные достижения.

Обыденное сознание по своей структуре, как правило, несистематизированно, в нем отсутствует единое начало. Научное мышление, напротив, проникнуто единой идеей, выступает как некая система мыслей, имеющих стройную логическую структуру.

Между обычным и научным мышлением не существует, конечно, пропасти. Уже в эмпирических знаниях и опыте содержатся элементы науки. Практический производственный опыт служит одной из важных основ развития научного познания. Поэтому их противопоставление относительно. Важно установить, какие изменения претерпевает взаимодействие между обыденным сознанием и научным мышлением в условиях современного производства, какого рода умственная деятельность более всего отвечает потребностям автоматизации и современного технического прогресса вообще.

До появления крупной машинной индустрии для функционирования производственного процесса оказывались достаточными эмпирический производственный опыт самих производителей, их личное искусство и мастерство. Техническая база производства — ручные орудия и ремесленные инструменты — не нуждалась, как правило, в технологическом применении науки и долгое время могла развиваться на основе практических знаний непосредственных производителей.

Положение коренным образом изменилось в крупной промышленности. Здесь средства труда, выступая в виде машин, получают такую форму существования, которая обусловливает замену эмпирических приемов сознательным применением естествознания {99}. Еще в большей мере научный характер приобретает производство в XX в., в эпоху автоматизации. Автоматизированное производство невозможно без использования науки, которая органически с ним срастается, становится частью производственного процесса. Последний в свою очередь превращается в технологическое применение науки.

Понятно, что в этих условиях деятельности производительного работника не может соответствовать обыденное сознание. Научный характер производства предполагает труд, основанный на сознательном применении принципов науки. Само развитие производства, особенно автоматизации, порождает настоятельную потребность в замене обыденного эмпирического сознания производителя научным мышлением.

Однако степень превращения обыденного сознания в научное, уровень соединения науки с трудом зависят не только от эволюции технических средств, но и от социально-экономической системы общества. Последняя в значительной мере определяет использование науки, взаимоотношения между наукой и трудом, уровень и темпы роста образования трудящихся масс.

В условиях, когда труд подчинен капиталу, достижения науки, реализованные в машинах, выступают по отношению к рабочему как капитал, враждебная, чуждая труду сила, как средство эксплуатации рабочих, присвоения их прибавочного труда. Капиталистическая промышленность, увеличивая масштабы применения науки к производству, концентрирует духовные потенции на стороне немногих и сокращает их в труде большинства—непосредственных производителей. В результате нарушается единство труда и науки.

Объективно автоматизация производственных процессов требует передачи рабочему функции наблюдения и контроля; главным содержанием его труда становится надзор над производством и регулирование его. Это должно поднимать духовное содержание труда рабочего, требовать знания основ науки. Однако действие этой прогрессивной тенденции в условиях капитализма наталкивается на препятствия, создаваемые капиталистическими производственными отношениями.

Применение машин, как известно, увеличивает свободное время всего общества: сокращая необходимое рабочее время, оно как бы выделяет всем членам общества время для их собственного развития. Казалось бы, что по мере возрастания количества свободного времени создаются большие возможности для совершенствования интеллектуальных сил каждого индивида и общества в целом. Но свободное время в условиях капитализма принимает, во-первых, форму досуга для немногих, во-вторых, становится условием для увеличения прибавочного труда. Капитал уменьшает необходимое рабочее время, чтобы увеличить прибавочное время и прибавочный труд. Поэтому свободное время принимает крайне антагонистическую форму.

И наконец, еще в одном отношении крупная машинная промышленность делает жизненной необходимостью знания рабочими основ науки, требует обобществления науки. Машинное производство вызывает замену частичного рабочего всесторонне развитой личностью. Чтобы осуществлялся производственный процесс, базирующийся на сложной технике, рабочий должен владеть определенными общетеоретическими и техническими знаниями. Расстояние между рабочим и наукой объективно должно бы сокращаться. Но в то же время в условиях капитализма непосредственный производитель не имеет достаточных возможностей стать всесторонне развитой личностью, сочетающей в своей деятельности физический труд с наукой.

Все эти противоречия не могут быть разрешены в рамках капиталистического способа производства. Здесь они обостряются. Их преодоление требует замены капитализма.

Опыт СССР показывает, что при социализме небывало ускоряется процесс объединения науки с непосредственным трудом. Обусловливаемые природой крупной промышленности объективные процессы, ведущие к приобщению рабочих к науке, в социалистическом обществе получали широкий простор для своего развития.

Наряду с беспримерными темпами роста количества научных работников советское общество с самого начала организует мощный подъем образовательного уровня народных масс. Достаточно привести некоторые статистические данные, чтобы показать масштабы увеличения образовательного уровня населения СССР.

Развитие народного образования привело к резкому повышению образователь-Изменения в уровне образования работников физического и умственного труда (на 1000 человек имеют высшее и среднее [полное и неполное] образование) за период с 1939 по 1976 г*

*Таблица рассчитана по материалам статистического сборника «Народное образование, наука и культура в СССР». М., 1977. С. 13, 15.

Образовательный уровень рабочих Невского завода имени В. И. Ленина (в %)**

** Материалы Лаборатории экономических исследований Ленинградского государственного университета.

ного уровня рабочих промышленности. Это можно было проследить на примере отдельных промышленных предприятий г. Ленинграда. Приведем некоторые данные, полученные Лабораторией экономических исследований Ленинградского государственного университета.

Таблица показывает, что удельный вес рабочих с образованием 7-10 классов и среднетехническим образованием возрос с 24,3% в 1948 г. до 65,3% в 1960 г. Если в 1948 г. не было рабочих, окончивших техникумы, то в 1960 г. свыше 2% рабочих имели законченное специальное среднее образование. За этот период удельный вес рабочих завода, имеющих семилетнее образование, увеличился почти вдвое. Показательным является снижение численности рабочих, не имеющих семилетнего образования, с 75,7% в 1948 г. до 34,7% в 1960 г., в том числе с образованием четыре класса и ниже —с 50,1 до 11,7%. Такие крупные достижения в повышении образовательного уровня рабочих были характерны не только для отдельных передовых предприятий, но и для целых экономических районов.

Конечно, на практике на автоматизированных предприятиях образование рабочих не всегда полностью соответствовало потребностям техники. Из-за неполной автоматизации, а также вследствие недостатков в планомерном распределении рабочих кадров нередко к работе с такой техникой привлекались слабо подготовленные люди и не всегда использовались более образованные работники, особенно из молодежи.

С другой стороны, ввиду массового привлечения в промышленность и сельское хозяйство выпускников средней школы нередко возникало несоответствие между ограниченными требованиями к уровню знаний и высокой подготовкой молодого рабочего. Здесь обнаруживалось явное противоречие: культурно-технический уровень части рабочих настолько вырос, что не укладывался в рамки, обусловленные характером многих видов функционирующей техники.

Оценивая характер умственной деятельности работников, нельзя было ее характеризовать только как научное мышление. Производственный опыт, личное искусство и мастерство, обыденное производственное сознание сохраняли свою ценность. В отраслях производства с наличием ручного труда, а также исполнительских функций у машин мастерство и опыт, навыки и сноровка рабочего играют и поныне немаловажную роль. Вместе с тем нельзя было не видеть новых явлений: технический прогресс, автоматизация и комплексная механизация производства вызывали к жизни поколения рабочих, в умственной деятельности которых происходили серьезные изменения. Эта деятельность начинала представлять собой нечто большее, чем обычный эмпирический производственный опыт. В ней все более преобладало сознательное использование науки.

Вот что писали по этому поводу передовые рабочие. «Раньше, — писал фрезеровщик Кировского завода И. Д. Леонов, —можно было преуспеть, полагаясь на физическую силу, ловкость, сноровку. Основанное же на высокой технике советское производство, чем дальше, тем все сильнее требует умения разбираться в сложных станках, приборах, автоматических устройствах, усовершенствованных инструментах. Короче говоря, для головы становится больше дела, чем для рук» {100}.

Эту же мысль высказывал формовщик Минского завода имени С. М. Кирова А. П. Ковальчук: «Применение новой техники и технологии в металлургическом производстве настойчиво напоминает нам о том, что, как бы ни был велик наш опыт, низкий уровень общеобразовательной и технической подготовки все более мешает нам хорошо трудиться. Я чувствую, что мне нужно знание физики, химии, умение разбираться в чертежах. Без этого я не смогу по-прежнему занимать передовое место в производстве» {101}. А вот слова рабочего И. Дегтярева: «В наши дни, когда быстро развивается автоматика, когда все больше становится на предприятиях станков с гидрокопировальными и программными устройствами, учиться необходимо. Эти станки требуют очень глубоких теоретических знаний, а не только навыков» {102}.

Безусловно, научно-техническая деятельность характерна прежде всего для инженерно-технических и научных работников. Также верно, что преобладающая часть научных функций производственного процесса осуществляется специальными людьми: инженерами, техниками, работниками науки. Что касается основной массы рабочих, то в их труде пока что преобладают обычные духовные функции труда. Самым наглядным и вместе с тем исторически важным проявлением воссоединения непосредственного труда с наукой служило движение рационализаторов и изобретателей.

Казалось бы, например, что создание новых инструментов, изменение и совершенствование конструкций резцов, фрез и т. п. — дело специалистов, а не рядовых рабочих. Между тем практика показывала, что значительную часть творческих работ по изобретению и совершенствованию режущего инструмента осуществляют рабочие. Многое сделали в этой области труженики ленинградских предприятий. Несколько оригинальных конструкций фрез создали и внедрили в производство новаторы Кировского завода. Некоторые фрезы И. Д. Леонова вошли в Государственный стандарт взамен старых образцов. Рабочий Станкостроительного завода имени

Рационализаторство и изобретательство на Кировском заводе

Я. М. Свердлова В. С. Кузнецов изобрел новые, еще более производительные фрезы, успешно конкурирующие с фрезой И. Д. Леонова.

Подобные факты свидетельствуют о том, что рабочие, выполняя многие научноинженерные функции производства, становятся на путь научного мышления, подлинного творчества. В их труде эмпирический опыт и обычные навыки все более уступали место научному познанию. И это закономерно. Технический прогресс преобразует характер самой духовной деятельности непосредственных производителей материальных благ. С уменьшением значения физических сил рабочего в производстве падает роль и обыденного сознания. Высокой производительности труда достигает тот рабочий, который изменяет, совершенствует технику, а не просто хорошо ее использует. Спрашивая передовых рабочих, как они добиваются высоких показателей, можно было получить ответ: «изобрел приспособление», «усовершенствовал технологию производства», «создал новый инструмент», «изобрел новый механизм» и т. п.

Проблема замены обыденного сознания научным в свое время заинтересовала ученых. Мною и моим аспирантом Т. М. Даутовым было проведено конкретно-социологическое исследование на Кировском заводе в Ленинграде. Ставилась задача определить, насколько рационализаторы используют науку в своей деятельности, в какой мере их труд носит научный характер. Была изучена деятельность 50 рационализаторов и изобретателей. Применялись различные методы: анкеты, интервью, анализ материалов БРИЗа, заводской научно-технической библиотеки и др. Вот некоторые результаты этого исследования.

Об общей картине рационализаторской и изобретательской деятельности на заводе можно судить по приводимой таблице.

Число рационализаторов и изобретателей на заводе в 1962 г. возросло по сравнению с 1957 г. на 1168 человек, а количество внедренных в производство предложений—на 1349. Только в 1962 г. рационализаторы и изобретатели завода разрешили 78 крупных технических проблем. Из заводских новаторов 160 человек имеют от двух до трех авторских свидетельств.

Для выяснения степени применения науки в рационализаторской работе было поставлено несколько вопросов, раскрывающих проблему с разных сторон. Надо было прежде всего установить сам факт обращения рабочих к науке, ее сознательного применения. На вопрос анкеты: «Знание каких научных дисциплин помогло Вам в процессе работы над рационализаторским предложением или изобретением?» — были получены следующие ответы [9]:

Использование науки в рационализаторской деятельности

В ответах рационализаторов, как правило, содержались указания на определенные науки, законы науки, которые они применяли в процессе работы над предложением или изобретением. Один из рабочих, например, пишет: «Сочетание электротехники, химии и механики. Физика и химия —в главном, математика — во вспомогательном. В физике наиболее важными были для меня электротехника и механика».

Рабочие довольно четко разграничивали применяемые ими принципы науки и производственный опыт. Одни из них ссылались одновременно на науку и личный опыт, разделяя их, другие прямо говорили об использовании только своего практического опыта. Последние обычно не имеют достаточного образования, это люди старшего возраста, они не читают научной литературы, не учатся.

О научном характере рационализаторской деятельности можно судить по факту проведения опытов. На анкетный вопрос: «Проводите ли Вы эксперименты в ходе работы над рационализаторским предложением или изобретением?» — ответы распределились таким образом:

Участие в проведении опытов

Большинство опрошенных занимались экспериментированием в заводских условиях. Рационализаторы полагают, что без опытов невозможна никакая творческая деятельность.

Другим важным критерием научного характера рационализаторской деятельности может служить знакомство с научной литературой. И в этом отношении ответы рационализаторов и изобретателей чрезвычайно показательны.

Знакомство с научной литературой

Подавляющее число опрошенных проявляют интерес к научной литературе, постоянно ее читают, знакомятся с новыми книгами и журналами по специальности.

Многие из новаторов завода являются авторами опубликованных научно-технических работ*:

Значительная часть авторов — рабочие. В опубликованных работах они обычно обобщают свои достижения, раскрывают теоретические основы своих предложений или изобретений, делятся опытом. Много публикаций, например, у И. Д. Леонова, Л. К. Лалетина, П. А. Зайченко и другие. Примером замечательного рационализатора может служить слесарь-механик В. А. Богданов, 1911 г. рождения, со стажем работы 36 лет, окончивший семь классов и ФЗУ, имеющий смежные профессии токаря и фрезеровщика. В течение ряда лет (стаж рационализаторской работы 30 лет)

В. А. Богданов занимался конструированием станков для электроимпульсной обработки металлов. На вопрос анкеты о применении науки в своей деятельности он ответил: «Использовал законы электрического разряда в жидких и газовых диэлектрических средах». В своих изысканиях он постоянно обращается к экспериментам, научной и технической литературе, в том числе изданной на английском языке. Результаты исследований опубликованы им в статьях «Опыт внедрения электроискровой обработки на Кировском заводе» {103}; «Электроимпульсное прошивание пазов и отверстий» {104}; «Изготовление на электроискровых станках большего количества отверстий в деталях машин» и в ряде других.

Рационализаторство и изобретательство имеют громадное значение в выполнении научных функций современного производства. Однако новаторство и творчество трудящихся масс все же остаются на уровне научной самодеятельности и отличаются от профессиональной научно-технической работы. Основное свое время и силы большинство рабочих и крестьян отдают еще непосредственному физическому труду. Производство материальных благ и научный труд выпадают на долю различных людей и социальных групп. Соответственно этому сохраняется различие (как по характеру, так и по уровню) между научной самодеятельностью масс и умственным трудом инженерно-технических работников.

В перспективе деятельность работников производства достигнет уровня инженерно-технического труда, который тоже не останется без изменения. Уже современный технический прогресс настойчиво ставит перед инженерно-техническим персоналом задачи исследовательского характера.

Инженерно-технический труд подвергается изменениям и в другом отношении: он все более трансформируется в преобладающий вид производственного труда и должен в итоге сделаться той основной формой производственной деятельности, которая воплотит в себе единство умственного (научного) и физического труда. В конечном счете рабочий, инженер и ученый должны слиться в одном лице.

Труд в материальном производстве, писал К. Маркс, может стать свободным и творческим благодаря тому, что 1) дан его общественный характер, 2) что он имеет научный характер, что он есть одновременно с этим всеобщий труд, напряжение человека не как определенным образом дрессированной силы природы, а как субъекта, который в процессе производства выступает не в чисто природной, естественно выросшей форме, а в качестве деятельности, управляющей всеми силами природы {105}.

Очевидно, что такая деятельность не может быть ненаучной.

§ 3. Применение науки и развитие человека — основа производства будущего общества

Проблема обыденного и научного сознания не чисто теоретический вопрос, по которому можно спорить, высказывать разные суждения и т. д. Процесс перерастания обыденного сознания в научное мышление —это главный канал действительного, практического превращения науки в непосредственную производительную силу. Наука становится такой силой лишь тогда, когда реализуется в умах производителей, вливается в их живой труд и воплощается в нем. Эффективность науки в качестве производительной силы, по меткому выражению академика С. Г. Струмилина, «прямо пропорциональна объему внедряемых знаний, умноженному на глубину их усвоения и широту распространения среди трудящихся масс» {106}.

Поэтому чем больше масштабы вытеснения эмпирических знаний научными, тем выше степень превращения науки в производительную силу. То общество в этом отношении идет впереди и быстрее всех, которое организует мощный подъем научного образования и его всенародное распространение. Здесь лежит один из главных путей достижения высшей производительности труда.

Производительная сила труда, как известно, зависит от ряда обстоятельств. К основным из них относятся:

а) размеры и эффективность средств производства, развитие техники, масштабы использования природных сил;

б) уровень развития и степень технологического применения науки;

в) средняя степень искусства рабочего, его культурно-технический уровень, научное развитие;

г) общественная комбинация производственного процесса, совершенствование общественных производительных сил труда.

В разные исторические эпохи те или другие средства повышения производительности труда играли неодинаковую роль. В один исторический период доминирующее влияние на производительность труда оказывает один фактор, в другой период — другой.

При рабовладельческом производстве с его консервативной техникой, не ушедшей дальше применения ручных орудий, производительность труда определялась главным образом максимальным использованием живого физического труда и рабочей силы домашних животных. В мануфактурном производстве исходной точкой изменения формы производства и главным условием создания новой производительной силы явилось разделение труда, основанное на прикреплении частичного рабочего к выполнению определенной функции производственного процесса. Здесь подъем производительности труда происходил в результате изменения способа применения самой рабочей силы. Новый способ применения рабочей силы (новое разделение труда) вызвал повышение искусства отдельного рабочего. Техника же производства существенных изменений не претерпела. Она носила ремесленный характер, а производительность машин, если они использовались, зависела от личной силы, личного искусства производителя, т. е. от мускульной силы, верности глаза, виртуозности рабочего.

С возникновением крупной промышленности на первое место выдвигается совершенствование техники. Здесь исходной точкой переворота в способе производства послужило изменение средств производства. Самое же изменение и развитие техники становится в теснейшую зависимость от науки, от изобретений.

Чтобы наука приобрела значение действительно решающего фактора развития производства и роста производительности труда, она должна воплощаться в труде рабочих. Существеннейшая и особая роль науки в производстве объясняется тем, что производительность человеческого труда находится в прямой зависимости от степени познания человеком свойств и закономерностей естественных условий труда, а также свойств тех вещей, которые он берет из природы и, изменяя их, использует в качестве орудий труда. В этом отношении наука представляет собой важнейшее средство повышения производительности труда самого работника.

Если люди не знают свойств вещей и явлений окружающей среды, то они не могут использовать их в производстве. Это необходимое для процесса производства знание дается наукой. Наука составляет творческие потенции самого человека, чья практическая деятельность, включающая в себя и знания об окружающем мире, выступает как основная движущая сила развития производительных сил, роста производительности труда. Именно это обстоятельство определяет важнейшую роль науки в совокупности других факторов, определяющих уровень производительности труда. «...Степень искусности наличного населения, — указывал К. Маркс, — является в каждый данный момент предпосылкой совокупного производства, — следовательно, главным накоплением богатства, важнейшим сохраненным результатом предшествующего труда, существующим, однако, в самом живом труде» {107}.

Овладение научными знаниями чрезвычайно повышает производительность труда непосредственных производителей материальных благ. Укажем на некоторые подсчеты С. Г. Струмилина, доказывающие экономический эффект школьного образования для общества. По его данным, выгоды от повышения продуктивности труда обученных рабочих превышают соответствующие затраты государства на школьное обучение в 27,6 раза. При этом затраты государства на образование окупаются уже в первые 1,5 года, а в течение следующих 35,5 лет (средняя продолжительность трудоспособного времени определяется 37 годами) государство получает ежегодный чистый доход без каких-либо затрат {108}.

Даже то скромное овладение наукой, которое дает семилетняя школа, оказывает довольно значительное влияние на рост производительности рабочего. При равных условиях неграмотные рабочие-металлисты зарабатывали в 1929 г. за день по ценам того времени 3 руб. 21 коп.; обучавшиеся в течение одного года —уже 3 руб. 96 коп. в день, т. е. на 24% больше; имеющие четырехлетнее образование получали до 4 руб. 53 коп., т. е. на 42% больше, а семилетнее — до 5 руб. 36 коп., т. е. на 67% больше по сравнению с неграмотными рабочими того же возраста и с тем же стажем. Подобное повышение заработной платы происходит потому, что рабочий, обладающий определенными знаниями, более рационально использует свои силы и тем самым увеличивает производительность труда. Каждый рубль, затраченный на обучение в семилетней школе, повышал народный доход страны минимум на 6 руб. в год {109}.

Приведенный статистический материал и соответствующее исследование относятся к 20-м годам прошлого века и являлись, пожалуй, единственными в нашей экономической литературе. С. Г. Струмилин произвел новые подсчеты (но уже в другом плане), доказывающие чрезвычайную эффективность научного образования. Так, по его расчетам, из суммы всего национального дохода (146,6 млрд руб. в ценах того периода) на долю качества труда, достигаемого за счет повышения квалификации работников (в том числе их образования), приходилось в 1960 г. 23%, что в денежном выражении означает не менее 33,7 млрд руб. Затраты же государства на просвещение, науку, искусство в 1960 г. составили 16237 млн руб. {110}

За период с 1940 по 1960 г. этот прирост увеличился более чем в шесть раз, а чистый доход за вычетом текущих затрат — раз в десять. В результате рентабельность вложений в эту сферу превзошла в среднем по стране все известные показатели, поднявшись с 52 до 144% в год {111}. Эффект действительно поразительный.

О производительных потенциях науки можно судить в какой-то мере по сумме экономии, получаемой от внедрения рационализаторских предложений и изобретений. Только в 1961 г. экономия от реализованных 2676 тыс. рационализаторских предложений и изобретений составила сумму в 1620 млн руб. {112}, что опять-таки показывает чрезвычайную эффективность применения духовных сил человека, науки и образования. Они в огромной мере повышают производительность труда. При этом их воздействие на рост производительности труда проистекает не просто из самого факта увеличения массы духовного труда, а из того, что интеллектуальные силы непосредственно сочетаются с трудом людей, участвующих в материальном производстве.

В экономической науке, на мой взгляд, недооценивалось значение интеллектуальных сил как работников умственного труда, так и рабочих. Некоторые экономисты искали резервы роста производительности труда, лежащие на стороне производителей материальных благ, главным образом в рациональной организации физических усилий рабочего. Они обходили то обстоятельство, что в условиях современного технического прогресса затраты живого труда на производство продукции в значительной степени уже предопределены характером научного, конструктивного, технологического и организационного решения процесса производства определенного продукта. Поэтому главные резервы повышения производительности труда таятся в применении умственного труда вообще и научно-инженерной деятельности в частности.

Недооценку прогрессивного характера тенденции роста роли умственного труда нельзя признать правильной. Нельзя думать, что в развитии производительных сил общества, в создании материальных благ участвуют только работники физического труда, т. е. люди, которые заняты обслуживанием машин и механизмов. Безусловно, физический труд непосредственных производителей ныне является основным источником материального богатства общества, основой дальнейшего прогресса производительных сил. Однако наряду с работниками физического труда в создании материальных благ общества уже в настоящее время принимает участие большое число людей умственного труда: инженерно- и агротехнические работники, деятели науки. Их научно-техническое творчество не менее важно для прогресса производительных сил, чем труд непосредственных производителей.

При современном техническом прогрессе, когда наука становится решающим фактором роста производства, определяющим направлением повышения производительности труда начинает выступать духовное, научное развитие людей. Потенции науки как производительной силы реализуются не только в увеличении продуктивности живого труда, но и в росте производительности материальных средств производства. Воплощение науки в деятельности работника — лишь первый шаг ее превращения в производительную силу. Вторым, окончательным шагом является ее материализация в орудиях и предметах труда. Поэтому в настоящее время решающее воздействие науки на производительность труда идет также через повышение дееспособности техники и источников энергии. Именно по той причине, что крупная промышленность овладевает для процесса производства колоссальными силами природы и естествознанием, она чрезвычайно повышает производительность труда.

В современных условиях эффективность техники, используемой в процессе производства, определяется главным образом состоянием науки, ее применением к производству. Производительность новой техники уже теперь перестает соответствовать количеству непосредственного рабочего времени, которое идет на ее производство и обслуживание. Она больше соответствует силам науки, вложенным в технику, зависит от общего состояния науки и от ее практического приложения. К. Маркс прямо указывал, что по мере развития крупной промышленности создание действительного богатства становится менее зависимым от рабочего времени и количества затраченного труда, чем от мощности агентов, приводимых в действие на протяжении рабочего времени. Их могучая производительность в свою очередь не находится в соответствии с тем непосредственным рабочим временем, которого стоит их производство, а обусловливается состоянием науки, степенью развития технологии или применением этой науки к производству {113}.

Повышение производительной силы труда, как известно, означает всякое изменение в процессе труда, которое сокращает общественно необходимое время, нужное для производства данного продукта; в результате рабочий может производить больше продуктов за одну и ту же единицу времени. Наука, ставя на службу обществу новые силы природы, воздействуя на технический прогресс, обеспечивает огромное сокращение рабочего времени, необходимого для производства одного и того же продукта.

При этом, по мнению экономистов {114}, сбережение умственного труда экономически намного эффективнее, чем механизация физического труда. На ступени механизации исполнительный физический труд возмещается затратами энергии моторов. Автоматизация же, заменяя или облегчая применяемый в производстве умственный труд, особых затрат энергии моторов не предполагает. Правда, здесь увеличиваются масштабы творческого научного труда по изобретению машин и соответственно растут затраты на развитие науки, но это не снижает громаднейшей экономической выгодности расходов на науку, поскольку достижения науки, требующие огромных умственных усилий человека, по мере роста культурно-технического уровня работников становятся общедоступными для всех и приобретают для общества значение «даровой» силы [10]. «Механизация» умственного труда, частичная замена его функций работой машин показывает, насколько важно значение науки, умственного труда вообще в повышении производительности труда и какой огромный экономический эффект дает их применение в производстве. По замечанию Ф. Энгельса, только одно достижение науки, каким была паровая машина Джемса Уатта, принесло миру за первые пятьдесят лет своего существования больше, чем мир с самого начала затратил на развитие науки {115} {116} {117}.

Изменение соотношения умственных и физических функций в деятельности производителя и совокупного работника, возрастание доли научного труда не сводятся к простому механическому увеличению одного вида труда по сравнению с другим его видом. Они имеют далеко идущие последствия, революционизирующие всю основу производства и приумножающие богатства общества.

Там, где утверждение общественного труда происходит в форме противоположности капитала и наемного труда, где производство основывается на отношениях меновой стоимости, предпосылкой самого производства, его главным устоем была и остается «масса непосредственного рабочего времени, количество затраченного труда как решающий фактор производства богатства» {118}. Правда, развитие крупной промышленности, указывал К. Маркс, обнаруживает и другой факт: растущее относительное несоответствие между затраченным рабочим временем и количеством созданного продукта. Капитал использует все возможности, чтобы сделать создание богатства относительно независимым от затрачиваемого на него рабочего времени.

Но при этом он делает рабочее время единственным мерилом и источником богатства, так как само капиталистическое богатство держится на грабеже чужого рабочего времени, на присвоении прибавочной стоимости, создаваемой в рамках этого времени. Поэтому капитал представляет собой движущееся противоречие: он препятствует сокращению рабочего времени до минимума, тогда как, с другой стороны, измеряет богатство только количеством рабочего времени. Капитализм поэтому сокращает рабочее время в форме необходимого, чтобы увеличить его в форме избыточного, которое становится во все возрастающей мере условием — вопросом жизни или смерти —для необходимого. В одном направлении капитал, стало быть, вызывает к жизни все силы науки и природы, равно как все силы общественного труда и общественных отношений, чтобы сделать создание богатства относительно независимым от затрачиваемого на него рабочего времени. В другом направлении он хочет созданные таким путем громадные силы общества измерять рабочим временем и втиснуть их в границы, необходимые для того, чтобы уже созданную стоимость сохранить в качестве стоимости {119}.

Коммунистическая формация на высшей стадии развивает производство на качественно новой основе, по сравнению с которой грабеж чужого рабочего времени, эксплуатация массы непосредственного живого труда, на которых зиждется капиталистическое богатство, представляются, по словам К. Маркса, жалкой и ограниченной основой. Вследствие могучего развития производительных сил, преобразования функций рабочего, слияния умственного и физического труда в новом обществе непосредственный живой труд как таковой перестает быть основным устоем производства богатства, так как он превращается в деятельность по надзору над производством, а в качестве производителя выступает не единичный рабочий, а сочетание общественной деятельности. Соответственно прибавочный труд масс перестает быть условием для развития всеобщего богатства. Благодаря этому рушится производство, основанное на меновой стоимости, а непосредственный процесс материального производства теряет свое назначение только как средства удовлетворения элементарных нужд {120}.

Что же будет устоем производства, когда полностью разовьется новая материально-техническая база общества?

На этот вопрос научный ответ дал К. Маркс. Имея в виду изменение характера производства и места человека в нем, К. Маркс писал, что в этом преобразовании ни тот непосредственный труд, который выполняется самим человеком, ни то время, которое он трудится, а усвоение своей собственной, всеобщей производительной силы, понимание им природы и овладение ею, одним словом, развитие общественного индивида, — вот что выступает в качестве основы производства и богатства {121}.

Приведенные слова К. Маркса не следует понимать в том смысле, что вообще человеческий труд перестает быть устоем производства. Человеческий труд всегда будет им. Речь идет о новом виде труда, который начинает служить в качестве устоя производства. Если до сих пор этим видом труда был непосредственный физический труд (количество живого физического труда), то в развитом обществе он теряет указанное значение и уступает место такой деятельности, которая связана с наблюдением, контролем, управлением производством, развитием науки и техники, т. е. с осуществлением прежде всего умственных функций. Нельзя же в самом деле считать, что основой производства будет тот легкий физический труд, который при автоматизации все более сводится к естественным движениям человека, выражающимся в его передвижении, в приведении в движение рычагов управления или даже в нажатии кнопок, хотя, безусловно, останутся и более серьезные виды физического труда. Конечно, не они будут определять место и роль человека как главной производительной силы, не от них будет зависеть производительность труда. Человек как основная сила производственного процесса получит роль командира производства, осуществляя умственные задачи. Поэтому он будет выступать главным образом не как носитель физической деятельности, а как представитель умственных потенций, способный применять науку к производству и развивать ее.

Почему же непосредственное рабочее время в будущем не может служить мерилом богатства?

По этому поводу у К. Маркса говорится: «Поскольку труд в непосредственной форме перестает составлять основной источник богатства, рабочее время перестает и должно перестать служить его мерилом, а в силу этого и меновая стоимость — мерилом потребительной стоимости» {122}. Смысл этой мысли К. Маркса состоит не в том, что в будущем обществе время труда теряет всякое значение как для определения количества богатства, так и для его создания. Богатство создается в процессе труда, продолжительность которого всегда остается мерилом издержек, требуемых для его производства.

Здесь речь идет также не о том, что издержки не будут измеряться часами труда, а о том, что количество богатства перестает соответствовать той массе непосредственного рабочего времени и труда, которая идет на его производство, и начинает в большей мере зависеть от дееспособности техники и развития науки. Решающим фактором производства становится не масса непосредственного рабочего времени и труда, а производительная сила того технологического процесса, который приводится в движение в период рабочего времени. Поэтому и получается обратная зависимость между количеством создаваемого богатства и временем, идущим на его производство: чем меньше рабочего времени затрачено, тем больше произведено богатства. Рабочее время сократится до минимума, а богатство общества вырастет необычайно.

В этих условиях, само собой разумеется, мерилом богатства не может считаться количество рабочего времени, хотя для определения производительности труда надо учитывать и его. Но здесь не возникает уже необходимости обращаться к меновой стоимости, сводить стоимость продукта и издержки рабочей силы к общественно необходимому времени. Можно результаты учитывать просто человеко-часами труда, идущими на производство определенного количества продукции.

Чем же тогда будет измеряться богатство общества? Тогда мерилом богатства, предсказывал К. Маркс, станет уже не рабочее время, а свободное время. Когда рабочее время является критерием богатства, само богатство основано на бедности и свободное время существует в противоположной форме. Здесь все время индивида закрепляется как рабочее время, и он таким путем обречен существовать только в качестве рабочего, полностью подчинен игу труда. Машинное производство в самом развитом его виде заставляет поэтому рабочего трудиться дольше, чем трудился дикарь, или дольше, чем трудился тот же рабочий, когда пользовался самыми простыми и примитивными орудиями.

Преобразование устоя производства и богатства общества совпадает, следовательно, с тем, что умственный труд, наука, научное развитие человека становятся важнейшим источником богатства. Сам процесс производства превращается в объект технологического использования науки, в поприще практического применения ее сил, становится, по выражению К. Маркса, экспериментальной наукой, материально-творческой и предметно-воплощающейся наукой {123}.

Наука приобретает значение могучей непосредственной производительной силы общества. Применение науки, овладение человеком наукой и развитие им науки начинают выступать решающим фактором развития производства, достижения высшей производительности труда.

Глава 5. Продукт непосредственного процесса труда, его потребительная стоимость и стоимость

§ 1. Опредмечивание труда в его продукте

Дальнейший анализ процесса труда предполагает обращение к его результату — продукту труда, в котором овеществляется (объективируется) труд как человеческая и в этом смысле субъективная деятельность (деятельность субъекта). «Во время процесса труда труд постоянно переходит из формы бытия, из формы движения в форму предметности» {124}. Это опредмечивание, если воспользоваться терминологией Гегеля, можно назвать отчуждением труда, его превращением из субъективной деятельности в противоположное состояние — состояние предметности. Их противоположность проявляется уже в том, что овеществленный в продукте труд наличествует в пространстве в покоящемся виде, а не-овеществленный труд формой своего бытия имеет время.

Но не только в этом дело. Выявление противоположности не-овеществленного и овеществленного труда, а также обоснование их единства имеет существенное методологическое значение (как общее, так и в политической экономии). Речь идет о признании за трудом социальной субстанции, т. е. о субстанциальном подходе, или об его отрицании в так называемом «деятельностном подходе».

Известно, например, что М. Вебер противопоставил материалистическому методу «Капитала» К. Маркса концепцию социального действия, в которой исходной берется смысловая сторона действия, его целерациональность. У Т. Парсонса человеческое действие тоже образует исходное основание социальной системы. Вместо социальной субстанции, т. е. овеществленного труда, выделяет деятельность и Г. Лукач. Он в качестве онтологической основы общественного бытия предлагает рассматривать практическую деятельность, взятую опять-таки со стороны целеполагающей установки на изменение действительности.

Обращение к не-овеществленному труду, к живой человеческой целесообразной деятельности, безусловно, необходимо для познания социально-экономической жизни. Но этот принцип надо совмещать с признанием значения овеществленного труда, со субстанциальным подходом и тем самым преодолевать их антиномичность.

Овеществленный труд образует субстанцию всего созданного людьми социального богатства. Это все то, в чем овеществляется человеческий труд, в том числе труд, воплощенный в самом человеке, в его рабочей силе. Именно та сумма материального результата в виде производительных сил, капиталов и социальных форм общения, которые люди застают на каждом этапе своего развития и передают новым поколениям, в философии, по мнению К. Маркса и Ф. Энгельса, получила название «субстанции» и «социальной сущности» человека {125}.

Поскольку же овеществленный в человеке труд как субстанция в качестве своей causa sui имеет живую человеческую деятельность и распредмечивается через эту деятельность, то он выступает не как мертвая предметность, а как нечто, содержащее в себе человеческую субъективную деятельность и трудовую меру. В этом смысл одного из известных тезисов К. Маркса о Фейербахе: «Главный недостаток всего предшествующего материализма — включая и фейербаховский — заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно» {126}.

Субстанция и субъект с его живой деятельностью образуют единство: с одной стороны, неопредмеченный труд, взятый до своего овеществления в продукте, остается как бы в своем субъективном существовании в виде возможности труда, с другой — продукт, в котором опредмеченный труд в движении производства и богатства выступает как постоянно исчезающий момент, и этим отличается от носителя живого труда — человека, являющегося постоянным созидателем богатства и в этом отношении существенно отличающегося от опредмеченного труда.

Необходимость различения живого и овеществленного труда и одновременно умение преодолевать абстрактную противоположность субстанционального и деятельностного существования труда позволяют решать многие сложные социально- экономические проблемы. Так, овеществленный в продукте труд может быть социально отчужден от живого труда и оказаться в собственности непроизводительного класса, а живой труд — служить персонификацией производительного класса.

Многие серьезные проблемы возникают из того, что овеществленный в продукте труд и затрачиваемый живой труд не совпадают не только по качеству, но и по своей величине: одно дело, когда труд воплощается в потребительной стоимости продукта, другое — в его стоимости. В одном случае затраты общественного труда будут совпадать с овеществленным в продукте трудом, в другом —этого не происходит, т. е. вопрос решается в зависимости от экономической формы продукта, его стоимости или потребительной стоимости.

Бытие и субстанция продукта, взятого в качестве стоимости, существенно отличается от таковых, отнесенных к его потребительной стоимости. Субстанцией стоимости, безусловно, является овеществленный труд, но не только как абстрактный труд (трата человеческой рабочей силы как таковой), но прежде всего как труд в его особом историческом качестве общественно суммированного труда, затраты общественной, а не индивидуальной рабочей силы.

В стоимости как в общественном бытии товара нельзя обнаружить, как известно, ни атома вещества. Но это не значит, что лежащий в ее основе общественный труд не обладает предметными формами своего существования, хотя речь здесь должна идти об их социальной предметности. Такими практическими формами меновой стоимости выступают, например, деньги. Они обладают реальным существованием вне человеческого сознания и столь же реальны, как и заменяемые ими товары. Они нуждаются в материальных носителях, хотя своего места в товарном обмене выполняют как чисто общественный продукт и общественно значимая, хотя и практическая идеальная форма. Как стоимостная, так и денежная форма товаров составляют нечто отличное от чувственно воспринимаемой телесной формы товаров и в этом смысле они являются идеальными. В своей функции меры стоимости идеальность денег означает, что для этой операции нет необходимости иметь наличное количество золота или другого эквивалента. В обращении меновых стоимостей самому эквиваленту тоже нет необходимости обращаться, товарное обращение замещается денежным как идеальным обращением товаров. Деньги выступают и всеобщим идеальным представителем богатства.

Очевидно, что за деньгами, как за идеальной формой, находится стоимость, а в конечном счете — общественный характер труда. Казалось бы, вместо денег мерой стоимости можно было бы использовать непосредственное время труда, вместо обмена стоимостей — обмен продуктов труда — потребительных стоимостей, вместо денежного богатства—физические объемы продукции. Такая замена не делает ли идеальные денежные формы, а вместе с ними и стоимости чисто идеальными типами, конструкциями ума, а вовсе не действительными практическими способами функционирования товарного мира? На это следует ответить: пока продукт производится как товар и стоимость, деньги в качестве их идеальных представителей выражают реальное бытие товарного мира. Они составляют социальный способ бытия этого мира, хотя, как было сказано, этот социальный способ бытия не имеет ничего общего с той телесностью товаров, в которой они существуют. Более того, эта социальность, представленная в вещи, может быть фетишизирована — низведена до свойства самой вещи или вещное свойство возведено в ранг социальной формы.

Идея опредмечивания труда не исчерпывается тем, что на производство продукта затрачивается рабочая сила. Дело в том, что эта рабочая сила до своего овеществления в продукте выступает в виде способностей человека, в том числе и как духовная способность. Знания, умения опредмечиваются особым способом, отличным от материализации физического труда. К. Маркс предупреждал, что материализацию труда не следует понимать грубо, по-шотландски, т. е. только в виде чувственно осязаемых свойств продукта. Меновая стоимость выступает не как телесный, а как социальный способ существования товара.

В этой связи возникает вопрос об опредмечивании знаний, в частности о создании знанием стоимости, о чем много пишут представители теории постиндустриального общества. По мнению, например, Т. Сакайя, ныне стоимость создается знанием и такое ее создание становится базой будущего общества. Такого рода стоимость уже не представляет собой общественный труд, она создается индивидуальным трудом. Созданная знанием стоимость обладает уникальной чертой: она создается индивидуализированными усилиями, в то время как обычная стоимость предполагает обобществление труда {127}. В. Л. Иноземцев полагает, что творческая деятельность, сменяющая труд, вообще не может воплощаться в стоимости, последняя подлежит деструкции {128}.

Представляется, что трудовая теория стоимости, признающая возможность овеществления научного труда вместе с физическим трудом в продукте, вполне рационально решает эту проблему. Об этом свидетельствует известное суждение К. Маркса о том, что природа не строит машин, что они —продукты человеческой деятельности, «созданные человеческой рукой органы человеческого мозга, овеществленная сила знания». Поскольку в технике как продукте производства реализован труд, то вместе с ним овеществляется и знание, наука, которые из потенциальной духовной силы становятся действительной производительной силой.

Чем объяснить отказ от стоимостного опредмечивания духовной, творческой деятельности и ее результатов в виде знаний? Можно сослаться на авторитет Гегеля, который считал знания и иные духовные способности внутренним достоянием личности. Но Гегель, согласно существующей в то время политической экономии, считал возможным посредством овнешнения придать им внешнее существование и тем самым подвести под определение вещей, сделать их отчуждаемыми ценностями.

Конечно, опредмечивание духовного, умственного труда только его воплощением в стоимости продукта нельзя считать исчерпывающим объяснением этого сложного процесса. Нельзя, однако, согласиться с Т. Сакайя относительно того, что «разработка универсальной концепции (подобной теории трудовой стоимости), применимой в отношении к созданной знанием стоимости, невозможно; более того, трудно представить себе и то, каким образом теория полезности способна объяснить характер такой ценности. Понесенные производителем расходы в своей основе не имеют никакого отношения к стоимости созданного знанием продукта; помимо этого отсутствует то традиционное движение, которое сближает цены с затратами» {129}.

Автор в качестве иллюстрации создания знанием стоимости приводит пример с галстуками: галстук знаменитой фирмы «Гермес» стоит 20 тыс. иен, а такой же галстук без коллективной мудрости фирмы, сделанный из такого же материала, оценивается в 4 тыс. иен. Эта разница и есть стоимость, созданная знанием, мудростью фирмы «Гермес». Представляется, что эту разницу вполне можно объяснить действием современных рыночных механизмов: погоней за модой, престижным, но не рациональным потреблением элиты, платой за товарный знак и т. д.

Другое дело — упомянутый выше пример, приводимый Ф. Энгельсом: изобретение Джемсом Уаттом паровой машины принесло в течение 50 лет миру больше, чем мир с самого начала затратил на науку. Этот результат действительно не укладывается в систему отношений стоимости. Здесь нарушается принцип, согласно которому стоимость эквивалентна общественно необходимым затратам труда. Высокая производительность паровой машины не находится в соответствии с тем непосредственным рабочим временем, которого стоит ее производство.

Но это не значит, что нет и не может быть, как утверждают Т. Сакайя и В. Л. Иноземцев, общей теории, объясняющей такого рода превосходство результатов над затратами, и также способы реализации труда в своих результатах. Такая теория есть — это трудовая теория производства потребительной стоимости, с которой они не знакомы.

Нужно иметь в виду, что труд овеществляется не только в стоимости, но и в потребительной стоимости своего продукта. Более того, прежде чем труд реализуется в стоимости, он должен материализоваться в потребительной стоимости продукта. Поэтому под овеществленным трудом следует понимать прежде всего не стоимость (капитал), а продукты труда, являющиеся потребительными стоимостями.

Здесь нельзя упускать из виду, по крайней мере, три обстоятельства. Во-первых, не забывать, что за продуктом стоит труд в его двоякой форме — как источник стоимости и создатель потребительной стоимости. Реализуется он в продукте одновременно в том и другом виде. Во-вторых, абстрактный труд как трата человеческой рабочей силы в физиологическом смысле реализуется не только в стоимости, но и в потребительной стоимости продукта, делая ее общественной потребительной стой- мостью. В роли субстанции овеществленный труд выступает опять-таки через свой материально-вещественный продукт — потребительную стоимость {130}. У К. Маркса «вещь, «потребительная стоимость» фигурирует как простое овеществление человеческого труда, как затрата равной человеческой рабочей силы, и потому это содержание представляется как предметный характер вещи...» {131}. В-третьих, неуловимое в стоимостной трактовке «создание знанием стоимости» (Т. Сакайя) можно объяснить только потребительной стоимостью труда —из овеществления производительной силы труда, в росте которой проявляется сила знания в прибавочном продукте, взятом со стороны потребительной стоимости.

§ 2. Потребительная стоимость и ее экономическая форма

Потребительная стоимость, как известно, — это прежде всего предмет, с которым имеет дело человек в воспроизводстве своей жизни. Он использует его для удовлетворения своих потребностей, и именно полезность предмета делает последний потребительной стоимостью. Потребительная стоимость реализует себя в процессе потребления или в качестве непосредственного жизненного блага, или опосредованно-как средство производства жизненных благ [11]. Потребительную стоимость можно назвать благом, потребительским и хозяйственным (производительным), наделенным свойством полезности, ценности.

Полезность или ценность благ, поскольку их определителем является человеческая практика, могут быть по этой причине сведены к их субъективным значениям. «Ценностью мы называем, — писал Е. Бем-Баверк, — то значение, которое приобретает материальное благо или комплекс материальных благ как признанное необходимое условие для благополучия субъекта» {132}. На этой основе возникла субъективная концепция полезности в политэкономии. Субъективная не в том смысле, что не признается существование материальных благ в качестве носителей полезности. Речь в данном случае идет о методе их изучения и измерения.

Полезность благ, согласно К. Марксу, «не висит в воздухе, обусловленная свойствами товарного тела, она не существует вне этого последнего. Поэтому товарное тело, как, например, железо, пшеница, алмаз и т. п., само есть потребительная стоимость, или благо» {133}. В этой своей роли благо представляет собой соединение двух элементов — вещества природы и труда.

Потребительная стоимость не есть только свойство человека, она не в меньшей мере, чем стоимость, объективна, не существует вне предметного носителя. Со стороны своего вещественного бытия она составляет содержание общественного богатства.

Телесность (натуральность) потребительной стоимости тоже не следует преувеличивать. В противном случае она теряет определенность общественной формы, а ее изучение становится делом товароведов. Натуральность потребительной стоимости—это лишь носитель ее экономической определенности, причем отличной от меновой стоимости. К сожалению, очень часто потребительная стоимость сводится к роли материального носителя меновой стоимости, в то время как предметная сторона потребительной стоимости выступает лишь субстратом, причем не только стоимостной формы, но и своей собственной экономической формы.

Вот почему нельзя потребительную стоимость свести только к вещественному содержанию общественного богатства, какова бы ни была его общественная форма, т. е. к содержанию, безразличному к общественной форме богатства и не выражающему никакого специфического общественного производственного отношения. В этом своем безразличии к экономической определенности своей формы потребительная стоимость, а вместе с ней и ее потребление, оказываются вне круга вопросов, изучаемых политической экономией {134}.

И сегодня можно встретить суждения, отрицающие за потребительной стоимостью значение общественной формы и экономического отношения. Для В. Л. Иноземцева, например, потребительная стоимость не выходит за рамки свойства объекта и не может быть противопоставлена, как у К. Маркса, стоимости как особое общественное отношение. До современных авторов такие позиции защищали М. И. Туган-Барановский и другие экономисты.

Это суждение во многом объясняет, почему потребительная стоимость выпала из предметной области классической политической экономии и в значительной мере ускользнула от внимания К. Маркса. Дж. М. Кейнс был отчасти прав, утверждая, что «великая загадка совокупного спроса» может жить украдкой, в подполье, на задворках у Карла Маркса, Сильвио Гезелля или майора Дугласа {135}.

И все же надо отдать должное К. Марксу, который не забывал, что потребительная стоимость во многих случаях обретает собственную экономическую форму, что в область политической экономии она входит тогда, когда сама выступает как определенность формы {136}.

К. Маркс отказывал потребительной стоимости в экономической определенности формы в условиях, при которых этой формой являлась меновая стоимость, а потребительная стоимость выражала лишь натуральную сторону товара, ибо по отношению к данной форме она безразлична.

Вместе с тем К. Маркс, неоднократно размышляя над этой проблемой в рукописях «Капитала», высказал далеко идущее предположение: не развивается ли это содержание как таковое в системе производства и потребностей, не входит ли потребительная стоимость в саму экономическую форму в качестве ее определяющего фактора, например в отношениях между трудом и капиталом, в различных формах труда.

При исследовании стоимости К. Маркс ставил себе задачу все выяснить, а не абстрагироваться от этого, как делал Д. Рикардо, и не поступать, как Ж. Сэй, ограничиваясь словом «полезность». Лишь после этого при исследовании конкретных проблем должно, по словам К. Маркса, выясниться, в какой мере потребительная стоимость остается в качестве предпосланного материала вне политической экономии и экономических определений формы и в какой мере она входит в политическую экономию {137}.

К. Маркс не принял в свой адрес упреков в том, что будто у него потребительная стоимость не играет никакой роли. Она, по его утверждению, не играет роли своей противоположности, т. е. меновой стоимости. Но она играет важную роль по-иному, чем в прежней политической экономии {138}. Каждый раз, в соответствии с разработкой того или иного раздела «Капитала», К. Маркс обращался к услугам категории «потребительная стоимость» как к экономической форме.

Так, различие процесса труда и процесса увеличения стоимости, с которого он начинает объяснение производства капитала, К. Маркс безусловно относил к проблематике политической экономии. Здесь потребительная стоимость — вовсе не мертвая предпосылка стоимости, она выполняет важнейшую функцию в познании причин ее возникновения. При ее помощи объясняется генезис наиболее трудной для понимания экономической категории «прибавочная стоимость». Последняя выводится К. Марксом из специфической потребительной стоимости рабочей силы, которая в процессе своей реализации в живом труде способна создавать продукт, превышающий по своей стоимости ту стоимость, на которую была куплена рабочая сила. Без обращения к труду как созидателю потребительной стоимости и к потребительной стоимости рабочей силы производство капитала не объяснить.

Жаль только, что К. Маркс так и не завершил предполагаемый первый раздел «Капитала» «О производстве вообще», в котором он хотел изложить проблемы производства потребительной стоимости.

На различении процесса труда (потребительная стоимость) и процесса увеличения стоимости построена и теория структуры капитала, в частности различие между постоянным и переменным капиталом, отношение заработной платы к капиталу. Определение основного капитала как особой экономической формы также зависит главным образом от потребительной стоимости, от того, в какой мере, например, стоимость машины входит в цену товара, а представляемая ею составная часть капитала находится в обращении.

От характера потребительной стоимости, в которой воплощен прибавочный труд, зависит возможность части продукта вновь войти в процесс производства. Здесь перед нами еще одно свидетельство того, какое важное значение имеет категория потребительной стоимости для определения экономической формы.

Все развитие производительных сил, отражающее опять-таки различия между процессом труда и процессом увеличения стоимости, в частности между процессом увеличения производительности труда и рабочим временем, сохраняющим данную свою продолжительность, касается потребительной стоимости, а не меновой стоимости, но изменяет и модифицирует сами экономические отношения и отношения меновой стоимости.

Во всех перечисленных случаях обнаруживается, как потребительная стоимость, первоначально выступая у К. Маркса лишь в качестве материального субстрата стоимостных экономических отношений, превращается в ходе дальнейшего исследования в фактор, оказывающий серьезное воздействие на экономическую форму производства. К. Маркс поэтому имел полное право заявить, что у него потребительная стоимость играет важную роль совершенно по-иному, чем в прежней, а мы добавим, и в современной политической экономии {139}. Это, конечно, не значит, что потребительная стоимость рабочей силы, природных сил, средств производства сама по себе составляет непосредственную причину стоимости и прибавочной стоимости. По отношению к последним потребительная стоимость остается их носителем, а не причиной.

Сказанного достаточно, чтобы признать наряду с натуральной и социально-экокомическую сторону потребительной стоимости. Обычно в формальном отношении последнюю связывают с функцией потребительной стоимости, предназначенной служить не отдельному человеку, а многим другим лицам, т. е. с ее определением как общественной потребительной стоимости, предполагающей обмен потребительных стоимостей между людьми. Более глубокое понимание ее общественной определенности все же должно быть выведено из соответствующей характеристики труда как источника потребительной стоимости, т. е. из того, что труд, производящий потребительную стоимость, имеет не менее глубокую общественную природу, чем реализованный в стоимости абстрактный труд.

Можно и нужно говорить об абстрактной, но не стоимостной стороне производящего потребительную стоимость труда, ибо этот труд тоже имеет двойственную природу: с одной стороны, очевидно его расчленение на качественно разнообразные и не сводимые друг к другу виды в соответствии со столь же качественно различными и не сводимыми друг к другу потребностями людей; с другой стороны, это труд, реализующийся в определенном итоговом общественном результате, который имеет и свою однородность, выраженную в количественной определенности.

Если затраты труда, созидающего стоимость, можно свести к единому, одинаковому затраченному труду, то это можно сделать и по отношению к результатам труда, составляющим потребительную стоимость. Этим же результатом будут столь же необходимые обществу высвобождение труда, его экономия, благодаря которым общество получает свободное от материального производства время, затрачиваемое на другие виды деятельности.

Этот результат в качестве потребительной стоимости уже не имеет прямого отношения к затратам труда как источнику продукта, к положенности предмета посредством человеческой деятельности; в первую очередь он предназначен для человека, обеспечивает его существование и развитие. Его бытием является служение человеку, его нуждам. Индивид, осуществляя себя в продукте и обладая им, получает определенное развитие. Это развитие человека (а вместе с ним и общества), связанное с потребительным производством и распредмечиванием продукта, в каждую эпоху имеет свой определенный уровень.

Общество и люди научились определять потребительную стоимость своей рабочей силы и средств труда (технику) посредством измерения производительной силы своего труда, его производительности. То же самое можно сделать и с потребительной стоимостью жизненных средств, предметов индивидуального потребления, взятых как в их общественном масштабе, так и в аспекте их влияния на индивидуальное развитие. Для этого можно воспользоваться многими приемами измерения, в частности установлением уровня потребительной силы общества, объема создаваемой дополнительной (прибавочной) потребительной стоимости (продукта) и т. д.

Главное в этой проблеме — отказаться от догмы о несоизмеримости потребительных стоимостей, отсутствии единого начала и общей объективной меры для их измерения и сопоставления. Утверждать такое —значит сводить потребительную стоимость или к субъективной, или к ее натуральной, качественной стороне, к ее роли носителя меновой стоимости и не признавать другой, общественной стороны, создающей единство и соизмеримость потребительных стоимостей, но не через стоимость.

К этому необходимо ведет признание их в качестве общественной потребительной стоимости, общественной полезности. (Если наши потребности формируются обществом, то мы обязаны к ним прилагать общественную мерку). За всеми попытками устанавливать границы полезности (предельная полезность, оптимальные объективно обусловленные потребительские оценки) стоит не только субъективная мера насыщения потребностей, но и что-то объективное, общественно необходимое, составляющее основу для ранжирования потребностей и их очередности.

Надо ввести понятие общественно необходимых потребностей и общественно необходимого результата их удовлетворения (а не только затрат труда). Как открытие возможности сведения различных потребительных стоимостей к затратам абстрактного, одинакового, создающего стоимость труда составило эпоху в развитии экономической науки, так и отыскание общественной меры для количественной определенности самих потребительных стоимостей может быть делом исторического развития и новых научных достижений {140}.

После того, как поставлен вопрос о возможности сведения потребительных стоимостей к некоему единству, заключенному в их потреблении человеком и обществом и приобретающему определенную социально-экономическую размерность, возникает необходимость в определении той общественной формы, в которой происходит движение общественных потребительных стоимостей.

То, что потребительная стоимость выражает определенное социально-экономическое отношение и является потребительной стоимостью для других, доказывается обменом. Известно, что обмениваются не только стоимости, но и потребительные стоимости и создающие их деятельности. Обмен и обращение последних обычно называются продуктообменом, о котором очень мало известно науке, а также современной практике (за исключением бартерных сделок).

Вполне вероятно, что общественная форма потребительной стоимости, как и форма стоимости, возникает из обмена, но из обмена потребительных стоимостей, и обслуживает его. Вот почему следует исходить из той его простейшей и непосредственной формы, когда X предмета потребления А обменивается на равный У предмета потребления В.

Условием такого обмена, как правило, считается наличие потребительных стоимостей у обменивающихся сторон в количествах, превышающих их непосредственные потребности, а также то субъективное обстоятельство, согласно которому каждая сторона больше нуждается в потребительных стоимостях другой стороны, чем в своих. Что же касается объективной причины этого обмена, то она заключается в качественной дифференциации общественного труда, в его разделении на различные виды, порождающие обмен деятельностями и их продуктами.

Продукт в качестве потребительной стоимости получает определенную характеристику и фиксируется посредством совокупной потребности в этом продукте тех потребителей, которые осуществляют обмен потребительных стоимостей, т. е. посредством объема совокупного потребления. Оно в этом случае выступает в роли меры продукта как потребительной стоимости.

Для того чтобы потребительной стоимости придать всеобщую форму, ее следует иметь в определенном количестве, причем мерой последнего будет не овеществленный в продукте труд, а нечто иное, проистекающее из природы самого продукта как потребительной стоимости для других потребителей. Эквивалентами, по которым устанавливаются общественные пропорции при обмене потребительных стоимостей, могут служить разные экономические формы в зависимости от уровня развития отношений потребительной стоимости. На одном этапе для этого достаточна минимальная потребительская «корзина» или дневное пропитание человека, на другом — набор потребительских благ, достаточный для нормального благосостояния каждого человека, на третьем — сумма благ, обеспечивающая полное благосостояние и всестороннее развитие человека.

В результате исторического процесса неизбежно возникает некая всеобщая форма, представленная эквивалентом, аналогичным деньгам, но имеющим своим содержанием не меновую стоимость и затраты труда, а потребительное свойство результата (продукта) труда. В качестве последнего рекомендуются различные формы.

Дело, однако, еще не увенчалось установлением общепринятой меры продуктообмена: одни предлагают за основу взять непосредственное рабочее время, устанавливаемое по условиям потребления; другие — трудоотдачу вместо трудозатрат; третьи — нормативно-плановую цену или цены оптимального плана и т. д.

Для того чтобы обосновать способ, наиболее соответствующий природе потребительностоимостного обмена, надо исходить из его основополагающих принципов, о которых многое неизвестно науке, и из правил экономической практики, которые могут действовать и без этого знания. Речь идет прежде всего о принципах потребительного производства, в котором распредмечивается продукт. Он реализуется для человека, субъективизируется. Мы многое знаем о том, как опредмечиваются труд и человеческая деятельность в продукте, но мало сведений имеем о противоположном процессе — о распредмечивании продукта в процессе его потребления, посредством которого воспроизводятся человек и его социальная сущность.

Очевидно лишь то, что в потреблении, в процессе воспроизводства своей жизни человек реально имеет дело не с меновой, а с потребительной стоимостью. Здесь, в потребительном производстве, творится сама человеческая жизнь. Этот процесс, конечно же, более сложен и менее изучен, чем производство вещей. Он не стал еще предметом политической экономии, ибо не укладывается в рамки трудовой теории стоимости, владения которой кончаются вместе с превращением товара в предмет потребления, вместе с его потреблением, переходом в «не-стоимость».

Однако этот процесс в жизни происходит постоянно и достоин того, чтобы его изучали не менее интенсивно, чем производство вещей (товаров), и не только методами психологии.

В поисках способов потребительностоимостного обмена прежде всего следует обратиться к принципам взаимодействия процесса труда и процесса потребления, производительного и индивидуального (общественного) потребления, производительной и потребительской силы общества, которые лежат вне объяснительной способности стоимостной парадигмы. На поверхности взаимодействие производства и потребления проявляется в форме взаимоотношения спроса и предложения, получающего к тому же превращенную форму движения меновой стоимости.

В действительности же здесь мы имеем движение потребительной стоимости, но используемое для объяснения ценообразования, когда его ставят в зависимость не от затрат труда, а от полезности блага, отождествляемой со стоимостью. Это создает полный произвол в ценах, преодоление которого требует возвращения спроса и предложения как превращенной формы движения стоимости к ее собственной основе — обмену потребительных стоимостей. В этой области спрос и предложение остаются абстрактными категориями, присущими всем общественным формам обмена. Такого рода обмен осуществляется между производством и потреблением в рамках их потребительностоимостного взаимодействия. Соизмерителем выступает потребление, т. е. потребительная стоимость, выраженная в потребительной силе общества.

Если производительные блага обмениваются и замещают друг друга по своей производительной силе, то потребительские блага —по потребительной силе. Применительно к сфере распределения потребительских благ экономическая определенность потребительной стоимости рабочей силы получает свое выражение в экономии рабочего времени, отношение которого к затраченному труду может служить основанием для распределения между индивидами как средств существования, так и средств развития.

Следовательно, распределение этих средств будет происходить не по затраченному труду (стоимость рабочей силы), а по сэкономленному труду. Через эту экономию рабочего времени возрастающая производительная сила труда превращается в его потребительскую силу, которая становится базой распределения как хозяйственных благ, так и предметов индивидуального потребления.

§ 3. Из истории анализа потребительной стоимости

В условиях, когда производство по своей господствующей общественной форме выступает производством стоимости, а в экономической науке ему соответствует теория стоимости, потребительная стоимость остается в тени. И все же производству, основанному на меновой стоимости, исторически предшествует производство, в котором преобладает потребительная стоимость и которое осуществляется не для получения большей стоимости, а ради непосредственного потребления. В таком производстве потребление составляет его заранее данную предпосылку, оно непосредственно предопределяет затраты труда, а спрос — предложение.

Потребительная стоимость как выражение отношения людей к вещам, необходимым для удовлетворения их потребностей, возникает раньше стоимостного отношения к вещам. Люди начинают не с того, чтобы стоять в теоретическом отношении к природе, а с того, что овладевают посредством труда предметами природы и таким образом удовлетворяют свои потребности. Понятия «value», «valeur», «wert» первоначально обозначали не что иное, как потребительную стоимость вещей, такие их свойства, которые их делают полезными для человека. Это действительное бытие вещей для людей.

Производство во имя непосредственного потребления составляет исходную социальную форму производства, а потребительная стоимость — первоначальную социальную форму его продукта, пока последняя не заменяется другой его социальной формой — меновой стоимостью. Первой форме исторически соответствует отношение работника к объективным условиям своего труда как своей собственности: или в виде общей (общинной), или в виде свободной, самостоятельной мелкой частной собственности, основанной на собственном труде. В том и другом случаях индивиды являются не наемными работниками, а собственниками и членами определенного коллектива. Целью их труда служит не созидание стоимости, а существование самого собственника, его семьи, а также общины. В античном обществе к этому добавляется еще и обеспечение существования государства, поскольку работник является его гражданином. Но и здесь для производства жизненных средств человек находился в таких условиях, при которых целью его было не приобретение богатства, а воспроизводство себя как члена общины, гражданина государства {141}.

Вполне очевидно, что экономическая наука в своем становлении не могла не отразить эту форму производства, т. е. его способ существования как производства потребительной стоимости. У древних, по свидетельству К. Маркса, мы не находим ни одного исследования относительно того, какая форма собственности создает наибольшее богатство. Оно не выступает у них как цель производства, исследуется лишь вопрос о том, какая форма собственности обеспечивает государству лучших граждан. Само же богатство рассматривается не как стоимость (что имело место лишь у некоторых торговых народов), а как его вещная форма — совокупность потребительных стоимостей, служащих удовлетворению потребностей человека {142}. Например, у Платона в его учении об обществе господствует точка зрения потребительной стоимости. Разнообразие потребительских благ он связывал с разделением труда, а последнее —с расчленением общества на сословия. Аристотель тоже полагал, что истинная экономика имеет дело с приобретением благ, необходимых для жизни или полезных для дома, т. е. с потребительными стоимостями, в то время как хрематистика — с деланием денег и с товарной торговлей для увеличения денег, противостоящих созидаемому истинному богатству. Вследствие этого древнее воззрение, согласно которому человек выступает как цель производства, является, по утверждению К. Маркса, более возвышенным по сравнению с современным миром, в котором целью (вместо человека) выступает само производство стоимостного богатства {143}.

Классическая политическая экономия в период своего возникновения тоже начинала с изучения конкретного труда, воплощающегося в вещественном богатстве, пыталась объяснить многие стоимостные формы посредством потребительной стоимости. Труд как источник вещественного богатства был также хорошо известен законодателю Моисею, как и таможенному чиновнику Адаму Смиту (К. Маркс). Для физиократов исходной основой была потребительная стоимость, состоящая из разных видов вещества, взятых из земли, у природы. Из конкретного труда и создаваемой им потребительной стоимости они выводили возможность увеличения богатства (прибавочной стоимости): земледелие делало очевидным тот факт, что работник из года в год производит жизненных средств больше, чем потребляет. Из этого избытка можно было объяснить образование прибавочной стоимости. Для определения величины оплаты труда работника тоже достаточно было обратиться к привычному объему потребляемых им жизненных средств, чтобы увидеть разницу между величиной потребляемых и суммой производимых потребительных стоимостей. Соответственно масштабом стоимости предполагалось брать не простую субстанцию труда — абстрактный труд, а дневное пропитание взрослого человека (потребительскую корзину).

Не уяснив природы стоимости, физиократы сумели установить минимум заработной платы, приравнивая ее к необходимым для работника жизненным средствам, к некоторой сумме потребительных стоимостей, достаточных для обеспечения существования. То, что производится сверх этого минимума, образует избыток потребительных стоимостей, т. е. прибавочный продукт, возникновение которого можно было объяснить без уяснения общей природы стоимости. Этот процесс становится понятным и в том случае, когда стоимость сводится к потребительной стоимости {144}.

Классическая политическая экономия, осуществив редукцию потребительных стоимостей к одному и тому же одинаковому труду, тем самым отодвинула потребительностоимостную основу в сторону и проложила путь к стоимостной парадигме в экономической науке. Это, однако, не означает, что классики не обращались к потребительной стоимости, хотя личное потребление они исключили из предмета политической экономии. Что же касается труда, то он ими рассматривался и как источник потребительных стоимостей, т. е. как конкретный труд, и как источник стоимости. Сведение стоимости товара к труду ими было сделано неполно и двусмысленно: от их внимания ускользнула необходимость четкого разграничения труда на конкретный и абстрактный, что составляло тайну критического понимания вопроса, раскрытую К. Марксом. «Недостаточно, — писал он, — свести товар к «труду», необходимо свести его к труду в двоякой форме» {145}. Несмотря на смешение конкретного и абстрактного труда, А. Смит, например, провозгласил труд в его общественной совокупности (в форме его разделения на конкретные виды) единственным источником материального богатства, разнообразных потребительных стоимостей.

Представители социалистических школ, страдая той же непоследовательностью в трактовке взаимодействия конкретного и абстрактного труда, пытались приспособить определение меновой стоимости рабочим временем и, следовательно, закон стоимости — в качестве характеристики потребительной стоимости товара. Так, Ж. Сисмонди полагал, что величина стоимости сводится к необходимому рабочему времени, к отношению между потребностью всего общества и количеством труда, которого достаточно, чтобы удовлетворить эту потребность {146}. П. Прудон исходил из того, что рабочее время, необходимое для производства продукта, выражает его истинное отношение к потребностям, причем чем меньше времени нужно для производства вещей, тем выше их полезность. Ф. Энгельс в своей первой экономической работе «Наброски к критике политической экономии» противопоставил толкованию стоимости буржуазными политэкономами ее определение как отношение издержек производства к полезности. После уничтожения частной собственности, по его мнению, противоположность стоимости и потребительной стоимости из сферы обращения переносится в сферу производства и будет выражать уже отношение издержек производства вещи к ее полезности. Впоследствии Ф. Энгельс, отмечая незрелость этой своей статьи, отказался от указанного сведения стоимости к отношению издержек производства к потребительной стоимости, поскольку это сведение исходило из предположения, что сам труд обладает стоимостью и в этом качестве может соотноситься с производимой им потребительной стоимостью.

Ф. Энгельс подверг критике формулу, согласно которой стоимость «определяется полезностью, т. е. меновая стоимость = потребительной стоимости, а, с другой стороны, пределом предложения (т. е. издержками производства), что есть просто запутанный и окольный способ сказать, что стоимость определяется спросом и предложением. Вульгарная политическая экономия везде и всюду!» {147}. Также бесплодными оказались попытки вывести полезность продуктов труда из общественной потребности, поскольку под последней в условиях рыночной экономики всегда разумеется платежеспособная потребность.

Самое большее, что можно было сделать на старой теоретической базе, не знающей четкого разграничения значений труда как источника стоимости и созидателя потребительной стоимости, — это сформулировать эмпирический закон о соответствии труда, разделенного на качественно определенные виды, специфическим потребностям общества. По этому поводу К. Маркс писал: «Всякий ребенок знает, что каждая нация погибла бы, если бы она приостановила работу не то что на год, а хотя бы на несколько недель. Точно так же известно всем, что для соответствующих различным массам потребностей масс продуктов требуются различные и количественно определенные массы общественного совокупного труда» {148}.

В той мере, в какой труд признавался источником вещественного богатства (потребительных стоимостей) и общей субстанцией потребительной стоимости и стоимости, можно было на эмпирическом уровне установить определенное соответствие между трудом (распределенным по сферам производства) и удовлетворением потребностей общества. Было обнаружено, что эта пропорциональность, хотя и прокладывает путь через форму меновых отношений, противоречит закону стоимости. Однако оставалась неизвестной сущностная основа этой пропорциональности, внутренний закон, которому она подчиняется вне стоимостной формы своего проявления. Нужно было доказать, что необходимое для производства конкретного продукта время должно соответствовать степени его полезности и разрешить противоречие между потребительной стоимостью и стоимостью на другой теоретической основе.

Определенный вклад в разрешение этого противоречия внес маржинализм, продолжив предшествующие попытки (физиократов и др.) объяснить затраты труда (издержки производства продукта) необходимостью удовлетворения определенных потребностей, ставя эти затраты в зависимость от полезности продукта, т. е. от его потребительной стоимости. Маржиналисты не отказались от принципа соответствия (тождества) полезности и издержек производства для материальных благ, производство которых может быть увеличено до любых размеров. Однако это соответствие, по их мнению, определяется не издержками (как в рамках закона стоимости), а полезностью продукта. Кроме того, они предложили устанавливать величину полезности ее предельным значением, чтобы разграничить нужные затраты и ненужные, и, следовательно, определять издержки тоже посредством их предельных значений, т. е. понятие необходимых по условиям потребления издержек они переработали в понятие предельных величин.

Отрицая возможность объективного соизмерения благ на основе затрат труда, маржиналисты обращаются к субъективным меркам: к степени важности для человека удовлетворяемых потребностей, имея в виду в одном случае предельную полезность блага по мере насыщения им человеческой потребности, в другом, при одинаковой полезности разных благ, — предельную полезность тех или иных их комбинаций.

Что касается ценности производительных благ (средств производства, труда и т. п.), то их полезность маржиналистами определяется через полезность (ценность) создаваемых с их помощью продуктов (результатов) как потребительских благ. Сами по себе производительные блага не могут быть измерены, это невозможно сделать и посредством издержек их производства, в частности затратами труда. Обращение к последним, с точки зрения, например, Е. Бем-Баверка, неизбежно приводит к заколдованному кругу: если ценность человеческого труда объяснять издержками по содержанию работника, то в таком случае приходится ценность жизненных средств работника объяснять ценностью его труда и т. д. без конца {149}.

В этой связи от теории предельной полезности ожидалось преодоление одного из важных противоречий трудовой теории стоимости — невозможности объяснить из эквивалентного обмена, почему меновая стоимость труда оказывается меньше меновой стоимости его продукта и откуда получается избыток стоимости (прибавочная стоимость). Для объяснения этого, как известно из работ К. Маркса, надо обращаться к потребительной стоимости рабочей силы (труда). Казалось бы, теория предельной полезности восполнит названный пробел теории трудовой стоимости и предложит решение проблемы.

Этого, к сожалению, не случилось. У представителей австрийской школы (Е. Бем-Баверк) образование прибыли свелось к свойствам средств производства (капитала) доставлять большие количества продукта из-за того, что они как отдаленные блага участвуют в создании разности между будущими благами, имеющими меньшую ценность, и настоящими благами, обладающими большей ценностью. Поскольку предприниматели покупают блага «отдаленного» порядка, например машины, труд, а при их помощи создаются сегодняшние блага с их большей ценностью, то разница остается у них и служит источником прибыли. Положительный результат, возникающий из предпочтения текущих благ будущим на рынке товаров и ссудного капитала, вроде бы не имеет другого источника, кроме фондовой биржи.

Многие аспекты потребительной стоимости изучены в рамках отечественной теории оптимального функционирования экономики, претендующей на статус нового направления в экономической науке и специальной, «отдифференцированной» от других экономических наук теории. Несмотря на встречающееся игнорирование категории «потребительная стоимость» и использование в качестве базовой категории понятия «общественная полезность», в этой теории по возможности сохранены ее трудовая основа и вытекающий из нее принцип объективности полезностных (потребительских) оценок.

Исходной для построения концепции берется общественная полезность результата производства, которой в стоимостном отношении должны соответствовать определенные затраты труда. Соответствие затрат и результатов оценивается чаще всего на основе затрат труда: труд по условиям потребления должен быть равен труду по условиям производства {150}. Соизмерение затрат и результатов осуществляется посредством затрат по данному продукту или с помощью объективно обусловленных оценок, поскольку потребительные стоимости непосредственно несоизмеримы.

Сохранение в этом равенстве перевернутого принципа эквивалентности, взятого из закона стоимости, не позволяет, однако, объяснить возможность получения большего результата из тех же затрат. Когда речь заходит о приращении результатов производства, увеличении того или иного блага на дополнительную единицу и соответствующем приращении степени удовлетворения потребностей, то приходится искать источник этого приращения в затратах: или в приращении дифференциальных затрат по данному продукту, или в их минимизации (экономии).

Поскольку из сэкономленной затраты не получить нового результата (этого не допускает принцип трудовой эквивалентности), то для объяснения возможности образования приращения результатов ничего, кроме как превращенных форм механизма образования прибавочной стоимости, не предлагается. Отсюда проистекает оценка эффективности производства посредством формулы приведенных затрат. Затратная основа соизмерения результатов не дает выхода к объяснению источника приращения результатов — к потребительной стоимости рабочей силы (труда), к ее объективным оценкам, поскольку эффект от потребления потребительских благ объявляется субъективным и неизмеримым.

Сведение основных положений теории оптимального функционирования экономики к тому, чтобы ими дополнить трудовую теорию стоимости, подвести под стоимостные формы принципы потребительной стоимости, в частности представить стоимость превращенной формой полезности, во многом ограничивает возможности этой теории, особенно ее претензии на получение особого парадигматического статуса в экономической науке. От того, что стоимость товара без своего носителя — потребительной стоимости —не может существовать, она не лишается своей системообразующей функции в экономике.

Теория оптимального функционирования экономики и не ставила своей задачей преодоление стоимостной парадигмы. В лучшем случае предполагалось ее «улучшить», приспособить к ней полезностные категории. «Практический учет в народном хозяйстве полезностных характеристик, — признаются ее представители, —не может, на наш взгляд, пониматься как создание особых взаимоотношений, самостоятельных отношений между экономическими системами и ячейками посредством самостоятельной системы показателей, призванных подменить действующую систему таких экономических категорий, как цена, прибыль, рента и т. д. Речь идет о том, чтобы сами эти категории лучше были связаны с происходящими на различных экономических уровнях процессами соизмерения результатов и затрат» {151}. Рыночная экономика, переход к которой этой теорией не отрицался, не приняла ни критерия оптимальности, ни объективно обусловленных потребительных оценок, ни тем более рекомендаций по оптимальному планированию экономики.

Стоимостные механизмы в их собственном виде оказались сильнее улучшенных «оптимизационных» категорий СОФЭ (системы оптимального функционирования экономики): стихия и произвол рыночных цен не нуждались в оптимальных полезностных оценках ни затрат, ни результатов, ни трудовых и природных ресурсов. Рыночная экономика не приняла и обещанное СОФЭ более высокое, чем централизованное планирование, саморегулирование экономики, хотя авторы СОФЭ претендовали на то, чтобы подготовить экономическую мысль к осознанию перехода к «саморегулирующемуся» рынку, оставаясь в то же время на позиции приоритета оптимального планирования. Добиться такой оптимальности на стоимостной основе не удалось и вряд ли когда-либо удастся, поскольку в итоге дело обычно сводится к оптимизации прибыли.

Переход ряда представителей СОФЭ от концепции оптимального функционирования социалистической экономики к открытой защите свободной от планирования рыночной экономики свидетельствует о том, что теория СОФЭ исчерпала себя применительно к современной рыночной экономике.

Проблемы потребительной стоимости достаточно широко изучались отечественными экономистами и вне рамок СОФЭ, хотя в литературе по данному вопросу преобладала трактовка потребительной стоимости как вещественного (натурального) носителя стоимости, не обладающего определенностью экономической формы. Многие экономисты, однако, выходили за пределы узкой ее интерпретации {152}.

Это выражалось прежде всего в попытках придания потребительной стоимости определенной экономической формы в виде ее трактовки как непосредственно общественной потребительной стоимости или непосредственно общественной полезности, поскольку ее производство согласуется с потребностями общества не через рынок, а непосредственно до рынка. Такой подход исходил из высказывания В. И. Ленина относительно характера результатов производства при социализме: они должны представлять собой не просто продукт, а продукт, идущий на общественное потребление не через рынок.

Общественная природа потребительной стоимости связывалась и с тем, что она в конечном счете является определенным производственным отношением — выражает отношение по поводу формирования развитого человека, составляющего цель социалистического производства {153}. По этой причине отдельные авторы (например, Н. С. Шухов) общественную полезность считают выражением целевого производственного отношения, имеющего онтологическое основание в объективном основном экономическом законе производства. Это обстоятельство позволяет общественной полезности выполнять роль соизмерителя различных потребительских благ.

Подводя итоги учениям о потребительной стоимости в рамках теории предельной полезности и общественной полезности (СОФЭ), можно сказать, что их авторам так и не удалось отказаться от определения полезности как стоимости или стоимости как превращенной формы полезности и найти собственную объективную экономическую основу полезности, преодолевающую стоимостную парадигму. Волей-неволей пришлось идти на компромисс, осуществленный в свое время А. Маршаллом, который предложил в качестве «основы» для их синтеза превращенную форму стоимостного принципа — взаимодействие платежеспособного потребительского спроса и предложения вместо единства производства и потребления в их потребительностоимостном значении, и цену вместо стоимости.

В отечественной литературе этот компромисс выражается в политике «синтеза» трудовой теории стоимости и теории полезности, начало которого связывается с именами М. Туган-Барановского, Л. Буха, Н. Столярова и В. Дмитриева. Н. Шухов, с чьей книги «Ценность и стоимость (Опыт системного анализа)» начиналась новая серия публикаций «Экономическая мысль России: единство теории полезности и трудовой теории стоимости», ведет отсчет такого «синтеза» с первой экономической работы Ф. Энгельса «Наброски к критике политической экономии», в которой якобы высказано гениальное суждение о том, что стоимость есть отношение издержек производства и полезности {154}. Однако, как уже отмечалось, Ф. Энгельс впоследствии самым решительным образом отказался от этого суждения.

Наши авторы, в том числе и те из них, кто принял трудовую теорию потребительной стоимости, признают ее лишь дополнением и развитием трудовой теории стоимости {155}. Полагают, что, поскольку трудовая теория потребительной стоимости обеспечивает экономическое решение проблемы полезности, становится возможным ее «органический синтез» с трудовой теорией стоимости. Их синтез, в свою очередь, объявляется методологической основой концепции эффективной системы хозяйствования {156}, реализуемой в условиях социализма, который представляет собой «высший синтез» товарной и натуральной форм хозяйствования {157}. Мы теперь знаем, что на практике в России этого синтеза не произошло, победила товарная форма.

Для новой системы хозяйствования нужна другая, противоположная стоимости основа. Этой противоположной основой является потребительная стоимость. Но теория потребительной стоимости может заменить теорию стоимости и приобрести самостоятельный парадигматический статус лишь на трудовой основе, т. е. на признании труда в качестве созидательной причины потребительной стоимости и всеобъемлющего объясняющего принципа. В зародышевой форме она возникла еще до господства стоимостной парадигмы, долго продолжала существовать в подчиненном стоимости положении и может стать главенствующей парадигмой в будущем обществе, изменившем коренным образом характер своего развития.

Ее разработка для условий будущей, посткапиталистической формации может происходить как продолжение направления, начатого К. Марксом и предназначенного для объяснения становления посткапиталистического общества. В трудах К. Маркса, а также Ф. Энгельса, В. И. Ленина и продолжателей их учения имеется ряд существенных формулировок на этот счет. Ф. Энгельс, отмечая неверность включения потребительной стоимости в определение стоимости, вместе с тем защищал высказанную им еще в 1844 г. мысль о том, что взвешивание полезного эффекта и трудовой затраты представляет собой все, что останется в будущем обществе от понятия стоимости. Он полагал, что план будет определяться в конечном счете взвешиванием и сопоставлением полезных эффектов различных предметов потребления друг с другом и необходимыми для их производства количествами труда. Общество должно знать, сколько труда требуется для производства своих жизненных средств и средств производства {158}.

К. Маркс, высоко оценив названное положение Ф. Энгельса, уже в «Нищете философии» коснулся этого вопроса, показав невозможность определения полезности вещи рабочим временем, необходимым для ее производства, т. е. стоимостью. Вместе с тем он считал, что в будущем обществе, где потребление уже не будет определяться минимумом времени, необходимым для производства, тем не менее количество времени, которое будут посвящать производству того или иного продукта, станет определяться степенью общественной полезности этого продукта {159}.

Ф. Энгельс считал, что научное обоснование названного положения стало возможным благодаря «Капиталу» К. Маркса. Раскрывая трудовую основу своей теории и утверждая, что рабочее время и труд всегда останутся созидающей субстанцией богатства, К. Маркс все же исходил из того, что меновая стоимость будет устранена и экономика будущего общества уже не станет базироваться на стоимости.

Очевидно, что К. Маркс не мог не задуматься над тем, что придет на место стоимости и что составляет ее противоположность. Его суждения на этот счет и будут, как нам представляется, обоснованием того положения, о котором писал Ф. Энгельс и которое органически вытекает из «Капитала», из теоретических основ социально- экономического учения К. Маркса. Для К. Маркса дело должно было бы обстоять так, как «если бы производство являлось лишь средством для удовлетворения потребностей производителей, таким производством, в котором господствовала бы только потребительная стоимость» {160}.

Эту форму производства К. Маркс противопоставлял существовавшей в его время стоимостной форме, при которой универсальный процесс овеществления сопровождался опустошением внутренней сущности человека, его отчуждением, принесением его развития в жертву совершенно внешней цели.

Результаты же производства, основанного на потребительной стоимости, К. Марксу представлялись богатством, которое реализуется в виде универсальности потребностей, способностей, средств производства и потребления индивидов, т. е. богатством, предполагающим полное господство человека над силами природы, в том числе силами собственной природы человека. Соответственно богатством становится абсолютное выявление творческих дарований человека без каких-либо иных предпосылок, кроме предшествующего исторического развития, приводящего к тому, что целостность развития человека, не ограниченная каким-либо заранее установленным масштабом, превращается в самоцель. Человек в этих условиях воспроизводит себя не в одной какой-либо определенности, а во всей своей целостности, он не будет стремиться оставаться чем-то окончательно установившимся, а будет находиться в процессе постоянного становления и обновления {161}.

Глава 6. Производительный труд и производительный работник

§ 1. Понятие производительного труда

После того, как проанализированы основные звенья непосредственного процесса труда — субъект труда, его функционирование в качестве производителя и результат труда, можно определить содержание производительного труда. Но из-за того, что результат труда имеет различные экономические формы, понятие производительного труда тоже получает различные трактовки: стоимостную и потребительностоимостную. В современных условиях, когда всякий полезный результат наделяется стоимостью, господствующим становится старый тезис вульгарной политической экономии: производителен всякий труд, который что-то производит, т. е. стирается всякая грань между производительным и непроизводительным трудом.

В определенной мере это объясняется классовым интересом представителей непроизводительных классов, их желанием прикрыть свое существование за счет труда производительных классов. Чтобы не обнаруживать эту сущность, производительным объявляют всякий труд, обмениваемый на деньги, создающий товар и товарную стоимость. Поскольку по мере развития капитализма все и вся превращается в товар, все становится предметом купли и продажи, то и всякая деятельность, в том числе и сексуальная, подгоняется под производительный труд. «Даже высшие виды духовного производства получают признание и становятся извинительными в глазах буржуа только благодаря тому, что их изображают и ложно истолковывают как прямых производителей материального богатства» {162}. Ныне, как было сказано, сплошь и рядом утверждается, что знаниями, а тем более информацией, непосредственно, создаются стоимости. Приобрел знания — значит, приобрел человеческий капитал, т. е. самовозрастающую стоимость и стал производительным работником.

В действительности различение производительного и непроизводительного труда имеет объективную основу. Ее обнаружили еще родоначальники классической политической экономии. У физиократов производительным считался только земледельческий труд, производящий прибавочный продукт в форме потребительной стоимости. А. Смит, смешивая конкретный и абстрактный труд, в одном случае признает производительным любой труд, создающий товар, стоимость вообще, в другом — лишь прибавочную стоимость, т. е. капитал. Непроизводительным же является труд, не производящий никакой стоимости. Его носители обменивают свой труд на доход, предоставляя другой стороне потребительную, а не меновую, стоимость. «Они — слуги общества и содержатся на часть годового продукта труда других людей... К этому же классу должны быть отнесены... священники, юристы, врачи, всякого рода писатели; актеры, паяцы, музыканты, оперные певцы, танцовщики и т. д.» {163}.

Все значительные экономисты, заметил К. Маркс, не вели полемику против этого определения производительной деятельности. Напротив, все «непроизводительные экономисты, которые решительно ничего не создают в своей собственной специальности, выступают против различения производительного и непроизводительного труда» {164}.

Что касается определения А. Смита, согласно которому производительным он считал труд, создающий продукт вообще или товар вообще, то оно оказалось довольно спорным и противоречивым. Полагают, что здесь А. Смит выходит за пределы общественной формы труда. Дело осложняется еще одним обстоятельством— можно ли считать производительным труд, если согласно закону стоимости его затраты эквивалентны его результату, а также если труд осуществляется в условиях простого, а не расширенного воспроизводства. Чтобы преодолеть такого рода трудность, пришлось обращаться к результату труда в виде прибавочной стоимости. Соответственно, определение А. Смита, а затем Д. Рикардо и Ж. Сисмонди производительного труда как труда, создающего прибавочную стоимость, К. Маркс назвал правильным, подходящим для условий капиталистического производства.

Но из этого не следует, что различение производительного и непроизводительного труда не имеет более общей основы, чем производство прибавочной стоимости. Такой основой является определение производительного труда с точки зрения процесса труда, производящего потребительную стоимость [12], которая А. Смитом иногда отождествляется с меновой стоимостью и что для условий простого товарного производства вполне допустимо. В последнем случае важно принимать во внимание выставленное А. Смитом ограничение — продукт должен обладать предметностью и пригодностью для товарного обмена.

Можно полагать, что у А. Смита в данном случае производительный труд определяется через потребительную стоимость продукта, которая в условиях обмена равного количества одного труда на равное количество другого (в условиях простого товарного производства) обретает форму товара, в котором потребительная и меновая стоимость выступают в единстве, как нечто тождественное. Поэтому вполне оправдано его обращение к потребительной стоимости продукта как к критерию, позволяющему определить производительный или непроизводительный характер создающего его труда.

Другой вопрос — как трактовать потребительную стоимость и производящий ее труд: сводятся ли они к вещественности, физическому труду, или же им придается общественная форма, т. е. сама потребительная стоимость рассматривается как общественная форма наряду с формой меновой стоимости. А. Смит для условий простого процесса труда их объединил и тем самым указал специфическую общественную форму данного вида производительного труда — форму простого товарного производства.

Если он согласился с положением о том, что «богатство народов состоит не в непригодном для потребления золоте и серебре, а в пригодных для потребления благах, ежегодно воспроизводимых трудом общества», то тем самым он указал на возможность потребительностоимостной трактовки различия между производительным и непроизводительным трудом. Вполне допустимо, что А. Смит в этом своем определении производительного труда материализацию последнего трактовал по- шотландски, т. е. грубо. Но это не снимает необходимости включения вещественного характера труда и его продукта как критерия для различения производительного и непроизводительного труда, когда речь не идет о производстве товара, стоимости, прибавочной стоимости.

Стоимостный критерий не покрывает различий материального и духовного производства, производства вещей и производства идей при определении производительного или непроизводительного характера труда и его носителей.

С точки зрения производства потребительной стоимости, производительным в самом простом смысле слова будет всякий жизнеобеспечивающий труд, т. е. труд, который реализуется в потребительной стоимости продукта, необходимого для воспроизводства человеческой жизни. Здесь речь идет не о вещественной характеристике труда и его продукта, а об их определенной общественной форме, связанной с жизнью общества, т. е. с трудом, производящим средства жизни для общества. Очевидно, что не всякий продукт и соответствующий труд предназначены для обеспечения жизни человека. Многие из них не имеют никакого отношения к этому, ибо служат для удовлетворения далеких от разумных, нужных для жизни потребностей. Если с точки зрения создания прибавочной стоимости (капитала) производство наркотиков является в высшей степени производительным трудом, то в отношении к их потребительной стоимости производящий их труд далек от того, чтобы отнести его к жизнеобеспечивающему производительному труду. В то же время нельзя отказать деятельности быть производительной в многочисленных домохозяйствах, не производящих капитала, прибавочной стоимости, но создающих потребительные стоимости. Лишь с точки зрения капитала, а не работника, этого рода деятельность не считается производительной, а производство потребительной стоимости и ее вещных носителей объявляется не имеющим никакого отношения к различению производительного и непроизводительного труда. «Только буржуазная ограниченность, — писал К. Маркс, — считающая капиталистические формы производства абсолютными его формами, а следовательно, вечными естественными формами производства, может смешивать вопрос о том, что такое производительный труд с точки зрения капитала, с вопросом, какой труд вообще является производительным, или что такое производительный труд вообще» {165}.

Атрибут производства жизнеобеспечивающего продукта остается условием, хотя и недостаточным, для того, чтобы труд считался производительным в более высоком значении. Нужно еще, чтобы труд производил дополнительный, прибавочный в общеэкономическом смысле продукт аналогично тому, как в условиях капитализма предполагается производство прибавочной стоимости, получаемой за счет неоплаченного труда.

Однако в противоположность прибавочно-стоимостному критерию, согласно которому производительным труд делается благодаря наличию в нем прибавочной части (прибавочного времени), потребительно-стоимостной критерий производительного труда исходит из другой предпосылки — из превышения результата всего труда над его затратами. Эта предпосылка не предполагает стоимостного деления труда на необходимый и прибавочный, наоборот, она не нуждается в их различении. По мере роста производительности труда действительное богатство общества и возможность его постоянного расширения перестают зависеть от продолжительности прибавочного труда. Поэтому «если снять с заработной платы, как и с прибавочной стоимости, с необходимого труда, как и с прибавочного, специфически капиталистический характер, то останутся уже не эти формы, но лишь их основы, общие всем общественным способам производства» {166}.

В любом общественном производстве всегда может быть проведено различие между той частью труда, продукт которого входит в индивидуальное потребление производителей и их семей непосредственно, и той частью труда, которая всегда есть прибавочный труд, продукт которого служит удовлетворению общественных потребностей, как бы ни распределялся этот прибавочный продукт и кто бы ни представлял эти общественные потребности» {167}.

К сожалению, в литературе очень часто понятие прибавочного продукта подгоняется под стоимостную форму, что затемняет его потребительностоимостную сущность — способность труда доставлять результата больше, чем затрачивается труда на его достижение.

Каковы условия этого превосходства, чем обусловливается создание этого прибавочного продукта в его общеэкономическом смысле, т. е. как дополнительной потребительной стоимости?

Прежде всего следует отметить, что в создании прибавочного продукта в форме потребительной стоимости участвуют, кроме труда и средства производства, и природные силы, используемые трудом. Можно сказать, что простое существование прибавочного продукта, а не только абсолютной прибавочной стоимости «не предполагает ничего иного, кроме такой природной продуктивности, т. е. такой естественно возникшей производительности труда, чтобы не все возможное (ежедневное) рабочее время человека требовалось для поддержания его собственного существования или для воспроизводства его собственной рабочей силы» {168}.

Соответственно, субъективным условием существования прибавочного продукта служит то обстоятельство, что непосредственные производители должны работать не только для воспроизводства своей собственной рабочей силы, но и на членов своей семьи, и на другие общественные нужды. Объективным условием является наличие природных, технических и общественных предпосылок, позволяющих людям не тратить весь свой труд только для сохранения и воспроизводства своей рабочей силы.

§ 2. Производительные и непроизводительные работники

Характеристики производительного и непроизводительного труда должны быть дополнены анализом различий между производительными и непроизводительными работниками, что вносит ряд новых моментов в содержание соответствующих видов труда.

С позиций производства стоимости, согласно его закону, все работники, если они получают заработную плату, могут быть включены в состав производительных работников в широком смысле этого слова. Научная классическая политическая экономия к производительным относила лишь тех работников, которые обменивают свой труд на капитал, увеличивая его стоимость. Непроизводительными в этом случае считались работники, которые обменивали свой труд на доход, оказывали услуги, получая оплату из зарплаты, предпринимательского дохода, ренты. Их труд не входит в тот продукт, в котором представлены заработная плата и прибыль. Этим работникам их труд оплачивается при расходовании дохода другими лицами, т. е. из средств этих лиц, полученных в виде заработной платы, прибыли, ренты.

Соответственно, не все наемные работники, оказывающие услуги, превращаются в производительных работников. Если всякий производительный работник при капитализме — это наемный рабочий, то не всякий наемный работник — производительный рабочий. Труд, покупаемый как услуга, не делает его носителя производительным работником. Их нельзя смешивать.

Иное значение приобретает определение производительных работников, если речь идет о производстве не стоимости, а потребительной стоимости. Производительными в этом общем случае будут работники, занятые в сфере производства жизненных средств и средств производства, необходимых для существования и воспроизводства общества.

В прошлом в нашей экономической и социологической литературе производителей материальных благ определяли как людей, которые приводят в движение орудия производства и осуществляют производство материальных благ благодаря известному производственному опыту и навыкам к труду. Это определение вошло в учебники по политической экономии. В учебнике «Политическая экономия» сказано: «общественные производительные силы —это созданные обществом средства производства, прежде всего орудия труда, и люди, приводящие их в действие и осуществляющие производство материальных благ» {169}.

Эта широко распространенная в прошлом характеристика человека как элемента производительных сил к условиям современного производства не подойдет.

Прежде всего нужно отметить, что в указанном положении трудовые качества производительного работника ограничиваются производственным опытом и навыками к труду. Опыт и навыки производителя, конечно, и сегодня не утратили своего значения. Однако было бы неправильно не учитывать возрастающей роли науки и научных знаний, характерных для современного работника. Рационализаторство, изобретательство, наука все более проникают в труд значительной части рабочих. Уже поэтому содержание их духовной производственной деятельности образует нечто большее, чем простая совокупность производственного опыта и навыков. Да и вообще ныне производство требует от участвующего в нем человека научного развития, элементов инженерно-технической подготовки, ибо само производство предполагает постоянные перемены в технике, подчинение новых природных сил, создание автоматических и кибернетических машин.

В этих условиях человек становится настоящим творцом и руководителем производства, контролером производственного процесса. Поэтому характеристику духовных потенций современного производителя, его производственный опыт необходимо дополнять его научными знаниями. Без них умственные силы рабочего были бы представлены не полностью, без нового, притом важнейшего, элемента — научного мышления.

Но пожалуй, в современных условиях самым неприемлемым в разбираемой формуле является то, что роль человека сводится к двигателю орудий труда, и, соответственно, производителями считаются лишь люди, «приводящие в движение орудия производства».

Здесь, во-первых, производители материальных благ берутся только со стороны их индивидуальных сил и не учитываются общественные силы труда и стоящий за ними совокупный (коллективный) рабочий; во-вторых, производительными работниками считаются только люди, занимающиеся физическим трудом (приводящие в движение орудия производства). Как же тогда быть с людьми умственного труда, которые непосредственно не приводят в движение орудия производства, а выполняют духовные функции производственного процесса? Значит, они не могут быть включены в состав людей, составляющих производительную силу общества? И не случайно многие авторы полагают, что к производительным силам общества должны быть отнесены рабочие и крестьяне. Работников же, выполняющих задачи по руководству, организации, планированию производства, обычно не включают в производительные силы, поскольку в отличие от непосредственных производителей эти люди заняты обслуживанием производства и своим трудом не воздействуют напрямую на предмет труда, а лишь в той или иной форме обеспечивают условия, необходимые для процесса производства.

Воздействие на предмет труда и приведение в движение орудий производства являются, конечно, свойством производительного труда и производительного работника. Но это свойство, во-первых, больше всего характеризует работника индивидуального производства, в котором один человек осуществляет все трудовые функции: физические и умственные. Во-вторых, оно выражает характер производительного труда, рассматриваемого с точки зрения простого процесса труда, процесса труда как такового. Если мы производительными считаем лишь физические и духовные силы отдельного человека и не учитываем силы совокупного рабочего (общественные производительные силы труда), то производителями материальных благ действительно будут только те люди, которые приводят в движение орудия производства и осуществляют производство материальных благ благодаря своему опыту и навыкам к труду. Когда, например, процесс производства носил индивидуальный характер (ремесло, цех, натуральное хозяйство), производительным работником мог считаться лишь тот, кто применял в процессе труда свои физические силы, приводил в движение орудия труда, непосредственно воздействовал на предмет труда. Здесь производство не нуждалось в особой категории лиц, выполняющих духовные функции процесса производства. Представители умственного труда не входили в производительные силы общества. К последним относились только работники физического труда, которые одновременно осуществляли и духовные функции производства.

Производительный труд, рассматриваемый с точки зрения простого процесса труда, безусловно, содержит в своем определении общесоциологический момент. В любых общественных условиях характерным признаком производительного труда является его направленность на производство материальных благ и соответственно свойством производительного работника — его назначение осуществлять производство материальных ценностей. Подобного рода определение производителей материальных благ имеет, повторяем, смысл для всех общественно-экономических формаций. Но поскольку оно исходит из простого процесса труда, оно недостаточно для характеристики производительного работника определенной, исторически развитой общественной системы производства.

Содержание понятий производительного труда и производителей материальных благ с развитием производства претерпевает существенные изменения. По этой причине на вопрос о том, какие конкретно категории людей входят в производительные силы, по существу нельзя дать однозначного ответа, одинаково пригодного для всех исторических эпох.

Затрата физической энергии, например, связанная с непосредственным воздействием на предмет труда и приведением в движение орудий, не является теперь единственным специфическим признаком людей, создающих материальные блага и составляющих главную производительную силу общества. Этот критерий становится недостаточным применительно к современному производству, в котором наряду с людьми физического труда участвует значительное количество работников умственного труда.

В крупной промышленности с введением машин и обобществлением труда процесс производства необходимо порождает функции наблюдения и контроля за работой машин, их постоянного усовершенствования и т. п., требующие приложения главным образом умственных сил человека. Выполнение этих функций становится обязательным условием нормального движения производственного процесса, что вызывает к жизни особую категорию инженерно-технических работников, занятых наблюдением за машинами, созданием новой техники, применением достижений науки к производству. В связи с этим встает вопрос: можно ли включать в производительные силы тех людей, основной деятельностью которых является выполнение духовных функций производства? К числу таких лиц относятся инженерно-технический персонал, работники агрономического труда, определенная часть научных работников. При рассмотрении этой проблемы нужно иметь в виду, что содержание производительного труда изменяется прежде всего с развитием кооперативного характера процесса труда. В кооперации, основанной на разделении труда, формируется общественно комбинированный рабочий и общее понятие производительного труда утрачивает в известной мере свою применимость к отдельно взятому работнику. Оно соответствует совокупному рабочему организму, члены которого выполняют различные производственные функции.

Положение К. Маркса о совокупном рабочем имеет принципиальное значение для определения круга производительных работников и понимания производительного труда в современном обществе.

В условиях крупного машинного производства, как отмечал К. Маркс, продукт труда превращается из непосредственного продукта индивидуального производителя в общественный, в общий продукт совокупного рабочего, т. е. в продукт рабочего персонала, различные члены которого ближе или дальше стоят от прямого воздействия на предмет труда. Поэтому уже сам кооперативный характер процесса труда неизбежно расширяет понятие производительного труда и его носителя — производительного рабочего. Теперь для того, чтобы трудиться производительно, не обязательно непосредственно прилагать свои руки, достаточно быть органом совокупного рабочего, выполнять одну из подфункций совокупного рабочего {170}.

С развитием общественного, кооперативного характера процесса труда не труд отдельного рабочего, а все более и более социально комбинированная деятельность многих людей становится действительным исполнителем функций производственного процесса. Различные работники, которые соединяют свои силы и образуют совокупную производительную машину, весьма различным образом принимают участие в непосредственном процессе производства. Один больше работает руками, другой—больше головой, один выступает как управляющий, инженер, технолог и т. д., другой — как непосредственный рабочий физического труда или даже как простой подручный. В результате все большее количество, по выражению К. Маркса, «функций способности к труду включается в непосредственное понятие производительного труда, а их носители —в понятие производительных рабочих»132.

В развитом производстве расширение понятия производительного труда происходит в первую очередь за счет инженерно-технических работников, труд которых становится производительным, а сами они — производительными работниками. Характер этой производительной силы общества имеет ряд особенностей.

Во-первых, инженерно-технический персонал в своем большинстве не оказывает прямого воздействия на предмет труда, непосредственно не приводит в движение орудия производства. Но отдельные виды производства уже в наше время и не требуют непосредственного воздействия человека на предмет труда. Наряду с ручным трудом, трудом по обслуживанию машин и механизмов, существуют высшие формы непосредственного производительного труда: труд по управлению машинами и механизмами, по наблюдению за производственным процессом, по составлению программ для автоматов.

Развитие техники, автоматизация и механизация производства вызывают к жизни новые формы труда. Многие производства уже сейчас основываются на этих видах труда.

Вторая особенность труда инженерно-технических работников состоит в том, что их основная деятельность умственная. Различное отношение к предмету труда станочника и инженера идет здесь по линии разделения труда на материальный и духовный или на такие виды труда, в которых преобладает та или иная сторона. Может ли представитель духовного труда считаться производителем материальных благ, а сам его труд — производительным? Да, может, поскольку умственный труд, с одной стороны, составляет необходимое звено функционирования процесса производства, с другой — служит источником материального богатства, как и физический труд.

Следовательно, духовный по своей природе инженерный труд представляет собой вид производительного труда, а носитель его — производительную силу. Если отрицать это, то электронную машину, используемую в производстве и заменяющую умственную работу определенной группы людей, нужно отнести к производительным силам, а инженерно-технических работников, которые раньше выполняли те же функции, исключить из производительных сил общества.

Инженерно-технические работники не являются единственной категорией лиц умственного труда, занятых в сфере материального производства. С развитием крупного производства, связанного с высшими формами технического прогресса, небывало усложняется сам производственный процесс. Инженерно-технический труд становится недостаточным для выполнения чрезвычайно сложных задач, которые встают в современной промышленности и сельском хозяйстве. В решении задач участвуют уже представители высших видов умственного труда —люди науки.

В соответствии с этим в настоящий период в производительные силы следует включать еще один элемент — научных работников. До сих пор изобретательство и рационализаторство инженеров, техников, мастеров, рабочих были достаточными для осуществления непосредственных духовных функций процесса производства.

В настоящее время научное исследование становится необходимым условием нормального функционирования производства, выступает как своеобразная отрасль производства. Это обстоятельство подчеркивается как самими учеными, так и экономистами. Наука «стала совершенно сознательно и непосредственно тем, чем давно уже являлась бессознательно и от случая к случаю, а именно — существенной частью производства»133.

Современное производство предполагает широкий размах промышленных исследований. На многих предприятиях существуют научные лаборатории и штат научных работников. Создаются научно-исследовательские институты, обслуживающие отдельные отрасли производства. Развитое крупное производство включает научный труд в качестве необходимого условия функционирования промышленного процесса. С помощью такого труда создаются материальные богатства так же, как и непосредственной физической деятельностью рабочих. Научные работники, занятые в лабораториях промышленных предприятий и в научно-исследовательских учреждениях, обслуживающих сферу материального производства, входят в совокупный рабочий персонал. Если использование труда инженерно-технических работников означало первый шаг в превращении умственной деятельности в вид производительного труда, то вторым шагом является превращение научного труда в производительный труд, включение людей науки в производительные силы общества, поскольку они участвуют в производстве материальных благ.

Но производительными, видимо, можно считать лишь тех работников науки, которые непосредственно связаны с производством, составляют элемент совокупного рабочего персонала. К ним, например, относятся представители научно-технической мысли, работающие на заводах в отделах главного конструктора, технолога и т. д. Эти лица выполняют наиболее сложные, высшие инженерно-технические функции процесса производства.

Экономическим основанием превращения научного труда в производительный труд является дальнейший процесс обобществления труда. Современное производство предполагает тесную взаимосвязь не только между различными отраслями производства, но и между физическим и умственным трудом. Теперь устанавливается единство и взаимозависимость различных исторически разделенных функций общественного труда вплоть до единства физического труда с высшими формами умственного труда — наукой, за которыми в силу общественного разделения труда стоят различные группы общества.

Можно утверждать, что в настоящее время научный труд в некоторых новых отраслях промышленности приобретает значение непосредственного производительного труда. Например, управление ядерными процессами в атомных реакторах и контроль за ними требуют применения не только инженерно-технического, но и научного труда, необходимого при составлении программ для электронно-счетных машин. В этих условиях работник науки становится как бы производительным рабочим, т. е. превращается в непосредственную производительную силу. Инженерно- технические работники являются производительной силой не потому, что затрачивают физический труд, а потому, что осуществляют духовные задачи производственного процесса. Их знания, их интеллектуальные силы, необходимые для движения производственного процесса, — вот что делает их производительными работниками.

В том случае, когда человек науки становится производительным работником, наука приобретает роль непосредственной производительной силы. Поэтому в современном производстве физический и духовный виды труда, воплощенные в деятельности разных членов совокупного рабочего, одинаково необходимы для создания материального богатства. При этом применение умственного труда, науки делает определенную категорию лиц (инженерно-технических и часть научных работников) составным элементом главной производительной силы общества.

Означает ли отнесение определенных работников умственного труда к главной производительной силе общества стирание всяких граней между производительным и непроизводительным трудом, производительными и непроизводительными работниками? Отнюдь нет.

Несмотря на постоянное расширение состава и функций совокупного рабочего и усиление тенденции превращения все большего количества населения в производителей материальных благ, для современного общества деление людей на производителей материальных благ и непроизводительных работников сохраняет свою силу. Неправы те авторы, которые из-за нечеткости границ между этими двумя категориями работников вообще отрицают необходимость их разграничения для настоящего периода развития общества.

Нельзя не видеть другой стороны дела. При всей своей подвижности и трудности для определения границы между указанными видами труда в настоящее время все же существуют. Если в будущем производительный труд станет всеобщим, деление людей на группы производительных и непроизводительных работников потеряет силу, то разница между самим производительным и непроизводительным трудом, производственной и непроизводственной сферой сохранится.

Как для настоящего, так и для будущего времени нельзя отрицать различие производительного и непроизводительного труда и считать производительным всякий труд в области материального и духовного производства, т. е. вообще общественно полезный труд. Также вряд ли можно полагать, что к числу производительных работников наряду со всеми участниками материального производства относятся люди, занятые деятельностью в области искусства, а также вопросами воспитания, обучения, государственного управления и т. д.

Не настаивая на обязательности признака, характеризующего производительный труд как деятельность, производящую прибавочный продукт, и соглашаясь с тем, что не всякий труд в сфере материального производства является производительным, все же следует, как нам кажется, этот вид труда связать с производственной сферой. При всех условиях общесоциологический признак производительного труда как деятельности, направленной на производство материального продукта, материальных ценностей, не теряет своего смысла и должен служить общим, независимым от общественной формы критерием производительного труда. Научный и всякий иной духовный труд может стать производительным лишь при том условии, что он применяется в производстве материальных благ, воплощается в практической деятельности по созданию материальных ценностей. Если же труд не имеет отношения к материальному производству и его продуктом является ценность духовного (этического, эстетического и т. п.) порядка, он не будет и производительным в указанном смысле слова, хотя является общественно полезным.

Вопрос об изменении содержания производительного труда и понятия производителя материальных благ нуждается в дальнейшем изучении. Кроме теоретического он имеет важное практическое значение. Проблема, касающаяся состава совокупного рабочего и развития кооперативного характера процесса труда, непосредственно связана с задачами использования и развития общественных производительных сил труда, порождаемых формами совместной деятельности людей.

Между тем в литературе до сих пор остаются мало изученными общественные (массовые) производительные силы труда. В многочисленных книгах и статьях, посвященных проблемам повышения производительного труда, как правило, эта сторона дела обходится, что нередко отрицательно сказывается на практике. В свое время, например, наши плановые и статистические органы при определении затрат труда на производство продукции учитывали только труд рабочих без труда инженерно-технических и управленческих работников. Это означало, что в качестве производительного работника рассматривался только рабочий. В результате показатель производительности труда связывался исключительно с трудовыми затратами, производимыми рабочими.

Теоретический анализ понятия «производительный работник» позволил бы определить совокупность всех реальных трудовых затрат на производство продукции, а следовательно, представить обоснованный расчет показателей производительности труда. С другой стороны, изучение природы общественных производительных сил дало бы возможность на практике сознательно применять такие формы совместной деятельности, которые увеличивали бы общественные производительные силы труда или даже создавали новые.

На практике все это связано с решением вопроса о том, как нужно организовать совместный труд, чтобы получить новую массовую производительную силу и на этой основе продвинуть вперед производство.

«Подобно тому, как товар должен быть прежде всего полезностью, чтобы быть стоимостью, так и труд должен быть прежде всего полезным, чтобы считаться расходованием человеческой силы, человеческим трудом в абстрактном смысле слова».

К. Маркс

Раздел III ПРОЦЕСС ТРУДА И ПРОЦЕСС ВОЗВЫШЕНИЯ ПОТРЕБИТЕЛЬНОЙ СТОИМОСТИ

Глава 7. Особенности производства потребительной стоимости

§ 1. Труд в роли источника увеличения стоимости и потребительной стоимости

Чтобы объяснить возможность увеличения богатства общества, взятого как стоимость и потребительная стоимость, необходимо обращаться прежде всего к труду. Однако роль труда в их увеличении существенно различается.

Известно, что общественно необходимые затраты живого труда (необходимого и прибавочного) и такие же затраты прошлого труда, заключенные в потребляемых средствах производства и в использовании природных сил, в результатах труда получают свою эквивалентную величину в стоимости произведенного товара. Согласно закону стоимости результат труда по своей стоимости равен общественно необходимым затратам труда. Точно так же стоимость совокупного продукта остается равной примененному совокупному рабочему времени и не может его превосходить. Более того, в общем случае, когда повышается производительность труда, стоимость не только не возрастает, а, наоборот, уменьшается. Возрастать может лишь ее прибавочная часть, но за счет равного уменьшения ее необходимой части, идущей на воспроизводство рабочей силы. Общая же стоимость по отношению к общественно необходимым затратам труда возрастать не может. Отсюда проистекает принцип так называемого «нулевого роста» экономии.

Только так может решаться вопрос, если оставаться в рамках закона стоимости. Поэтому те экономисты, которые не хотят признавать неоплаченный прибавочный труд в качестве источника прибавочной стоимости, не в состоянии согласовывать свои суждения о прибавочной стоимости с признаваемым ими же законом стоимости [13]. Они вынуждены искать источник прибавочной стоимости в чем угодно, только не в живом прибавочном труде. У одних таким источником является обмен, при котором цена якобы превышает стоимость и дает прибыль, у других она извлекается из «воздержания» предпринимателя, у третьих —это зарплата предпринимателя за свой труд и т. п. Чаще всего источником прибавочной стоимости объявляется производительная сила труда, которая хотя и влияет на величину прибавочной стоимости, но отнюдь не является ее источником. Им является только неоплаченный живой прибавочный труд. Нарушается, следовательно, принцип эквивалентности в обмене между трудом и капиталом, а закон стоимости теряет свою силу при объяснении прибавочной стоимости, согласованности не получается.

Стоимостная парадигма с самого начала столкнулась со своей противоположностью — потребительностоимостным пониманием производства продукта. Попытки распространить понятие «стоимость» на процессы, объяснимые только законами движения потребительных стоимостей, приводили к серьезным противоречиям в экономической науке и в самой стоимостной теории.

Противоположность между действительно полезным трудом и трудом, создающим меновую стоимость, волновала Западную Европу, по свидетельству К. Маркса, в течение всего XVIII столетия {171}, а в дальнейшем (в XIX в.) привела к вульгаризации трудовой теории стоимости и в итоге —к отказу от ее трудовой основы.

Несмотря на то, что классическая политическая экономия свела стоимость товара к труду (иначе говоря, потребительную стоимость — к целесообразному реальному труду, а меновую стоимость —к среднему общественному труду), она запуталась в противоречиях, когда пыталась определить стоимость главного составляющего теории стоимости — самого труда, за которым всегда стоит живой человек. Названное главное противоречие выглядит так: если труд (рабочее время) определяет стоимость товара, то как можно определить стоимость самого труда или хотя бы его величину, поскольку рабочее время не может быть своей собственной мерой. Знать же, сколько труда надо затратить, чтобы обеспечить собственное существование, для человека и для науки не менее важно, чем определить величину стоимости товара. Оказалось, что на базе стоимостной формулы классической политической экономии эту проблему и соответствующее противоречие разрешить невозможно. Для того чтобы определить стоимость труда (рабочего времени), приходится обращаться к стоимости его продукта, приравнивать стоимость труда к стоимости его продукта, следовательно, зарплату к стоимости продукта. Это логически приводит к порочному кругу (стоимость продукта определяется трудом, стоимость труда — стоимостью его продукта) и никак не согласуется с практикой, поскольку меновая стоимость труда на деле оказывается меньше стоимости его продукта.

Выход из этого порочного круга нашел К. Маркс. Он отказался от наделения труда стоимостью, сохранив за ним лишь свойства источника стоимости. Стоимость труда он заменил стоимостью рабочей силы, представив ее товаром особого рода. Только таким образом решается данная проблема в рамках парадигмы трудовой стоимости. Но это —не окончательное ее решение. Столь же законно можно спросить: чем же определяется количество труда, заложенного в товарном эквиваленте рабочей силы и необходимого для нормального функционирования и развития самого человека? Найти ответ на данный вопрос в теории стоимости рабочей силы, ее обмена на товарный эквивалент и вообще в трудовой теории стоимости не представляется возможным. Стоимость рабочей силы и ее эквивалентный обмен на продукт не объясняют ни количества труда, нужного для выживания человека, ни возможности получения прибавочного продукта (прибавочной стоимости) для его развития за счет дополнительного труда. Решение этой проблемы упирается в потребительную стоимость рабочей силы, теория которой осталась неразработанной. Ее не найти ни в трудах классиков политической экономии (А. Смит, Д. Рикардо), ни в работах К. Маркса, Ф. Энгельса, В. И. Ленина, ни в неоклассической политэкономии. Нужно, следовательно, выйти за пределы трудовой теории стоимости и решить проблему на основе другой теоретической парадигмы.

Из трудовой теории стоимости нельзя также вывести причину возникновения прибавочной стоимости, поскольку вне поля зрения остается потребительная стоимость рабочей силы, в процессе реализации которой создается прибавочная стоимость. Трудовая теория совершенно справедливо в поисках ее причины указывает на труд, но это должен быть не абстрактный, а конкретный труд. Абстрактный же труд позволяет установить лишь характер и величину труда (рабочего времени), в рамках которых создается прибавочная стоимость.

Законом стоимости не выявляется участие факторов производства (средств труда, земли и т. п.) в создании продукта, их превращение из формы средств и условий труда в новое качество — в продукт с новой потребительной формой. Этим во многом объясняются попытки искать источник прибавочной стоимости вне труда как созидателя стоимости —в средствах производства (технике), природных силах, используемых в производстве, в производительности живого труда и т. д., которые, в свою очередь, объявляются капиталом, им приписываются социально-экономические свойства самовозрастающей стоимости.

Отечественные авторы, пишущие о кризисе марксистской политической экономии, усматривают в этом утрату значения прибавочной стоимости для понимания сущности современного «постиндустриального» капитализма. Прибавочная стоимость, заявляет Ю. А. Красин, «не говоря уже о принципиальных трудностях ее измерения, не объясняет современного механизма эксплуатации», понятие капиталистической эксплуатации по «Капиталу» размывается {172}. На место эксплуатации, объяснявшей вроде бы лишь в прошлом взаимоотношения труда и капитала, предлагается система взаимозависимости и согласования интересов, оснащенная гибкими механизмами урегулирования социально-политических конфликтов и противоречий, т. е. система социального партнерства.

Есть еще одна форма противоположности меновой и потребительной стоимости, имеющая прямое отношение к формированию новой парадигмы в экономической науке. На поверхности это противоречие проявляется в том, что рыночная цена товара, призванная выражать его меновую стоимость, оказывается (при своем падении или повышении относительно своей стоимости) непосредственно зависимой от потребительского спроса (соотношения спроса и предложения), хотя сама меновая стоимость зависит от труда. В этом противоречии обнаруживается тот факт, что труд по условиям потребления товара по существу не равен труду по условиям его производства, т. е. взаимодействие производства и потребления в чем-то не подчиняется закону стоимости, не объясняется им. Тогда значение вещи для человека, для удовлетворения его потребностей принимается за ее стоимость, т. е. стоимость сводится к полезности, а новой парадигмой экономической науки объявляется теория предельной полезности.

Названные выше и многие другие противоречия свидетельствуют о том, что трудовая теория стоимости оказывается в затруднительном положении при объяснении ряда важнейших экономических явлений, в частности самого труда и производительных сил, особенно природных сил, не имеющих стоимости, поскольку они не являются овеществленным трудом. Необходимость разрешения противоречий в понимании процесса труда и процесса образования стоимости, между полезным трудом и трудом, создающим стоимость, а также других противоречий не могла не привести по чисто логико-теоретическим основаниям к попыткам замены стоимостной парадигмы на новую и разработки другой парадигмы в экономической науке.

На Западе такой новой парадигмой была выдвинута теория предельной полезности, отождествляемая с маржиналистской революцией в экономической науке. В противоположность классической политической экономии, исходящей из стоимости и ее определения затратами труда (издержками производства), маржинализм за исходный пункт предлагает брать потребительное отношение человека к вещи, т. е. человека с его потребностями. «Из нашего изложения, — писал К. Менгер, — вытекает, что человек со своими потребностями и своей властью над средствами удовлетворения последних составляет исходный и конечный пункт всякого человеческого хозяйства» {173}. Этот исходный пункт остался в основном и в неоклассической политической экономии. У Дж. М. Кейнса, например, он фигурирует в виде первенства и решающей роли потребительского спроса по отношению к предложению.

Под влиянием полезностной парадигмы возникли суждения относительно того, что производство ради удовлетворения потребностей ныне идет на смену производству ради прибыли (А. Энштейн, представители Римского клуба и др.). В Декларации, принятой на Всемирной встрече на высшем уровне по социальному развитию (Копенгаген, 1995), было заявлено, что и в тот период, и в XXI столетии социальное развитие и удовлетворение потребностей людей выдвигаются на первый план. Выходит, что человек с его потребностями, человеческое измерение экономики, производство ради максимального удовлетворения потребностей людей становятся центральным пунктом новой, противостоящей трудовой стоимости парадигмы и что это принято господствующей ныне на Западе (да и у нас) неоклассической экономической теорией, призванной синтезировать принципы стоимости и полезности. Неужели, возникает невольный вопрос, здесь имеет место действительное намерение покончить со стоимостным принципом ведения хозяйства и общественной жизни вообще, отказаться от экономики, функционирующей ради прибавочной стоимости (прибыли), которая является основой существования всех непроизводительных классов и социальных слоев, в том числе и гуманитарной интеллигенции. Не секрет, что на практике происходит обратное: товарную и стоимостную форму приобретают многие из тех вещей, которые раньше не продавались и не покупались: человеческое тело, человеческие органы (сердце, почки, печень и др.), информация и т. п. Перекачка прибавочной стоимости, в том числе и посредством превращения средств обращения (денег) в товарную форму, из многих развивающихся стран в развитые довела разницу между богатыми и бедными людьми до угрожающих цивилизации размеров. Неужели экономисты предлагают отказаться от стоимостных механизмов, приведших ко всему этому?

На поверку оказывается, что речь идет лишь о том, чтобы стоимость и ее законы представить в их противоположной форме: стоимость в виде потребительной стоимости (полезности), определяемой вроде бы только субъектом, а закон стоимости — в форме закона спроса и предложения. В этих формах труд как субстанция и созидатель стоимости, а вместе с ним и производитель — рабочий, отодвигаются настолько далеко, что все общество как будто вращается не вокруг труда, а вокруг обмена и потребления, оно только то и делает, что меняет и потребляет. В странах Запада, где производительным трудом занято менее трети собственного трудоспособного населения, такая концепция впечатляет.

И все же не все современные экономисты принимают тезис о производстве ради удовлетворения потребностей. Например, Ф. Хайек видит в нем угрозу стоимостному механизму: при таком производстве, по его мнению, каждый рабочий мог бы непосредственно требовать продукт своего труда, в то время как это есть дело рынка, который и определяет его долю в продукте. Только рынок и устанавливаемые им цены, а не некая разумная справедливость в пользу бедных или знания людей о разумных потребностях позволяют производителю учитывать интересы производства {174}. Реализация же принципа «производство ради удовлетворения потребностей», когда это удовлетворение происходит на стоимостной и рыночной основе, становится невозможной.

В отечественной экономической науке на установление новой парадигмы, отличной как от классической трудовой теории стоимости, так и маржиналистской концепции, претендовали представители теории оптимального функционирования экономики. Сохраняя формально своей базовой концепцией трудовую стоимость в ее марксистской трактовке, многие представители этой школы тем не менее выставили исходным пунктом не затраты, а результаты труда, их общественную полезность, в конечном счете — развитие человека и максимальное удовлетворение его потребностей, объявленные объективно обусловленной целью функционирования экономики и глобальным критерием оптимальности развития экономики и всего общества.

Вклад, вносимый тем или иным благом в реализацию этой цели, эта же теория предлагает брать основой для соизмерения благ. Соответственно, соизмерение затрат и результатов должно осуществляться на базе оценок общественной полезности. Это значит, что на место трудовой стоимости ставится превращенная форма ее проявления — общественная полезность, а сама стоимость определяется как отношение издержек производства к полезности, т. е. к определению стоимости продукта добавляется его полезность. Теория, предназначенная для оптимизации функционирования экономики социалистического общества, сохраняя вместе с полезностью трудовую стоимость, становится приемлемой и для рыночной экономики, в интересах которой она ныне переделывается. О социализме, общественной собственности, о которых раньше говорилось как об обязательном условии реализации оптимального функционирования экономики и ее соответствующего планирования, теперь уже разговора нет. Многие из «оптимальщиков» (С. Шаталин, Н. Петраков и другие) открыто встали на позиции капитализации экономики, рыночной стихии, не нуждающейся не только в оптимальном, но и в обычном планировании {175}.

Из вышесказанного следует, что ни теории предельной полезности применительно к капитализму, ни теории оптимального функционирования экономики по отношению к социализму не удалось преодолеть трудовую теорию стоимости, особенно в ее развитой К. Марксом форме. И не только потому, что практика не преодолела стоимостные (рыночные) механизмы хозяйствования.

Остались невыполненными теоретические условия решения задачи:

а) превратить теорию стоимости в противоположную ей теорию;

б) найти в последней основание для новой парадигмы экономической науки, которая бы не только отрицала существующую (стоимостную), но и сохранила бы труд в качестве основы новой теории.

Никто, кроме К. Маркса, не вставал на путь решительного отрицания стоимостной парадигмы для будущего общества и не перешел в этом вопросе рубикон. Самое большее, что смогли предложить западные неоклассики и отечественные «оптималь- щики» — это эклектический «синтез стоимости и полезности» с преобладанием той или иной из них. Дуализм же, как известно, не есть решение вопроса. Некоторые отечественные экономисты даже пытаются пальму первенства в этом «синтезе» передать Ф. Энгельсу (а потому и марксизму), приведя высказывание из первой его экономической работы относительно определения им стоимости как отношения издержек к полезности, от которого он впоследствии отказался {176}.

Нужно со всей ответственностью сказать, что ни К. Маркс, ни Ф. Энгельс, ни В. И. Ленин не связывали себя на все времена с трудовой теорией стоимости. Они ограничивали ее применимость определенными историческими рамками. Последней ступенью развития стоимостного отношения и основанного на стоимости производства они считали «полагание общественного труда в форме противоположности капитала и наемного труда» {177}. Что же касается будущего общества, в частности коммунизма или развившегося на своей собственной основе социализма, то они резко возражали против «социалистической теории стоимости», против использования в социалистическом обществе трудовой стоимости в качестве масштаба распределения материальных и духовных благ. Нет ничего ошибочнее и нелепее, утверждал К. Маркс, нежели предполагать контроль объединенных индивидов над своим совокупным производством на основе меновой стоимости {178}. Неудачи и трудности в построении социализма в бывшем СССР на этой основе подтвердили правоту К. Маркса.

Для обоснования этих положений К. Маркс обращался не только к теоретическим доводам, но и к действительным процессам экономического развития, прежде всего к научно-техническому прогрессу и процессам обобществления труда и производства. Именно К. Марксу принадлежит принимаемая в настоящее время критиками марксизма оценка воздействия научно-технического прогресса на стоимостные устои производства. Если предпосылкой основанного на стоимости производства, предполагающего в качестве примата отношение наемного труда и капитала, является масса непосредственного рабочего времени и количество затраченного труда как решающий фактор производства богатства, то по мере развития крупной промышленности эта база отпадет. Создание действительного богатства становится менее зависимым от рабочего времени и от количества затраченного труда, чем от мощи техники, приводимой в действие в течение рабочего времени. Возникает, следовательно, огромная диспропорция между затраченным рабочим временем и его продуктом, воплощенным в действительном (потребительностоимостном) богатстве общества.

В этом преобразовании производства в качестве его главной основы выступает уже не непосредственный труд, выполняемый самим человеком, и не время, в течение которого он работает, а присвоение его собственной всеобщей производительной силы, его понимание природы и использование ее сил, т. е. развитие общественного индивида. По сравнению с указанной новой основой производства кража чужого рабочего времени, а также прибавочный труд рабочих масс, на которых зиждется современное богатство, предстают жалким и недостойным человека основанием. Вследствие этого, как только труд в его непосредственной форме перестает служить основой богатства, рабочее время теряет свое значение меры богатства и, следовательно, меновая стоимость перестает быть мерой потребительной стоимости. Тем самым рушится производство, основанное на меновой стоимости {179}. К этому ведут и постоянно углубляющиеся под влиянием развития техники процессы обобществления труда и производства, о чем неоднократно писал В. И. Ленин. Обобществление производства в условиях монополий вступает в постоянное и безысходное противоречие с общей обстановкой товарного производства {180}.

Если все вышесказанное дополнить данными о последствиях стоимостных оков научно-технического прогресса в современном мире, в частности тем, как «не-труд» немногих «цивилизованных» стран (в США, например, 70% работающих заняты в непроизводственной сфере) обеспечивается непосредственным живым трудом громадных человеческих масс стран третьего мира, как разрушается сравнительно развитое производство в странах бывшего СССР и Восточной Европы после внедрения стоимостных (рыночных) механизмов, да если еще прибавить последствия распространения стоимости на окружающую природную среду (не имеющую стоимости) в виде губительного для человеческого мира экологического кризиса, то отношение к стоимостной парадигме становится уже предметом человеческой морали, нравственных оценок, а не только науки.

Что же касается научной стороны дела, то вывод очевиден: основатели марксизма предвидели кризис стоимостной парадигмы экономической науки, хотели этого кризиса, но это ни в коем случае не есть свидетельство кризиса марксизма в этом отношении. Это скорее кризис тех, кто у нас еще недавно ходил в «товарниках». Ничего хорошего он не сулит и представителям теории предельной полезности и теории оптимального функционирования экономики.

Маржиналисты, отказываясь от услуг категории труда при анализе экономических ценностей, тем самым обрекали себя на субъективизм и психологизм, приведшие ко многим догмам, в частности к отрицанию соизмеримости потребительных стоимостей и вытекающим из этого субъективистским оценкам движения потребительских и производительных благ. Сторонники теории оптимизации экономики, обращаясь к труду во имя обоснования объективности полезностных оценок, неизбежно оказывались под властью стоимости, если не в затратном, то в субстанциональном аспекте. Отсюда проистекали многие искажающие влияния стоимостных критериев при объяснении явлений, подчиняющихся законам потребительной стоимости, например отождествление эквивалентности обмена меновых стоимостей с принципом равенства (уравнивания) затрат и результатов, спроса и предложения и т. д.

Современные представители постиндустриализма в решении этих вопросов ничего серьезного тоже не предложили. Они, призывая к деструкции трудовой стоимости, не нашли чем заменить труд, как будто стоимость создается знанием (информацией) в обход труда, вероятно, даже умственного. Поскольку созданная знанием громадная стоимость не имеет почти никакого отношения к издержкам ее появления, то приходится обращаться к потребителям, которые ее формируют.

Преодолеть стоимостную парадигму в экономической науке и обосновать новую парадигму можно только в том случае, если исходить из трудовой основы экономической теории, т. е. преодолевается не труд, а лишь одна из форм его социального функционирования. Заслуга К. Маркса состоит не в том, что он свел стоимость к труду (до него это сделали А. Смит и Д. Рикардо). Он подвел трудовую базу под понимание всей экономики, предложил вращаться всему обществу вокруг «солнца труда». Именно по этой причине парадигматический статус марксистской политической экономии — не частный случай новой парадигмы политической экономии, а основа для ее создания. Этой новой парадигмой, как будет сказано в дальнейшем изложении, является трудовая теория потребительной стоимости. Ее не удалось разработать К. Марксу, но она вытекает из логики его экономического учения. В целом же формулировка и обоснование экономических законов движения потребительной стоимости остаются одной из незавершенных областей экономической науки, анализ которых призван способствовать утверждению в ней этой новой парадигмы.

§ 2. Инновационная сущность труда, производящего потребительную стоимость

Результаты труда, выраженные в их стоимости, как было показано, не могут превышать стоимость затрат, те и другие эквивалентны. Именно поэтому труд в этом своем качестве не приобретает свойства инновационности. Собственно инновационную сущность труд приобретает только в качестве созидателя потребительной стоимости.

В чем же состоят особенности этого труда, отличающие его от труда, связанного с производством стоимости?

Прежде всего, необходимо отметить, что производство потребительной стоимости и логически, и исторически составляет предпосылку производства стоимости. Первое первично по отношению ко второму: стоимость вещи не может существовать без своего носителя — потребительной стоимости вещи. Вторая может производиться только как потребительная стоимость. Кроме того, именно труд, производящий потребительную стоимость, тем самым сохраняет и переносит стоимость своих средств и предметов на стоимость продукта.

Далее, в отличие от производства стоимости, единственным источником которой является труд, в производстве потребительной стоимости участвуют кроме труда предмет и средства труда, а также используемые природные силы [14]. Это обстоятельство необходимо всегда иметь в виду, ибо очень часто, подменяя потребительную стоимость меновой стоимостью, возлагают на технику, технологию и природные ресурсы функцию создавать стоимость, причем не только вместе с трудом, но и без труда.

Еще более важной особенностью, опять-таки в отличие от производства стоимости, которая или переносится на продукт, или просто воспроизводится (стоимость рабочей силы), является то, что, во-первых, здесь происходит превращение участвующих в процессе труда факторов производства из одной, первоначальной потребительной формы в другую, новую потребительную форму, в форму продукта, в котором они получают качественно иной способ существования.

Это превращение у различных факторов производства происходит по-разному: предмет труда, сохраняя в продукте труда свой субстрат, изменяет свои свойства и получает новую потребительную форму; орудия труда, потребляясь в процессе создания продукта, свое действие реализуют в его форме; сам труд из формы своей субъективной потребительной стоимости превращается в овеществленную форму потребительной стоимости продукта, т. е. трудовое действие своим следствием имеет изменение потребительной формы своих факторов и получение в продукте их новой формы, отвечающей новым потребностям людей.

Труд, материализуясь в предмете труда, формирует его, потребляя средства труда в качестве своего неорганического тела. И предмет, и средство вместе с трудом участвуют в производстве потребительной стоимости продукта.

Трудовая формообразующая деятельность как главное звено процесса, уничтожая форму предмета труда и себя в своей субъективности, т. е. в качестве самой деятельности, и материализуя себя, формирует продукт. Из формы деятельности труд переходит в форму бытия, в итоге — в форму покоящегося продукта. Все его моменты в конечном счете объединяются в продукте, представляющем собой новую потребительную стоимость, удовлетворяющую новые потребности, отличные от тех, которые удовлетворялись до получения продукта, т. е. до и в процессе его производства.

Из этого обстоятельства вытекает вторая особенность производства потребительной стоимости: в нем осуществляется переход от первоначальных, относительно элементарных форм к более сложным и высшим потребительным формам, удовлетворяющим более высокие социально-экономические и иные потребности общества.

Потребительную стоимость продукта, полученную в результате преобразования предмета труда и использования орудий, можно отнести к потребительной форме более высокого порядка не потому, что она оценивается субъектом более высоко или занимает более высокий ранг в системе общественных потребностей. Она составляет более высокий порядок потому, что перерабатываемые в нее потребительные формы выступают лишь предпосылками или условиями ее создания, а она —их новым результатом. Те же потребительные стоимости, которые предпосланы ей в качестве ее элементов, являются по отношению к ней потребительными стоимостями низшего порядка. Потребительная стоимость будет тем выше, чем большее количество процессов труда прошли те элементы, из которых она образуется, чем более опосредованным является ее бытие {181}.

Данное обстоятельство позволяет подвести под градацию человеческих потребностей, под их анализ по степени насущности и предпочтительности объективную основу —реальную причинно-следственную связь различных общественных видов труда, их взаимообусловленность и взаимное дополнение, а также связь результатов труда — потребительных стоимостей.

И, наконец, в отличие от стоимости, которая каждый раз вновь создается трудом или переносится им в неизменном виде на продукт, потребительная стоимость формируется трудом вместе со всеми его факторами, в том числе и теми, которые берутся из природы и являются потребительными стоимостями без содействия труда.

Потребительная стоимость продукта создается в процессе производственного потребления, в котором труд потребляет предмет и средства в качестве своих жизненных средств. Заложенный в их потребительной стоимости прошлый труд в процессе потребления выявляет себя лишь с качественной стороны, особенно если он был недостаточно высоким. В нормальном же состоянии (в отличие от своей функции носителя стоимости) прошлый труд в потребительной стоимости средств и предметов труда не обнаруживает себя (например, машина, которая не служит в процессе труда, хотя и имеет стоимость, в потребительностоимостном отношении бесполезна—она может лишь ржаветь).

Потребительная стоимость предмета и средств труда, созданная прошлым трудом, может быть сохранена и использована в процессе их производственного потребления лишь посредством живого труда. Контакт с последним является единственным способом их сохранения и использования как потребительных стоимостей. Именно живой труд должен охватить их, воскресить из мертвых, превратить из возможных в действительные и действующие потребительные стоимости. Охваченные живым пламенем человеческого труда, они становятся элементами и материалом для создания потребительных стоимостей новых продуктов, способных впоследствии войти в сферу индивидуального или производительного потребления {182}.

В пламени труда потребительные стоимости, созданные прошлым трудом, как бы уничтожаются, живой труд их «пожирает» как органов своего неорганического тела и вместо них создает новые.

Старая форма их потребительной стоимости исчезает, но не бесследно, а возникает в форме новой потребительной стоимости. Труд создает новое творение взамен используемых им: воскрешает средства производства из мертвых, одушевляя их, он превращает их в ферменты процесса труда и соединяется с ними в продукте.

Процессу производства потребительной стоимости, представленному выше в его основных чертах, обычно не придается значения определенности экономической формы. Эти черты рассматриваются как абстрактно общие моменты, присущие всякому производству независимо от его общественной формы. Можно согласиться с К. Марксом в том, что необходимо проводить различия между процессом производства как таковым и процессом создания стоимости, который по отношению к первому приобретает определенность экономической формы. Иначе производство капитала может быть отождествлено с производством потребительных стоимостей.

Это, однако, вовсе не означает, что процесс производства потребительной стоимости, кроме своих абстрактно всеобщих однородных признаков, присущих производству любого общества, не приобретает каждый раз одновременно с абстрактностью общей формы и конкретную, специфически определенную социально-экономическую потребительностоимостную форму.

Определенность экономической формы производства не исчерпывается стоимостной формой. К тому же и в рамках стоимостного отношения, как было показано, общие абстрактные моменты труда как созидатели потребительной стоимости образуют основание и фактор, определяющие саму экономическую форму стоимости, в частности отношение между трудом как потребительной стоимостью и капиталом как овеществленным трудом.

Если же речь идет о производстве, в котором целью является потребительная стоимость, а не стоимость вообще, т. е. производство самого человека, то в этом своем качестве само производство потребительной стоимости предстает как определенность особой общественно-экономической формы. Здесь тоже следует различать особенность этой формы и абстрактно-общие моменты процесса производства потребительной стоимости, лежащие в основе любой его особой общественной формы. Тогда общее определение процесса труда в его простых и абстрактных моментах будет совпадать с его определением как процесса созидания потребительной стоимости, и, следовательно, как обмена веществ между человеком и природой — этого вечного условия человеческой жизни. Процесс производства потребительной стоимости, в свою очередь, будет общим основанием как своих специфических общественных форм, так и противоположной им меновой стоимости. Труд, следовательно, сохраняет свой двойственный характер (свою абстрактность и специфичность) и как созидатель потребительной стоимости, а не только за этими рамками, при его сопоставлении с меновой стоимостью, как это имеет место в «Капитале» К. Маркса [15].

Рассмотрим более подробно потребительную стоимость самого труда (рабочей силы) и через нее инновационную сущность труда, производящего потребительную стоимость.

Особое значение и одновременно трудность составляет определение потребительной стоимости самого труда, рабочей силы и развития человека как ценности. Дело в том, что в рамках стоимостной, хотя и трудовой, теории сам труд как источник стоимости, его качественно-количественные параметры, его динамика не могут быть объяснены, ибо труд вне своего овеществления в продукте стоимостью не обладает. Труд обойден и маржинализмом, и не только потому, что представители этой школы не принимают трудовую концепцию в экономике. У них человек с его трудом оказывается на стороне оценивающего субъективного «Я», но не может стать объектом оценки, ибо тогда некому оценивать. Труд сам по себе, с их точки зрения, тоже не является благом и не представляет собой ценности. Средства существования, на которые выменивается труд, также не могут служить ни непосредственной причиной, ни определяющим принципом цены труда {183}.

Как же быть: если стоимость товара определяется овеществленным в нем общественно необходимым трудом, то чем определяется сам труд, его необходимость и полезность, качество, те или иные затраты? Вот вопрос, на который нужно ответить от имени другой научной парадигмы — трудовой теории потребительной стоимости.

Попытки подвести живой труд под определение стоимости неизменно приводили и приводят к тавтологии, к порочному кругу: стоимость труда в конечном счете оказывается обусловленной тем же трудом, затраченным на его воспроизводство. «Здесь масштабом стоимости и основанием для ее объяснения объявляется сама стоимость, —получается, следовательно, порочный круг» {184}.

Стоимостью, как известно, может обладать лишь овеществленный в рабочей силе труд. Но и определение стоимости рабочей силы воплощенным в жизненных средствах трудом, т. е. посредством стоимости последних, мало что дает для объяснения масштабов и динамики живого труда, поскольку его функционирование непосредственно зависит не от стоимости, а от потребительной стоимости жизненных средств. Оплата труда в этом случае сама определяется, как это утверждали еще физиократы, средними жизненными потребностями.

Смитовское второе определение стоимости товара посредством стоимости самого труда, а стоимости труда — стоимостью обмениваемого на труд товара, может иметь силу лишь тогда, когда продукт труда отдельного работника или индивидуального производителя непосредственно измеряется затраченным на его производство трудом (рабочим временем). Так, например, Робинзон должен был определять, какое в среднем количество рабочего времени требует производство каждого продукта, необходимого для удовлетворения его соответствующей потребности. В воплощенном в потребительной стоимости продукта труде Робинзона уже заключены, по словам К. Маркса, все существенные определения стоимости. Дело лишь в том, что время, затраченное на производство данного продукта, попадает в зависимость от его потребительной стоимости и соответствующей потребности Робинзона. Его прошлый и живой труд по величине совпадают.

Если же предположить наличие многих работников, которые являются индивидуальными товаропроизводителями и продавцами своих товаров, то при их обмене можно было стоимостью продукта труда (овеществленным трудом) определить ценность живого труда: стоимость, например, восьмичасового труда отдельного работника была бы равна стоимости произведенного им товара, обмениваемого на другой товар, в котором содержится тоже восьмичасовой труд. В этом случае, во-первых, очевидно, что обмениваются равные количества овеществленного труда согласно закону стоимости, во-вторых, и это надо подчеркнуть, определенное количество живого труда обменивается на равное количество овеществленного труда, т. е. живой и овеществленный труд оказываются тождественными. Но даже в этих условиях стоимость труда нельзя принимать за меру стоимостей в том же смысле, в каком мерой стоимостей является рабочее время, или самый труд, овеществленный в данном товаре. Живой и прошлый труд здесь были бы лишь показателями друг для друга, т. е. один был бы всего лишь представителем другого. Разрешить противоречие, возникающее из введенного А. Смитом понятия «стоимость труда», особенно при анализе обмена труда на капитал, можно было только отказом от этого понятия и его заменой понятием «стоимость рабочей силы», которая не совпадает со стоимостью продукта, создаваемого рабочей силой.

Если живой труд не может быть измерен количеством прошлого труда, затраченного на его воспроизводство, то понятие «стоимость рабочей силы» тоже не годится для объяснения того, почему рабочее время, затрачиваемое на содержание и воспроизводство рабочей силы, весьма отличается от времени всего труда, который выполняется рабочей силой. Из закона эквивалентного обмена стоимости рабочей силы на стоимость необходимых для ее воспроизводства жизненных средств невозможно объяснить получение прибавочной стоимости и возрастание капитала. И не только это, но и коренное свойство труда и человека создавать прибавочный продукт, превосходить в результатах труда его затраты.

Чтобы создать теорию, объясняющую производство прибавочной стоимости, К. Марксу пришлось обратиться к категории, противоположной стоимости, —к потребительной стоимости труда и рабочей силы. Именно последняя, т. е. потребительная стоимость рабочей силы, и ее реализация посредством труда образуют существо экономического отношения и экономическую определенность формы, в которой осуществляется производство капитала. Сама прибавочная стоимость у К. Маркса выводится из специфической потребительной, а не меновой стоимости рабочей силы, и соответственно у него потребительная стоимость рассматривается совершенно по- иному, чем в прежней политической экономии. В отношениях между трудом и капиталом потребительная стоимость рабочей силы не просто входит в экономическую форму в качестве фактора, определяющего эту форму. При обмене между трудом и капиталом потребительная стоимость обмениваемого на деньги труда (рабочей силы) образует сущностное отношение капиталистического производства, выступает как особое экономическое отношение {185}. Причем эта категория и выражаемое ею отношение приобретают самую важную познавательную силу для объяснения производства капитала.

Что же представляет из себя потребительная стоимость рабочей силы? В условиях производства капитала потребительная стоимость рабочей силы сводится к ее способности доставлять труд и создавать стоимость, причем большую стоимость, чем она сама имеет. Получается, что прошлый труд, который заключен в рабочей силе, и тот живой труд, который она может выполнить, —это две совершенно различные величины. В их разности и проявляется величина потребительной стоимости рабочей силы, труда. Следовательно, потребительная стоимость рабочей силы сводится к избытку количества труда, доставляемого работником, над тем его количеством, которое затрачивается на воспроизводство самого работника. Поскольку эти затраты реализуются в стоимости рабочей силы, то избыток, доставляемый ею, принимает форму дополнительной продолжительности рабочего времени, т. е. прибавочного труда, превышающего необходимое рабочее время, нужное для воспроизводства самого работника. Потребительная стоимость его рабочей силы определяется не тем рабочим временем, которое нужно для ее сохранения и воспроизводства, а тем, которое затрачивается сверх возмещения этого воспроизводства, например одним рабочим днем, а меновая стоимость — только половиной рабочего дня. Меновая стоимость будет минусом по отношению к потребительной стоимости рабочей силы. Из этого одновременно следует, что прибавочная стоимость может возникнуть и возрастать исключительно за счет дополнительной продолжительности труда и рабочего времени, а не за счет роста их производительности, так как последняя в рамках данного рабочего времени лишь изменяет соотношение необходимого и прибавочного рабочего времени в пользу прибавочного. В целом, т. е. в общем случае, рост производительности труда уменьшает стоимость продукта, в том числе и рабочей силы. Что же касается ее потребительной стоимости, то ее рост совпадает с увеличением производительности труда, здесь продолжительность дополнительного рабочего времени теряет свое определяющее значение.

Рабочая сила обнаруживает свою потребительную стоимость не только в использовании труда капиталом [16]. Специфика потребительной стоимости рабочей силы, выраженной в ее способности создавать прибавочную стоимость, имеет под собой более общую основу — коренное свойство труда создавать результат, превосходящий его затраты.

К сожалению, это свойство обычного труда не только не возводится на уровень его сущностных характеристик, но и часто упускается из виду при анализе труда. Причина тому —обычное рассмотрение труда только в рамках процесса создания стоимости, т. е. как абстрактного труда. Изображение К. Марксом процесса производства и труда в «Капитале», как он сам об этом пишет, покоится «на анализе абстрактного труда, труда как затраты рабочей силы, — безразлично, каким полезным способом она затрачивается» {186}. Но в этих рамках, т. е. когда имеется в виду стоимость затрат и результатов, превышение результатов труда над его затратами не обнаруживается. Даже прибавочная стоимость, выводимая из потребительной стоимости рабочей силы, имеет свой эквивалент затрат в виде прибавочного труда, следовательно, не превосходит этих затрат. Поэтому К. Марксу приходилось потребительную стоимость рабочей силы в общем случае ограничивать ее способностью «доставлять труд», «создавать стоимость». Что же касается превышения на величину прибавочной стоимости рабочей силы, то это выходило за рамки эквивалентного стоимостного обмена, принятого К. Марксом в качестве исходного принципа в первом отделе «Капитала».

Превосходство результатов труда над его затратами — это уже другой закон, которому подчинен труд, производящий не стоимость, а потребительную стоимость. Такого закона экономическая наука, в отличие от хозяйственной практики, пока не знала и не знает.

В общеэкономическом смысле, тождественном потребительностоимостному подходу, прирост потребительной стоимости рабочей силы обнаруживается в том факте, что работник производит больше, чем потребляет, что из производства выходит большее количество потребительной стоимости, чем в нем потребляется. Что же касается избытка труда, доставляемого рабочей силой, над затратами ее собственного воспроизводства, то это достигается тем, что потребительная стоимость рабочей силы увеличивается за счет использования потребительной стоимости материальных средств производства и природных сил, с одной стороны, и умножением собственной производительной субъективной силы работника посредством потребления им материальных и духовных благ в процессе воспроизводства своей рабочей силы. За счет этого происходит замещение, высвобождение малоквалифицированного простого труда высококвалифицированным, сложным трудом, сопровождающееся уменьшением общего количества труда, поскольку большее количество простого труда равняется меньшему количеству сложного. Труд, высвобожденный в результате внедрения более квалифицированного труда, будет большим, чем затраты на подготовку квалифицированных работников.

Таким образом, потребительная стоимость рабочей силы может быть выражена: а) отношением всего количества функционирующего труда к его части, затрачиваемой на собственное воспроизводство рабочей силы; б) отношением высвобождаемого труда к затратам на подготовку квалифицированного труда, замещающего простой труд. Что касается затрат на покупку жизненных средств и их потребление, то они не имеют прямого отношения к процессу самого труда, являются его внешним условием, не входят в него, а если и входят (работник должен принимать пищу во время труда), то лишь как материал для поддержания дееспособности работника. Но это не значит, что за пределами процесса труда отпадает вопрос о потребительной стоимости жизненных средств. Здесь мы можем лишь предварительно сказать, что потребительная стоимость предметов потребления в конечном счете реализуется тоже в высвобождении труда, достигаемом за счет замещения сложным трудом более простого труда. Но это касается уже потребительного производства, в котором осуществляется воспроизводство человека и общества. В нем потребительная стоимость предметов потребления оказывается лишь моментом, а конечным результатом выступает уже не продукт производства, а сам человек и само общество. Закон потребительной стоимости, соответственно, приобретает форму социологического закона, выражающего человеческое развитие.

Превосходить своими результатами свои же затраты —это, как явствует из сказанного, коренное свойство труда и человека как работника. Чем же его объяснить, можно ли принять этот принцип за аксиому так же, как в случае со стоимостным принципом равенства затрат и результатов?

Очевидно, что превышение результатов труда над его затратами достигается в первую очередь за счет использования человеком энергетических сил природы и технико-технологических средств как усилителей сил труда. Этот источник возрастания потенциала труда не нуждается в особых доказательствах, на этом обычно строится теория роста производительности труда. Что же касается возвышения сил самого человека, применяемых им в своем труде, то здесь следует иметь в виду, по крайней мере, два не очень изученных источника, делающих результат труда выше его затрат. Ими являются: а) потребление людьми жизненных средств, повышающих потребительную силу общества и его трудовой потенциал, реализующихся в увеличении конечного результата труда; б) использование дополнительных производительных сил труда, возникающих из способов совместной деятельности людей (силы кооперативного, обобществленного труда).

Относительно первого источника, т. е. как из потребительных жизненных средств может возникнуть превышающий соответствующие затраты результат, в научной литературе сказано очень мало. Можно сослаться на представителей теории потребления, опирающихся на концепции предельной полезности и данные психологии. Так, согласно С. А. Первушину, «экономически целесообразным будет лишь потребление, удовольствие от которого превышает тягостность затрат на него, которое дает известную положительную разницу» {187}. Для обозначения этой разницы вводятся по аналогии с производством понятия «потребительская прибыль», «потребительский доход», «потребительская рента», призванные отразить дополнительный результат от потребительной деятельности. Соответственно, С. А. Первушиным делается поправка ко второму закону Г. Госсена. Вместо предельной полезности продукта ставится предельный доход потребителя: «моментом, определяющим потребление, является не предельная полезность, а предельный доход, предельная рента потребителя» {188}. Определяется предельный доход (как и предельная полезность) на основе ранжирования получаемого удовольствия от потребления последних долей благ, т. е. на основе субъективных предпочтений людей. Определенным шагом вперед в этом вопросе явилась теория потребительского излишка (А. Маршалл, Д. Хикс и другие). Особая заслуга здесь принадлежит французскому экономисту М. Алле («Theorie generale des surplus», Paris, 1989), предложившему концепцию распределяемого излишка, связанного с высвобождением того или иного блага.

Более плодотворным представляется объяснение дополнительной результативности, получаемой трудом от потребления жизненных средств, по объективным критериям, в частности посредством превращения энергии, воплощенной в предметах потребления, в человеческую энергию, позволяющую труду достигать результата, превышающего затраты. В этом отношении можно сослаться на работу С. А. Подолинского «Труд человека и его отношение к распределению энергии», в которой труд представлен процессом, увеличивающим бюджет энергии человека и обладающим, в отличие от механических процессов, коэффициентом полезного действия выше ста процентов. Автор, например, полагал, что энергия, накопленная в земледельческом продукте и реализуемая при его потреблении, в два десятка раз превышает количество энергии, затраченной человеком на земледелие. Можно, конечно, эти «разы» объяснить тем, что человек использует и сохраняет в земледельческом продукте солнечную энергию. Но это не отрицает решающей роли труда в сбережении этой энергии и в увеличении бюджета энергии, находящейся в распоряжении человека. Труд при своей реализации сберегает энергии в десятки раз более, чем он сам заключает. Соответственно, труд им трактуется как «действия, увеличивающие бюджет превратимой энергии человечества» {189}.

Безусловно, жизненные средства должны быть включены в состав факторов (кроме природных двигательных сил, технических средств), усиливающих результативность труда. Здесь важно выяснить, какой вид энергии, получаемой человеком от потребления жизненных средств, более всего сберегает затраты труда и тем самым увеличивает его продуктивность. Известно, что мускульная сила человека, используемая в качестве двигательной силы, составляет мизерную долю в производимой для этих целей мировой энергии. Соответствующие расчеты свидетельствуют, что производимая, например, в 2000 г. в мире электрическая энергия способна была бы потенциально высвободить в течение года труд 70 млрд человек, занятых производством двигательной энергии на основе использования мускульной силы, т. е. число лиц, примерно в десять раз превышающее общую численность населения земного шара {190}.

Другое дело — физическая и умственная энергия людей, используемая ими при обслуживании технических и технологических процессов и связанная с исполнительными функциями человека при машинах и механизмах. Эта функция, усиливающая продуктивность техники и технологических процессов, является основной формой, в которую превращается энергия потребляемых жизненных средств. И здесь через труд сберегается энергии тоже в десятки раз больше, чем расходуется в процессе труда: при помощи техники высвобождается громадное количество живого исполнительского человеческого труда.

Особая значимость в сбережении человеческого живого труда принадлежит умственной энергии, приобретаемой человеком вследствие потребления жизненных средств и духовных благ, затраты на создание которых не идут ни в какое сравнение с теми результатами, которые дает практическое использование знаний, информации, опыта. Можно еще раз напомнить, что только одно изобретение паровой машины Джемсом Уаттом, по словам Ф. Энгельса, принесло миру в первые пятьдесят лет своего использования больше, чем мир с самого начала затратил на развитие науки {191}. По подсчетам С. Г. Струмилина, результаты, получаемые от работы обученных рабочих, превышают соответствующие затраты на школьное обучение в 27,6 раза {192}.

Эффект от потребления человеком материальных и духовных благ лучше всего выразить в обобщенном виде понятием «потребительная сила» труда (соответственно, человека и общества), которая вполне согласуется с подобными же характеристиками труда: «рабочей силой» человека, «производительной силой» труда и т. п. Можно, следовательно, ставить вопрос о превращении потребительной силы в рабочую силу и в производительную силу, и наоборот, а также говорить о возрастании потребительной силы общества и человека, о способах и факторах ее увеличения. Введение в экономический анализ понятия потребительной силы, т. е. способности к потреблению, позволяет более основательно выделить объективное содержание потребительной деятельности, отмежеваться от часто встречаемой психологической ее характеристики, ставящей ее в полную зависимость от субъективных оценок.

Категория потребительной силы, и это главное в данном случае, позволяет потребительную деятельность объяснить законами движения потребительной стоимости и преодолеть ограничения, накладываемые на нее законом стоимости. Поскольку потребительная стоимость рабочей силы и ее мера заключены не в труде, овеществленном в ней, не в ее стоимости, то обусловленность потребления (спроса) стоимостью (доходами), рабочим временем попадает в ложное положение. При обилии произведенных для рынка товаров человек может оказаться не только за чертой бедности, но и лишиться необходимых средств к существованию. Рынок признает только платежеспособного покупателя, того, у кого есть деньги. Он в этом отношении безразличен к потребителю: товар достается тому, кто может заплатить, а не тому, кто больше всего нуждается, имеет настоятельную «склонность» к потреблению. В рамках закона стоимости для громадной массы трудящегося населения мера потребления обусловливается стоимостью рабочей силы, мерой необходимого по условиям ее воспроизводства труда. В данном случае для определения величины потребления пользуются единицей труда и заработной платой за эту единицу труда — единицей заработной платы в ее денежном выражении. Соответственно, потребности и потребление получают свое выражение в платежеспособном спросе, а их зависимость от меры труда (производства) — в предложении товаров. Спрос и предложение выступают двумя переменными величинами, измеряемыми денежной мерой.

Другой характер носит общественная мера потребления, которая исходит из потребительной силы и базируется не на стоимостной, а на потребительностоимостной основе. Она должна отвечать природе самой потребительной силы. Там, где господствует потребительная стоимость и сами потребности обусловливают пределы рабочего времени, необходимого для их удовлетворения, рабочее время теряет свое значение меры потребления, ибо оно само удлиняется или сокращается в зависимости от того, сколько нужно доставить того или иного количества потребительных стоимостей. Смысл общественного прогресса в этом отношении сводится к тому, чтобы потребление не определялось минимумом времени, необходимым для производства, поскольку само «рабочее время перестает и должно перестать быть мерой богатства, и поэтому меновая стоимость перестает быть мерой потребительной стоимости» {193}.

Сокращение рабочего времени, обусловленное научно-техническим прогрессом, не может приниматься за признак уменьшения потребления. Наоборот, экономия рабочего времени должна вести к увеличению богатства общества и свободного времени. Последнее, превращаясь в мерило развития человека как истинного богатства, тем самым становится и мерой развития способности к потреблению, мерой потребительной силы общества. Это соответствует требованиям закона потребительной стоимости, согласно которому высвобождаемое в результате реализации потребительной стоимости время превосходит затраченное рабочее время и, следовательно, потребление, совершаемое в свободное время, должно измеряться последним. Когда же в качестве меры используется рабочее время, то такое потребление свидетельствует по существу о бедности. Рабочее время, в том числе прибавочное, поглощая почти все время трудящихся масс, лишает их свободного времени, которое становится временем для немногих. Они и получают простор для своего развития, в том числе и для потребления.

При характеристике потребительной способности общества нельзя ограничиваться ее рассмотрением только «в-себе», т. е. в рамках взаимоотношения численности потребителей и величины их потребности в тех или иных благах, выраженных, например, в единицах этих благ или потребительской корзины. Потребительная сила должна быть определена не только как сущее «в-себе», но и в своем «для-себя» бытии, в зависимости от факторов, влияющих на нее. К этим факторам относится прежде всего производительная сила общества, а также состояние пропорций распределения продукта на части, предназначенные для личного и производительного потребления, пропорциональность распределения труда по подразделениям производства, соответствие этого распределения структуре потребностей общества. Потребительная сила общества в общем и целом, в конечном счете, представляет собой функцию его производительной силы. Еще классиками политической экономии было установлено, что чем больше производится потребительных стоимостей, тем выше уровень удовлетворения потребностей людей. Впоследствии, в частности, в работах Дж. М. Кейнс эта концепция была подвергнута критике. Она, по мнению Дж. М. Кейнса, была построена на основе натурального обмена, не учитывала самостоятельной роли денег {194}. Дж. М. Кейнс предложил исходить не из производства, не из предложения, а из спроса, объективные факторы которого лежат на стороне дохода и его различных компонентов.

Нельзя, конечно, недооценивать влияния потребления на величину производства, но оно не отменяет решающей роли производства в удовлетворении потребностей, т. е. не следует пренебрегать общей зависимостью потребительной силы от производительной силы общества. Более того, многие проблемы спроса и предложения, не решаемые с позиции опосредствующих их стоимостных механизмов, легко могут быть решены, если исходить из взаимодействия производства и потребления в потребительностоимостной плоскости. Ф. Энгельс был прав, видя истинный смысл конкуренции (соревнования) во взаимоотношениях потребительной и производительной сил. В будущем строе, достойном человечества, по его мнению, не будет иной конкуренции, кроме этой. Общество должно будет рассчитывать, что можно произвести при помощи находящихся в его распоряжении средств и сообразно с отношением своей производительной силы к массе потребностей определять уровень удовлетворения потребностей {195}.

Если производительную силу общества выразить величиной высвобождаемого из сферы материального производства труда (производительного рабочего времени), то этот высвобождаемый для других видов деятельности труд (время) в расчете на душу населения будет индексом роста потребительной силы. Увеличение производительности труда в общественном масштабе предполагает, что существующие потребности удовлетворяются применением в производстве меньшего количества труда (времени), чем прежде. Следовательно, высвобождаемый труд (время) может быть затрачен на удовлетворение новых или других потребностей, не реализуемых в прежних условиях. Отношение же высвобождаемого из сферы материального производства труда к занятому в ней труду может служить нормой потребительной способности общества. Эта норма является критерием, по которому определяется возвышение потребностей. Содержанием этого процесса будет образование новых или реализация ранее не удовлетворенных потребностей. Их возрастание обеспечивается в первую очередь превращением сэкономленного в материальном производстве труда и рабочего времени в другие виды деятельности, порождающие и удовлетворяющие новые потребности. Тем самым в возвышении потребностей закон потребительной стоимости получает свое адекватное выражение.

С ростом производительности труда норма потребительной способности неизбежно повышается, что никак не умещается в стоимостную схему движения конечного совокупного продукта, предлагающую падение этой нормы в связи с растущим преобладанием труда по производству той части продукта, которая идет не на личное, и на производственное потребление. Повышение же потребительной способности общества подчиняется другому закону — закону возвышения потребительной стоимости и может быть выражено схемами воспроизводства, построенными на потребительностоимостной основе. Из них следует приоритетность потребления и его определяющее влияние на объемы производственного накопления. В этом случае конечным результатом общественного материального производства следует считать фонд индивидуального потребления, а затраты деятельности по реализации этого фонда, в том числе по воспроизводству рабочей силы, должны быть исключены из состава издержек материального производства.

Если же подходить к этому вопросу со стороны изменения стоимостного строения производства (капитала), то приходится признать постоянное увеличение труда, расходуемое на производство средств производства, и сравнительное уменьшение труда, затрачиваемого на производство предметов потребления. Из изменения этого соотношения (C>V) следует, что развитие производительной силы не сопровождается таким же развитием потребительной силы общества. Наоборот, ограниченное потребление населения становится полюсом, противостоящим стремлению капитала развивать производительные силы. В результате того, что этому стремлению противостоит падающее потребление масс, возникают кризисы, разрушающие производительные силы и еще больше снижающие уровень потребления населения. Чтобы не допустить возможности делать такие выводы из анализа движения стоимости, ее защитникам ничего другого не остается, как изъять из стоимости конечного продукта стоимость средств производства (С), растворить ее в стоимости необходимого и прибавочного продукта (V+M), т. е. вернуться к положению А. Смита о том, что конечный продукт по стоимости полностью разлагается на заработную плату, прибыль, ренту. На деле же нет никакой необходимости возвращаться от К. Маркса к А. Смиту. Надо лишь признать, что законом эквивалентного обмена (законом стоимости) не объясняется ни источник происхождения прибавочной стоимости, ни соответствующий рост потребления общества. Для этого следует обращаться к потребительной стоимости рабочей силы — к труду, в горниле которого человек создает больше, чем затрачивает.

Не приводит ли эта асимметрия затрат и результатов к нарушению пропорциональности между производством и потреблением? Ведь мы привыкли видеть ее в равновесии спроса и предложения, обусловленном рыночным механизмом и стоимостной эквивалентностью. Это представление, однако, поверхностно и ошибочно. В действительности стоимостной механизм разрушает единство производства и потребления, их соответствие. Последнее достигается лишь в том случае, когда производство непосредственно подчинено потреблению, а условия потребления определяют время, затрачиваемое на производство материальных и духовных благ, причем пропорциональность достигается здесь на основе неравновесности результатов и затрат труда. Если бы потребительная стоимость рабочей силы равнялась затратам труда на ее воспроизводство, то ее полезный эффект составлял бы нуль, и мы имели бы дело опять-таки с «нулевым» ростом.

Другим источником превышения результатов труда над его затратами, лежащим на стороне самой человеческой деятельности, является, как уже сказано, ее коллективный характер, общественный (совместный) способ ее осуществления. В условиях совместной деятельности получается результат, намного превышающий сумму достижений отдельных тружеников, работающих изолированно. Он возникает из создаваемой совместной деятельностью общественной производительной силы, которая также превосходит сумму сил отдельных работников. Трудно даже представить, какое поистине громадное богатство создается благодаря превращению труда в общественный процесс, его обобществлению в масштабах всего общества, включая воссоединение физической деятельности с умственной на базе высоко развитых технологий и концентрации средств производства.

Преимущества совокупного работника, не интегрируемого и не сводимого к сумме сил его составляющих, дали повод говорить о создании некоего «социального капитала», нередко отождествляемого с обычным капиталом. В смысле особой общественной производительной силы, подчиняемой капиталом и используемой им для своего возрастания, можно пользоваться этим понятием в значении метафоры. Если же его трактовать как самовозрастающую стоимость, то это было бы не только неуместным, но и ошибочным. Дело в том, что продукт кооперативного процесса труда, взятого в качестве стоимости, не может быть больше суммы затрат рабочего времени отдельных лиц. С точки зрения производства стоимости, безразлично, создают ли ее работники по отдельности или они это делают совместно [17]. Дополнительный результат совместного труда является следствием возвышения общественной потребительной стоимости рабочей силы, а не ее меновой стоимости, как бы ни эксплуатировалась ее потребительная стоимость.

Результатом совместного, кооперированного труда в потребительностоимостном отношении является высвобождаемый применением его общественных производительных сил живой человеческий труд. Из объема высвобождаемого труда должны быть вычтены затраты труда работников, обслуживающих этот совместный труд — главным образом, работников управления, необходимых для согласования индивидуальных работ, контроля, учета и выполнения других подобных функций. Этого рода затраты ныне обычно называют «социальными» или «трансакционными» издержками, необходимыми для обеспечения взаимодействия людей в их общественном трудовом процессе (раньше они относились к затратам непроизводительного труда). Их экономия считается критерием, по которому оценивается воздействие системы управления и социальных институтов на аллокацию ресурсов и структуру производства, следовательно, на эффективность производства.

Такого рода критерий, т. е. затратный подход, отождествляя затраты с результатами, не выводит за пределы стоимостной эквивалентности, не позволяет выявить действительные результаты, касающиеся развития самого человека. Ведь затраты труда для обслуживания трансакционной сферы своим источником имеют тот же высвобожденный из производства и превращенный в управленческую и иную деятельность труд. Экономить его — значит или экономить уже затраченное, или увеличивать за счет этой экономии сферу затрат производительного труда, что не согласуется с научно-техническим прогрессом и с ростом производительных сил труда.

§ 3. Способы увеличения потребительной стоимости, свойственные живому труду

Если из анализа труда непосредственно нельзя переходить к объяснению увеличения капитала (в конечном счете, труд при капитализации превращается в прибавочную стоимость и капитал), то для объяснения увеличения потребительной стоимости не только можно, но необходимо обращаться к труду. Поэтому производство прибавочной стоимости, ее абсолютной и относительной формам мы должны противопоставить производство прибавочной потребительной стоимости и ее форм, с которыми связано действительное экономическое развитие и преодоление самого отношения прибавочной стоимости к необходимому труду.

Преобразуется прежде всего содержание понятия общественно необходимого труда: этот труд становится необходимым не по отношению к стоимости рабочей силы, ее воспроизводства, а по отношению к потребительной стоимости средств, необходимых для удовлетворения потребностей общества. Это означает, что имеется в виду не рабочее время, необходимое для создания стоимостей, равных стоимости жизненных средств, нужных для обеспечения существования рабочего, а относительная необходимость общественных потребностей, удовлетворяемых продуктами различных видов труда.

В рамках общественно необходимого труда, рассматриваемого и понятого с позиций производства потребительной стоимости, может быть выделено понятие прибавочного труда и прибавочного продукта в значении потребительной стоимости. В этом случае прибавочный труд отдельного работника, выполняемый им за пределами его насущных потребностей, по существу представляет собой труд для общества, а прибавочный продукт — общественные фонды потребления. Тот и другой вид труда, соответствующее им общее количество рабочего времени здесь определяются кругом расширяющихся потребностей общества и его членов.

В этом смысле прибавочный труд вообще как труд сверх меры данных потребностей всегда должен существовать. Его определенное количество требуется не только для создания страхового фонда и фонда для расширения процесса воспроизводства, но и как материальный базис всего общественного развития и всей культуры вообще. Избыток в виде прибавочного продукта был и остается основой всякого общественного и духовного прогресса.

Там, где речь идет о производстве потребительной стоимости, прибавочный труд предполагает ограничение всего рабочего времени, посвященного материальному производству, пределами разумных потребностей, связанных с развитием человека и общества, а не с всякого рода бесполезными излишествами. От развития производительных сил, от производительности труда зависит величина производства нужных потребительных стоимостей, и, соответственно, продолжительность как общего, так и прибавочного рабочего времени общества. В итоге богатство будет определяться не продолжительностью прибавочного труда, а его производительностью. Прибавочный труд может быть велик при общей небольшой продолжительности рабочего дня и, наоборот, занимать небольшое время при более или менее большой продолжительности рабочего дня. При всем при этом там, где господствует производство потребительной стоимости, величина рабочего времени не приобретает важного значения, как это происходит при капитализме, ибо его продолжительность определена потребностями в жизненных средствах и средствах развития для самих работников. Они, следовательно, сами определяют продолжительность своего рабочего времени.

Это, однако, не умаляет общей значимости прибавочного труда и прибавочного продукта для судеб общественного развития. К. Маркс вполне обоснованно полагал, что та форма, в которой этот прибавочный труд выжимается из непосредственного производителя, отличает экономические формации общества друг от друга и может служить надежным критерием социального прогресса. Лишь в обществе, в котором господствует производство во имя наилучшего удовлетворения потребностей всех, снимается противоположность и антагонизм между необходимым и прибавочным трудом, их различенность в социальном отношении теряет смысл. Весь труд становится необходимым, но таковым он делается по отношению к производимой потребительной стоимости, идущей на удовлетворение нужд всего общества. Это дает основания для того, чтобы снять само деление труда на необходимый и прибавочный с тем, чтобы прибавочный продукт выступал в качестве продукта, необходимого для общества. Если ту часть общественного продукта, которая идет на индивидуальное потребление работника, довести до уровня, достаточного для его полного развития, а другую его часть свести к той мере, которая необходима в данных условиях для образования общественных фондов потребления и для расширения воспроизводства опять-таки в степени, определяемой общественной потребностью, то необходимый и прибавочный труд, и, соответственно, необходимый прибавочный продукт теряют значение двух противоположностей и приобретают значение лишь различных форм существования общественно необходимого труда и продукта [18].

Соответственно, при рассмотрении производства потребительной стоимости мы будем иметь в виду именно этот смысл общественно необходимого труда, т. е. труда, необходимого по условиям производства не стоимости, а потребительной стоимости.

Известно, какое серьезное значение имеет повышение производительной силы труда для уменьшения необходимого и увеличения прибавочного труда как основы увеличения прибавочной стоимости. Но мы должны знать, что все способы, используемые для повышения производительной силы труда, имеют отношение не к труду, выраженному в стоимости, а к процессу труда, производящего потребительную стоимость. Действительное богатство общества, как известно, по своему содержанию тоже состоит из потребительных стоимостей. Объяснить возможность увеличения этого богатства законом производства стоимости тоже невозможно, ибо в этом законе предполагается тождество стоимостных затрат и результатов. Соответственно, все развитие производительных сил касается не меновой стоимости, а потребительной стоимости.

Участие труда в увеличении производства потребительной стоимости может быть сведено к двум общим моментам: к продолжительности времени труда и его производительности. По аналогии можно говорить об абсолютной и относительной прибавочной потребительной стоимости.

Очевидно, что при данном уровне развития производительных сил масштабы производства продуктов как потребительных стоимостей будут зависеть от объема применяемого рабочего времени: продукт восьми часов труда представляет собой вдвое большую величину, чем продукт четырех часов труда. При производстве потребительной стоимости, как было сказано, важно лишь учитывать то обстоятельство, что общий объем рабочего времени будет определяться наличными потребностями общества.

По-другому воздействует труд на производство дополнительной потребительной стоимости со стороны своей производительной силы. Прежде всего, надо иметь в виду, что это воздействие существенно отличается от производства прибавочной стоимости. Стоимость, представленная в прибавочном продукте, может не возрастать, если в нем заключено одно и то же количество рабочего времени. Вовсе не обязательно, чтобы прибавочный продукт, полученный в результате повышения производительности труда, выражался в увеличивающейся стоимости. Если, например, восемь метров ткани являются продуктом такого же количества рабочего времени, которое раньше выражалось в четырех метрах ткани, то восемь метров ткани заключают в себе стоимость не бо́льшую, чем раньше включали в себя четыре метра. Прибавочная потребительная стоимость не обязательно влечет за собой увеличение стоимости. Наоборот, повышение производительности труда в общем случае уменьшает стоимость, хотя увеличивает ее прибавочную часть. Но последняя проистекает не из созданных дополнительно потребительных стоимостей, а из того, что уменьшается необходимый труд. Совсем по-другому производительность труда влияет на производство потребительной стоимости.

Развитие производительных сил и повышение производительности труда непосредственное отношение имеют не к меновой стоимости, а к потребительной стоимости. Поэтому все способы и средства повышения производительности труда относятся к процессу труда, а не к процессу увеличения стоимости.

Об этом свидетельствует, в первую очередь, исходная и основная форма повышения производительной силы труда —кооперация. Она одновременно является и всеобщей формой, поскольку имеет дело с общественной формой труда, которая составляет базис всех форм организации труда, предназначенных для увеличения его производительности. Вместе с тем она одновременно имеет и свою особую, исходную форму, отличную от своих развитых форм и одновременно образующих их основу.

В этой своей исходной форме кооперация представляет собой трудовое взаимодействие многих работников для достижения одного и того же результата, для производства одной и той же потребительной стоимости или одного и того же полезного эффекта. Особенность этого непосредственного трудового взаимодействия — это обмен и взаимодействие деятельностей, отсутствие обмена меновых стоимостей. С самого начала истории наивысшие достижения человечества, такие как ирригационные системы Месопотамии и Египта, Великая Китайская стена и пирамиды Хеопса, создавались на основе кооперативного обобществления труда, базирующемся не на товарном обмене, а на обмене деятельностью. Да и в наше время многие общечеловеческие достижения, например, использование атомной энергии, строительство международной космической станции, были сделаны благодаря системам обмена деятельностью, а вовсе не путем товарного обмена.

Дело в том, что новая производительная сила возникает из обобществленного посредством кооперации труда, производящего не стоимость, а потребительную стоимость. С точки зрения производства стоимости, будет безразличным, производят ли ее тысяча работников каждый отдельно, или вместе. В обоих случаях стоимость их продукта будет равна сумме общественно необходимого времени, затраченного на создание этой стоимости.

То же самое можно сказать о производстве прибавочной стоимости. Ее масса будет равна этой же прибавочной стоимости, которую доставляет отдельный рабочий, помноженной на число всех одновременно занятых рабочих. Число это само по себе не влияет и на норму прибавочной стоимости. Качественные изменения в процессе труда тоже безразличны для производства товарной стоимости. В производстве стоимости множество всегда имеет значение только суммы многих отдельных единиц. [19]

По-другому происходит производство потребительной стоимости. Именно из кооперированного труда, создающего потребительную стоимость, возникает новая (общественная) его производительная сила, умножающая результаты труда.

Эмпирически это подтверждается экономической практикой и данными, представленными в работах самых различных экономистов. Возросшая производительная сила труда посредством придания ему общественной (кооперативной) формы обнаруживается во многих случаях и получается разными способами его кооперирования.

а) Из сложения многих индивидуальных сил труда, например, при подъеме тяжестей возникает повышенная механическая сила труда. Десять человек могут поднять, например, громадное бревно, что не под силу двум или трем грузчикам.

б) Объединение однородных или разнородных операций или фаз трудового процесса позволяет достичь полезного эффекта, получение которого невозможно при обособленном их выполнении отдельными работниками. Даже простая цепочка лиц, передающих друг другу ведра с водой, позволяет потушить пожар быстрее, чем если бы каждый доставлял воду своим ведром отдельно.

Если же процесс труда сложен и состоит из различных специфических операций, то кооперация дает возможность распределить их между различными работниками, выполнять одновременно и тем самым сократить время, необходимое для изготовления данного продукта.

в) Важную роль выполняет совместный труд, объединяющий много рабочих дней для производства, требующего приведения в движение большого количества труда в критические моменты, например, в уборке урожая, в сенокосе и др., требующих для своего завершения коротких промежутков времени.

Все эти и другие положительные результаты возникают из простейшей общественной формы труда, т. е. кооперации, порождающей специфическую производительную силу труда. Она реализуется в увеличении потребительной стоимости продукта и сопровождается уменьшением рабочего времени, необходимого для достижения определенного полезного эффекта. Его получение в хозяйственной практике является обычным явлением.

Не так просто обстоит дело с теоретическим объяснением создания новой производительной силы общественного труда. Из-за того, что ее причина может быть изъята из состояния и возможностей самого труда, от его носителей и приписана, например, капиталу, ее сущность может быть извращена настолько, что ее возникновение отводится не труду, а капиталу, даже если последний называется «человеческим», «социальным» и т. п. капиталом.

При научном подходе к проблеме приходится обращаться к закону превращения количественных изменений в качественные, к вопросам о соотношении целого и части, множества и его составляющих единиц, общества и индивида. Предпосылкой образования новой производительной силы является, безусловно, общность труда, его общественная форма. Поэтому надо признать преимущество общественного над индивидуальным, родовых потенций работников над индивидуальными. Нельзя, конечно, отрицать и необходимость материального обеспечения кооперированного труда — концентрации средств производства, их пространственного расположения и распределения, обобществления их применения. И все же главная причина возникновения новой производительной силы заложена в самом труде.

Чтобы ее выявить, необходимо обращаться к потребительной стоимости труда и рабочей силы, что, к сожалению, осталось в тени из-за того, что труд в экономической науке до сих пор представляется лишь в его стоимостном выражении. Между тем все то, что повышает производительность труда, имеет отношение, как было сказано, к труду, производящему не стоимость, а потребительную стоимость. Причина, порождающая повышение производительной силы труда, заложена в его свойстве создавать результат, превосходящий его затраты. В этом и состоит потребительная стоимость труда, умножение которой посредством кооперации предстает как общественная производительная сила труда.

Очевидно, что без названной способности индивидуального труда, т. е. из ничего (эмерджентно), новая общественная производительная сила труда возникнуть не может. Но она не может появиться и без соответствующей общности труда, за которой в конечном счете стоит такое социальное образование, каким является само общество в образе общественной формы трудовой деятельности.

К более развитым формам, чем простая кооперация, порождающим также новую производительную силу труда, относится кооперация, основанная на разделении самого процесса труда, производящего опять-таки потребительную, а не меновую стоимость. Подобное разделение труда имеет место внутри предприятия (фирмы), оно базируется не на обмене товаров, а на трудовом обмене, т. е. обмене деятельностями. Работники здесь объединены в общественные формы труда не как самостоятельные товаропроизводители, а как выполняющие различные виды деятельности в совокупном процессе производства того или иного продукта.

В отличие от простой кооперации, в которой совместный труд осуществляется преимущественно при выполнении одной и той же работы, при разделении труда, о котором здесь идет речь, кооперируются многие рабочие, выполняющие различные работы, необходимые для производства данного продукта. Уже это соединение различных функций и особых видов деятельности, работа друг для друга делают данную форму кооперации мощным средством повышения производительной силы труда и сокращения непосредственного рабочего времени, необходимого для производства нужной потребительной стоимости.

Разделение труда и основанного на нем способа соединения и обмена деятельностей при производстве потребительной стоимости необходимо строго отличать от разделения общественного труда, при котором объединение совершаются на основе товарного обмена между разными отраслями производства, а также от общественного разделения труда внутри общества.

Двойственная природа, присущая труду, сохраняет свое значение и для разделения труда, т. е. для различения разделения труда, которое имеет место при производстве потребительной стоимости, от разделения труда, выражающего взаимодействие работников при создании товарных стоимостей. Первый тип разделения существенно отличается от второго типа. При первом типе происходит прямое, не опосредованное обменом товаров сотрудничество особых видов труда для создания потребительных стоимостей. Это разделение труда является предпосылкой существования второго его типа, т. е. исходным пунктом и основой последнего.

Отсутствие указанного разграничения двух типов разделения труда как в прошлом, так и в настоящее время, не может быть оправдано как с точки зрения науки, так и практики. В свое время К. Маркс за это упрекал А. Смита, который, начав свое «Исследование о природе и причинах богатства народов» с разделения труда, тем менее не понял разницы между двумя видами разделения труда, постоянно смешивал их не только как связанных друг с другом, но и как противостоящих друг другу форм разделенного труда. В производстве булавок, на примере которого А. Смит рассматривал разделение труда, в действительности объединяются различные трудовые операции, продукты которых не выступают особыми товарами. Другое дело, когда речь идет о разделении труда между различными его отраслями, производящими особые товары, например булавки и пряжу. Подобное разделение возникает и развивается из товарно-стоимостного обмена, предполагая обособление и отделение друг от друга особых отраслей труда. А. Смит не усматривал в этом типе разделения труда характерную для капиталистического производства форму, смешивая ее с разделением труда, происходящим вне товарного обмена.

Первоначальной форме разделения труда, происходящего в условиях производства потребительной стоимости, особо важное значение придавали мыслители древности. Платон, например, в разделении труда видел способ, благодаря которому продукты приобретают лучшее качество, т. е. оценивал его с позиций исключительно потребительной стоимости. Это качество достигается тогда, когда ее производит не каждый, а тот, который к этому делу имеет особые способности. Разнообразию потребностей должно соответствовать разнообразие способностей отдельных работников к отдельным видам труда, посредством которого удовлетворяются разные потребности.

Родоначальники классической политической экономии обращают внимание главным образом на другой тип разделения труда — тот, который связан с производством меновых стоимостей и влияет на стоимость товара. У А. Смита разделение труда выступает средством «увеличения производительной силы труда», благодаря которой уменьшаются издержки воспроизводства рабочей силы, сокращается необходимое рабочее время, что выгодно для предпринимателя, поскольку увеличивается относительная прибавочная стоимость за счет сокращения стоимости рабочей силы.

Различие между типами разделения труда и соответствующими типами обмена нашло признание в современных теориях трансакционных издержек. Фирмы, по мнению Р. Коуза, возникли именно потому, что внутри них отсутствуют трансакционные издержки, связанные с обменом меновых стоимостей, т. е. с рыночным обменом, издержки которого здесь устранены. При этом их отсутствие и наличие издержек, связанных только с обменом потребительных стоимостей, ведет к сокращению трансакционных издержек, ибо затраты на организацию фирмы и управление оказываются намного меньшими, чем получаемая фирмой экономия на трансакционных издержках.

Способы совместной деятельности, способствующие увеличению потребительной стоимости, не исчерпываются разделением труда. Другой, более высокой формой является кооперация, основанная на сочетании и перемене труда. Уже в условиях простой кооперации возникают формы деятельности, при которых работники сочетают основные виды трудовых функций. При обычной рыбной ловле, например, рыбаки могут попеременно грести, править рулем, опускать сети, не закрепляя этих функций за отдельными лицами.

В современном автоматизированном производстве обслуживающие разные машины рабочие-многостаночники тоже не нуждаются в закреплении разных функций за разными рабочими. Напротив, в условиях современного научно-технического прогресса нет необходимости мануфактурно закреплять распределение работников между различными машинами и прикреплять их навсегда к одним и тем же видам работ. С этого начинается перемена труда в качестве такого способа совместной деятельности, который противостоит разделению труда между разными людьми в производственном процессе. Труд в этом случае остается дифференцированным, но работники перестают быть узкоспециализированными людьми.

Глава 8. Закон потребительной стоимости и формы его проявления

Подход к производству потребительной стоимости с социально-экономической стороны позволяет ставить вопрос об общих и специфических законах его функционирования и развития. Этому вопросу мы придаем особое значение. Первое, что нужно сделать, — это сформулировать закон производства потребительной стоимости в простом виде, который отражал бы отношение (связь) между трудом и его результатом (продуктом), но вместе с тем был бы противоположностью закону стоимости (последний тоже является законом взаимодействия труда и его результата).

§ 1. Обратная зависимость меры труда от потребительной стоимости продукта

Если законом стоимости выражается связь, идущая от живого труда, взятого в его общественно необходимых затратах, к его результату, овеществленному в стоимости, то закон производства потребительной стоимости, наоборот, устанавливает зависимость затрат живого труда от общественной потребительной стоимости продукта, от потребности в нем.

В первом законе стоимость результата определяется общественно необходимым для его производства трудом, т. е. мы исходим из затрат труда. Вторым законом выражается обратная связь — мы исходим из потребительной стоимости продукта и идем в обратном направлении — к созидающему ее труду, чтобы определить, сколько нужно затратить труда, чтобы иметь данную потребительную стоимость и удовлетворить данные потребности в ней. По закону стоимости этого нельзя сделать, ибо в нем труд обусловливает лишь стоимость продукта, сама же «стоимость» труда, его величина остаются необъясненными. Труд, его затраты в рамках закона стоимости не приобретают своей причинной обусловленности, и поэтому мы лишены возможности их определить, что, безусловно, свидетельствует об ограниченности стоимостной теории и соответствующей ей практики.

Закон потребительной стоимости преодолевает эту ограниченность, — он является законом, по которому общество определяет, сколько времени необходимо уделять материальному производству, чтобы удовлетворять свои жизненные потребности. Ввести этот закон в экономическую науку, даже в его исходной общей форме, не так-то легко. Кажется чем-то само собой разумеющимся, что можно определить действие закона потребительной стоимости через отношение полезности продукта к овеществленному в нем труду. Но как только трактовка данного закона переводится в эту плоскость, так неизбежно мы встаем на путь, который ведет к закону стоимости.

Вековое господство стоимости, если даже результат берется как потребительная стоимость, заставляет всякому взаимодействию труда и его результата придать стоимостный характер, рассматривать его в рамках теории стоимости и ее законов. Конечно, производство потребительной стоимости (как и стоимости) требует определенного, причем необходимого для удовлетворения данной потребности количества затрат труда. Но если потребительную стоимость (полезность) результата хотят определить через эти необходимые (предельные, оптимальные, дифференциальные и т. п.) затраты, а не наоборот, то законы движения потребительной стоимости оказываются частным случаем (или дополнением) законов стоимости.

Этого, к сожалению, не избежал и В. В. Новожилов при анализе затрат и результатов труда. Он полагал, что общественные затраты труда и времени, необходимые по условиям потребления и равные затратам по условиям производства, а также соответствующие суждения К. Маркса об этом новом смысле общественно необходимого рабочего времени, свидетельствуют лишь о более развитом выражении закона стоимости, учитывающем не только условия ее производства, но и условия ее реализации в потреблении, т. е. если товар не покупается, то затраченный на него труд перестает быть необходимым. Вследствие этого, по мнению В. В. Новожилова, соответствие производства потребностям, а также труда, необходимого по условиям потребления (реализации стоимости), труду, необходимому по условиям производства стоимости, осуществляется на основе затраченного труда.

Все потребительские оценки как средств производства, так и предметов потребления должны быть выражены в той же единице, в какой измеряются затраты общественного труда {196}. В этом случае измерение осуществляется по закону стоимости, и речь идет лишь о том, чтобы учесть зависимость меновой стоимости от потребительной, т. е. то обстоятельство, что потребительная стоимость есть предпосылка меновой стоимости, без первой нет и второй. По этой причине приходится обращаться к услугам потребительной стоимости как предпосылке меновой стой- мости и на этой основе считать необходимыми только затраты на производство тех товаров, которые покупаются, потребляются. Затраты здесь ставятся в зависимость от платежеспособного спроса, от товаропотребителей, что не выводит за рамки стоимостного отношения.

В рамках же закона потребительной стоимости необходимый труд и необходимое рабочее время приобретают совсем иной, противоположный смысл: не они служат мерой меновой стоимости, а сами становятся необходимыми по требованиям удовлетворения потребностей в данных потребительных стоимостях. Необходимый труд, взятый в этом смысле, не имеет отношения к меновой стоимости, не является ее эквивалентом.

В законе потребительной стоимости предпосылкой в движении последней выступают не затраты труда на ее создание, не ее обусловленность этими затратами, а, наоборот, обусловленность затрат труда потребительной стоимостью продукта и стоящими за ней потребностями общества. Величина и пределы затрат труда в этом случае обусловливаются потребностями, а время труда, оставаясь полюсом данного экономического отношения, приобретает принципиально иное значение.

Когда говорится о необходимом рабочем времени общества в смысле того времени, которое нужно обществу израсходовать для удовлетворения данных потребностей, то это время не выступает мерой стоимости продукта. Такого рода необходимый труд имеет отношение к потребительной, а не к меновой стоимости {197}. Здесь имеется в виду не то рабочее время, которое нужно для создания той или иной стоимости, в том числе стоимости суммы благ, необходимых рабочему для своего существования и для воспроизводства своей рабочей силы. Здесь, согласно К. Марксу, речь идет об относительной необходимости потребностей, удовлетворяемых продуктами тех или иных видов труда, например об удовлетворении потребностей в питании посредством земледельческого труда, который в этом отношении является самым необходимым {198}.

В общем же виде такого рода необходимое рабочее время определяется и многими другими обстоятельствами, связанными с потребительной стоимостью, ее потреблением и потребностями людей. Нужно указать прежде всего на то, что именно потребительная стоимость жизненных средств работника диктует, сколько надо затратить труда и времени на их производство [20]. Рабочее время и количество производительного труда, необходимые для жизни общества, зависят от количества нуждающихся в средствах существования, т. е. от общего количества потребителей и потребительских «корзин», от потребительной силы общества. Объем необходимого рабочего времени, в свою очередь, находится в зависимости от другого потребительностоимостного фактора— производительной силы общества. Последняя во многом предопределяет численность занятых производительным трудом, и, следовательно, общий объем необходимого рабочего времени данного общества.

Зависимость затрат труда и рабочего времени от потребностей общества и от необходимых для этого потребительных стоимостей, существующих в виде средств для жизни и средств для труда, очевидна. Возникает, однако, вопрос: не будут ли эти затраты, взятые по отношению к потребительной стоимости, ее мерой, измерением, т. е. нельзя ли потребительную стоимость измерять тем же затраченным трудом (как и стоимость), но с той лишь разницей, что он затрачен по условиям потребления, а не производства? Если воспользоваться примером К. Маркса относительно того, что Робинзон на своем острове распределял свое рабочее время и свои трудовые функции согласно полезным эффектам предметов потребления, то нельзя ли такое распределение рабочего времени (в зависимости от потребительной стоимости продукта) считать отношением, в котором «уже заключаются все существенные определения стоимости» {199}.

Такое утверждение будет неправильным, ибо оно сводит потребительную стоимость к стоимости и возвращает к закону стоимости. Но отсюда не следует, что эти два закона нигде не пересекаются, что закон потребительной стоимости в снятом виде не содержит в себе отрицаемое стоимостное отношение продукта к созидающему его труду и что, наоборот, требование закона потребительной стоимости затрачивать в производстве рабочее время труда, лишь необходимого по целям потребления (лишнее, не потребленное пропадает), не учитывается в законе стоимости. К тому же оба закона имеют общее основание — труд.

Поскольку потребительная стоимость продукта нуждается для своего производства в необходимом для этого рабочем времени, то между нею и трудом складывается определенное экономическое отношение, обладающее своими специфическими качественными и количественными характеристиками.

Прежде всего они касаются отношения соответствия или несоответствия (пропорциональности или непропорциональности) между потребительной стоимостью и трудом, их равенства или неравенства (в том числе, равен ли труд по условиям создания потребительной стоимости труду по условиям создания меновой стоимости). Ставя проблему таким образом и решая ее, мы тем самым переходим к новой характеристике движения потребительной стоимости — к его стороне, выражающей направленность отношения между потребительной стоимостью и трудом, и теперь добавляем характеристику их взаимодействия в плане их пропорциональности, соответствия друг другу.

В целом, это другое определение закона, или второй закон потребительной стоимости, касается общих рамок соотношения производства и потребления и обусловленных ими частных форм их взаимодействия, например спроса и предложения, взятых в плоскости производства и обмена потребительных, а не меновых стоимостей. Поскольку производство и потребление в этом аспекте должны в конечном счете совпадать (соответствовать друг другу), то закон потребительной стоимости выступает как отношение пропорциональности между различными массами потребительных стоимостей и соответствующих им потребностей, с одной стороны, и различными количественно определенными массами совокупного общественного труда, с другой.

В своем потребительностоимостном определении труд распределяется (разделяется) в соответствии с различными потребностями общества в разного рода потребительских благах. В этом разделении труда обнаруживается действие закона потребительной стоимости, который, как основание, в определенных исторических условиях реализуется в форме отношений меновой стоимости. Когда, например, промышленный и земледельческий труд внутри общества распределяется пропорционально потребностям в соответствующем роде продуктов, то их обмен осуществляется по их стоимостям (или по ценам производства). В этом случае необходимый труд по условиям производства потребительной стоимости совпадает с необходимым трудом по условиям производства стоимости, т. е. в том смысле, что труда употреблено лишь необходимое, пропорциональное количество. Если же продукта того или иного рода производится больше, чем это нужно для удовлетворения потребностей в нем, то часть продукта будет излишней, бесполезной, а соответствующий труд уже не будет необходимым.

Потребительная стоимость здесь обнаруживает себя опять-таки как предпосылка меновой стоимости: потребительная стоимость известной массы общественных продуктов зависит от того, адекватна ли она количественно определенной общественной потребности в продукте каждого особого рода и, следовательно, от того, пропорционально ли в соответствии с этой общественной, количественно определенной потребностью распределен труд между различными сферами производства. Именно общественная потребность, т. е. потребительная стоимость в общественном масштабе, определяет здесь долю всего общественного рабочего времени, которая приходится на различные особые сферы производства. Но это все тот же закон, который обнаруживается уже по отношению к отдельному товару, а именно: потребительная стоимость товара есть предпосылка его меновой стоимости, а потому и его стоимости {200}.

Совпадение требований этих двух законов (закона потребительной стоимости и закона стоимости) в одном из пунктов взаимодействия труда и его продукта нередко служит поводом для их отождествления, или, точнее, для определения стоимости через потребительную стоимость, и наоборот. Поскольку якобы для удовлетворения определенной общественной потребности требуется определенное, необходимое количество труда, то такого рода пропорциональность и есть эквивалентность необходимого труда и стоимости. Соответственно, труд, затраченный по условиям потребления (производства потребительной стоимости) должен быть якобы равным труду по условиям производства меновой стоимости. Это далеко не так.

Ограничение стоимости ее предпосылкой — потребительной стоимостью (весь продукт удается продать лишь так, как если бы он был произведен в необходимой пропорции с потребностями), хотя и выражает более развитую форму закона стоимости (применительно ко всей массе товаров, а не просто к отдельному товару), вовсе не означает, что соответствие производства потребностям осуществляется при равенстве потребительной стоимости (и потребительских оценок) затратам труда в рамках закона стоимости (более развитого его выражения) {201}.

Частный случай совпадения нельзя возводить в принцип, т. е. в конечном счете в равенство потребительной стоимости и стоимости. Если бы это было так, то мы оказались бы безоружными в решении многих принципиальных вопросов экономической науки, не смогли бы объяснить главное — как возможно получение прибавочной стоимости и вообще превосхождение результата над затратами, что имеет прямое отношение к категории полезности по ее определению. В самом деле, допустим, что потребительная стоимость пропорциональна, равна затратам труда, необходимым для ее производства. Тогда потребительная стоимость рабочей силы (труда) будет эквивалентна (равна) обмениваемым на нее затратам труда (стоимости жизненных средств), необходимым для ее воспроизводства, и объяснение прибавочной стоимости вообще становится невозможным.

Это касается не только потребительной стоимости рабочей силы, но и всех других факторов производства. Если, например, потребительная стоимость техники была бы эквивалентна затратам труда на ее производство, то ее полезный эффект равнялся бы нулю и не было бы смысла пользоваться техникой в производстве.

Невозможность объяснения такого рода явлений в рамках закона стоимости и трудовой теории стоимости заставляет обращаться к потребительной стоимости и ее законам. Несмотря на то, что эти законы в некотором аспекте базируются на одном и том же требовании (и в том и другом случае, например, производство и потребление в конечном счете должны соответствовать друг другу), законы потребительной стоимости составляют противоположность законам стоимости, являются отрицанием последних.

§ 2. Превышение результата труда над затратами

Если закон стоимости основывается на принципе эквивалентности общественно необходимых затрат и стоимости товара, то закон потребительной стоимости в своем сущностном определении базируется на противоположном принципе — труд по условиям производства потребительной стоимости не равен, не эквивалентен труду не только по производству стоимости, но и по созданию потребительной стоимости. Казалось бы, например, что вне эквивалентности затрат и результата, содержащихся в законе стоимости, немыслимо соответствие между производством и потреблением.

Но это не так. На самом деле закон стоимости не предполагает такого соответствия, ибо движение стоимости находится в отношениях обратной пропорциональности как с ростом производительности труда, так и с возвышением потребностей. И наоборот, соответствие производства и потребления достигается тогда, когда потребительная стоимость продукта превышает затраты труда на его производство. Этого рода диспропорция как раз и обеспечивает пропорциональность производства и потребления, поскольку здесь допускается возвышение потребностей при минимизации трудовых затрат.

Этот принцип — главное в определении закона потребительной стоимости, ибо им объясняется все то, что не подпадает под объяснительную силу закона стоимости, например понимание того, почему при эквивалентном обмене рабочая сила производит прибавочную (дополнительную) стоимость.

Более того, превосходство результата труда по своей полезности (потребительной стоимости) над затратами труда на его достижение составляет, по нашему глубокому убеждению, смысл и назначение человеческой деятельности и всего развития общества. Вот почему объяснению того, как, по каким законам происходит прирост потребительной стоимости (полезности), мы должны уделить особое внимание.

До сих пор мы ограничивались довольно-таки абстрактными и поверхностными определениями потребительной стоимости —ее трактовкой как полезности вещи, продукта, делающей их благами. Речь не шла о ее возрастании, увеличении, о получении прибавочной (дополнительной) потребительной стоимости продукта или о ее убывании по мере насыщения соответствующей потребности.

Для решения этих вопросов требуется более глубокое, сущностное определение самой потребительной стоимости, позволяющее понять ее динамику, изменение степени полезного эффекта блага. Подобно тому как для объяснения само- возрастания стоимости (производства прибавочной стоимости) недостаточны законы простого товарного хозяйства, так и для понимания процесса увеличения потребительной стоимости факторов и продукта производства нельзя ограничиваться знаниями того, что полезность продукта и потребность в нем обусловливают время, необходимое для его производства, и что время и труд должны распределяться пропорционально потребности в определенной массе потребительных стоимостей. Необходимо еще знать законы, согласно которым прирастает потребительная стоимость факторов производства в процессе их производительного потребления.

Прежде чем приступить к анализу этого рода законов, необходимо предварительно определить потребительную стоимость основных факторов производства — средств производства и рабочей силы, с точки зрения их участия в увеличении потребительной стоимости результата производства, в создании новой производительной и потребительной силы общества.

Что касается потребительной стоимости материальных средств производства, полученной ранее в качестве продуктов производства, то она, реализуясь в производственном потреблении, сводится в конечном счете к замещению ими живого человеческого труда, к его высвобождению и, следовательно, к повышению производительной силы функционирующего труда.

Конечно, это не исключает характеристики средств производства или производительных благ с точки зрения их служения удовлетворению человеческих потребностей, а также определения их ценности через ценность создаваемого при их помощи продукта, в частности заключительного, конечного продукта, удовлетворяющего непосредственно человеческие потребности {202}.

Проблема заключается в том, как определить полезность (ценность) самого этого конечного продукта, что взять для его оценки вместо субъективного критерия полезности. Трудовая теория потребительной стоимости предлагает для этого вполне объективный критерий — замещение, высвобождение средствами производства живого человеческого труда, увеличение его производительности.

Потребительная стоимость машины, по утверждению К. Маркса, — это есть замещение ею труда. Прошлый труд, овеществленный в виде потребительной стоимости средств производства, в этом случае выступает как средство высвобождения живого труда или уменьшения численности рабочих. При этом высвобождаемого труда должно быть больше, чем было затрачено на создание данных средств производства, на достижение данной экономии труда. Затраты же абстрактного труда (издержки производства), образующие стоимость, составляют некую антиполезность, они должны вычитаться из полезного действия средств производства, из их потребительной стоимости {203}.

В итоге разность между высвобождаемым и затраченным трудом будет характеризовать величину полезности средств производства, их потребительную стоимость, реализуемую в процессе производительного потребления [21].

Потребительная стоимость другого основного фактора производства—рабочей силы, реализуясь в процессе живого труда, тоже сводится к избытку того количества труда, которое доставляется рабочей силой, над тем его количеством, которое затрачено на ее воспроизводство.

Когда эти затраты реализуются в стоимости рабочей силы, то избыток принимает форму дополнительной продолжительности рабочего времени (прибавочного рабочего времени и прибавочного труда), превышающего необходимое рабочее время, затраченное на воспроизводство самой рабочей силы. Затраченный прошлый труд, который заключен в рабочей силе, и тот живой труд, который ею выполняется, —это две совершенно различные величины. Первая определяет величину меновой стоимости рабочей силы, вторая — величину ее потребительной стоимости.

Потребление рабочей силы (ее использование как потребительной стоимости) доставляет больше труда, воплощается в большем количестве овеществленного труда, чем содержится в ней самой как меновой стоимости. Потребительная стоимость рабочей силы определяется не тем рабочим временем, которое необходимо, чтобы сохранить и воспроизвести эту силу, а тем, в течение которого она используется в труде, например одним рабочим днем, а меновая стоимость — только половиной рабочего дня {204}.

С этой точки зрения меновая стоимость рабочей силы, равная необходимому для ее воспроизводства рабочему времени, будет минусом по отношению к ее потребительной стоимости. Это, однако, не означает, что дополнительная стоимость, создаваемая сверх стоимости жизненных средств работника, является результатом производительности его труда. Новая стоимость добавляется исключительно за счет продолжительности рабочего времени, прибавления дополнительного количества рабочего времени, а не за счет потребительной стоимости труда, ее возросшей производительной силы, которая в общем случае уменьшает стоимость продукта. Прибавочная стоимость может возникнуть только в том случае, если рабочая сила применяется в течение большего количества рабочего времени, чем время, которое было затрачено на ее воспроизводство.

В противоположность этому возрастание потребительной стоимости рабочей силы зависит в первую очередь от производительности, качества рабочей силы. Здесь продолжительность рабочего времени теряет свое ведущее значение [22]. Наоборот, чем меньше времени тратится на воспроизводство той же самой потребительной стоимости, тем полезнее, производительнее рабочая сила, тем выше ее потребительная стоимость.

В общеэкономическом смысле, тождественном потребительностоимостному подходу, прирост потребительной стоимости рабочей силы обнаруживается в том факте, что работник обычно производит больше, чем потребляет, что из производства выходит большее количество потребительной стоимости, чем в нем потребляется.

Что же касается доставляемого рабочей силой избытка труда над затратами ее собственного воспроизводства, то это достигается тем, что потребительная стоимость рабочей силы увеличивается за счет использования потребительной стоимости материальных средств производства и природных сил, с одной стороны, и умножением собственной субъективной производительной силы работника посредством потребления им материальных и духовных благ в процессе воспроизводства своей рабочей силы, с другой стороны.

За счет этого происходит замещение, высвобождение малоквалифицированного простого труда высококвалифицированным, сложным трудом, сопровождающееся уменьшением общего количества труда, поскольку большее количество простого труда равняется меньшему количеству сложного. Труд, высвобожденный в результате внедрения более квалифицированного труда, будет большим, чем затраты на подготовку квалифицированных работников.

Таким образом, потребительная стоимость рабочей силы может быть выражена:

а) отношением всего количества функционирующего труда к его части, затрачиваемой на собственное воспроизводство рабочей силы;

б) отношением высвобождаемого труда (более простого) к затратам на подготовку высококвалифицированного труда, замещающего простой труд.

Что касается затрат на приобретение жизненных средств и их потребление, то они не имеют прямого отношения к процессу самого труда, являются его внешним условием, не входят в него, а если и входят, то лишь как материал для поддержания дееспособности работника.

Однако это не значит, что за пределами процесса труда отпадает вопрос о потребительной стоимости жизненных средств. Здесь мы можем лишь предварительно сказать, что потребительная стоимость предметов потребления в конечном счете реализуется тоже в высвобождении труда, достигаемом за счет замещения сложным трудом более простого труда, но это касается уже потребительного производства, в котором осуществляется воспроизводство человека и общества. В нем потребительная стоимость предметов потребления оказывается лишь моментом, а конечным результатом выступает уже не продукт производства, а сам человек и само общество. Закон потребительной стоимости соответственно приобретает форму социологического закона. Об этом более подробно будет сказано в другом месте.

По отношению же к продукту производства потребительная стоимость средств производства и рабочей силы реализуется в более высокой потребительной стоимости самого продукта, которая, однако, выявляется в процессе его производительного потребления в виде, с одной стороны, новых материальных продуктов (техники), а с другой — жизненных средств, потребляемых рабочей силой. Продукты, вступая в качестве средств труда в новый процесс труда, утрачивают свой характер продуктов, становятся «жизненными» средствами труда.

Из анализа потребительной стоимости продуктов труда, реализуемой в их потреблении как факторов производства, средств труда и рабочей силы, следует, что потребительная стоимость последних может быть сведена к одной и той же основе — высвобождаемому, незатраченному труду, взятому в соотношении с затраченным трудом. Эта общая основа делает потребительные стоимости соизмеримыми [23]. Тем самым получает решение одна из серьезнейших проблем экономической науки — соизмерение потребительных стоимостей, причем оно осуществляется на объективной, трудовой основе.

О том, как на этой основе измеряется и соизмеряется потребительная стоимость материальных средств производства (техники), можно узнать из монографии В. Г. Долгова «Управление научно-техническим прогрессом: потребительностоимостные основы» (Л., 1988). Сравнительный анализ и соизмерение потребительной стоимости робототехники и рабочей силы с использованием математического аппарата содержатся также в работе Н. Ф. Дюдяева «Промышленные роботы и экономия живого труда: потребительностоимостной анализ» (Саранск, 1991).

Итак, закон потребительной стоимости в его общем сущностном виде выражает экономическую связь между трудом, высвобожденным в результате реализации конкретного труда в полезных свойствах продукта при его потреблении, и трудом, затрачиваемым на производство этого продукта. Полезные свойства продукта, его потребительная стоимость в данном случае заключаются в совокупной величине замещенного, сэкономленного труда, полученного при его использовании в качестве средств производства.

На той и другой стороне отношения выступает труд, составляющий общую платформу для их взаимодействия и соизмерения: труд выполняет свое назначение созидателя продукта в качестве конкретного труда, реализующегося в его полезностных свойствах, и сохраняет свое значение затрачиваемого рабочего времени на производство данного полезного эффекта продукта, причем в количестве, определяемом объемом потребности в этом продукте. Закон, таким образом, выражает условия и предпосылки движения труда как источника потребительностоимостного богатства, а вовсе не изменение натуральных свойств продукта или движение потребительной стоимости как носителя меновой стоимости, ибо в таком смысле потребительная стоимость относится к товароведению.

Сферой действия закона производства потребительной стоимости остается труд, рассматриваемый в качестве источника материального богатства. Теория закона исходит из решающей роли труда, и с этой точки зрения методологическим принципом исследования движения потребительной стоимости продукта труда выступает трудовая концепция.

Сохраняет силу и отношение произведенного полезного продукта к источнику своего происхождения — к реальному труду и к его естественной мере — рабочему времени. Дело лишь в том, что это время перестает служить измерителем потребительной стоимости. Им выступает уже не затраченное, а высвобожденное время. В этом суть решения проблемы. Поиски единицы (предела) полезности наподобие особого веса самой тяжести или особой температуры самой теплоты не могли увенчаться успехом, ибо в такой постановке эта проблема неразрешима.

Между тем закон потребительной стоимости имеет не менее четкую количественную определенность, чем закон стоимости. Потребительная стоимость любого продукта труда может быть сведена к одинаковой основе — высвобождаемому благодаря его полезности живому труду, а единица этого сэкономленного труда может служить не менее добротной мерой потребительных стоимостей продукта, чем единица затраченного, овеществленного в них общественного труда для измерения стоимостей. Надо лишь иметь в виду, что экономия труда в роли полезного эффекта не имеет затратного характера, а потому единицей его измерения служит высвобождаемый труд, соизмеряемый с затратами труда на достижение указанного полезного эффекта. Величина потребительной стоимости продукта, соответственно, определяется экономией общественного труда, рассчитываемой как разность между количеством высвобожденного живого труда и объемом труда, затраченного на достижение данного полезного эффекта. Как в первом, так и во втором случае речь идет о труде, выраженном одной и той же мерой (временем), что создает общее основание для их соизмерения. Сведенные к нему различные потребительные стоимости становятся количественно сравнимыми. Их нельзя выразить количеством воплощенного в них труда. К ним применяется другое мерило, которое лежит вне природы продукта как меновой стоимости [24]. Этой мерой, не обнаруживаемой в рамках отношений меновой стоимости и стоимостной формулы, является, повторяем, сэкономленный, незатраченый труд, т. е. совсем не тот труд, который овеществляется в продукте, затрачивается на его производство. Общественно необходимые затраты труда из доминанты превращаются в условия производства потребительной стоимости.

Если в законе стоимости потребительная стоимость продукта выступает в роли ограничителя стоимости, то в законе потребительной стоимости такую роль уже выполняют затраты рабочего времени. Они, не теряя своей функции созидающей продукт субстанции, тем не менее не могут уже составлять меру его потребительной стоимости. Высвобождаемый последней труд должен быть больше затраченного. Нарушается, следовательно, стоимостное равенство. Вместо него принципом хозяйствования становится другое правило: труд по условиям производства должен быть меньше труда по условиям потребления. Соответственно на практике мы должны вести хозяйство так, чтобы результаты производства росли быстрее, чем затраты, чтобы наращивание вклада в удовлетворение потребностей происходило при наименьших затратах всех видов ресурсов. Такая практика подчиняется закону потребительной стоимости.

Мы полагаем, что только на этой основе можно преодолеть затратный подход к оценке результатов производства и построить антизатратный хозяйственный механизм, отвечающий условиям повышения эффективности производства. В рамках общих условий движения стоимости результат не может быть больше затраченного на его производство общественного труда. Закон стоимости неизменно устанавливает, что из меньшего нельзя получить большее. В этой плоскости названное выше общее условие эффективности не выполняется. В стоимостных рамках при уменьшении затрат необходимого труда увеличивается лишь стоимость прибавочной части продукта, но за счет такого же уменьшения стоимости его необходимой части. Меньшими затратами необходимого труда достигается больший результат в виде увеличения прибавочного труда, воплощенного в прибавочном продукте, но в пределах того, что суммарная стоимость продукта не может быть большей, чем общественно необходимые затраты труда на ее производство, т. е. согласно закону стоимости. Совсем по-иному выглядит эффективность в рамках отношений потребительной стоимости: здесь больший результат — увеличивающаяся масса сэкономленного в материальном производстве труда — достигается за счет уменьшения затрат живого труда.

Обсужденный выше закон потребительной стоимости выражает предпосылки и результаты движения этой стоимости с общей, сущностной стороны. Сущность же, как известно, выступает в формах своих проявлений, которые могут не только не совпадать с сущностью, но и скрывать ее, и даже искажать. В своем действительном функционировании закон потребительной стоимости тоже облекается в конкретные формы, далеко не совпадающие с его абстрактно общим определением.

§ 3. Экономия времени как мера производительной и потребительной силы труда

Наиболее адекватной формой движения потребительной стоимости в сфере ее производства является экономия труда, выраженная в соответствующем законе. Высвобождаемый труд, проистекающий из повышения потребительной стоимости факторов производства, необходимо предполагает соответствующую экономию применяемого, затрачиваемого труда, в которой проявляется закон потребительной стоимости, хотя и в достаточно модифицированном виде. В частности, экономия труда, вызываемая возвышением потребительной стоимости, может выступать, во-первых, лишь как экономия затрачиваемого необходимого рабочего времени, которая реализуется в соответствующем увеличении затрат прибавочного труда. Экономия на труде здесь осуществляется за счет рабочего, а не в пользу рабочему. Во-вторых, экономия принимает форму экономии прошлого труда (т. е. экономии на применении средств производства) и сбережения соответствующих затрат с тем, чтобы присвоить большее количество прибавочного труда. В указанных обоих случаях речь идет об экономии в стоимостных рамках.

В действительности экономия на средствах производства возникает из их функционирования не как стоимостных, а как потребительностоимостных факторов, т. е. как производительных сил. В той мере, в какой средства производства входят в процесс производства и функционируют в нем, они выполняют эту свою роль исключительно со стороны своей потребительной, а не меновой стоимости. Та помощь, которую машины оказывают рабочим, зависит не от стоимости, а от потребительной стоимости машин. Точно так же то количество труда, которое способен впитать предмет труда (сырой материал), зависит не от его стоимости, а от его количества, если не изменяется производительность труда.

Противоположным по отношению к экономии труда выражением действия закона потребительной стоимости может служить наличие излишнего, несэкономленного живого или овеществленного труда. В этом случае движение потребительной стоимости характеризуется с отрицательной стороны: если машина не используется в производстве, она ржавеет, теряет или не выявляет свою потребительную стоимость; если люди оказываются без работы, их рабочая сила также теряет свою потребительную стоимость. В итоге те и другие оказываются излишними. Стало быть, наличие экономии труда и рабочего времени свидетельствует о возвышении потребительной стоимости, их отсутствие, наоборот, делает полезный эффект нулевым.

Экономия, возникающая из концентрации средств производства, их применения в массовом масштабе, своим источником опять-таки имеет потребительностоимостные условия, поскольку средства производства функционируют в условиях обобществленного, общественно-комбинированного труда.

Закон экономии труда в рамках отношений стоимости не выявляет своей настоящей, потребительностоимостной сущности. Наоборот, экономия труда предстает как экономия прошлого (овеществленного) труда, т. е. стоимости, что может дать повод считать источником прибавочной стоимости не дополнительное количество затрачиваемого живого прибавочного труда, увеличивающегося за счет сокращения необходимого труда, а экономию на самой стоимости (прошлого, овеществленного труда), что противоречит самому понятию экономии.

Действительная экономия имеет отношение к движению потребительной стоимости, к ее повышению. Когда К. Маркс писал о том, что всякая экономия в конечном счете сводится к экономии времени и что экономия времени, равно как и планомерное распределение рабочего времени по различным отраслям производства, остается первым экономическим законом на основе коллективного производства и даже законом в гораздо более высокой степени, то он имел в виду не экономию того рабочего времени, которым измеряется меновая стоимость. К. Маркс специально подчеркивал, что смысл указанной экономии времени «существенно отличается от измерения меновых стоимостей (работ или продуктов труда) рабочим временем» {205}. Этим пояснением сформулированного закона он отчетливо противопоставляет его закону стоимости, на основе которого нельзя измерить экономию времени, возникающую из движения потребительной стоимости.

Это обстоятельство следует учитывать и при характеристике другой существенной формы проявления сущности движения потребительной стоимости — закона возвышения производительности труда.

Известно, что производительность труда характеризует конкретный труд, производящий потребительную стоимость. По этой причине повышение производительности труда в его собственном смысле выражается в том, что доля живого труда, заключающегося в его продукте, уменьшается, а доля прошлого труда увеличивается, но увеличивается так, что общая сумма труда уменьшается, следовательно, количество живого труда сокращается больше, чем увеличивается объем прошлого труда.

Повышение производительности труда — противоположный (минусовый) по отношению к стоимости результат, оно уменьшает последнюю. Все надбавки к стоимости не могут превысить ее понижение, вытекающее из уменьшения живого труда, и, значит, понижение стоимости не может считаться экономией, если на оплачиваемой части живого труда не сберегается больше, чем прибавляется прошлого труда.

Поскольку производительность труда касается потребительностоимостной сущности труда, то ее по существу нельзя определять и измерять посредством стой- мостных категорий, а потому неуместно было бы утверждение о том, что в экономии труда как показателе его производительности должны суммироваться живой и прошлый (овеществленный в стоимости) труд, что для этого недостаточна величина экономии живого труда.

Прошлый труд, поскольку он уже затрачен, овеществлен, не может быть причислен к сэкономленному труду. Экономия же в применении средств производства может обнаруживать себя лишь в росте несвершенного, неовеществленного рабочего времени, к чему и сводится суть всякой экономии. Прошлый же труд оказывается на стороне затраченного, а не сэкономленного труда. Сэкономленный труд в этом случае будет на стороне результата, ибо он не суммируется с затраченным трудом, а, наоборот, из него вычитается последний.

С этой точки зрения не может быть признано достаточно адекватным закону потребительной стоимости определение производительности труда через отношение измеренной в натуральных единицах потребительной стоимости к затратам труда на ее производство. Когда в результатах оказываются вместо величины высвобождаемого труда тонны, метры, объемы и т. д. продукции, которые сопоставляются с затраченным на их производство трудом, мы неизбежно переводим измерение потребительных стоимостей в плоскость затрат рабочего времени, т. е. измеряем их меновой стоимостью.

Такой подход не освобождает нас от смешения результатов с затратами (об этом справедливо предупреждал В. В. Новожилов), не приводит к оценке производительности труда через его результат, а не затраты. Конечно, для этого надо знать, каких затрат стоит производство результата, но этого недостаточно. Надо еще знать, каким является сам результат труда.

Безусловно, этот результат будет представлять собой разность между тем, что труд дает, и тем, что он берет, т. е. она выступает как приращение массы потребительных стоимостей. Однако в натуральных единицах эту разность, по мнению В. В. Новожилова, нельзя измерить из-за разнородности потребительных стоимостей и затраченных на них средств производства. Ее, утверждает В. В. Новожилов, можно измерить лишь косвенно в единицах стоимости или в единицах затрат труда. Нужно только, чтобы при измерении производительности труда это косвенное измерение отражало «физический объем» произведенного приращения потребительных стоимостей {206}.

Чтобы отказаться от услуг стоимости при определении производительности труда, как раз и нужно представить результат труда как высвобождаемый в процессе потребления разнообразных потребительных стоимостей труд и на этой основе преодолеть постулируемую несоизмеримость потребительных стоимостей как между собой, так и с затраченным на их производство трудом.

Этому собственно потребительностоимостному требованию более всего отвечает измерение общественной производительности труда (производительной силы общества) посредством величины сэкономленного, незатраченного обществом труда в производстве благодаря использованию потребительной стоимости различных факторов производства.

Когда же движение производительной силы труда, экономию труда укладывают в прокрустово ложе стоимости, а закон стоимости объявляют инструментом и конкретным выражением повышения эффективности производства, то это приводит к ложным выводам относительно судеб развития всего человечества. Примером могут служить суждения о том, что уже в первые десятилетия XXI столетия экономический рост в мире практически прекратится, будет происходить спад всей мировой экономики и придет конец саморазвитию общества.

В данном случае ограничения, накладываемые на экономическое развитие стоимостными механизмами (значением стоимости быть минусом по отношению к производительности), выдаются за пределы экономического роста вообще. Между тем действительное развитие производительных сил касается их движения как потребительной стоимости и не нуждается в стоимостном «обеспечении». Потребительностоимостные механизмы, призванные вытеснить и заменить стоимостные формы, могут и должны послужить гораздо более важным гарантом дальнейшего саморазвития общества, чем стоимость.

Если оценивать будущее мировой экономики с этих позиций, то нельзя согласиться с прогнозами относительного ее всеобщего спада в начале столетия. Можно надеяться, что человечество сумеет осознать пределы своего роста и перейдет на новые принципы экономической деятельности и соответствующим образом изменит общественное устройство. В потребительностоимостной экономике будущее общество найдет свое экономическое основание и начнет развиваться на адекватной себе основе.

Экономией рабочего времени и ростом производительности труда обусловлена закономерность движения потребительной стоимости — возвышение потребностей и уровня их удовлетворения. Если в результате роста производительности труда при том же объеме рабочего времени производится больше потребительных стоимостей, то этим создается возможность лучшего удовлетворения необходимых жизненных потребностей. Уровень их удовлетворения увеличивается при условии роста объема продукции в единицах времени. Когда же сберегается рабочее время, то за счет соответствующего увеличения свободного времени общества создается возможность для появления новых потребностей и для всестороннего развития личности, если новые потребности этому способствуют.

Итак, закон потребительной стоимости есть закон движения создающего потребительную стоимость труда, его производительной и потребительной силы. Его вполне можно назвать общим законом социально-экономического развития общества, включающим в качестве своих всеобщих форм закон экономии времени труда, роста производительной силы труда (производительности труда) и возвышения потребительной силы труда (возвышение потребностей) Уже то обстоятельство, что всесторонность развития, потребления и деятельности как отдельного человека, так и общества, зависит от сбережения времени, свидетельствует о социальной сущности данного закона (законов).

Его (их) действие может быть выражено количественно, что сделано известными отечественными авторами книги «Математическое обеспечение управления. Мера развития общества» (М., 1996) М. И. Гвардейцевым, П. Г. Кузнецовым, В. Я. Розенбергом {207}. Исходным берется социальное время как мера деятельности общества. Предполагается, что: а) все социальное время затрачивается на удовлетворение потребностей общества, б) каждой удовлетворенной потребности соответствует часть социального времени и наоборот, в) между составными частями социального времени и удовлетворяемыми потребностями существует взаимно однозначное соответствие {208}.

Количественно социальное время общества определяется как произведение численности его членов на тот или иной отрезок астрономического времени, например год. Удобным для вычислений масштабом социального времени предлагается единица, равная одному миллиону человеко-году (1 МГ). В СССР, например, в 1989 г. объем социального времени составил 286,7 МГ по сравнению с 264,5 МГ в 1980 г., 241,7 МГ в 1970 г. и 178,5 МГ в 1950 г. Социальное время, в свою очередь, делится на две известные части: необходимое (НВ) и свободное (HS). Объективным критерием общественного развития выступает сокращение необходимого и соответствующее увеличение свободного времени, т. е. смещение границы между ними в сторону сокращения необходимого времени.

«Этот критерий, — как справедливо утверждают авторы, — в равной степени пригоден при обосновании любого практического решения, принимаемого при управлении в обществе. Он применим в масштабе планеты, страны, области, города, биржи, предприятия, фирмы. Только те решения, которые соответствуют данному критерию, способствуют прогрессу общества» {209}.

Сокращение необходимого социального времени, выраженное в уменьшении рабочего времени при производстве данного объема потребительных стоимостей, или же выраженное в увеличении объема потребительных стоимостей при сохранении данной величины необходимого времени, отражает другая форма критерия общественного развития — рост производительности общественного труда. В качестве примера количественной оценки общественного развития на основе этого критерия можно привести расчеты, содержащиеся в работах К. Маркса, в частности расчеты, касающиеся роста производительной силы английского общества за период с 1770 по 1840 г.

Динамика производительности труда за период 1770-1840 гг*

* Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 125.

Из приведенного расчета видно, что производительность рабочего дня за указанный период (70 лет) увеличилась в 27 раз (108 : 4 = 27), т. е. в 1840 г. за день производилось в двадцать семь раз больше, чем в 1770 г.

Что касается измерения общественного развития уровнем удовлетворения по

требностей, то этот критерий в количественном отношении может быть представлен, с одной стороны, величиной свободного времени (для потребностей, связанных с развитием личности), с другой — ростом объема производимых потребительных стоимостей (для удовлетворения жизнеобеспечивающих потребностей) на единицу времени. В последнем случае приходится пользоваться нормативами, необходимыми для установления уровня удовлетворения отдельных потребностей, т. е. по их видам.

Можно их измерить и обобщенным методом. Авторы указанной книги в качестве такого обобщения предлагают показатель мощности «энергетического потока, материализованной в средствах, нашедших потребителя в обществе» {210}. Этот показатель, по их мнению, гораздо более объективный, чем сравнение по денежному доходу на душу населения.

Представляет несомненный интерес измерение уровня удовлетворения необходимых жизненных потребностей по физическому объему общественного фонда потребления, совмещенного с экономией (высвобождением) труда, исчисленного в человеко-годах, т. е. предполагающего взаимно однозначное соответствие между удовлетворенными необходимыми потребностями и сокращением необходимого рабочего времени. Такого рода расчеты сделаны В. С. Вечкановым и Г. С. Вечкановым в книгах: «Эффективность производства и ее слагаемые» (отв. ред. В. С. Вечканов. Л., 1983) и в совместной книге «Ускорение и эффективность производства» (Л., 1989).

Авторы исходят из того, что мерой развития и эффективности общественного материального производства должен быть взят физический объем фонда потребления, создаваемый в среднем одним производительным работником в единицу рабочего времени:

где Дп — физический объем фонда потребления, Тж —численность производительных работников (затраты живого труда) {211}.

Расчеты показывают, что динамика фонда потребления совпадает с динамикой экономии рабочего времени, что свидетельствует о единстве форм (законов), выражающих общественное развитие. Это видно из приведенных авторами показателей движения фонда потребления и экономии рабочего времени.

Как явствует из приведенных данных, рассчитанных по статистическим сборникам ЦСУ, за 15 лет годовое производство фонда потребления увеличилось в расчете на одного работника материального производства на 77,2%. Соответственно, экономия труда, полученная в 1980 г. от повышения эффективности производства (по сравнению с 1965 г.), в форме экономии живого труда выразилась в количестве 96,1 млн годовых работников. С вычетом перерасхода труда, связанного с повышением фондоемкости (—22,7 млн) и потребляемого овеществленного в средствах производства труда (—2,4 млн), общая экономия труда составила 71,0 млн годовых работников. Если эту сумму сэкономленного труда отнести к числу занятых в материальном производстве в 1980 г., то получится тот же самый искомый процент, который определяется по показателю фонда потребления (71,0 : 91,9) • 100 = 77,2 {212}.

Таким образом, заключают авторы, в показателе — производство физического объема фонда потребления в единицу рабочего времени — выражается экономия все-Динамика фонда потребления и экономии труда в общественном производстве СССР за период 1965-1980 гг.*

* Эффективность производства и ее слагаемые. Л., 1983. С. 79.

го потребляемого и накопляемого труда. Это значит, что повышение (уменьшение) уровня удовлетворения потребностей и сокращение (увеличение) рабочего времени могут быть выражены одной величиной.

Производительную и потребительную силу труда можно представить как силу развития. Авторы книги «Математическое обеспечение управления. Мера развития общества» предлагают в качестве единицы этой силы и, следовательно, силы социального развития, такую силу, которая сокращает долю необходимого социального времени на один человеко-год. При ограничении объема социального времени одним миллионо-человеко-годом эта единица (РВ) будет означать 10-6 МГ. Соответственно, сила развития F = +1РВ уменьшает необходимое время (НВ) на 10-6МГ, а F = —1РВ, наоборот, увеличивает это время на 10-6МГ {213}.

Посредством предложенной единицы одновременно измеряется и потребительная сила — уровень удовлетворения потребностей.

Глава 9. Обмен и распределение потребительных стоимостей

§ 1. Обмен и обращение потребительных стоимостей

Для того чтобы реализоваться, т. е. быть потребленными, произведенные потребительные стоимости должны пройти лежащие между производством и потреблением фазы: обмен (обращение) и распределение. Необходимость этих фаз обычно связывается с движением товаров как стоимостей. Что касается потребительных стоимостей, то их потребление может происходить непосредственно вслед за их производством, т. е. не предполагать обмена. В определенных условиях потребительная стоимость продуктов реализуется для людей помимо обмена, через непосредственное отношение человека к вещи. Там, где имеют место коллективное производство и коллективная собственность, возможно участие в коллективном потреблении без товарного обмена.

Это обстоятельство дает повод придать обмену общественный характер лишь как обмену стоимостей. Если же дело касается обмена деятельности и продуктообмена на основе потребительной стоимости, то они лишаются определенности общественной формы. Именно поэтому обмен потребительских стоимостей оказался вне предмета классической политической экономии, чем соответственно воспользовался в свое время маржинализм. С целью не связывать обмен со стоимостной эквивалентностью, что только и делает его, согласно взглядам классиков, возможным, К. Менгер предложил другое основание для обмена благ —их неравноценность. Обмен происходит потому, что в распоряжении одного хозяйствующего субъекта находится конкретное количество благ, имеющих для него меньшую ценность, чем другие конкретные количества благ, которыми распоряжается другой хозяйствующий субъект и который их оценивает ниже, чем первый субъект {214}. Обмен, следовательно, оказывается экономически возможным только между такими двумя лицами, которые определяют ценность предлагаемой для обмена и получаемой в результате обмена вещи неодинаковым, даже противоположным образом {215}.

К. Маркс не ограничился анализом субъективных мотивов обмена потребительных стоимостей, а указал на объективную природу их обмена — общественный характер труда. При такой предпосылке не обмен первоначально придает труду характер всеобщности, а заранее данный коллективный характер труда определяет участие работника в общем продукте вне стоимостного обмена. Обмен, имеющий место первоначально в производстве, был бы не обменом меновых стоимостей, а обменом деятельностей и их продуктов, которые определялись бы коллективными потребностями.

Если при господстве меновой стоимости обмен обусловливает общественный характер производства (труда), то в условиях потребительностоимостного обмена, наоборот, труд в качестве общественного труда, еще до обмена, предполагает его общественный характер. Именно поэтому отдельное лицо независимо от того, какую особую потребительную стоимость оно создает трудом, благодаря общественному характеру своего труда получает право не на особенную потребительную стоимость, а на участие в потреблении коллективной продукции, в коллективном потреблении. В этом случае участие отдельного человека в мире продуктов не опосредуется обменом его особого продукта на особый продукт другого лица, а определяется общественными условиями производства {216}.

Рассмотрение производства со стороны его потребительностоимостной основы предполагает, что обмен и обращение должны осуществляться на этой же основе. Речь должна идти не о тех формах обращения, которые касаются движения меновой стоимости, а о тех, в которых происходит обмен потребительных стоимостей. В этом своем качестве обращение в общем его виде можно представить, во-первых, как обмен деятельностей и способностей, совершающийся в самом производстве; во- вторых, как обмен различных производителей продуктами своей деятельности, обусловленный качественной дифференциацией (разделением) труда, и, в-третьих, как обмен продуктов, предназначенных для индивидуального потребления. Все эти акты обращения (обмена) имеют место в любом обществе. В производстве, основанном на стоимости, они составляют натуральное содержание обращения, выступают его внешними условиями.

Знание названного содержания имеет существенное значение для разработки теории обращения применительно к воспроизводству человека. Но оно недостаточно, если неизвестно, какую социально-экономическую форму принимает этот базис обращения в том или ином обществе. Вне формы товарно-денежного обращения, оборота капитала он, бесспорно, не остается чисто натуральным образованием. Более того, общественная форма, которую этот базис создает, обладает свойствами социального отношения не в меньшей мере, чем обращающиеся деньги и капитал. Например, обмен, имевший место в исторически первых формах производства, не был обменом меновых стоимостей. Но, будучи обменом деятельностей, он не терял своего социального содержания — функции обслуживания коллективных потребностей, коллективных целей, предполагающих участие каждого члена общины в коллективном мире продуктов. Точно так же в будущем обществе, по мысли К. Маркса, когда отпадут денежный капитал и денежное обращение, функции по обслуживанию берет на себя продуктообмен как социально-экономическая форма. Дело будет сводиться к тому, что общество наперед рассчитывает, сколько труда, средств производства и жизненных средств оно должно тратить на то или иное производство, и производит соответствующий обмен деятельностей и обмен продуктов {217}.

К. Маркс вслед за Ф. Кэнэ обратил внимание на обмен прежде всего как на отношение, связывающее производство с человеческим потреблением. Именно это звено выпадает как из сферы обращения стоимости (стоимость не потребляется), так и из сферы обращения капитала. Трата прибавочной стоимости капиталистом на собственное потребление не входит в процесс обращения его капитала. Точно так же и расходование рабочим заработной платы на покупку товаров не составляет звена в обращении капитала, несмотря на то, что оно обусловливает его. Соответственно утверждение о том, что накопление капитала совершается за счет индивидуального потребления, представляется иллюзией, противоречащей сущности капиталистического производства, поскольку подобное представление означало бы, что целью и побудительным мотивом капиталистического производства является потребление, а не получение и накопление прибавочной стоимости.

Иное дело, когда непосредственной целью производства становится наиболее полное удовлетворение потребностей самих трудящихся. В этих условиях именно потребление придает смысл всему обращению, становится его предопределяющим фактором. Обращение начинает базироваться на принципах движения потребительной стоимости подобно тому, как непосредственно общественный труд предполагает непосредственную, т. е. не опосредованную стоимостью, подчиненность производства удовлетворению человеческих потребностей. Освободившись из-под ига стоимости, обмен продуктов находит в потреблении меру своего движения. При этом величина обращающейся потребительной стоимости продукта заложена уже «не в овеществленном в продукте труде, а проистекает из природы этого продукта как потребительной стоимости, и притом потребительной стоимости для других» {218}.

Таким образом, если мерой продукта, обращающегося как стоимость, служит количество овеществленного труда, существующее в обращении, то мерой продукта как потребительной стоимости является нечто принципиально иное — количество потребности в этом специфическом продукте. Совокупное потребление выступает в качестве меры всей обращающейся потребительной стоимости, а потому и определителем количества рабочего времени, затраченного на ее производство. «Тем самым, — замечал К. Маркс, — в ложное положение поставлены: с одной стороны, безразличие стоимости как таковой по отношению к потребительной стоимости, а с другой стороны, овеществленный труд вообще как субстанция и мера стоимости» {219}. В этих положениях К. Маркс развивает сформулированный еще в «Нищете философии» тезис о том, что в будущем обществе потребление не только не будет определяться временем, необходимым для производства, а, наоборот, само время, нужное для производства того или иного продукта, будет определяться степенью его общественной полезности.

Если исходить из этой потребительностоимостной основы, то общей формой обращения (вместо такой же формы обращения стоимости: Д-Т-Д и Д-Д7) становятся фигуры «человек — продукт производства—человек» (Ч-П-Ч) и «человек — развитый человек» (Ч-Ч′), т. е. обращение капитала как стоимости заменяется обращением «человеческого» богатства—человеческого развития как формы основного богатства общества. Человек, присваивая продукт, тем самым и воспроизводит себя: при простом воспроизводстве он воспроизводит свое существование (жизнь), при расширенном — себя и как развивающуюся личность.

Иными словами, производство, превращаясь в арену непосредственного воспроизводства самого человека, неизбежно соответствующим образом модифицирует обращение. Будучи в материальном отношении обменом продуктов, обращение делает своим социальным содержанием движение и взаимообмен функций человека — функций по созиданию продукта и функций по его потреблению как способов собственного воспроизводства и развития.

В этом случае преобразуются сами стадии обращения. В той мере, в какой члены общества с самого начала выступают собственниками средств производства и жизненных средств, им нет необходимости покупать на рынке средства производства и рабочую силу, однако и здесь производству предшествует акт обращения. Человек, чтобы вступить в процесс производства, должен сначала быть потребителем произведенных жизненных средств, т. е. в производство он вступает, осуществив функции потребителя. На этой первой стадии обращения происходит переход от человека как потребителя к человеку как производителю своей жизни (Чппр). Акт перехода от потребления к производству предполагает, что в процессе индивидуального потребления предпосланные производству жизненные средства превращаются в плоть и кровь производителя.

Потребление, предшествующее производству, придает обращению новое качество, не присущее обороту капитала. Личное потребление рабочего не входит в кругооборот индивидуального капитала, жизненные средства выталкиваются из его обращения, так как предназначены для потребления (чужого); их потребление только предполагается как условие производительного потребления рабочей силы капиталом, т. е. лишь постольку, поскольку рабочий своим индивидуальным потреблением поддерживает и воспроизводит себя как рабочую силу. Он «для того, чтобы постоянно находиться на рынке в качестве материала, пригодного для эксплуатации капиталистом, прежде всего должен жить, следовательно, должен поддерживать себя индивидуальным потреблением» {220}. При обращении потребительных стоимостей индивидуальное потребление не только входит в обмен, но занимает место первого акта обращения, поскольку речь идет о движении, о воспроизводстве самого человека как главного богатства. Общество интересует в первую очередь, каким человек входит в стадию производства, ибо производство для человека должно стать ареной применения знаний, экспериментальной наукой, школой дисциплины труда. На этой стадии решается много новых проблем, не возникающих в условиях обращения стоимости. Потреблением задаются количественные пропорции вовлекаемых в обращение средств производства и труда, прошлого и живого. Решается, следовательно, вопрос о том, чтобы количество средств производства было достаточным для поглощения количества труда, соответствующего требованиям потребления. Жизненных средств, в свою очередь, также должно быть достаточно, чтобы данную массу труда вовлечь в производство. В итоге размеры продукта, создаваемого производством, должны определяться не масштабами самого производства и необходимостью его постоянного расширения, как это происходит при производстве стоимости, а кругом общественных и личных потребностей, подлежащих удовлетворению на данной ступени развития производительных сил.

На стадии производительного потребления, т. е. производства (Пр), факторы последнего превращаются в продукт, обладающий независимым от процесса производства существованием и имеющим потребительную форму, отличную от потребительной формы элементов процесса производства. В производственный процесс индивидуальное потребление не входит: вместо жизненных средств в производстве фигурирует потребительная стоимость рабочей силы (Чпр), т. е. живой труд, живой работник. В этом смысле обращение потребительной силы человека прекращается, на ее место вступает его движение как производительной силы, т. е. человек из состояния своего функционирования как потребителя переходит в свое функционирование в качестве производителя и соответственно расходует приобретенную в процессе потребления и развития физическую и духовную энергию, физические и умственные способности.

Последняя стадия обращения (П-Ч) начинается с вышедшего из производства продукта, в котором элементы процесса производства приобретают новую потребительную форму, а полезность конкретного труда превращается в полезность продукта. Она становится новой по сравнению с потребительными свойствами израсходованных средств производства, является приращенной полезностью, ибо предполагает затраты нового полезного труда. Продукт (П) одной своей частью возвращается в производство, а другой — переходит в индивидуальное потребление, образуя стадию обращения «человеческого» (не стоимостного) богатства. Обращение соответственно имеет две исходные составные оси: а) обращение средств производства; б) обращение функций человека, обмен деятельностей и способностей людей вместе со средствами их жизни и развития. Второй аспект обращения приобретает наиболее важное значение для будущего общества. В то же время он остается менее всего разработанным, несмотря на то, что человеческое общество должно интересоваться прежде всего лучшим удовлетворением потребностей и развитием трудящихся.

Весьма важной для теории обращения является проблема взаимодействия двух подразделений общественного производства на потребительностоимостной основе [25], т. е. без обращения денежного капитала и при первенстве производства средств потребления, которому принадлежит в данном случае роль первого подразделения. Эта основа позволяет решить вопрос о достижении пропорциональности и соответствия в обмене между производством и потреблением и является необходимым условием и базой планомерного развития общества, его планирующей деятельности. На стоимостной основе этого достигнуть нельзя.

Потребительная стоимость продукта и его потребление в принципе не могут соответствовать (быть пропорциональными) общественно необходимому времени его производства, составляющему стоимость продукта. Предложение продукта в качестве потребительной стоимости не определяется овеществленным в нем трудом и рабочим временем. К продукту применяется совсем иное мерило, зависящее от объема потребностей, а также от степени нужды в нем, но лежащее вне меновой стоимости самого продукта. Хотя индивидуальное потребление, отмечал К. Маркс, является необходимым, имманентным моментом процесса воспроизводства, потребление и производство никоим образом не идентичны. Капиталистический способ производства основывается как раз на том, что потребление и производство совершенно непропорциональны друг другу; напротив, они расходятся в той же пропорции, в какой развивается капиталистический способ производства {221}.

Не будет идентичности (пропорциональности) производства и потребления и в том случае, если в обществе сохранится товарное обращение. Каков бы ни был способ производства, на основе которого производятся продукты, входящие в обращение как товары, —это нисколько не изменит их характера как товаров, и в качестве товаров они одинаково должны пройти процесс обмена и сопровождающие его изменения формы. К. Маркс резко выступал против возможности совместить производство стоимости с установлением между ним и потреблением имманентной соразмерности, регулируемой непосредственно членами общества. Не может быть ничего ошибочнее и нелепее, отмечал он, чем предполагать контроль объединенных индивидов над совокупным производством на основе меновой стоимости и денег {222}. К. Маркс называл иллюзорными представления сторонников тех социалистических школ, которые воображали, что можно покончить с капитализмом, применив к нему вечные законы товарного производства.

Такие иллюзии обычно сопровождаются попытками поставить на место производства, основанного на стоимости, производство, базирующееся непосредственно на потребительной стоимости, и соответственно вместо обмена стоимостей (товаров) — обмен труда и продуктов. В результате такой подмены производство и потребление «рисуются» имманентно пропорциональными, не допускается превышения одного над другим, кроме случаев ошибочного, неправильного подсчета. В наше время обычно говорят о равновесии спроса и предложения, об установлении равновесных цен, способных приводить предложение в согласие со спросом, ибо предложение вроде бы должно представлять собой спрос, измеряемый количеством (объемом) самого предложения, т. е. тождественность в обмене стоимостных эквивалентов выдается как тождество стоимости и потребительной стоимости [26].

Действительное соответствие производства и потребления может иметь место только в том случае, если производитель и потребитель идентичны. Это происходит лишь в условиях производства и обращения, непосредственно основанных на потребительной стоимости. Как стоимость рабочая сила фигурирует в качестве составной части стоимости капитала, товарного мира и подчиняется вместе с ними законам их обращения. Однако человек как носитель рабочей силы, хотя и является продуктом общественного процесса воспроизводства вместе с вещественным продуктом, не составляет части последнего. Его движение как потребителя и производителя, а не как стоимости его рабочей силы предполагает, что речь идет об общественном продукте, который, поступая в общественное потребление, обращается не как стоимость и, следовательно, не по законам рынка. Вот почему движение общественного продукта не может быть сведено к обращению и возмещению его стоимости. Обращение этого продукта обусловлено потребительной стоимостью составных частей. Выделение этой стороны обращения общественного продукта приобретает весьма существенное значение для практики в будущем, ибо оно должно стать главным содержанием обращения в условиях производства во имя удовлетворения потребностей.

Обращению общественного продукта как потребительной стоимости присуща та решающая особенность, что его основанием служит движение конкретного, а не абстрактного труда. И в области анализа обращения общественного продукта необходимо исходить из строгого разграничения сторон труда, из его двойственного характера: в качестве затраты рабочей силы труд создает стоимость; в качестве конкретного, полезного труда — предметы потребления (потребительную стоимость). «Сумма общественного продукта, I+II, предметы потребления и средства производства, рассматриваемые по своей потребительной стоимости, конкретно, в их натуральной форме, являются продуктами труда текущего года, однако лишь постольку продуктом самого этого труда, поскольку он рассматривается как полезный конкретный труд, а не как затрата рабочей силы, не как труд, создающий стоимость» {223}. Что касается присоединенного в течение года абстрактного труда, то он воплощается лишь во вновь созданной стоимости, которая не имеет абсолютно ничего общего ни с конкретной природой средств производства, ни с конкретной природой вида труда, превращающего эти средства производства в продукт. Вновь созданная стоимость не представляет всего общественного продукта, поскольку она меньше стоимости этого продукта и не имеет отношения к его движению в качестве результата полезного труда, израсходованного в своих многочисленных формах. Только благодаря конкретному труду, а не затрате рабочей силы как таковой средства производства приобретают в продукте новую потребительную форму, отвечающую человеческим потребностям и пригодную для производительного или индивидуального потребления.

Без выделения этой потребительной стороны обращающегося продукта и отграничения ее от стоимостной стороны нельзя объяснить возможность расширенного воспроизводства потребительной силы самих непосредственных производителей и приращения в развитии их способностей. Ведь если исходить из динамики вновь создаваемой стоимости общественного продукта, то с ростом производительности труда эта стоимость должна уменьшиться. Значит, и потребление рабочих, определяемое в этих стоимостных рамках их необходимым рабочим временем, неизбежно должно сокращаться. Соответственно, сохранив названное условие, будущее общество не сможет не только поднять уровень потребления рабочих, но и ухудшит его. К этому ошибочному выводу, как показал В. И. Ленин, пришла в свое время Р. Люксембург, полагая, что «формула C>V, будучи переведена с капиталистического языка на язык общественного процесса труда, означает не более, как следующее: чем выше производительность человеческого труда, тем короче то время, в течение которого данное количество средств производства превращается в готовый продукт. Это — всеобщий закон человеческого труда, он имеет силу в будущем, при социалистическом общественном строе» {224}.

Ошибка Р. Люксембург в данном случае проистекала из того, что динамику стоимости продукта (под влиянием роста производительности труда), подчиненную закону стоимости, она выдала за всеобщий закон человеческого труда, т. е. закон стоимости пыталась выразить посредством потребительностоимостной формы. «Выраженный в вещественной потребительной форме совокупного общественного продукта, — писала она, — этот закон должен проявляться во все более возрастающем применении общественного рабочего времени на производство средств производства по сравнению с производством средств потребления. В социалистически организованном и планомерно руководимом общественном хозяйстве этот процесс должен был бы продвигаться еще быстрее, чем в современном капиталистическом обществе» {225}.

В. И. Ленин назвал этот вывод вздорным, искажающим теорию К. Маркса {226}. Решение проблемы он видел в том, что доля труда, воплощенного в предметах потребления рабочих, при социализме должна намного превосходить долю труда, реализованного в накопленной части продукта. Если, например, в созданном в данном году продукте будет реализовано 1500 единиц труда, то потребление рабочих будет составлять 1200 единиц, а накопляемая часть —всего 300 единиц, т. е. фонд потребления эксплуататоров переходит в фонд потребления рабочих {227}. Дело, однако, не только в этом. Расширенное воспроизводство потребительной силы трудящихся осуществляется не просто на базе сокращающегося объема вновь затрачиваемого рабочего времени, хотя и при относительном росте доли продукта, идущего на индивидуальное потребление, но и на основе роста высвобождаемого техникой труда, т. е. сэкономленного, а не затраченного рабочего времени. Обращение этой экономии на базе расширенного воспроизводства — вот что должно стать главным предметом анализа в политической экономии, выходящей за пределы товарного обращения.

Без перевода теории обращения на эту основу, т. е. на платформу закона потребительной стоимости и его развитой формы, касающейся производства «приращения» в развитии личности и благосостояния каждого (вместо производства стоимости и прибавочной стоимости), не решить проблему внутреннего соответствия производства общественным потребностям, особенно вопрос о реализации дополнительной потребительной силы трудящихся, связанной с возвышением потребностей. Не помогает здесь и прогрессивное изменение соотношения между С и V, какого бы превосходства ни достигал С над V в результате роста производительности труда.

Потребление рабочего, замыкаемое на стоимостной принцип — затраченное необходимое рабочее время, — никогда не может быть больше затрат этого времени на воспроизводство рабочей силы. Из равенства труда по условиям производства и по условиям потребления не получить ни единой дополнительной единицы «приращения» в развитии личности непосредственного производителя. Такое «приращение» может дать лишь их неравенство, когда труда по условиям производства будет затрачиваться меньше, чем высвобождаться труда, необходимого для расширенного воспроизводства способностей и потребностей непосредственного производителя. Это зависит уже от роста потребительной стоимости средств производства, рабочей силы, а вовсе не от соотношения времени, затрачиваемого на производство средств производства и на производство жизненных средств, т. е. не от отношения C>V. Наоборот, чем больше в производстве будет действовать прошлого труда по сравнению с применяемым живым трудом, тем выше будет потребительная сила трудящихся.

§ 2. Распределение благ по потребительной стоимости

Закон потребительной стоимости, как и все экономические законы, представляя прежде всего движение производства, одновременно является законом распределения. То, что производство делает своей конечной целью, распределение должно сделать результатом производства, т. е. оно выступает способом реализации цели производства.

Наиболее очевидно действие названного закона в сфере распределения условий производства и труда: их распределение между отраслями народного хозяйства в конечном счете осуществляется в зависимости от потребностей в различных благах, т. е. удовлетворение разнообразных потребностей людей требует приложения соответствующего количества различных видов труда и производства различного количества продуктов. Это требование является условием функционирования любого производства в той мере, в какой конечным результатом производства являются потребление и воспроизводство самого человека. Всем известно, «что для соответствующих различным массам потребностей масс продуктов требуются различные и количественно определенные массы общественного совокупного труда. Очевидно само собой, что эта необходимость распределения общественного труда в определенных пропорциях никоим образом не может быть уничтожена определенной формой общественного производства, — измениться может лишь форма ее проявления. Законы природы вообще не могут быть уничтожены» {228}.

Наиболее основательно этот закон может выявить себя при социализме, в котором производство должно находиться под действительным предопределяющим это производство общественным контролем. Обществом создается связь между количеством общественного рабочего времени, затрачиваемым на производство какого- либо определенного предмета, и размерами общественной потребности, подлежащей удовлетворению при помощи этого предмета, т. е. на основе планового распределения устанавливается надлежащее соотношение между различными трудовыми функциями и различными потребностями.

К сожалению, планирование этих пропорций в нашей стране не учитывало требования закона потребительной стоимости, оно базировалось на затратном, стоимостном принципе, что не могло не привести к серьезным диспропорциям в распределении средств производства и труда, с одной стороны, и удовлетворении потребностей надлежащим количествам жизненных благ —с другой. Дальнейшее расширение затратного принципа в сфере распределения не могло не сопровождаться углублением разрыва между производством и потреблением, нарастанием кризисных явлений в этой области. Отсюда — настоятельная необходимость в преодолении затратных основ распределения средств производства и труда и перевода распределения на потребительностоимостную основу [27].

Закон потребительной стоимости является регулятором распределения не только труда и условий производства, но и предметов индивидуального потребления. Однако его применение к сфере распределения жизненных благ вызывает наибольшие трудности. По какому критерию они распределяются — остается тайной тайн экономической науки. По этому вопросу мы не находим четкого ответа в работах К. Маркса, Ф. Энгельса и В. И. Ленина.

На поверхности общественной жизни незыблемым «социалистическим» принципом выступает распределение жизненных благ по труду. Редко кто задумывался над тем, что это значит по существу, по какому труду осуществляется распределение. Если речь идет об абстрактном труде и имеются в виду его общественно необходимые затраты на производство жизненных средств или результаты труда в виде стоимости этих средств, то их распределение происходило бы по стоимости рабочей силы, по затратному принципу. Соответственно рабочая сила воспроизводилась бы в сфере распределения, как и всякий товар, — по закону стоимости. Рабочий, получая эквивалент общественно необходимых затрат своего труда, никогда не смог бы рассчитывать на приращение своего благосостояния и развития: полученным продуктом он лишь возмещал бы затраты своего труда. Эквивалентный и тем более неэквивалентный обмен стоимости рабочей силы и жизненных средств этого не допускает. Но мы и не хотели этого признавать, полагая, что в социалистических условиях рабочая сила теряет свойства товара, а труд перестает оплачиваться по стоимости рабочей силы. Тогда оставался открытым вопрос, по какому закону осуществляется распределение жизненных благ, как трактовать принцип распределения по труду.

К. Маркс, Ф. Энгельс и В. И. Ленин не считали возможным распределение при социализме по стоимости рабочей силы, по затратам абстрактного труда. Вместе с тем они не исключали труд из критериев распределения. Проводя параллель с простым товарным производством, К. Маркс считал, что рабочее время должно служить мерой не только индивидуального участия в совокупном труде, но и в индивидуально потребляемой части совокупного продукта {229}. Он допускал обмен трудовыми эквивалентами: то же самое количество труда, которое рабочий дал обществу в одной форме, он получает (после соответствующих вычетов) обратно в другой форме {230}.

Эта аналогия может быть рационально понята в том случае, если здесь иметь в виду под трудом конкретный труд, т. е. рассматривать труд со стороны его роли созидателя не стоимости, а потребительной стоимости. К. Маркс, как потом разъяснил Ф. Энгельс, не мог принять тезис Е. Дюринга о том, что в будущем социалистическом обществе, сохраняющем товарное производство, «не только продукт труда, но и самый труд должен непосредственно обмениваться на продукт: час труда — на продукт другого часа труда» {231}. В более или менее развитом товарном производстве этого не может быть, ибо в таком случае продукт труда был бы товаром (стоимостью), а стоимость рабочей силы определяется вовсе не произведенным ею продуктом, а воплощенным в ней трудом. При подобном положении вещей, когда происходит только обмен труда на труд (в форме живого труда или его продукта), предполагается отделение работника от собственности и превращение продукта в стоимость. Обмен труда на труд, хотя и кажется условием наличия собственности у работника, на деле имеет своей предпосылкой отсутствие собственности у работника на объективные условия труда.

Если же рабочая сила (труд) обменивается на свой (полный) продукт (одного часа труда на продукт другого часа труда), то обмен труда происходит уже не по закону стоимости, а по закону потребительной стоимости. Предпосылкой такого обмена будет не просто труд, а собственность работника на материальные условия своего труда. Там, где у К. Маркса или Ф. Энгельса встречаются формулировки, похожие на принцип распределения по труду применительно к социализму, имеется в виду потребительностоимостная, а не стоимостная природа труда. К сожалению, они не всегда четко проводили это разграничение в вопросах распределения. А в молодости Ф. Энгельс допускал возможность потребительностоимостного выражения стоимостного обмена. Тем самым авторы давали повод отождествлять обмен стоимостных эквивалентов — стоимости рабочей силы на стоимости жизненных средств —с обменом трудовых эквивалентов: час труда на продукт другого часа труда.

В потребительностоимостной трактовке распределения учет труда нужно рассматривать не с позиций того, сколько среднего труда затрачено по условиям производства на жизненные средства, а по затратам труда, связанным с условиями их потребления, т. е. с той точки зрения, что удовлетворение определенных потребностей требует затраты определенного количества труда. Именно этот труд — труд по условиям потребления — должен учитываться в качестве меры участия как всего общества, так и отдельного человека в индивидуально потребляемой части продукта: чтобы получить определенную долю продукта для потребления, нужно затратить определенное количество труда.

Труд учитывается не только с точки зрения затрат на производство продукта, но и с точки зрения потребления, если общество не в силах обеспечить своих членов благами по потребностям. В той мере, в какой обмен потребительными стоимостями определяет смысл простого товарного производства, правомерно проводить аналогию между распределением по труду на основе потребительной стоимости и распределением в условиях простого товарного производства.

Другой, не менее важный аспект состоит в следующем: обществу и людям недостаточно знать, что количеством затрат общественно необходимого труда определяется стоимость жизненных средств и, следовательно, уровень платежеспособного потребления; надо еще знать, чем определяется величина того живого труда, который они должны затратить, чтобы получить то или иное количество жизненных благ. Люди должны знать, сколько надо трудиться, чтобы получить определенное благосостояние и развитие, а не наоборот — сначала трудиться, а потом ждать, насколько повысится их благосостояние. Эта задача не может быть решена на основе закона стоимости, она решается на базе противоположного принципа — закона потребительной стоимости. Если воспроизводство рабочей силы по ее стоимости (иначе говоря, зарплата) определяется общественно необходимыми затратами труда на производство потребляемых рабочим жизненных благ, то сами эти затраты (затраты труда на их производство) определяются уже не стоимостью, а потребительной стоимостью жизненных благ. Последние потребляются не как меновые, а как потребительные стоимости. Как стоимости они лишь обмениваются, продаются и покупаются. Именно потребительная стоимость жизненных средств «определяет издержки производства рабочей силы» {232}, и соответственно «доля рабочего в стоимости продукта определяется не стоимостью продукта, а потребительной стоимостью продукта, т. е. не затраченным на него рабочим временем, а его свойством сохранять живую рабочую силу» {233}, потребительной стоимостью продукта.

Затраты конкретного труда по условиям потребления не могут быть определены в рамках закона стоимости. Согласно этому закону стоимость жизненных средств определялась бы тем, сколько на них затрачивается необходимого труда, а сами эти затраты труда — стоимостью жизненных средств, т. е. мы не смогли бы выйти из замкнутого логического круга: стоимость жизненных средств определяется необходимым трудом на их производство, а необходимый труд — стоимостью обмениваемых на него жизненных средств. Мы, таким образом, повторили бы то определение стоимости А. Смита, в котором он делал «мерой стоимости товаров меновую стоимость труда, фактически — заработную плату, ибо заработная плата равна тому количеству товаров, которое приобретается взамен определенного количества живого труда, или равна тому количеству труда, на которое может быть куплено определенное количество товаров. Здесь масштабом стоимости и основанием для ее объяснения объявляется сама стоимость, — получается, следовательно, порочный круг» {234}. Выйти из этого круга можно, лишь обратившись к потребительной стоимости жизненных средств и самой рабочей силы. Подобно тому, как закон стоимости не объясняет возникновения прибавочной стоимости, так он не объясняет, сколько обществу надо затрачивать конкретного труда, чтобы так или иначе удовлетворять потребности людей. Потребительная стоимость жизненных средств не имеет никакого прямого отношения к общественно необходимым затратам труда по условиям производства продукта.

Рабочее время может определять стоимость жизненных средств, необходимых для воспроизводства рабочего, но не наоборот: стоимость этих средств не может определять рабочее время, необходимое для воспроизводства рабочего. Это время определяется уже другим фактором — потребительной стоимостью жизненных средств и стоящими за ними потребностями. Реализуется же потребительная стоимость жизненных благ в потребительной стоимости самой рабочей силы, а последняя—в живом труде, в его созидательных качествах, в способности производить больше, чем надо для содержания рабочего. Отсюда следует, что стоимостному принципу распределения жизненных благ с самого начала противостоит другой способ распределения — потребительностоимостный. В рамках закона потребительной стоимости исходным в распределении выступает уже не стоимость рабочей силы, а ее потребительная стоимость. Соответственно, этот способ распределения исходит из необходимости непосредственного удовлетворения жизненных потребностей и воспроизводства человека как носителя труда и субъекта общественных отношений. В этой плоскости лежат критерий и мера потребительностоимостного распределения.

Для обеспечения существования человека, восстановления и воспроизводства его жизненных сил этот критерий можно установить, исходя из обычаев и привычных потребностей. В первобытных обществах, не достигших высокого развития производительных сил, основой распределения как труда, так и жизненных благ служили потребительная стоимость продуктов и потребности человека. И в наше время мерой для обычного содержания человека являются расчеты прожиточного минимума, рационального потребительского бюджета, исходящие из потребительской «корзины», из суммы продуктов и промтоваров. Именно ими определяются минимальная заработная плата и денежное (стоимостное) выражение жизненных средств, а не наоборот.

Таким же способом можно установить максимальные для данного периода потребительские бюджеты и соответствующие им уровни возможных доходов. Они определялись бы не источником доходов (зарплата для наемных работников, предпринимательский доход и процент — для нанимателей рабочей силы и т. д.), не игрой цен, а потребностями развития личности и нужным для этого уровнем благосостояния. Да и само развитие производства больше всего стимулируется таким способом распределения, который позволяет всем членам общества всесторонне развивать, поддерживать и проявлять свои способности.

Способ распределения на основе потребительной стоимости жизненных средств позволяет установить количество труда, необходимого для удовлетворения соответствующих потребностей. Однако в этом случае труд будет необходим не по условиям производства стоимости, не тем трудом (рабочим временем), который реализуется во вновь созданной в течение данного года стоимости, а трудом, необходимым по условиям потребления, который реализуется в годовом продукте как в потребительной стоимости. Его (труд) можно рассчитать по следующей формуле:

Фр = Уп х Нч х Зн,

где Фр — годовой фонд рабочего времени; Уп — норма потребления продукта; Нч — численность населения; Зн — нормативные затраты труда.

Зная научно установленные нормы питания, техническую вооруженность труда (его производительность), урожайность полей, продуктивность скота и т. п., можно рассчитать нужное количество конкретного труда для всей потребительской «корзины», а также труда для производства соответствующих средств производства по их потребительной стоимости. Если же исходить из стоимостных расчетов, то легко нарушить всякую пропорциональность между потреблением и затратами труда по условиям потребления. Как бы ни повышались цены на продукты, их производство, доставка и реализация оказываются не под силу обществу: оно не способно выделить для этого нужное количество труда. Стоимость и абстрактный труд оказываются бессильными. Общество вынуждено обращаться к непосредственному обмену потребительных стоимостей, распределять их по карточкам.

Соответствие труда по условиям потребления труду по условиям производства выражает лишь самое простое и очевидное требование закона потребительной стоимости, выступающее условием функционирования стоимости в простом товарном производстве. Необходимый по условиям потребления труд содержит в себе потенциал не только для обеспечения обычного существования человека на основе обмена трудовыми эквивалентами, но и для его свободного развития, расширенного воспроизводства его способностей и благосостояния. Это последнее обстоятельство связано с тем, что потребительная стоимость жизненных средств, эффект их потребления всегда являются большими, чем затраты на их производство.

Затраты на воспроизводство рабочей силы и соответственно на производство ее жизненных средств бывают всегда меньшими, чем высвобождаемый этой рабочей силой труд. Если, например, в стране в таком-то году 7,8 млн работников обеспечивали потребности остальной части населе