Стимулы и институты. Переход к рыночной экономике в России (fb2)

- Стимулы и институты. Переход к рыночной экономике в России 5.35 Мб, 455с. (скачать fb2) - Григорий Алексеевич Явлинский - Сергей Васильевич Брагинский

Настройки текста:



Григорий Явлинский, Сергей Брагинский Стимулы и институты. Переход к рыночной экономике в России

Предисловие к русскому изданию

Урок состоит в том, что обходных путей (в реформах) не существует.

(Фрэнсис Фукуяма. Из интервью газете «Коммерсантъ» от 26 января 2006 года)

Эта книга была издана на английском языке шесть лет назад в Принстонском Университете (США). Она достаточно широко обсуждалась в мировых научных журналах, которые опубликовали в 2000 — 2003 гг. девять известных нам рецензий1. В России книга выходит спустя не только шесть лет после своего первого издания, но тринадцать лет после начала работы над ней.

Задержка с русским изданием была связана не только с занятостью авторов, которые, несмотря на неоднократные предложения издать работу на русском языке, долго не отвечали на них. В значительной степени издание книги откладывалось по причине нашего желания обновить аналитическую базу исследования и сделать новые обобщения с учетом тех изменений, которые произошли в российской экономике2.

Однако в итоге мы пришли к выводу, что полезно опубликовать книгу в оригинальном виде, снабдив ее необходимыми экономико-политическими комментариями. Комментарии, как правило, соотносят отдельные положения книги с изменениями, происшедшими в российской экономике и политической системе за последние годы.

Как выяснилось, общая логика исследования оказалась верной и основные закономерности, о которых идет речь в книге, подтвердились. Обновление статистической базы не повлияло бы на качественные выводы работы. Мы посчитали возможным предложить исследователям, преподавателям, экспертам и студентам монографию в том виде, в каком она вышла шесть лет назад.

Конечно, многое осталось в прошлом: бартер, постсоветское выживание предприятий. Предложения, высказанные в третьей части книги, тоже уже далеко не все возможны и сейчас могут показаться даже наивными. Например, предлагавшаяся система защиты частной собственности. Ряд предложений, такие, как соглашения о разделе продукции (СРП), были частично реализованы, но по причинам системного характера не дали результатов, на которые мы рассчитывали.

Однако метод, который мы применили, нам по-прежнему представляется верным: при разработке позитивной программы не придумывать искусственные новации, а направить в правильное русло, обеспечивающее рост эффективности, реально действующие процессы.

Но политический курс руководства страны не позволил реализовать на практике такой подход. Чтобы направить формирующиеся тенденции в нужном направлении в целом не хватило политической воли и понимания происходящего. Развитие пошло по неблагоприятному сценарию, который мы предполагали3.

Предложенные в работе теоретические экономические модели сегодня могли бы быть несколько усовершенствованы, но и в том виде, как это сделано, они достаточно полно и верно характеризуют сложные экономические процессы, описанию которых они посвящены.

В любой экономической системе ключевое значение имеют стимулы ее развития и темп движения. За счет каких факторов и условий развивается современная российская экономика? Это проблема представляется весьма актуальной именно потому, что сейчас действуют временные внешние факторы развития, а не внутренние, органически присущие экономической системе, которые и обеспечивают перспективу.

Решающее значение для экономического роста последних лет имели девальвация рубля в результате кризиса 1998 года, а также очень существенный рост цен после 2000 г. на нефть, газ, металлы и другие материалы и сырье. Когда мы завершали работу над книгой в 1998 — 1999 годах, федеральный бюджет России был равен бюджету города Нью-Йорка, он составлял примерно 20 млрд долларов. Если исходить из средних за последние двадцать лет мировых цен и сопоставить их с нынешними, то каждый год наша страна получает в подарок от мирового рынка не менее 50 млрд долларов. В результате в стране появился профицитный бюджет и реальные валютные накопления в существенных размерах. Конечно, при этом возникают проблемы с инфляцией, которая остается на достаточно высоком уровне, но зато полностью вытеснен бартер и при росте реальных доходов существенно увеличиваются накопления населения.

Очень немногие страны когда-либо в своей истории имели такие превосходные экономические возможности, как Россия в последние шесть лет.

Однако образовавшиеся относительно крупные финансовые ресурсы не трансформируются в инвестиции. Норма инвестиций у нас остается крайне низкой — она не превышает 20 %. При такой норме инвестиций совершенно невозможно обновлять основные производственные фонды и развиваться за счет внутренних источников.

Если и впредь динамика экономического развития будет определяться либо только кризисной девальвацией валюты, либо очень высокими ценами на нефть и сырье, наша страна не придет к желаемому состоянию экономики ни через 10, ни через 15, ни через 20 лет.

Чем же вызвана ситуация, когда есть и возможности развития, и ресурсы, и резервы, но уверенности в том, что страна может все это использовать для решения своих главных задач, нет?

На наш взгляд, ответ на этот вопрос в значительной степени содержится в этой книге. Сегодняшние проблемы во многом являются следствием институциональной непрерывности, структурной предопределенности и советской наследственности, органически присущей современной российской экономике. Эти фундаментальные факторы были проигнорированы при проведении реформ, что оказало очень существенное влияние на сложившуюся экономическую систему. Когда мы об этом писали и говорили в 1990-е годы, с этим, как правило, не соглашались. Сейчас это общепризнанно.

* * *

Несмотря на то что авторы писали книгу как монографию в области экономической теории, она не является сугубо теоретическим трудом. Главная цель, которую преследует книга — это анализ и разработка элементов теории модернизации российской экономики. Поэтому основное содержание книги неразрывно связано с текущей экономической политикой и действующей политической системой в целом. Для того чтобы читателю было легче увидеть содержание книги в современном контексте, мы ниже изложим наше видение актуальной политической и экономической повестки дня. Иными словами, опишем то, что минимально необходимо для реального отказа от монополии сырьевой модели в российской экономике и экономического прорыва.

Начиная с первых попыток общественных перемен, робко обозначавшихся во второй половине 1980-х годов эвфемизмом «перестройка», и вплоть до сегодняшнего дня разговоры о «реформах» и их необходимости стоят в центре практически всех политических дискуссий как политической элиты, так и общества в целом. Вместе с тем остаются открытыми по меньшей мере два важнейших вопроса, а именно: 1) в чем, собственно, состоят или должны состоять реформы, необходимость которых признается почти всеми активными силами в обществе, и 2) является ли то, что реально происходит в нашем обществе, реформами или хотя бы подготовкой к ним.

Мы считаем, что не всякое общественное изменение есть реформы. Реформа, реформирование в общепринятом смысле этого слова — это сознательное и целенаправленное преобразование общества согласно некоторому осмысленному плану. Необходимо четкое видение и понимание того, каковы конечные цели, и что, как, в каком порядке и для решения каких задач будет или должно быть сделано. В противном случае это — не реформы, это просто констатация изменений, случайных или закономерных, но происходящих без или помимо участия политического класса.

Но даже если перемены проводятся сознательно, по нашему мнению, этого недостаточно, чтобы назвать их реформами, — необходимо также, чтобы их целью была модернизация общества, его усложнение и соответствие неким позитивным, исторически признанным целям и идеалам.

С этой точки зрения, реформ сегодня в России нет. Власть, которая говорит о реформах, — есть. Перемены в обществе — есть. А реформ — нет. Потому что никакой сознательной деятельности по модернизации российского общества и государства нынешняя власть не ведет. Те меры, которые она называет реформами (военная, административная, судебная, налоговая, социальная, ЖКХ и т.д.), не могут принципиально изменить ситуацию в соответствующих сферах с точки зрения их модернизации, то есть в плане эффективности, соответствия общественным задачам или идеалам и т.д. Те же изменения в позитивном русле, которые все-таки имеют место, происходят в лучшем случае при пассивном принятии их властью, а в ряде случаев — вопреки логике ее сознательной деятельности и даже при ее фактическом сопротивлении этим переменам.

Вместе с тем объективная потребность в реформах, своего рода общественный заказ на них не только не исчезает, но, напротив, становится все более очевидной. Это, возможно, пока не столь заметно на самом верху общественной пирамиды, где достижение и удовлетворение частных целей или интересов создает иллюзию движения в целом в правильном направлении. Однако на нижних и даже средних ее этажах острота проблем общественного масштаба уже не может быть заслонена мелкими частными приобретениями и успехами.

Столь же очевидно и то, что такого рода общественная потребность будет пробивать себе дорогу даже в условиях укрепившегося в последние годы общественного застоя, располагающего к конформизму и уходу от активных проявлений протеста. При всей гражданской незрелости и пассивности основных слоев и групп российского общества монополия власти на активные политические действия не может быть полной и всеобъемлющей. Рано или поздно наиболее неудовлетворенные и склонные к действию группы из социально и экономически активных слоев общества неминуемо выдвинут политическую силу с позитивной программой.

И тогда со всей полнотой встанет вопрос: что и как нужно делать, чтобы избежать негативного развития ситуации и обеспечить поступательную модернизацию экономики и общества в России?

В первую очередь необходимо определить конечные цели. Ныне существующая ситуация, когда отсутствие системы представлений о будущем страны компенсируется абстрактными лозунгами «величия и процветания», аморфной и беззубой идеологией «центризма», не может быть более терпима. Необходимо решить, какие ценности будут культивироваться в нашей стране с ее противоречивым прошлым и не менее противоречивым настоящим, какое место она будет занимать в мире — в мире, который в обозримом будущем неизбежно будет оставаться внутренне разделенным, — через десять, пятнадцать, двадцать пять лет.

Реальность нашего времени такова, что мир продолжает оставаться крайне неоднородным. Наряду с группой стран, концентрирующих у себя большую часть наиболее ценных экономических ресурсов, в первую очередь интеллектуальных и технологических, а также финансовых и силовых, существует и будет существовать огромная мировая периферия, лишенная доступа к основной части благ, являющихся результатом использования этих ресурсов. Для России как страны, находящейся сегодня в «серой зоне», где имеются объективные предпосылки для движения в разных направлениях, существуют только два пути. Либо, используя эти предпосылки, попытаться стать частью ядра мирового капиталистического хозяйства (этот путь условно можно назвать «европейским выбором»), либо остаться на его периферии. Можно приводить аргументы в пользу того или другого варианта, но очевидным должно быть одно — никакого «третьего», «евроазиатского», какого угодно «своего» пути нет и не будет. Страх поступиться частью собственного суверенитета как аргумент против «европейского» или «евроатлантического» пути для России понятен и даже отчасти обоснован. Но единственная альтернатива — место на периферии мировых процессов. Эта альтернатива также неизбежно связана с ограничением государственного суверенитета — не обязательно формальным, но по существу еще более значительным, поскольку суверенитет и независимость имеют смысл только в той степени, в какой имеются практические возможности их реализации. (Суверенитет слабого и зависимого — это как свобода без денег: вроде бы есть, а воспользоваться невозможно.)

Чем отличаются страны, входящие в первую группу, от остальных? Общая и объединяющая их черта — наличие определенного набора базовых ценностей, к которым в первую очередь относятся примат прав человека, в том числе права собственности, индивидуальной свободы и социальная справедливость. Можно спорить о том, что первично, — эти ценности или экономическая эффективность. Является ли относительное экономическое процветание этой группы стран следствием приверженности их политической элиты названным ценностям, или, наоборот, экономическое благополучие создает возможности для более полной реализации принципов личной свободы, безопасности и сглаживания социального неравенства? Истина в этом споре, как водится, лежит где-то посередине, но главное в другом. Было бы контрпродуктивно, да и просто глупо пытаться немедленно перекроить ткань общественных отношений в строгом соответствии с названными ценностями, но без формулирования их как общественных целей, как ориентира при выборе стратегии никакие реформы для модернизации российского общества невозможны. Модернизация государства без человека, без провозглашения и реального приоритета интересов конкретного гражданина неизбежно приведут нас в ряды наций бедных и бесправных, то есть в конечном итоге к ситуации, прямо противоположной задачам модернизации.

Итак, первым шагом на пути реальной модернизации и эффективных реформ как ее инструмента должно быть принятие в качестве базовых ценностей прав и свобод человека. В частности, как права собственности, так и социальной справедливости. Приоритета института права по отношению к соображениям политической целесообразности и субъективным представлениям о ней конкретных лиц, наделенных властью и собственностью. Другими словами, построение правового государства, обеспечение гражданских прав и свобод, социальной справедливости должны стать своего рода компасом «дорожной карты» российских реформ.

Подлинные реформы, которые еще только предстоит начать, стартуют не с чистого листа. Нынешнее российское общество — отнюдь не tabula rasa, у него есть своя история, да и у самих реформ — предыстория в виде весьма неоднозначных событий последних полутора десятилетий, которые наложились на имперскую авторитарную и советскую тоталитарную традиции. Соответственно, прежде чем начинать собственно реформы, необходимо осмыслить нынешний период российской истории.

Первое, это вопрос о власти. Нынешняя официальная власть в России (на всех ее уровнях) есть продукт полутора десятилетий, включавших в себя неоднократные политические потрясения (достаточно вспомнить 1991 и 1993 годы), неоднократные нарушения политической преемственности, кулуарную разработку и фактическое навязывание обществу системы организации государства и ее почти перманентную перекройку. Власть, унаследовавшая в полной мере традиции предыдущей эпохи, которые были заложены еще Сталиным, неоднократно лгала обществу, подменяла понятия, отказывалась от своих обязательств перед ним. Все это подрывает легитимность власти в глазах общества — пусть не в форме прямого и публичного ее оспаривания (такие вещи сравнительно легко поддаются пресечению и контролю), но в форме скептического и цинично-равнодушного отношения населения к деятельности государственных институтов и готовности саботировать любые их решения.

Для действительных реформ такая ситуация — очень большое, если не непреодолимое препятствие. Для того чтобы реформы имели шанс на успех, доверие населения к институтам государства, авторитет закона и государственных решений вообще должны быть существенно выше, чем сегодня. Другими словами, страна нуждается в предоставлении более широких возможностей доступа к рычагам государственной власти представителям политических и социальных групп, альтернативных правящим, в обмен на гарантии с их стороны уважения основ конституционного строя. Кроме того, важно резко повысить прозрачность процесса принятия экономически значимых решений и сформулировать четкие и не подлежащие двойному толкованию основания для отмены государственных решений, вынесенных в интересах отдельных групп и личностей в обход установленных законом процедур, а также привлечь к ответственности их инициаторов.

Второе, это вопрос о собственности, и, прежде всего, вызывающий наибольшие противоречия в обществе вопрос о крупной собственности, основная часть которой так или иначе связана с итогами и особенностями приватизации бывшей «социалистической» государственной собственности. Очевидно, что сегодня степень ее легитимности явно недостаточна, чтобы обеспечить активное участие крупного бизнеса в процессе модернизационных реформ. С другой стороны, вопрос о легитимизации приватизации и возникших в ее результате отношений не имеет простого и однозначного решения. Мотив защиты института собственности в сложившихся условиях противоречит соображениям социальной справедливости, которые, в свою очередь, представляют собой важнейший элемент социального консенсуса, необходимого для успеха реформ.

Решение этой проблемы невозможно без разработки и принятия специального свода законов. Этот свод законов должен состоять из трех разделов, каждый из которых является частью единого целого и принимается пакетом (одновременно). Первый раздел признает сделки по приватизации крупной собственности залоговые аукционы — легитимными (кроме тех, где были совершены убийства и другие тяжкие преступления против личности) и вводит однократный компенсационный налог на чрезвычайную прибыль — windfall tax. Второй раздел включает работоспособные антимонопольные законы и законы о защите конкуренции, а также об ограничении концентрации капитала. Третий раздел — это законы о прозрачности финансирования политических партий, о прозрачности лоббирования в Государственной Думе, в других органах, об общественном телевидении и целый ряд антикоррупционных законов.

Так же как и в случае с властью, вопрос о собственности должен быть урегулирован на основе некоего компромиссного решения. Оно, с одной стороны, обеспечило бы гарантии незыблемости прав собственников при условии соблюдения ими буквы закона, а с другой — в интересах общества сформулировало бы правила распоряжения активами, которые были получены в результате бюрократической приватизации, то есть на базе нерыночных в своей основе механизмов и процедур. Конкретные схемы и варианты такого рода правил могут быть различными (например, правила оборота этих активов и участие в составе их номинальных собственников или управляющих структур нерезидентов и любого рода непрозрачных структур и др.). Важно при этом принять такие правила, которые сведут к минимуму искажения мотивации собственников в отношении эффективности использования оказавшихся в их распоряжении активов и одновременно позволят сохранить определенный уровень контроля над их использованием с точки зрения соответствия общественным целям.

Тот же принцип должен быть применен и для легитимизации собственности, приобретенной не только в процессе приватизации, но и с существенными нарушениями налогового законодательства. Гарантии права собственности на деньги и активы, приобретенные некриминальными методами, но без уплаты налогов, могут быть предоставлены в обмен на некоторые ограничения при их использовании. Речь может идти об обязательном, хотя бы и временном, переводе денежных средств в российскую банковскую систему, уплате постфактум подоходного налога с официальной амнистией по допущенным налоговым нарушениям и т.п.

Третье, это вопрос о судебной системе как независимом институте. Российская судебная система в том виде, в котором она существует сегодня, — это продукт старых общественных отношений. Этот институт укомплектован людьми, привыкшими лишь в минимальной степени зависеть от закона и в огромной степени — от мощных политических и экономических интересов. Игнорировать это обстоятельство при планировании процесса реформ — совершенно недопустимая ошибка. Однако и полная замена штата судей, равно как и штатов правоохранительной системы в целом, — вариант технически и политически неосуществимый. Поэтому и здесь обязательным условием является подведение черты под прошлым — своего рода прощение прошлых «грехов» судебно-правоохранительной системы. Одновременно необходимо резкое ужесточение ответственности ее работников за любые будущие отступления от буквы закона, которые в их случае должны рассматриваться как тяжкие уголовные преступления. Такая «амнистия» должна означать, например, смягчение санкций к судьям за ранее вынесенные неправосудные приговоры. Но она должна сопровождаться созданием механизма пересмотра таких приговоров: их многочисленные жертвы продолжают находиться в заключении либо остаются пораженными в правах.

Вот что, на наш взгляд, необходимо для проведения успешных реформ, направленных на модернизацию экономики и общества. Мы понимаем, что сегодня в России реализуется совсем иной экономический и политический курс. Так было и тогда, когда мы писали эту работу. Но события последних лет еще раз убедили нас в том, что идеология серьезных и ответственных экономических реформ, представленная в этой книге, раньше или позже будет востребована. Хотелось бы, чтобы это произошло как можно раньше. Мы надеемся, что публикация этой книги в России будет полезной для понимания логики развития страны, в том числе и допущенных ошибок, выработки современной программы действий и хоть немного приблизит начало реальных, экономически и социально эффективных реформ.

* * *

Выход в свет этой книги в России стал возможен, прежде всего, благодаря высокопрофессиональной и кропотливой работе нашего издателя и редактора Юрия Арсеньевича Здоровова, которому авторы хотели бы выразить глубокую признательность.

Октябрь 2006 г.

Предисловие

Почему важно изучать экономику переходного периода? В конце концов, если бы речь шла только о том, какой конкретно из многочисленных путей, одинаково ведущих к рыночной экономике, основанной на частной собственности и конкуренции, выбрать, проблема действительно была бы не так уж важна. И даже если выбор того, а не иного пути просто задержал бы переход лет на 10, проблема тоже не была бы жизненно острой. Но на самом деле суть вопроса много серьезнее.

Крах коммунизма в России и в ее бывших странах-сателлитах был, без сомнения, одним из наиболее значительных экономических и политических событий последних десятилетий. Сегодня в большинстве стран Центральной и Восточной Европы за весьма существенным исключением бывшей Югославии наблюдается небольшой экономический рост и повышение политической стабильности. России и большинству других стран бывшего Советского Союза также не грозит возвращение к коммунистическому прошлому. Но означает ли это, что у этих стран впереди только один путь и что рано или поздно демократия и свободный рынок в них восторжествуют? К сожалению, для переходного процесса в России и большинстве стран бывшего СССР — а это на сегодняшний день самый сложный переходный процесс — ответом является решительное «нет».

В наше время нет недостатка во мнениях относительно того, что произошло в России и что необходимо делать сейчас. Но большинство из того, что говорится и пишется на эту тему с точки зрения так называемой переходной экономики, несет на себе печать старого советского подхода. Нам, как правило, говорят, что, несмотря на существующие трудности, процесс развивается в верном направлении. Однако на это хочется ответить старой шуткой советских времен: «Нет ничего более постоянного, чем временные трудности». В действительности процесс «перехода к рыночной экономике и демократическому обществу» в России завяз в этих «временных трудностях» уже более чем на семь лет, и нет никаких признаков того, что что-то меняется. Пора перестать принимать желаемое за действительное и трезво взглянуть на вещи. Это лучшее, что можно сделать для России и ее народа.

Россия столкнулась с очередным препятствием на пути к рыночной экономике и политической демократии. Это препятствие суть образование и консолидация полукриминальной олигархической системы власти, которая начала формироваться еще во времена плановой экономики и коммунистического диктата на этапе их упадка. На самом деле эта система власти уже по большей части существовала во время развала коммунистической системы, и после ее краха она лишь изменила облик — словно змея, сбрасывающая старую кожу.

Особенность новой консолидирующейся корпоративной системы власти состоит в том, что она не имеет определенной политической ориентации. Новая правящая элита не является ни демократической, ни коммунистической. Ее членов нельзя отнести ни к консерваторам, ни к либералам, ни к социал-демократам; они не красные и не зеленые — они просто жадные и ненасытные. Отличительная черта этой олигархии заключается в том, что они не способны заниматься социально важными проблемами — они пригодны только для решения сиюминутных проблем сохранения собственной власти и собственности.

Вот почему реальное положение существенно отличается от того, которое подразумевается в большинстве аргументов о «переходном периоде». Дело в том, что в России возникают новые угрозы, и эти угрозы делают мир опаснее, а не безопаснее, чем ранее.

Мы можем составить список приоритетов национальной безопасности Соединенных Штатов Америки, который будет состоять из, допустим, пяти пунктов. Подобный же список для Западной Европы или Японии может состоять из десяти пунктов. А перечень животрепещущих задач для России может содержать и целую сотню пунктов. И все же первые три пункта во всех этих списках идентичны: мы не должны потерять контроль над ядерным оружием, мы должны объединить усилия для обуздания международного терроризма и организованной преступности и мы должны предотвращать глобальные катастрофы окружающей среды.

В октябре 1996 г. Владимир Нечай, директор ядерного комплекса, расположенного недалеко от Челябинска, покончил жизнь самоубийством, поскольку не мог выплатить зарплату своим сотрудникам и не мог гарантировать безопасную работу своих предприятий. Его самоубийство высветило самую серьезную угрозу всем игрокам того мира, который сложился после окончания холодной войны. Возрастающий риск хаоса в ядерной области отражается в слухах о ядерной контрабанде. Россия имеет тысячи тонн ядерных, химических и биологических материалов. Во время правления коррумпированной олигархии уран и возбудитель сибирской язвы могут стать предметами торга на черном рынке и попасть в руки того, кто готов заплатить больше других.

Именно эти вопросы вызывают наибольшую озабоченность, когда смотришь на то, что происходит сейчас в России. Таким образом, абсолютно ясно, что жизненные интересы России и Запада совпадают и будут совпадать в обозримом будущем.

С вышеназванными угрозами прежде всего сталкивается сама Россия. Но возможные последствия Россией не ограничатся. Защитные меры, ныне предпринимаемые Западом, совершенно неадекватны. Возьмем для примера проблему расширения Североатлантического блока (НАТО). Какого бы мнения не придерживаться относительно этого расширения самого по себе, одно совершенно ясно. НАТО ни в коей мере не может эффективно противостоять угрозам, которые мы перечислили выше. Эти угрозы и те проблемы, которые могут быть решены расширением НАТО, принадлежат различным измерениям, не имеющим между собой точек соприкосновения.

На самом деле Россия и Запад стоят и перед многими другими общими вызовами, не связанными с оружием массового поражения. Россия граничит с несколькими самыми нестабильными регионами мира. В течение веков Россия служила буфером между такими регионами и Европой. Защитная роль России велика и сегодня перед угрозой таких явлений, как контрабанда наркотиков, терроризм и торговля оружием в невиданных ранее масштабах. Русская стена с проломами будет опасна для Европы. Более того, Россия и Запад равно заинтересованы в стабильности для экономического развития — отразработки нефтяных ресурсов Каспийского региона до решения задачи интеграции в мировую экономику потенциально крупнейшего неосвоенного рынка в мире. Стабильность обеспечит экономическое развитие России и даст великолепный шанс западным компаниям и экономикам.

Мы убеждены, что единственный путь справиться с угрозами всеобщей безопасности и воспользоваться возможностями взаимного сотрудничества состоит в том, чтобы способствовать развитию в России конкурентной рыночной экономики и демократии западного типа. Только таким образом Россия сможет стать надежным партнером Запада в решении самых острых проблем XXI века. Корпоративное российское правительство будет вести себя более вызывающе и менее стабильно. Сторонники «прагматического подхода» в политике могут возразить, что корпоративное российское правительство должно более всего ценить стабильность и потому будет сотрудничать с Западом с целью сохранения статус-кво. Но такая система, хотя и стабильная внешне, будет построена на ложных основаниях, подобно Индонезии Сухарто, где любая смена лидеров может нарушить общий порядок. Нет также никакой гарантии, что подобная власть будет стремиться к сохранению существующего положения. Можно легко представить себе совсем другой сценарий, согласно которому такое правительство будет гораздо более конфронтационным и подозрительным по отношению к действиям и целям Запада. Сотрудничество в важных глобальных проблемах станет более затруднительным, а нормы и законы будут подлаживаться под конкретные личности, тем самым тормозя экономическое развитие.

Вот почему мы решили написать эту книгу, цель которой объяснить, что происходит в России и почему удовлетворение нынешним курсом «перехода к рыночной экономике», до сих пор превалирующее в западном общественном мнении, не имеет реальных оснований4. Как нам представляется, область переходной экономики в настоящее время главным образом занята теми, кто, однажды заняв удобную (и выгодную) позицию, не желает считаться с действительностью. Они применяют готовые модели, не потрудившись познакомиться с реально действующими экономическими силами. Модели могут быть интересными и не очень, но в любом случае они принадлежат иному, абстрактному миру. С другой стороны, те, кто видят опасности, заложенные в российском переходном периоде, очень часто излагают свои аргументы не аналитически, а эвристически и неточно. Одним из результатов этого явилось то, что многие видные теоретики и исследователи не хотят принимать участие в этой достаточно бессмысленной дискуссии.

Наша цель — экономический анализ. Экономическая теория может и должна успешно применяться к анализу переходного периода, поэтому читатель найдет в этой книге экономические модели. Но мы уверены, что представляемые нами модели включают в себя наиболее важные аспекты лежащей в их основании действительности. Отправной точкой для нашей версии экономики переходного периода послужило видение проблемы, которое мы сформировали из наблюдений. Мы хотели выявить движущие силы опасной тенденции, которая заключается в консолидации корпоративной системы, и выяснить причины ее неэффективности. Как экономисты мы обучены искать причины в неправильных экономических стимулах, и именно этим мы и занялись. Мы также постарались представить политическую альтернативу, снабдив ее экономическими и политическими механизмами внедрения.

По мере проведения исследования нам становилось ясно, что, как минимум, некоторые из разрабатываемых нами идей применимы не только к России. Нам приходилось подробно рассматривать также и общетеоретические вопросы, касающиеся институциональных преобразований и экономического развития в целом, а также создавать наши собственные модели в этих областях. Оправдание нашего предприятия состоит в том, что Россия в настоящее время является единственной страной, которая совершенно спонтанно начала процесс перехода от тоталитарного государства и тоталитарной экономической системы к демократии и рыночной экономике. Это дает возможность экономистам и специалистампо политической экономии применять и интерпретировать современные теоретические модели и конструкции (достаточно назвать институциональную непрерывность и сравнительный институциональный анализ, модели групп влияния и политические рынки, инновационный рост экономики, теорию промышленной организации, опционный подход, теорию рентно-дотационных доходов и оптимальное регулирование), используя уникальный российский опыт, — и также дает нам шанс проверить объяснительную силу этих моделей, при необходимости совершенствуя существующие инструменты анализа. При всем при этом наша книга остается прежде всего книгой о российских преобразованиях. Какого успеха мы добились в более общей теории — судить читателям.

Эта книга выросла из совместных исследований, которые мы вели в течение последних пяти лет. Первоначальным толчком послужил симпозиум по переходной российской экономике, организованный Михаэлем Эллманом в Амстердаме в 1993 г., в котором принял участие Явлинский. (Изложение его выступления на этом симпозиуме, которое определило исследовательскую повестку дня, см. Явлинский [112] и Явлинский и Брагинский [115].) Уже в этих ранних работах были изложены основные идеи нового подхода к российскому переходному периоду. Однако в то время превалирующее отношение самых известных экономистов к этой проблеме состояло в недвусмысленной поддержке «Вашингтонского консенсуса». Это заставило нас искать новые как теоретические, так и эмпирические аргументы, чтобы сделать нашу точку зрения более убедительной. И только после финансового краха российского рынка в августе 1998 г. и фактического дефолта правительства стало меняться настроение ведущих экономистов. Однако работы, появляющиеся после этих событий и отражающие новое понимание действительности, все равно еще, на наш взгляд, неглубоко проникают в суть проблем. Тем временем, как представляется, нам удалось связать воедино теоретические аргументы, основанные на неоклассических экономических моделях, с реальностью политико-экономической картины, разворачивающейся перед нашими глазами.

Хотя один из авторов является видным политиком в России, мы хотим подчеркнуть, что эта книга написана двумяаналитиками, которые стремятся понять логику переходного процесса в России. Мы считаем, что представленные здесь аналитические результаты не зависят от политических взглядов и какой-либо конкретной идеологии. В первоначальном разделении труда между авторами Явлинский высказывал основные идеи в виде формулирования исследовательской программы и политико-экономической фабулы, а Брагинский отвечал за разработку теоретической аргументации и моделей. Однако в процессе работы и многочисленных модификаций тексты двух авторов совершенно переплелись, так что окончательный текст является совместной работой в самом строгом смысле этого слова.

Мы хотим выразить признательность издательству «Прин-стон Юниверсити Пресс» и нашему редактору Питеру Догерти, чье неистощимое терпение при многочисленных задержках позволило в конце концов выпустить эту книгу. Мы также благодарны Лин Гроссман за ее фантастическую работу над рукописью, созданную двумя авторами, для каждого из которых английский язык не является родным.

В процессе работы мы имели неоценимую возможность пользоваться помощью и моральной поддержкой многих людей. Мы выражаем глубокую благодарность за советы и помощь в исследованиях Виталию Швыдко, Сергею Иваненко, Алексею Михайлову и другим сотрудникам ЭПИцен-тра. Часть исследований финансировалась в 1994 — 1996 гг. в виде гранта, предоставленного Фондом Тойота. Гэри Беккер, Рональд Коуз, Харольд Демшец, Леонид Гурвиц, Майкл Интрилигейтор, Кентаро Нишида, Ацуши Ояма, Эрик Познер, Шервин Роузен, Лэнс Тейлор, Акира Ямада, анонимные рецензенты из нескольких научных журналов прочитали отдельные части рукописи и высказали полезные замечания. Совершенно ясно, что ни один из этих специалистов не несет ни малейшей ответственности за возможные остающиеся в книге ошибки. И наконец, идеи, выраженные в настоящей книге, принадлежат исключительно авторам и не обязательно выражают взгляды всего движения «ЯБЛОКО», руководителем которого является Явлинский.

Декабрь 1998 г.

Введение

Изменение точки зрения... может иногда привести к возникновению совершенно новой интеллектуальной атмосферы, в которой будут появляться новые удивительные теории и выявляться непредсказуемые факты.

(Ричард Докинз. Эгоистичный ген)
Судьбоносное решение

Россия стоит перед принятием судьбоносного решения. Жизненно важный вопрос таков: станет ли она квазидемократической олигархией корпоративно-криминального типа или же выберет более трудную и мучительную дорогу, ведущую к нормальной демократии западного типа с рыночной экономикой. Возврат к коммунизму более не возможен.

Россиянам самим предстоит сделать этот судьбоносный выбор, и они же сами в первую очередь почувствуют все его последствия (будь то положительные или отрицательные). Но не следует преуменьшать последствия этого выбора и для остальных в этом все более тесном мире. Многие необоснованно считают, что роль России теперь невелика, что ее не стоит принимать во внимание; на самом деле континентальная страна, простирающаяся от Восточной Европы до верхней Азии, будет играть важную роль в XXI веке — и по причине ее положения между Востоком и Западом, и по причине обладания оружием массового уничтожения, и по причине наличия многих полезных ископаемых, и по причине ее потенциального потребительского рынка.

В отличие от многих предыдущих выборов в российской истории это решение не будет принято в один день в результате голосования или переворота. Скорее всего, оно будет принято в течение ближайших лет в результате множества решений миллионов людей России, как ее лидеров, так и рядовых граждан. И все же выбранный путь по своему воздействию на общество, в котором будут жить наши дети и внуки, не менее важен, чем другие решения, сделанные за последнее десятилетие.

Преступные магнаты России

Российская экономика сегодня обнаруживает признаки, с одной стороны, эволюции к капитализму западного типа, а с другой — консолидации корпоративного криминального капитализма. По крайней мере до лета 1998 г. западная расхожая мудрость склонялась к первой возможности, видя в России поступательное движение к рыночной экономике. И действительно, российские «реформаторы» сумели снизить инфляцию и стабилизировать курс рубля, хотя, как показали события конца 1998 и начала 1999 гг., эти достижения оказались временными. Москва переживает бурный подъем. Некоторые из новых приватизированных корпораций, работающих на современных международных принципах, занимают лидирующее положение в своем бизнесе. Отдельные регионы страны получили привлекательные международные кредитные рейтинги, и буквально горстка российских компаний успешно выпустила акции на международный рынок (и снова отмечаем, что все это случилось до дефолта правительства в августе 1998 г. и с тех пор заметно потускнело). Международный валютный фонд, время от времени задерживая свои транши России из-за плохой собираемости налогов или же разногласий по поводу курса «реформ», всегда возобновлял финансирование после обещаний российских руководителей исправиться. Все это, казалось бы, указывает на движение к нормальной рыночной экономике западного типа.

Но хотя у России действительно были некоторые экономические успехи, особенно в 1995 — 1997 гг., большинство показателей ее экономики свидетельствует о том, что она движется к корпоративному рынку и корпоративному государству, характеризующимися высоким уровнем преступности, а также тем, что рынки управляются большими и малыми «олигархами», чья цель — повысить личное благосостояние — вступает в противоречие с интересами растущей экономики и улучшением положения большинства населения страны. Свобода слова и другие гражданские свободы подавляются. Законы часто нарушаются, действие их приостанавливается, а конституция выполняется только когда это удобно. Коррупция захлестнула как улицы, так и властные структуры. Отдельные лица, контакты и кланы значат больше, чем законы и государственные институты. Не создав открытый рынок, Россия консолидировала полупреступную олигархию, которая была уже практически создана в старые советские времена. После краха коммунизма она лишь изменила свое обличив. Рынок капиталистической номенклатуры (членов руководства бывшей Коммунистической партии), основанный на инсайдерских сделках и политических связях, преграждает путь открытой экономике, от которой бы выиграли все российские граждане. Рынок преступных магнатов не может справиться с важными социальными и экономическими проблемами. Он ориентирован главным образом на краткосрочные властные и имущественные интересы своих хозяев.

К сожалению, ошибаются те, кто верят, что капитализм преступных олигархов в конце концов даст дорогу рыночной экономике, выгодной для всего общества, — как это случилось в Соединенных Штатах на рубеже XIX и XX столетий. Соединенные Штаты были обществом, основанным на принципах, отличающихся от тех, что ныне превалируют в российском обществе. В том обществе существовал сформировавшийся средний класс с его этикой труда, и у него не было за плечами 75 лет коммунистического правления и 750 лет царского тоталитаризма. И самое главное, мировая экономика в то время была совершенно иной, чем сейчас. Американские магнаты воровали, плели заговоры, шантажировали и покупали за взятки правительственных чиновников, конгрессменов и судей, пожалуй, даже больше, чем это делают нынешние российские. Но американцы, вместе с тем, инвестировали деньги в свою страну. Они строили железные дороги и огромные промышленные предприятия там, где их не было до тех пор. Они добывали полезные ископаемые в своей стране, используя их для своей собственной промышленной революции. Российские преступные магнаты душат экономический рост в своей стране, воруя в России и инвестируя за рубежом. В конце 1990-х годов в России нет среднего класса, а олигархия потребляет в основном импортируемые товары.

Есть много причин, по которым нельзя допустить, чтобы страна, имеющая огромные запасы ядерного, химического и бактериологического оружия, сползла в анархию правления полукриминальных, корпоративных, олигархических магнатов. Пока большие парни бьются за кусок побольше все убывающего экономического пирога, правительство не способно создать такие экономические условия, которые позволили бы нормально жить большинству россиян. Проблема не в том, что большинство россиян живут хуже, чем до начала переходного периода, а в том, что они не могут улучшить свою жизнь.

И еще, Россия поражена коррупцией, сравнимой разве что с той, что переживала Латинская Америка в 1970-х и 1980-х годах. Европейский банк реконструкции и развития недавно отвел России место самой коррумпированной крупной экономики мира. Подкуп пронизал всю страну — от уличной преступности до мафии, от незаконных сделок в кремлевских коридорах до договорных цен на акции приватизированных компаний. Недавние опросы Фонда общественного мнения показывают, что лучший путь к успеху, по мнению россиян, лежит через связи и коррупцию. Отвечая на вопрос об условиях, необходимых для того, чтобы разбогатеть в сегодняшней России, 88 % отметили связи, а 76 % выбрали обман. Только 39 % россиян назвали напряженный труд. Любой, кто пытается начать свое небольшое дело в России, сталкивается с вымогательством мафии, так что стимулов для предпринимательства нет. Лучше оставаться дома и выращивать картошку на даче. Пронизанный преступностью рынок не может быть эффективным. Такой рынок может только какое-то время поддерживать существующий уровень потребления, — который для большинства населения означает полунищенское существование, — но не обеспечивает прогресса и не сможет обеспечить его.

Экономическая расплата

Даже беглый взгляд на ключевые экономические параметры должен убедить любого в том, что нечто глубоко порочное происходило в России в период «перехода к рыночной экономике» еще до кризиса, проявившегося поздним летом и осенью 1998 г. в дефолте правительства и крахе программы макроэкономической стабилизации. Семь лет перехода к рыночной экономике со всей очевидностью не привели к результатам, на которые надеялись российские реформаторы и их западные доброжелатели. Расхожая мудрость, делающая упор на либерализацию цен, приватизацию и макроэкономическую стабилизацию, в российской действительности просто не работает.

К лету 1998 г. объем промышленного производства в России снизился на 60 % по сравнению с пиком 1990 г., а за 1998 г. он уменьшился еще на 5 %. В конце 1990-х годов загрузка основных фондов на крупнейших промышленных предприятиях находилась на уровне 10 — 40 %. Капитальные вложения продолжали падать даже быстрее промышленного производства и находились на уровне 20 % от наивысшего показателя 1990 г. Средний возраст основных фондов в российской промышленности составлял 14,7 года, что в два раза больше, чем в 1970-х годах5.

Деиндустриализация быстро прогрессировала в самом промышленном секторе: с 1990 г. в два раза сократилась доля машиностроения (с 24 до 12 %), а текстильная промышленность (12 % промышленного производства в 1990 г.) и вовсе практически прекратила свое существование. Сектор добычи минеральных ресурсов, тоже сокративший свое производство в абсолютных цифрах, ныне составляет около 50 % от того, что осталось от промышленного производства.

Ситуация выглядит не намного лучше и с точки зрения частных фирм. Будучи далека от «гигантского шага в направлении к эффективному собственнику», как это заявляется в широко цитируемой книге о российской приватизации Бойко, Шляйфер и Вишны [27, с. 83], программа российской приватизации потерпела сокрушительное фиаско. Достаточно сказать, что по прошествии шести лет с начала приватизации доля убыточных приватизированных предприятий превышала 50 % еще до финансового краха августа 1998 г. и что ко времени этого краха задолженность этих предприятий составляла до 25 % годового ВВП (с тех пор положение существенно ухудшилось). И в довершение всего, едва ли 30 % сделок между приватизированными предприятиями обслуживаются деньгами (70 % осуществляются путем бартера или взаимозачета).

В отличие от промышленного сектора сектор услуг (включая приблизительные оценки Государственного комитета РФ по статистике, сделанные несколько лет назад по так называемой параллельной или теневой экономике) теперь составляет более 60 % ВВП. По альтернативным оценкам, доля теневой экономики даже выше той, что указана в официальных документах, но в любом случае даже многие из официально зарегистрированных предприятий в этой сфере прибегают к теневым сделкам. Более пристальный взгляд на внешне процветающий (по крайней мере, до последнего времени) частный сектор в услугах, торговле и банковском деле российской переходной экономики обнаруживает (это, пожалуй, и неудивительно), что в общем виде мы имеем здесь дело не с зародышами новой институциональной формы, а, скорее, со средством финансового обмана, замедляющим, а не продвигающим фундаментальные системные изменения. Большая часть деятельности в этих секторах направлена на поиски способов присвоения средств, заработанных сырьевыми отраслями.

В финансовом секторе, несмотря на внедрение весьма развитых компьютерных систем торговли, товарных и фондовых бирж, сколько-нибудь значительного рынка капиталов не существует. До финансового краха августа 1998 г. в России действовало около 1500 «банков». Однако выполняемые ими функции были достаточно далеки от тех, которые можно ожидать от коммерческих банков в нормальной рыночной экономике. Вместо посредничества в потоках свободных средств между хозяйствами и фирмами они действовали как спекулятивные «пулы», предоставляя предельно краткосрочные коммерческие кредиты бизнесу, прежде всего связанному с экспортно-импортными операциями, и правительству — для финансирования бюджетного дефицита. Почти все инвестиции, которые все еще делаются в России нефинансовыми фирмами, изымаются из прибыли, и только 3 — 4 % всех займов, предоставленных российской банковской системой в 1994 — 1998 гг. (после того, как правительство отказалось от направления централизованных кредитов через банковскую систему), были долгосрочными займами со сроком погашения более одного года.

Эти экономические провалы привели к ужасным последствиям для жизни многих простых россиян. Реальные доходы уменьшились на треть, жизненный уровень в большинстве регионов опустился до уровня, не виданного несколько десятков лет. Попытки правительства побороть инфляцию привели не только к громадным задолженностям по выплате заработной платы и пенсий, но и к неспособности самого правительства расплатиться за заказанные им товары и услуги. Это привело к полному расстройству платежей, к такому положению, когда 75 % товаров и услуг либо оплачиваются натурой, либо векселями, которые невозможно обратить в деньги, либо через нелегальные каналы, позволяющие полностью избежать уплаты налогов. В реальных терминах правительственные пенсии и зарплаты уменьшились до 40 % их первоначальной величины, а правительство по-прежнему не может собрать достаточно налогов, чтобы покрыть эти расходы. Объем налогов, собранных как федеральными, так и местными властями, упал до 20 % ВВП. Тем временем внешние долги резко возросли, а внутренний долг, который еще десять лет назад был ничтожным, вырос до 15 % ВВП. Современная российская рыночная экономика создала горстку сверхбогатых людей, оставив остальных бороться за выживание.

Список российских экономических бед можно легко продолжить. Однако основная мысль ясна: экономический и социальный кризисы выросли далеко за рамки того, что может быть описано в терминах «трудностей переходного периода». Наиболее тревожный факт в том, что в существующем спектре почти не видно позитивных тенденций. Исключительно важно понять, почему результат того, что повсеместно считалось правильным курсом реформ, оказался столь печальным и что можно сделать, чтобы выправить положение, пока еще не поздно. Эта книга представляет собой попытку поставить эту задачу прямо, начиная со стимулов и институтов.

Альтернативный взгляд на переходный период в России

Отход от тоталитаризма, совсем недавно начавшийся в России, являет нам уникальный случай среди крупных стран в XX веке, который можно определить вслед за Мэнкуром Олсоном как переход «исключительно внутренний и спонтанный» (Олсон [85, с. 573]). Германия, Япония и Италия были разбиты в войне и оккупированы демократическими странами; кроме того, каждая из этих стран до войны имела, по крайней мере ограниченный, опыт демократии и свободного рынка6. Последнее относится также и к странам Восточной Европы; кроме того, их тоталитаризм не носил спонтанного характера, а, скорее, был результатом советской оккупации. Что касается Китая, то, несмотря на его громадные экономические успехи, едва ли можно сказать, что переход к демократии там уже начался.

Признание текущего в России переходного процесса внутренним и спонтанным едва ли может быть оспорено. Однако общепринятый подход к «переходной экономике», как представляется, очень далек от понимания ее последствий. Этот общепринятый подход все еще разделяет точку зрения, в соответствии с которой реформа в бывших социалистических экономиках является «процессом, приводимым в действие экзогенными политическими изменениями (отменой планирования, приватизацией, отменой контроля над ценами и пр.). Реформа рассматривается как процесс творческого институционального разрушения, который направляется центральными плановыми органамии сверху вниз. В этом линейном взгляде на реформу эгоистичный ответ агентов экономики, как ожидается, должен стимулировать поведение, ориентированное на извлечение прибыли и рыночную активность» (Джефферсон и Равски [62, с. 1]).

Мы можем вспомнить много различных подходов к проблеме перехода России к рыночной экономике, начиная с пионерской работы «500 дней: переход к рыночной экономике» (Явлинский и др. [116]; см. также Эллисон и Явлинский [5]), в которой этот «линейный взгляд» на реформу стал отправной точкой. Мы по-прежнему считаем, что, если бы реформа осуществлялась в четко определенных институциональных рамках (как это еще и было в бывшем Советском Союзе во время написания «500 дней»), такой подход был бы возможен (именно это и случилось в некоторых странах Восточной Европы). Однако чем больше времени проходило со времени развала Советского Союза, тем быстрее таяли надежды на успех такого подхода. Все последующие «программы перехода» были более или менее состоятельны и содержательны. Некоторые из них выдвигались правительством и были поддержаны МВФ и Всемирным банком, а иные предлагались некими исследовательскими фондами с никому не известными названиями. Одни были разработаны только российскими экономистами, другие — в сотрудничестве с известными западными специалистами. Но все эти программы, включая и те, что были разработаны по поручению правительства и/или под эгидой МВФ — Всемирного банка, имели одну общую черту. Ни одна из них не была осуществлена.

Нам исключительно трудно понять, как те же самые экономисты и политологи, которые пытались убедить общественность в своей стране и за рубежом, что развал Советского Союза был неизбежным результатом естественного развития событий, которому никто не мог сколько-нибудь эффективно противодействовать, могут в то же самое время верить, что они будут в состоянии после краха управлять развитием событий в желательном направлении. Тот подход, который предполагает непосредственный, направленный сверху вниз переход от социализма к капитализму, получил смертельный удар, когда Советский Союз с его официальными институциональными структурами был разрушен практически за одну ночь. Спонтанная природа происходящего после этого процесса требует иного взгляда, в соответствии с которым переход осуществляется по своей собственной логике, порожденной специфической системой стимулов.

Разрушение официальных институциональных структур Советского Союза и начало спонтанного процесса перехода в странах — его наследницах не означало, что реформа может начаться заново с чистого листа. Напротив, согласно общей теории институциональных изменений7 это просто означало, что сила принуждения и функции социальной координации переместились на институты и неофициальные силы принуждения низшего уровня, которые пережили крах коммунизма. Именно эти выжившие институты и силы принуждения ныне преобладают в России и в большинстве других стран бывшего Советского Союза, определяют структуру стимулов, с которыми имеют дело экономические агенты, и в основном препятствуют попыткам получения желаемых результатов с помощью таких мер, как либерализация, приватизация, макроэкономическая стабилизация и открытая экономика.

Следствия предлагаемого изменения точки зрения очень глубоки. С одной стороны, мы вынуждены вновь вернуться к анализу институциональной структуры коммунистической системы, чтобы найти те элементы (главным образом, в нижних эшелонах и неофициальных взаимоотношениях между экономическими агентами), которые выживают после краха системы. С другой стороны, более не представляется разумным предполагать a priori, что «переход» осуществляется в направлении привычной рыночной экономики. Если институциональная картина нижнего уровня и система стимулов, с которыми сталкиваются экономические агенты, изменилась лишь незначительно в течение ранних стадий перехода, направление изменений должно быть также выведено как результат позитивистского экономического анализа, который использует лишь некоторые начальные допущения об экономическом поведении (а именно разумные микроосновы). И действительно, как будет показано в этой книге, структура стимулов, встроенных в текущие переходные условия, ведет к консолидации системы, которая почти столь же далека от свободной рыночной экономики и демократического государства, как и предшествующая ей коммунистическая система, да и ее экономическая эффективность также не намного лучше последней.

Ошибочность историцистского подхода

Таким образом, все еще широко распространенное предположение о том, что российский переходный период неминуемо приведет к «открытому обществу» (в смысле Карла Поппера), должно, по крайней мере на настоящем этапе, рассматриваться как поспешное. Доказательства, лежащие в основе этого предположения, на самом деле являются ни чем иным, как «чарами Платона» или «историцистским подходом», который очень резко критиковал тот же Карл Поп-пер. По его словам, этот подход может быть использован для того, чтобы «дать надежду и оказать поддержку тем, кто не может обойтись без них», но, что больше всего тревожит с точки зрения практической политики, его влияние «может отвратить нас от каждодневных задач общественной жизни» (Поппер [86, 1:3, 9]). Как мы детально покажем в частях II и III, историцистское предположение о «неизбежности», с которой Россия «должна» двигаться в направлении рыночной экономики, затуманивает взор российскому правительству и его западным советникам и препятствует осуществлению давно назревших изменений в экономической политике. Вместо того чтобы трезво взглянуть на факты и приблизить рецепты к реальности, архитекторы первого этапа посткоммунистической реформы в России, а также многие западные советники, предложили упрощенные рецепты, которые основываются на a priori идеальных схемах (например, подход СЛП — стабилизация, либерализация, приватизация, критически рассмотренный в главе 4). Когда конкретные события не укладываются в эту схему, типичная реакция состоит в том, чтобы объяснять неудобные факты некими временными факторами. Этот подход представляется опасно похожим на подход, знакомый нам со времен Советского Союза. Когда, наконец, стало невозможно игнорировать неэффективность и другие недостатки социалистической системы, «политическая экономия социализма» стала утверждать, что все это лишь «временные трудности» на фундаментально правильном пути. При таком подходе, как это отмечал все тот же Карл Поппер, становится возможным «любое мыслимое историческое событие» втиснуть «в рамки схемы интерпретации» [86, 1:9].

Печальный конец этого самообмана все еще свеж в нашей памяти. Но аргументы, выдвигаемые сегодня для заверения мира в том, что посткоммунистический переход осуществляется «в верном направлении», представляют собой не что иное, как замену идеи исторического превосходства социализма на идею исторического превосходства капитализма. Разумеется, идея превосходства рыночной экономики и демократической политической системы имеет гораздо более серьезные основания, как теоретические, так и исторические, чем идея о превосходстве социализма. Однако это не имеет никакого отношения к нашей аргументации, которая основывается на очевидных фактах, показывающих, что результат применения традиционной парадигмы «политики реформ» в России похож на рыночную экономику и демократическую политическую систему не более, чем «реальный социализм» в бывшем Советском Союзе был похож на замыслы, изложенные в работах Маркса, Энгельса и Ленина. Говоря о неизбежной цене и неотвратимых страданиях на пути к капитализму (точно о том же говорилось и на пути к коммунизму), «идеологи капитализма» (в большинстве своем бывшие «идеологи социализма» либо как партийные функционеры, либо как идеологические прислужники коммунистической системы) забывают об обычных людях, которые заслуженно хотят иметь лучшие жизненные стандарты сейчас, а не в отдаленном капиталистическом раю8.

Краткое изложение аргументации

Именно для того, чтобы освободиться от этих «чар Платона», нам необходимо проанализировать стимулы, под влиянием которых действуют обычные экономические агенты, и проследить их в обратном направлении вплоть до истории плановой экономики. Если мы хотим изменить существующий ход событий, мы сначала должны выяснить его основные побуждающие причины. Только после этого мы можем быть уверены в том, что предлагаемые нами меры будут иметь реальный — и желаемый — эффект на текущую ситуацию. Читателя, знакомого с предыдущими работами Явлинского (и с его нынешней деятельностью в качестве одного из политических лидеров в России), стоит предупредить, что настоящая книга ни в коей мере не претендует на разработку подробной и всеобъемлющей программы реформ, как это было сделано в «500 дней» и в «Великой сделке» (Явлинский и др. [116]; Эллисон и Явлинский [5]). Книга, которую мы написали на сей раз, аналитична по духу, и мы попытались сохранить подобный подход по всей книге, включая часть III, посвященную разработке мер экономической политики. Хотя невозможно полностью отделить политико-экономический анализ от идеологии9, особенно при рассмотрении предмета, вызывающего острые политические дискуссии, мы достаточно уверены в том, что развиваемый нами, основанный на учете стимулов подход к переходному периоду в России может служить базой для широкого согласия между различными общественными и политическими силами, разделяющими приверженность к построению рыночной экономики и политической демократии в России.

Методологически наша книга сфокусирована на проблемах институциональной непрерывности и взаимодополняемости и связи этих факторов с экономической эффективностью. Большей частью мы ограничиваем наш анализ микроэкономическим и политико-экономическим аспектами перехода. Соответствующий макроэкономический подход будет предметом будущей книги, которая сейчас готовится авторами настоящей книги вместе с несколькими другими российскими коллегами10.

Самые важные выводы, которые следуют из нашего анализа, могут быть коротко суммированы следующим образом. Во-первых, мы показываем, что капитализм, развивающийся в России, глубоко укоренен в прежней экономической системе страны. Самые важные проблемы текущего периода перехода к рыночной экономике и политической демократии не могут быть значимо проанализированы, если этот фактор не включен самым явным образом в схему анализа.

Во-вторых, понимание внутренней логики перехода, как она определена системой стимулов, незаменимо для разработки эффективных политических схем. В частности, нет никакого смысла давать абстрактные советы о желательных экономических и институциональных реформах, которые могут быть осуществлены благонамеренным правительством, заботящимся только об общественном благе, поскольку такого правительства нет в природе.

В-третьих, вышеприведенные аргументы приводят нас к необходимости разработать новый общественный договор для России. Без такого общественного договора наследие прошлого будет определять будущее страны, в лучшем случае, направляя ее к «фальшивому капитализму» и «фальшивой демократии» (см. Явлинский [114]).

И наконец, необходимо отметить, что, хотя многие из анализируемых нами проблем специфичны для переходной ситуации в России и поэтому могут рассматриваться как ограниченные проблематикой данной страны, получаемые выводы, судя по всему, имеют более общие применения. В частности, разработанные нами политико-экономические схемы могут оказаться полезными для будущего анализа переходного периода в Китае, который опережает Россию в некоторых аспектах перехода к рыночной экономике, но отстает от нее во многих других отношениях. Хотя мы весьма определенно хотели бы избежать любых суждений и/или предсказаний в отношении китайской реформы, мы считаем, что то, что мы должны сказать о российской реформе, может послужить уроком для тех, кто старается понять суть китайского переходного периода. Мы также верим, что теоретические рассуждения и модели, которые мы разрабатываем в настоящей книге, могут привести к более глубокому пониманию вопросов, касающихся корпоративного управления, последствий погони за рентой и некоторых других аспектов экономической деятельности в развивающихся странах и даже в промышленно развитых странах, в которых часть элементов инфраструктуры конкурентного рынка отсутствует или, по крайней мере, функционирует не в полной мере.

Структура книги

Часть I начинается с изучения двух основных институциональных структур осуществления прав собственности, без чего поле для экономического прогресса было бы исключительно ограничено: диктаторской или тоталитарной системы (основанной на отсутствии или суровых ограничениях частной собственности) и системы, известной как современное демократическое государство. Обсуждение не только суммирует существующие взгляды на ценность осуществления прав собственности и сравнительную эффективность двух систем, но и затрагивает другой важный вопрос — вопрос о том, как элементы двух систем взаимодействуют в едином общественном организме.

Системы, основанные на исключительно частной или исключительно тоталитарной собственности, практически не встречаются, по крайней мере среди промышленно развитых стран в XX веке. В 1960-х и 1970-х годах идея конечной «конвергенции» двух общественных систем завоевала значительную популярность по обе стороны «железного занавеса». Мы собираемся показать, какие особенности, присущие системе стимулов тоталитарных экономики и государства, помешали практическому осуществлению «конвергенции» и вместо этого привели к краху системы в бывшем Советском Союзе. История эволюции и краха коммунистической экономики в бывшем Советском Союзе представлена в главе 1, теоретическая модель, изложенная в главе 2, являет собой логическое обоснование плановой экономики, вынужденной способствовать экономическому росту с помощью технологического прогресса, сохраняя при этом авторитарные общественные порядки. Используя довод, похожий на тот, что применяется в теории стимулов, мы демонстрируем, что внешне громоздкий механизм плановой экономики был на самом деле не продуктом догматической иррациональности ее создателей, но скорее вполне «рациональным» социальным инструментом, рациональным, разумеется, с точки зрения осуществления целей, которые ставили перед собой коммунистические диктаторы. Однако как только этот механизм столкнулся с растущей сложностью промышленной организации и необходимостью соревнования с Западом путем допуска определенной свободы выбора для экономических агентов, его первоначальная органичная стройность стала давать сбои, и те же самые стимулы, которые помогали росту, в новых условиях мостили дорогу для конечного упадка коммунизма. Модель поведения производителя в главе 3 служит мостом к теоретическому анализу современного переходного периода. Мы надеемся, что модели и интерпретации плановой экономики, изложенные в этих двух главах, не лишены определенной оригинальности.

В части II мы даем анализ принципов функционирования российской экономики и общественной системы после крушения коммунистической системы. В главе 4 мы доказываем, что основной экономической проблемой переходного периода России является проблема ложных стимулов и того, что эти ложные стимулы встроены в российские (большей частью неофициальные) институты, которые контролируются олигархическими группами часто во взаимодействии с коррумпированными или полукриминальными структурами. Эти стимулы мешают использованию преимуществ крупномасштабного производства и ограничивают создание новых предприятий таким образом, что свободные цены ведут к монополистической ренте, а не к увеличению предложения.

Если стимулы требуют преимущественно оппортунистического поведения, долгосрочные вложения в любой тип капитала, материальный или человеческий, становятся практически невозможными; этот наш постулат основан на организационной теории и остается верен независимо от макроэкономических факторов. Институты низшего уровня и неофициальная инфраструктура, унаследованные от плановой экономики, представляют собой жесткую и самодостаточную структуру, которая направляет переходную экономику на неэффективный путь.

Это положение получает дальнейшее развитие в главах 5 и 6, где эвристическая микромодель поведения производителя, изложенная в части I, расширяется и приспосабливается к условиям переходного периода. Традиционный анализ не может объяснить, почему, несмотря на очевидный прогресс экономической либерализации в посткоммунистической России, черный рынок и «параллельная экономика», обычно ассоциируемые с экономическим регулированием, продолжали расти, а не уменьшаться. Наша модель дает ответ на эту загадку, вводя понятия затрат на смену модели поведения и опционной стоимости. Производитель постплановой экономики не демонстрирует того, что может считаться нормальным рыночным поведением, даже несмотря на то, что мягкого бюджетного ограничения или других форм правительственной помощи и регулирования может уже и не существует. Коротко рассматриваются также влияние превалирующей системы стимулов на эффективность макроэкономической политики и политики открытости экономики внешнему миру.

В заключительной главе части II (главе 7) мы пытаемся описать тенденцию развития переходного процесса в России, заложенного в существующий механизм институциональных стимулов. Мы начинаем с простого применения хорошо известной модели конкуренции между группами давления. Затем мы показываем, что, в отличие от результатов, полученных для других типов экономического окружения, неконтролируемая конкуренция групп давления в российском случае приводит к крайне неблагоприятным результатам. Олигархические группы давления, структура и политическое влияние которых унаследованы как от официальных, так и неофициальных структур тоталитарного государства, определяют правила игры в переходной экономике, в то время как правительство не имеет ни независимой воли, ни действенных институтов для противодействия этой тенденции.

В части III мы рассматриваем центральное звено нового общественного договора и возможность успешного социального обеспечения российской реформы, которые могли бы помочь постепенно преодолеть положение, обрисованное в части II. В главе 8 рассматриваются основные свойства нынешнего переходного периода с точки зрения общественного договора и намечаются самые общие меры, направленные на установление новой формы согласия между частными агентами о правилах общественной игры, в которую предстоит играть в условиях рыночной экономики и политической демократии. В частности показано, что в России требуются как согласованные усилия частных агентов, так и поддержка заинтересованного правительства, чтобы отойти как от патерналистского типа общественного договора, который она имела в своем тоталитарном прошлом, так и от гоббсовской борьбы, которой характеризуется большая часть ее недавно сформировавшейся (квази)рыночной экономики.

В остальных главах части III обсуждаются отдельныеэлементы нового общественного договора с точки зрения стимулирующих механизмов для их внедрения. Глава 9 посвящена доказательству того, что основной предпосылкой заключения нового общественного договора является установление демократической системы, включающей в себя свободные выборы и улучшение баланса сил между исполнительной, законодательной и судебной ветвями власти, а также и иные меры. Хотя демократия в России пока еще носит весьма ограниченный характер, только в ее развитии заключена надежда на замену существующей неэффективной и потенциально опасной системы стимулов на более эффективную и безопасную. Любое решение «пиночетовского типа», кто бы и с какими целями ни пытался его осуществить, наверняка приведет к катастрофическим результатам.

В главе 10 предлагаются и анализируются конкретные политико-экономические меры, которые могут разорвать порочный круг криминализации и коррупции, освободить конкурентные силы и разрушить барьеры между различными сегментами сегодняшней неэффективной квазирыночной экономики. Мы решительно уходим от обычной модели представления политических предложений в форме списка мер, которые необходимо осуществить, без описания как соответствующих механизмов стимулирования, так и существующей действительности, к которой они должны быть применены. Наше внимание сосредоточено на механизмах стимулирования и на том, как они соотносятся с действительностью российского переходного периода, даже если ради этого приходится жертвовать детальной проработкой самих предложений. Исчерпывающий перечень мер будет предметом другой книги; в этой книге для нас важно было разработать основные аспекты нового подхода11. Именно желание докопаться до самых корней российской экономической болезни, рассматривая основные механизмы стимулирования, объясняет и наш отбор тематики при обсуждении макроэкономических проблем. К примеру, мы считаем, что политика поддержки экономического роста государством крайне важна для улучшения структуры стимулов в частном секторе, поэтому мы вынуждены рассмотреть некоторые макроэкономические меры, направленные на осуществление подобной политики.

Глава 11 посвящена еще одному очень важному аспекту общественного договора, а именно — необходимости децентрализации экономической и политической власти. Жесткая централизованная система, при которой Россия жила веками, себя уже практически изжила. Неумение осознать эту реальность со стороны правительства и некоторых реформаторов ведет к опасности очередного неинституционализиро-ванного коллапса центральной власти. Напротив, меры по развитию самоуправления и перераспределению власти вместе с заменой административного права властью закона как основного интегрирующего фактора поможет консолидировать страну и унифицировать правила социальной игры, вместе с тем давая возможность сохранить все многообразие российских экономических, территориальных и этнических групп. В этой главе с практической точки зрения рассматриваются также некоторые схемы стимулирования правительственных чиновников.

Наконец, мы хотели бы особо подчеркнуть, что поиск разумного решения российских политико-экономических проблем, который, вне всякого сомнения, станет одним из основных вызовов, с которым мир столкнется в XXI веке, по существу только начался, и мы сочтем задачу этой книги выполненной, если представленные здесь точка зрения и предложения вызовут плодотворное обсуждение современного состояния и возможных перспектив российских политико-экономических преобразований12.

Часть первая Cоциалистическое государство: концепция, воплощение, распад

Глава 1 Особенности советской плановой экономики

Никогда планы изменений не создавались так несовершенно... Экономикой будущего не смогли бы управлять ни один день, если бы следовали подобному толкованию закона ценности.

(Фридрих Визер. Естественная ценность)
Выбор институциональной системы: эффективность или стабильность?

Несмотря на изречение Визера, которое относится еще к 1893 году, Советский Союз управлялся согласно социалистической теории плановой экономики в течение семидесяти четырех лет. Более того, совместно с восточноевропейскими союзниками Советский Союз создал единственный общественный строй в истории, который бросил серьезный вызов экономическому превосходству права собственности, основанной на частном владении и денежном обмене. Советский Союз достиг желаемых целей индустриализации, начав практически с нуля, и построил военную машину, с которой могли соревноваться только Соединенные Штаты Америки. И хотя плановой экономике помогала существовать иная экономическая система, действовавшая изнутри и основывавшаяся на стимулах и подразумеваемых правах собственности, абсолютно чуждых официально декларируемым, но формально узаконенная система прав собственности социалистического государства продолжала существовать вплоть до распада самого социалистического строя.

В этой системе права собственности на заводы, станки и оборудование («средства производства» по терминологии Маркса) были отчуждены от отдельных людей и «коллективизированы». Естественно, что в такой системе частные сделки со средствами производства запрещались, что вело к суровому ограничению возможностей свободного обмена и использования денег. Контроль над средствами производства и над самим производством «прочно принадлежал центральной власти» [92, с. 167].

Сегодня не нужно доказывать, что такой централизованный контроль неэффективен (с точки зрения благосостояния обычного потребителя) по сравнению с децентрализованной рыночной экономикой, во всяком случае, при нынешнем состоянии технологического развития. Утверждение о том, что плановая экономика являлась более передовым способом организации экономической деятельности, было неоднократно опровергнуто хорошо известными теоретическими доводами, главным образом относящимися к вопросам стимулов и информации. Даже эмпирический опыт прошедших пятидесяти лет отчетливо свидетельствует в пользу экономики рыночного типа (как в промышленно развитых странах, так и в странах, стоящих на пути промышленного развития), которая во многих случаях приносила гораздо более высокие темпы роста и гораздо большее процветание.

Вместе с тем относительная неэффективность институциональной системы не обязательно приводит к ее нестабильности, не говоря уже о распаде [83, с. 90 — 93]. Если рассматривать институциональную систему плановой экономики как относительно автономную и подразумевающую высокие издержки «отказа» от такой системы (которые сознательно раздувались властями путем ограничения обмена товарами, людьми и информацией со всем остальным миром), то хорошо известные факторы зависимости от раз выбранного пути и попадания в ловушку [83, с. 94] говорят в пользу довода, что такая система будет оставаться стабильной до тех пор, пока внутри ее собственного механизма стимулов не появятся разрушающие факторы. В этой и в последующих двух главах предметом нашего рассмотрения будет не столько относительная неэффективность плановой экономики по сравнению с рыночной, сколько вычленение тех элементов в системе стимулов, которые в конечном итоге привели к ее развалу.

Кроме того, само понятие «эффективности» отлично для плановой экономики и для традиционной рыночной. Плановая экономика может считаться эффективной, когда она работает в соответствии с планами, установленными центральными властями. Это как раз та ситуация, которую традиционный экономист назвал бы «неэффективной», так как при ней не происходит (мягко выражаясь) максимизации благосостояния потребителей. В то же время следует ясно понимать, что традиционное понятие «экономической эффективности» действует только при той исходной посылке, что желания рядовых потребителей играют какую-то роль. В чистой модели плановой экономики играют роль только желания одного потребителя — государства. Это, в свою очередь, обусловлено основополагающей посылкой о распределении основных фондов, согласно которой вся собственность принадлежит только государству и никому больше. Единственный аргумент, который наводит тонкий мостик над пропастью между плановой и рыночной экономикой, состоит в том, что и рыночная экономика удовлетворяет не все желания потребителя, а только те, которые подкрепляются эффективным спросом. Таким образом, в модели плановой экономики, построенной на чисто теоретических принципах, распределение ресурсов должно считаться отвечающим оптимуму по Парето, поскольку любой отход от такого распределения неизбежно будет наносить ущерб государству-диктатору13. Подобный довод никоим образом не следует истолковывать в качестве «оправдания» плановой экономики. Как указывал Амартья Сен, «если предотвращение поджога Рима сделало бы императора Нерона несчастным, то позволить ему сжечь Рим должно считаться оптимальным решением по Парето... Общество или экономика могут быть оптимальны по Парето и в то же время не вызывать ничего, кроме отвращения» [93, с. 22]. Система тоталитарной экономики в бывшем Советском Союзе и впрямь являлась далеко не самой привлекательной из тех, что когда-либо были созданы на нашей планете. Поэтому вдвойне интересным, с нашей точки зрения, является и вывод, к которому мы приходим в результате анализа, приведенного ниже. А именно тоталитарная экономика содержала семена саморазрушения в самом ее механизме стимулов, и содержала она их совершенно независимо от ценностных суждений относительно необходимости учитывать благосостояние потребителей (или права человека), привнесенные из других, более симпатичных нам экономических и политических систем. Иными словами, даже когда в «функцию социального благосостояния» социалистической экономики (не говоря даже о том, насколько это понятие здесь вообще применимо) прямо встраивается много неэффективности (в традиционном ее понимании) в силу предпочтений государства-диктатора, внутренняя логика развития такой системы неизбежно приведет ее к тому этапу, когда она начнет давать сбои в достижении собственных целей. (В то же время с точки зрения эффективности, опять же в ее традиционном понимании, такого рода сбои могут, напротив, означать улучшение.) На наш взгляд, сам этот вывод уже немаловажен.

Крайне важным для последующего обсуждения, а также для моделей, приведенных во второй и третьей главах книги, являются вопросы неформальных институтов коррупции, злоупотреблений и так называемой параллельной экономики (или черного рынка), которые с течением времени набирали все большую силу и масштабы внутри плановой экономики. Кто-то может возразить, что мы придаем перечисленным факторам слишком большое значение и что, несмотря на их большую роль и повсеместное распространение, они никогда не составляли то, что можно было бы назвать «сердцевиной» социалистической экономики, точно так же, как нельзя сказать, что «сердцевину» рыночной экономики составляют не менее важные и распространенные факты владения государством некоторой долей ресурсов или его вмешательство в экономические вопросы. Однако степень, в которой параллельная экономика проникала в официальную экономику, была гораздо выше, чем степень вмешательства любого государства в рыночную экономику, даже в самых ярых случаях подобной «интервенции». Тот факт, что подобное проникновение параллельной экономики в официальную зачастую осуществлялось незаконными способами, привел к тому, что соответствующие явления было труднее заметить, но в то же время это приводило к возникновению конфликта с «основной системой», который был гораздо серьезней и который было гораздо труднее решить, не доводя дело до открытых столкновений, чем конфликт между рыночными силами и (по большей части) законным и открытым вмешательством государства в рыночную экономику.

Если бы кто-то захотел проследить исторические параллели, то на ум сразу пришло бы развитие товарно-денежных отношений внутри феодального общества. Хотя большинство официальных прав собственности в феодальном обществе, как, впрочем, и большинство социальных норм правящего класса, основывались на совершенно иных принципах, симбиоз, развившийся между купцами и феодальными лордами, сыграл определяющую роль в свержении феодального порядка [9].

Соответственно, мы отказываемся от всяких попыток представить полное и всестороннее описание системы плановой экономики или затронуть все или даже большинство факторов, способствовавших ее падению. В российском контексте система рушилась не тогда, когда предпринимала самые суровые репрессии по отношению к народу, а тогда, когда народ полностью разочаровывался в системе и терял все иллюзии. Как это разочарование уничтожило коммунистическую систему в 1991 году, так и разочарование в царизме уничтожило его в 1917 году. Было бы увлекательной задачей включить этот культурный фактор в экономический анализ, но оставим это до другой книги.

Мы ставим перед собой более скромную задачу — сосредоточить внимание лишь на одной стороне сложных внутрисистемных отношений в плановой экономике. Нас оправдывает то, что, хотя эта сторона хорошо известна эмпирически, ее теоретическому значению, на наш взгляд, не придавалось должной важности, а также то, что фактически эта система не только пережила смерть коммунизма, но и расцвела при переходе к рыночной экономике. Какие бы другие факторы ни были в списке тех, что помогли распаду плановой экономики14, злоупотребления, коррупция и параллельная экономика полностью завладели ходом сооытии после того, как рухнули последние бастионы ее официальных институтов и системы осуществления прав собственности. И похоже, это очень важное обстоятельство ускользнуло от взгляда планировщиков прямого перехода «от социализма к капитализму». Противоречия в структуре стимулов, внутренне присущие плановой экономике, и ее неформальные структуры на нижних звеньях прямо связаны с важнейшими институциональными чертами современной переходной экономики. А эта связь и является предметом нашего интереса.

Основная проблема стимулов

Случайный наблюдатель мог бы сделать вывод о том, что при системе «коллективной собственности» на средства производства происходит размыв прав собственности до таких пределов, когда осуществление этих прав становится крайне затруднительным [39, с. 50]. Это, безусловно, справедливо в отношении поздних этапов существования плановой экономики, когда ее механизмы стимулов были уже в значительной степени уничтожены (и это справедливо в отношении современной переходной экономики). Однако если взглянуть на ранние этапы плановой экономики, когда система работала в полную силу, то перед нами предстанет совсем иная картина. При коллективном владении того типа, который существовал, например, в Советском Союзе при правлении Сталина, права собственности порой разграничивались и осуществлялись строже, чем в экономиках, основанных на частной собственности. Так, например, существуют стенограммы судебных дел 1930-х годов, из которых видно, что крестьяне в колхозах и рабочие на заводах осуждались на долгие годы каторжных работ за горстку зерна, украденную с колхозного поля, или за то, что рабочий покинул на несколько минут свое место у станка. На самом деле «коллективная собственность» означала собственность государства, которая была очень хорошо очерчена и нисколько еще не «размыта», и любой, кто пытался получить свой кусочек этой собственности без должного одобрения, подвергался очень суровому наказанию15. Рассмотрим теперь более подробно, как на деле осуществлялись те права собственности.

Частное владение средствами производства теоретически хорошо описано и всегда может быть реализовано путем продажи объекта владения16. Деньги в хрестоматийном понятии меры стоимости представляют собой единственный социальный институт, который делает эти права собственности осязаемыми и осуществляемыми. В литературе отмечалось, что традиционные модели, использовавшиеся в экономической теории, исходили из предпосылки беззатратной защиты прав частной собственности и из успешного функционирования рынка, включающего общую надежность денежной единицы. Когда один из этих элементов дает сбои (необязательно в силу ухудшения закона и порядка, но, например, из-за чрезмерно высокой инфляции, или чрезмерных усилий государства в проведении политики перераспределения доходов), экономическая эффективность уменьшается и стабильность организации, основанной на частной инициативе, оказывается под угрозой.

Защита и осуществление прав собственности в системе, основанной на частной инициативе, как правило, является делом «третьей стороны», т.е. государства, которое, при необходимости, использует принуждение для обеспечения выполнения преобладающих институциональных правил игры. В то же время ряд экономистов указывают на то, что субъекты экономической деятельности, в преобладающем большинстве, придерживаются конституционного порядка не из-за страха санкций17. Кеннет Эрроу формулирует эту мысль следующим образом: «В конечном итоге... власть жизнеспособна до тех пор, пока на ней сходятся различные ожидания. Отдельный человек подчиняется власти, так как он ожидает, что и другие будут ей подчиняться» [8, с. 72]. Иными словами, стратегия подчинения закону становится эволюционно стабильной стратегией в условиях данной среды для данного населения. Это становится особенно очевидным на примере создания института неразменных денег, которые служат не только средством обмена товарами между потребителями, но и мерилом притязаний на общественное достояние.

В принципе, систему осуществления прав собственности и притязаний на общественное достояние при коллективном владении собственностью можно было бы рассматривать отталкиваясь от тех же посылок, что и в случае частной собственности. Вместе с тем между этими двумя случаями имеются существенные различия. Одним из таких различий, которое будет немаловажно в нашем последующем обсуждении, является то, что система коллективной собственности должна рассчитывать на применение репрессивных санкций в гораздо большей степени, нежели конституционный порядок, основанный на частной собственности. Конечно, деятельность, направленная на перераспределение доходов (например, группами, стремящимися к извлечению рентных доходов, или бандитами), потенциально может быть такой же прибыльной (или даже более прибыльной) при системе, основанной на частной собственности, как и приватизация коллективной собственности в социалистическом государстве. Не следует однако забывать, что в этих двух случаях совершенно иной будет предполагаемая степень сопротивления, оказанная любой из таких групп, стремящихся к перераспределению доходов. В системе, основанной на частной собственности, перераспределение, проистекающее из лоббистской деятельности одной группы влияния, встретит эффективное сопротивление со стороны других групп влияния, которые почувствуют угрозу их правам собственности. До тех пор пока одна из групп не станет более эффективной в оказании влияния, чем ее оппоненты, можно ожидать сохранения некоторого статус-кво [17, с. 382]. Кроме этого, еще большее значение имеют высокие издержки, связанные с отказом от преумножения богатства путем производства и с переходом к деятельности по перераспределению доходов общества (поскольку перераспределительная деятельность отвлекает ресурсы, которые в противном случае можно было бы вложить в производство и преумножение богатства). Эти высокие потенциальные издержки уменьшат стимулы, побуждающие заняться непроизводительной конфликтной деятельностью, даже в тех случаях, когда санкции, применяемые третьей стороной незначительны18.

При социализме мог быть только один субъект экономической деятельности, которому угрожала деятельность коалиции, намеренной приватизировать часть средств производства, — сама сторона, осуществляющая исполнение прав собственности, то есть государство. Очевидно, что в этом случае мотивация к использованию суровых санкций более сильна. С другой стороны, поскольку преобладающее число субъектов экономической деятельности останется равнодушным к исходу борьбы между государством и конкретной группой влияния, систему окажется гораздо сложнее сохранить не применяя жестких судебных мер. Советское правительство при Михаиле Горбачеве получило возможность на практике убедиться в силе этой логики19.

Однако и в условиях коллективной собственности, осуществляемой тоталитарным государством, общее правило, изложенное выше, оставалось справедливым. Стабильность институциональной системе дает не столько угроза санкций, сколько негласно подразумеваемые отношения обмена. Механизм такого обмена создает тоталитарная партия: «Когда система функционирует эффективно... партия обеспечивает поддержание «негласного контракта» в вознаграждении за преданный труд, чтобы руководителям в правительстве, министерствах или в партийной иерархии не приходилось отступать от негласных обещаний, данных подчиненным. Таким образом, Коммунистическая партия занимает место осуществления прав собственности для решения проблемы взаимного доверия при обмене в отсутствие прав собственности, основанных на законе» [109, с. 866]. Это приводит нас к еще одному крайне важному различию между частными правами собственности и правами собственности в тоталитарном государстве.

Институт тоталитарной партии в условиях плановой экономики и в самом деле можно считать в каком-то смысле эквивалентом института денег в рыночной экономике. Если мы будем использовать широко распространенное определение прав собственности как прав на остаточный контроль, мы можем сказать, что право собственности, которое разрешается осуществлять отдельному члену общества по отношению к коллективизированным средствам производства, полностью определяется его или ее положением в иерархии Коммунистической партии. Однако здесь имеется и определенная трудность, связанная с тем, что эти остаточные права контроля полностью отделены от формального владения ими и, таким образом, могут быть легко отчуждены. Одним из ключевых вопросов развития тоталитарной экономики была непрекращающаяся борьба между конечными владельцами (представителями высшей государственной власти) и членами номенклатурного класса профессиональных менеджеров, стремившихся к упрочению своего фактического владения собственностью. Когда развалился Советский Союз, эту битву в конечном итоге выиграла номенклатура, и эту победу мы описали в нашей ранней статье как экономическую суть революции 1991 года в России [115].

В то же время при «эффективной» (в том смысле, как описано выше) тоталитарной экономике, каковой она была в бывшем Советском Союзе при правлении Сталина, положение номенклатурных управленцев было гораздо менее прочным, чем даже положение наемных менеджеров в капиталистической фирме (как мы покажем в дальнейшей модели, эта непрочность положения была необходимым условием для «эффективного» функционирования плановой экономики, то есть ее функционирования в соответствии с руководящими указаниями планирующих органов). Несмотря на последующую либерализацию, значительно укрепившую положение номенклатурных управленцев и упрочившую их фактическое владение правами собственности, общее отношение ко всем субъектам экономики, включая номенклатурных работников, как к «лицам наемного труда», сохранялось вплоть до падения коммунизма. Однако все приобретенные остаточные права контроля оставались, по сути, временными. Важно отметить в этой связи, что временный характер остаточных прав контроля оказался воспроизведен и в нынешней ситуации перехода к рыночной экономике. Сегодняшние фактические владельцы-инсайдеры бывших государственных предприятий хотя и имеют крайне высокий уровень остаточных прав контроля, но не имеют постоянных прав на владение имуществом, находящимся в их управлении. Одно только это обстоятельство уже объясняет большую часть не-эффективностей, присущих настоящему этапу перехода России к рыночной экономике.

Номенклатурная система отличалась от системы оплачиваемых менеджеров в рыночной экономике еще одним важным обстоятельством. В рыночной экономике, во всяком случае теоретически, совершенные рынки капитала заставляют менеджеров действовать в лучших интересах акционеров, а совершенные рынки рабочей силы гарантируют эффективным менеджерам конкурентное вознаграждение от владельцев предприятий. Таким образом, с помощью обезличенногорыночного механизма решается, или во всяком случае значительно смягчается, потенциальный конфликт интересов.

В номенклатурной системе не существует подобного обезличенного механизма решения конфликта интересов между владельцами и менеджерами предприятий. На раннем этапе этот конфликт решался просто за счет подавляющей власти диктатора, который не терпел ни малейшего неповиновения. Однако в долгой перспективе этот механизм не может выжить из-за нарастающих сложностей с информационными потоками и усложняющегося процесса планирования по мере развития экономики. На более поздних этапах существования номенклатурная система нашла способ решения конфликта интересов между владельцами и менеджерами за счет своеобразных переговоров между планирующими органами и менеджерами государственных предприятий. В процессе этих переговоров, проводившихся уже после определения плановых показателей, широкое распространение получили так называемые «корректировки» планов для отдельных предприятий. Отсюда следовало, что оценка «эффективности» менеджера и получаемое им или ею вознаграждение стали зависеть не от подлинной «эффективности» (в смысле выполнения плана), но от степени «специальных отношений», которые менеджер мог установить с вышестоящим руководством. Отношения владелец — менеджер оказались разбиты на относительно независимые замкнутые группы, где не существовало общей меры для оценки деятельности. Это привело не только к естественному ухудшению общего состояния дел в экономике, но и, что еще важнее для изучения переходных процессов, к уникальным в каждом отдельном случае отношениям между менеджером и государством, которые сохранились после падения коммунизма и представляют сегодня один из важнейших факторов, стоящих за фрагментацией экономики и за укоренением старого и неэффективного руководства на многих предприятиях, якобы начавших работать согласно новым рыночным стимулам.

Непостоянная природа остаточных прав контроля, осуществлявшихся отдельными представителями номенклатуры, привела к тому, что государство (то есть высшее руководство Коммунистической партии) в течение долгого времени оставалось единственным законным владельцем всех производительных ресурсов в стране. Члены этой замкнутой корпоративной группы были настолько уверены в силе своих прав на собственность, что даже не позаботились накопить частное богатство. После распада Советского Союза многие хотели найти «спрятанное золото Коммунистической партии». Никто этого золота так и не нашел, и, возможно, оно никогда не существовало, так как руководство Коммунистической партии не делало различия между своим карманом и карманом государственным. В этом отношении коммунистические владельцы были явно тоталитарными представителями, а не простыми рантье (см. [109], где объясняется это различие).

Доводы, приведенные выше, свидетельствуют о том, что следует соблюдать осторожность, проводя параллели между положением личности в иерархии при тоталитарной экономике и размером денежных требований, предъявляемых личностью в экономике, основанной на частной собственности. Тем не менее, при условии, что мы не будем забывать о преходящей природе прав осуществления остаточного контроля, предоставлявшихся в силу того или иного положения в коммунистической иерархии, в каждом случае, когда непостоянность таких прав приводит к существенным аналитическим различиям, мы все же можем с определенными оговорками сказать, что степень, в которой отдельное лицо могло осуществлять влияние на назначение номенклатурных работников в старой иерархической системе прав собственности, служила в значительной мере той же функции, которую выполняет относительный размер банковского счета при частной собственности. Права на владение собственностью, измеряемые в денежных единицах в рыночной экономике, измеряются, пусть и несовершенным образом, положением в партийной номенклатуре в экономике плановой.

Хорошо известно, каким обширным был список номенклатурных работников (которые получали все больше остаточных прав контроля к закату плановой экономики). Во-первых, существовала номенклатура Секретариата ЦК КПСС, включавшая все должности на уровне союзных министров, начальников ключевых отделов в соответствующих союзных министерствах, управленческие должности на важнейших предприятиях (директора предприятий и их первые заместители), управленческие должности на важнейших направлениях (научно-исследовательские институты, все должности главных редакторов и другие важные должности в общесоюзных газетах и журналах). На других уровнях тоже были свои, еще более обширные списки номенклатуры (для справки см. [24, 53]). Каждая номенклатурная должность давала ее владельцу право на определенный объем материальных ценностей и на определенное право распоряжаться средствами производства20. Когда институт иерархии коммунистической партии стал давать сбои, появилась такая же проблема, которая появляется в странах с рыночной экономикой при несрабатывании денежных систем, и равным образом эта проблема производила дестабилизирующий эффект. Как уже упоминалось, ни институциональная система, основанная на частной собственности, ни система, основанная на коллективном владении собственностью, не существовали в своем чистом теоретическом виде. Осуществление частных прав собственности ограничено контрактом и законом, включающим общее право, воплощающее социальные нормы. Оно также ограничено политикой перераспределения доходов, проводимой государством. Осуществление коллективных прав собственности отдельными лицами, занимавшими положение в иерархии Коммунистической партии, было также ограничено, и не только потому, что права собственности носили временный характер. Например, считалось просто невозможным закрыть государственное предприятие и уволить всех рабочих, и ни один член иерархии Коммунистической партии никогда бы не посмел принять такое решение. На самом деле тоталитарное государство (и менеджер государственного предприятия, выступавший агентом государства) сталкивались с почти непреодолимыми препятствиями, когда оказывалось необходимым уволить даже одного единственного пьяницу. Это звучит воистину невероятно для страны, где в то же время (во всяком случае в сталинские времена) любого человека можно было отправить в лагерь по любому самому ничтожному поводу! Природу дилеммы, стоявшей перед номенклатурой нижнего и среднего звена, можно понять, если отметить, что было невозможно заранее угадать, кто окажется сосланным в лагерь — ленивый пьяница-рабочий или чиновник за «отрыв от рабочего класса». Именно такие социальные нормы, в частности, ограничивали осуществление остаточных прав контроля классом номенклатурных владельцев собственности.

Однако происходили и более серьезные срывы в осуществлении прав собственности, основанных на номенклатурной системе, к которым мы хотим сейчас обратиться. Точно так же как рыночная экономика не может полностью игнорировать наличие слабых и бедных и не может не принимать решительных шагов в направлении смешанной экономики, плановая экономика тоже не могла полностью отрицать необходимости индивидуальных стимулов. Таким образом, после непродолжительного эксперимента с «военным коммунизмом», в 1921 году Ленин объявил новую экономическую политику (НЭП), которая привела к появлению некоторых небольших зон, где действовал частный контроль над средствами производства. Впоследствии этой политике дали обратный ход, и спустя несколько лет полностью уничтожили частный сектор в промышленном производстве и торговле, а частный сектор в сельском хозяйстве уничтожили в начале тридцатых годов. И все же остался один сектор, где даже коммунисты продолжали разрешать использовать деньги — сектор частного потребления.

Несмотря на всю ограниченность использования, денежная единица, таким образом, вступила в соревнование с положением отдельной личности в официальной иерархии в качестве законного средства предъявления прав на владение собственностью. Отношение между этими двумя различными шкалами оценки места личности в иерархии было сложным, но, возможно, не сложнее, чем похожее отношение между денежным богатством и политической властью в рыночной экономике. В обеих системах политическое влияние использовалось для увеличения денежного богатства, равно как в обеих системах денежное богатство использовалось для увеличения политического влияния. Вместе с тем следует отметить, что при рыночной экономике и частной собственности деньги (будь они получены за счет использования политического влияния или другим образом) служат окончательным мерилом силы притязаний на права владения средствами производства. При плановой экономике и тоталитарном государстве эту функцию, как мы видели, выполняет положение человека в иерархии (будь оно получено за счет использования денег или другим образом). Большое количество собранных денег само по себе не давало их владельцу почти никаких дополнительных прав на реальное имущество и даже могло стать причиной неприятностей, если не было поддержано нужными связями в иерархии21. Разница в природе окончательных прав на собственность имеет решающее значение. Целью тех, кто хотел увеличить свою долю притязаний на общественную собственность, было подняться выше по иерархической лестнице или завести тесное сотрудничество с кем-то, занимавшим на этой лестнице достаточно высокое положение. Так как деньги были необходимы для увеличения личного потребления, между коммунистическими боссами и теми субъектами экономики, которые смогли скопить большие денежные средства, развился естественный симбиоз. Связи были единственным важным достоянием, которое требовалось субъектам экономики как для обеспечения собственного потребления, так и для продвижения по карьерной лестнице, и эти связи часто «смазывались» как открытым подкупом, так и иными формами перевода денежных средств. Но до тех пор пока фундамент прав на собственность оставался отличным от экономики, основанной на частной собственности, не могло быть и речи о «конвергенции» двух систем. Возрастание роли политического влияния и перераспределения доходов в рыночной экономике и возрастание роли денег в плановой экономике не должны приводить нас к заблуждению относительно той фундаментальной разницы, что в конечном итоге расчет притязаний на собственность в этих двух системах производится в совершенно различных единицах измерения. Политическое влияние и перераспределение доходов в рыночной экономике остаются средствами, используемыми для достижения конечной цели (богатства, выраженного в денежной форме), в то время как в условиях плановой экономики деньги остаются средством для достижения конечной цели (богатство, выраженное в форме положения в иерархии) до самого ее окончательного распада.

Когда рыночная экономика позволяет коллективистским элементам (например, доле перераспределяемых средств в национальном доходе) разрастаться до слишком больших размеров, это приводит к размыванию стимулов и начинает угрожать эффективности институциональной системы, основанной на частной собственности. Теоретически мы можем представить, что если такая тенденция зайдет слишком далеко, то положение в государственной и/или политической иерархии может оказаться более надежным путем приобретения прав собственности (или по крайней мере временного остаточного контроля), нежели наличие больших сумм денег (для ознакомления с одной из последних моделей такого типа см. [42]). До настоящего времени, правда, еще ни одна институциональная система, основанная на рыночной экономике, не рухнула под гнетом такой несовместимости стимулов. Учитывая, что нашей целью в этой книге не является анализ институциональной стабильности системы, основанной на частной собственности, ограничимся лишь замечанием о том, что демократические выборы представляют собой своего рода самонастраивающийся механизм, не допускающий слишком большой потери эффективности22.

В условиях коллективистского государства и плановой экономики свободные демократические выборы невозможны. Хотя для современного читателя подобный вывод может показаться очевидным, на самом деле он таковым не является и требует доказательства23. Слегка отклоняясь от основной темы настоящей главы, мы представим здесь утверждение, устанавливающее несовместимость тоталитарного экономического порядка и политической демократии. Это утверждение будет играть важную роль в нашем дальнейшем обсуждении реальности и перспектив существующего сегодня положения с переходом к рыночной экономике. В доказательстве нашего утверждения используется ряд аргументов, основанных на вопросах стимулов в соответствии с общим духом нашего анализа.

Утверждение 1. Иерархическая собственность несовместима по стимулам со свободными демократическими выборами.

Доказательство. Коллективная собственность принадлежит иерархии (Коммунистической партии или ее эквиваленту), и каждый член иерархии поступает в соответствии с негласным договором со своим начальником, вознаграждающим проявленную преданность. Если будут дозволены свободные демократические выборы (пусть даже ограниченные только самим кругом членов иерархии), возникает риск того, что иерархический порядок может быть в любое мгновение перетасован. Тогда верховные иерархи не смогли бы выполнить обещания, данные подчиненным за верную службу. Иными словами, существующий негласный договор об обмене может быть аннулирован в любое время, что уничтожит стимулы для его выполнения. Нечто подобное могло бы возникнуть в рыночной экономике в отношении стимулов к приобретению больших долей акций, если бы было принято решение, что голосование на общих собраниях акционеров будет проводиться по демократическому принципу: один человек — один голос. Но в рыночной экономике права собственности акционеров в общем-то не зависят от политической системы, в то время как при плановой экономике политическая система прямо определяет права собственности24, что делает задачу демократических изменений в государстве испытанием, которого оно не может вынести. Что и требовалось доказать25.

Довод, основанный на проблеме стимулов, показывает, что коллективистская (корпоративная) экономика требует стабильного иерархического тоталитарного (авторитарного) порядка и строгих мер наказания для тех, кто осмеливается бросить ей вызов. А если учесть еще и тот факт, что иерархи, осуществляющие права собственности, вдобавок и владеют всеми основными фондами, от которых зависит существование людей, участие в продемократическом движении становится весьма дорогостоящим делом, которое может позволить себе лишь небольшое количество исключительно смелых людей («диссидентов»). Выборы, даже если они проводятся, служат только для прикрытия, и экономика становится неотъемлема от тоталитарного (авторитарного) социального порядка.

Однако в отсутствие самонастраивающегося механизма, который создают демократия и свободные выборы, плановая система не может реагировать с необходимой гибкостью на потерю эффективности, вызванную в том числе вторжением денег в ее систему стимулов. Использование здравого смысла в процессе настройки институтов системы исключается или, во всяком случае, серьезно затрудняется. То, что мы наблюдаем в таком случае, является великолепным образцом так называемых «антагонистических противоречий», которые были одной из любимых марксистских тем для обсуждения, и это противоречие не может быть устранено без самоуничтожения системы. Институциональная регулировка может быть проведена только с помощью демократического самонастраивающегося механизма, но введение такого механизма уничтожило бы всю систему коллективной собственности, почему иерархия и оказывает ему такое яростное сопротивление. Таким образом, деньги проникают в социалистическую систему и подрывают ее изнутри, не встречая эффективного политического противостояния. Как только такой процесс достигает определенных масштабов, сама система обречена26. В следующей главе мы более отчетливо сформулируем эту мысль на примере экономической модели. Приведем ряд фактов из опыта плановой экономики и тоталитарного государства в бывшем Советском Союзе для того, чтобы проиллюстрировать теоретические умозаключения.

Некоторые факты об эволюции советской плановой экономики

Главную мысль нижеследующего изложения можно вкратце изложить следующим образом. Тоталитарные власти в бывшем Советском Союзе стремились создать экономический механизм, который, с одной стороны, осуществлял бы технический прогресс и давал промышленный рост, а с другой стороны, гарантировал, что их неограниченному владению достоянием общества и властью не будет брошен вызов. В качестве средства достижения указанных целей была создана тщательно продуманная система планирования. Однако эта система могла функционировать «эффективно» (с точки зрения тоталитарного руководителя) только в том случае, если она была относительно проста и когда все субъекты экономики находились под постоянным жестким прессингом властей, часто включая практически неприкрытое рабство и всеобъемлющий смертельный страх, вызванный суровыми репрессиями. Рядом с этим рабством и страхом шлаидеология, отрицающая частные стимулы к труду и требовавшая полного подчинения воли отдельной личности воле государства. Именно такой была система во времена правления Сталина. Крайне жесткая и бескомпромиссная тоталитарная система, с одной стороны, и атмосфера энтузиазма в выполнении задач «социалистического строительства» — с другой, атмосфера, которая, однако, подпитывалась не только подлинным идейным воодушевлением, но и в значительной степени политическим террором. Все это позволяло плановой экономике показывать достаточно приличные результаты в индустриализации, в экономическом росте и, прежде всего, в строительстве сильной военной машины.

Возрастание сложности экономики, существенное смягчение политического подавления и стремление к осуществлению не только военных задач, но и задач повышения жизненного уровня, заставило диктаторов, пришедших на смену Сталину, начать эксперименты с элементами частных стимулов, которые могли бы дополнить плановую экономику. Сталин упрямо отказывался изменять систему. Его реакцией на появление проблем было введение еще более строгих репрессивных мер по отношению к народу. В силу ряда причин, как экономических, так и не экономических, его преемники решили, что они могут попытаться исправить и улучшить функционирование самой системы. Однако даже их ранние, очень скромные шаги на этом пути вступили в глубокий внутренний конфликт с внутренней логикой тоталитарной системы и не привели к повышению ее эффективности. Неудовлетворенные достигнутыми результатами, руководители коммунистического государства изобретали и внедряли все новые системные изменения, тем самым еще более усугубляя основной конфликт стимулов. Таким образом, начало процессу распада социалистического государства было положено не в 1991 году, и даже не в 1985-м. Он начался в середине 1950-х годов, когда Хрущев внес первые изменения в сталинскую систему. Более глубокое осознание этой логики значительно облегчит понимание сегодняшней ситуации перехода к рыночной экономике.

Ранний этап: полное господство руководителя государства

Ранний этап плановой экономики можно описать в виде своего рода социальной игры, где одна довольно небольшая группа личностей изначально захватывает контроль практически над всеми активами в экономике (или, скорее, над тем, что осталось от этих активов после восьми лет войны). Мы не будем пытаться выяснить, как такое вообще могло произойти, мы просто примем этот факт за исходную точку нашего анализа. К концу 1920-х и началу 1930-х годов практически все производственные фонды твердо находились в руках высших эшелонов аппарата Коммунистической партии, или даже в руках одного человека, Первого Секретаря Коммунистической партии, впоследствии Генералиссимуса Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталина), который имел абсолютную и неограниченную власть. Это владение распространялось не только на материальные активы, но также и на значительную часть рабочей силы. Исследования последнего времени, раскрывшие секретные документы Политбюро, ясно свидетельствуют о том, что концентрационные лагеря были не только средством репрессий против политических диссидентов, но и важными элементами экономического планирования. Количество рабской рабочей силы, искавшей золото на Магадане, рубившей лес в сибирской тайге, строившей дороги, железнодорожные пути, каналы и т.д., не только учитывалось в пятилетних и ежегодных планах, но и планировалось по численности и по производимой продукции. Считается, что примерно от десяти до одиннадцати миллионов человек (6 — 7 % от численности всего населения) постоянно содержались в рабочих лагерях, а так как из-за суровых условий труда и недоедания уровень смертности в лагерях был очень высок,27 необходимо было находить новых «врагов народа» в постоянно планируемых количествах. Такой цинизм трудно представить, но тем не менее остается правдой, что всем местным отделам НКВД (Народного Комиссариата Внутренних Дел, предшественника печально известного КГБ) спускались нормы (плановые задания) по обнаружению «врагов народа» и отправке их в лагеря. Если такие нормы не выполнялись, в лагерь легко мог угодить сам начальник местного НКВД. Не удивительно, что людей арестовывали и приговаривали к каторжным работам под самыми удивительными предлогами28. Нас интересует в контексте данной книги, что все это представляло собой почти неприкрытое рабство, и все это показывает, как далеко простиралась власть Сталина над активами плановой экономики.

Даже помимо этих миллионов рабов, число которых постоянно и намеренно поддерживалось на одном уровне, Сталин владел и большей частью оставшейся рабочей силы. Например, крестьяне в колхозах не имели права передвижения за пределами своих деревень и часто работали всего лишь за обеспечение основными продуктами питания в натуральной форме (не так уж это и отличается от положения крепостных в XVI и XVII веках!). Даже рабочие и инженеры в больших городах подвергались строгому ограничению свободы передвижения в виде печально известного института прописки29. Такие строгие ограничения на использование неотделимого производственного актива — своей рабочей силы — показывают, как строго осуществлялось «общественное владение» всеми активами общества. Все неутвержденные государством сделки с ресурсами, сырьем, готовыми продуктами, полуфабрикатами, машинами и оборудованием, если они выплывали наружу, служили причиной строгого наказания, включая вполне реальную возможность смертной казни.

Возможность сталинского владения экономикой и самого функционирования такой экономики объясняется ее изначально малым масштабом (особенно в промышленном секторе) и безжалостностью полицейского государства. Сталинская модель управления промышленностью была внедрена в бывшем Советском Союзе в течение 1929 — 1932 годов. В то время в стране было всего лишь чуть больше 11 000 крупных государственных промышленных предприятий, находившихся во всесоюзной юрисдикции30, которые производили 67,1 % всего промышленного производства страны [100, с. 20 — 23]. Количество действительно больших государственных предприятий (с числом занятых более 1000 человек) было гораздо меньше — всего лишь 1135 [101, с. 57]. Руководство ими вначале осуществляли всего четыре промышленных министерства (Народных Комиссариатов, как их тогда называли)31. Для сравнения можно сказать, что в 1964 году, когда Косыгин и Брежнев приступили к промышленной реформе с далеко идущими последствиями, общее количество больших государственных предприятий в стране более чем удвоилось, и уже насчитывалось 3334 предприятия с числом занятых более 1000 человек, производивших 58,6 % всей промышленной продукции страны. В частности, количество государственных предприятий с числом занятых более 10 000 человек утроилось с 1933 по 1964 год, а количество предприятий с числом занятых от 5000 до 9999 увеличилось в четыре раза (см. там же). Руководство государственными предприятиями осуществляли более двадцати промышленных министерств. А в 1980-х годах, несмотря на многочисленные слияния, предпринятые в отчаянной попытке сохранить контроль над количеством экономических единиц, в советской промышленности было уже более 45 000 крупных предприятий и объединений, руководство которыми осуществляли более пятидесяти отраслевых промышленных министерств.

Рост размеров промышленного сектора и сложность системы управления промышленностью сопровождались процессом расширения географических масштабов. Промышленный сектор Советского Союза распространился со старых промышленных регионов в Европейской части страны на Урал (особенно в годы Второй мировой войны), а затем в Сибирь, в республики Средней Азии и на Дальний Восток. Естественно, этот процесс также в значительной степени затруднял эффективное экономическое планирование из Москвы.

Наличие безжалостного полицейского государства было вторым элементом, необходимым для «эффективного» функционирования плановой экономики. Правление Коммунистической партии в сталинские времена осуществлялось через хорошо продуманную систему контроля над руководством государственных предприятий (см. [24, главы 13 — 16]). Особенно характерными для тех лет были сила и повсеместное присутствие тайной полиции. Используя широко разветвленную сеть открытых и тайных агентов, НКВД имел возможность отслеживать любую деятельность в каждом населенном пункте и на каждом промышленном предприятии. Кроме того, органы НКВД не зависели от промышленных или местных государственных властей и подчинялись непосредственно Сталину. Это давало диктатору мощную систему контроля над профессиональным управлением государственными предприятиями и возможность наказания тех субъектов экономики, которые предпринимали попытки преследовать свои цели, а не цели, предписанные государством.

Существуют свидетельства, которые на первый взгляд противоречат нашему утверждению о том, что во времена Сталина контроль владельцев над средствами производства был практически полным. Например, в одном из самых авторитетных английских исследований советской экономической системы своего времени Берлинер [24] рисует картину функционирования плановой экономики, в которой даже во времена Сталина руководство государственных предприятий, часто с молчаливой поддержки вышестоящего руководства (которое предпочитало смотреть в другую сторону), участвовало во всяческого рода деятельности, противоречившей (очевидным) желаниям владельцев, начиная от тайного накопления запасов и заканчивая незаконными обменными сделками. Берлинеру особенно нелегко понять, почему к этой деятельности терпимо относилась тайная полиция. Его вывод состоит в том, что, хотя «о действительных причинах можно только догадываться», существовали силы, «действовавшие в системе, которые, отнюдь не по техническим причинам, побуждали контролирующие органы воздерживаться от выполнения в полном объеме контролирующих функций, которые они были призваны выполнять государством» [21, с. 231]. Значительную роль, по его мнению, могло сыграть «сознательное понимание, что слишком жесткое преследование незаконной деятельности руководителей предприятий сделало бы систему настолько жесткой, что производство оказалось бы заморожено, и выпуск продукции прекратился» (там же, с. 293).

Следует согласиться с последним утверждением. Хотя нет сомнения, что незаконная деятельность, описанная Берлинером (и которая сыграет такую значительную роль в позднейшем развале плановой системы), существовала на самых ранних этапах плановой экономики, мы бы с осторожностью подошли к высказанному мнению о том, что проблема взаимоотношений со своими субъектами преследовала плановую экономику с самого начала. Терпимость по отношению к «незаконной деятельности своего наемного персонала проистекала» из стремления владельцев (высшего партийного руководства) смягчить наиболее отрицательные последствия своего неумения давать этому персоналу правильные инструкции. В свою очередь, сама эта проблема была вызвана чрезмерной концентрацией собственности в их руках32.

Как указывал Демшетц [39] в более общем контексте, когда собственность оказывается чрезмерно концентрированной, горстка богатых людей вынуждена контролировать сразу большое множество крупных предприятий, и их возможность контролировать профессиональных управленцев этих предприятий ограничивается «результатом компромисса между их знаниями и временем, которое они могут уделить каждой фирме» (с. 45). В случае сталинского планирования подобное ограничение выражалось не столько в неспособности проконтролировать, сколько в неспособности определить плановые задания. Сталин и его планирующие органы, возможно, могли эффективно контролировать почти всю экономическую деятельность, но это не означает, что они могли эффективно управлять ею, в смысле установления системы взаимоувязанного и эффективного назначения плановых заданий для каждого промышленного предприятия. Тем не менее руководители промышленных предприятий были обязаны выполнять планы, которые назначались, а строгое соблюдение всех правил, по всей вероятности, сделало бы это невозможным.

Если мы рассмотрим дилемму, перед которой стояли как Сталин, так и руководители его предприятий, то мы увидим разительное сходство с проблемой корпоративного управления в рыночной экономике, проанализированной Демшетцем [39]. Прежде всего Демшетц отмечает, что потребление с использованием служебного положения, скорее всего, не удалось бы полностью устранить, даже если бы владельцы имели полный контроль над управляющим персоналом. Все равно могло бы иметь место заранее оговоренное использование служебного положения в личных целях, которое следовало бы интерпретировать не как обман владельца, а «всего лишь как эффективную форму оплаты труда управленцев» (с. 25). Выбор в пользу допуска определенного использования служебного положения как формы компенсации управляющему персоналу отражает тот факт, что для менеджера в силу ряда причин выгоднее часть своего потребления финансировать с помощью служебного положения. Поэтому если владелец хотел бы во что бы то ни стало воспрепятствовать такой форме компенсации, ему пришлось бы платить менеджеру больше в денежном выражении, а проще было разрешить тому употреблять частично служебное положение в личных целях (например, служебный автомобиль вместо личного). Таким образом, «ограниченное использование служебного положения есть на самом деле средство снижения стоимости производства для фирмы» (там же). В контексте сталинской плановой экономики незаконные действия, к которым терпимо относились власти, на самом деле являлись именно такого рода механизмом, позволявшим снижать подлинную стоимость производства для главного владельца. Сколько-нибудь значительного злоупотребления служебным положением не было (потребление строго регулировалось положением лица в иерархии и было относительно независимым от производственной деятельности), но главному владельцу, вероятно, было дешевле оставить некоторое место для маневра руководителям предприятий, чем затрачивать средства на составление более реалистичных плановых показателей.

Аналогия с использованием служебного положения весьма важна. В случае, исследовавшемся Демшетцем, когда контроль со стороны собственника ослабевает, наблюдается тенденция к тому, что уровень использования служебного положения в личных целях начинает превосходить заранее оговоренный уровень и становится источником неэффективности. А в плановой экономике, как мы увидим далее, несовершенный контроль на ее поздних этапах привел к значительному увеличению ранее весьма ограниченного места для маневра, и негласный механизм компенсации стал приводить к увеличению, а не к снижению стоимости планирования для главного владельца.

Мнение о том, что при сталинском полицейском государстве некоторые вольности руководителей предприятий сознательно позволялись как часть негласного контракта, подтверждается и тем фактом, что в сталинском государстве периодически повторялись жесточайшие чистки, которые никак не объяснить иным образом. Периодически, когда положение дел становилось совсем плохим, Сталину приходилось прибегать к использованию частной инициативы в большей степени, нежели это допускало устройство его тоталитарной системы. Например, сразу после Второй мировой войны режим посчитал необходимым использовать некоторые элементы частной собственности для быстрого восстановления промышленности по производству товаров народного потребления. Были организованы рабочие кооперативы (артели), которые были очень похожи на малые частные предприятия. Как только, спустя несколько лет, производство товаров народного потребления до некоторой степени стабилизировалось, артели были закрыты, а многие из их членов отправлены в тюрьму. Учитывая, что в шкале предпочтений Сталина уважение прав человека и даже человеческой жизни занимали очевидную нулевую отметку, Сталин создал самый «дешевый» механизм экономического планирования, который только можно представить: во-первых, назначение очень жестких, а иногда откровенно «бессмысленных» планов, которые держали субъектов экономической деятельности в постоянном трепете33. Во-вторых, молчаливое согласие закрывать глаза на мелкие нарушения, дававшее хоть какую-то возможность дышать и проблеск надежды. Наконец, широкомасштабные чистки, происходившие с удивительной периодичностью34. Проводившиеся чистки, помимо психологического эффекта, успешно производили перетасовку иерархической колоды, что не давало возможности сформировать стабильные иерархические структуры на нижних уровнях, которые могли бы приобрести слишком много власти. Эта система напоминала ротационную систему, до сих пор использующуюся в фирмах и правительственных учреждениях Японии для предупреждения коррупции. Однако «ротация» при сталинском режиме часто означала смертный приговор для «ротируемого». В отсутствие рынков и в отсутствие стимулов высокого уровня, создаваемых рынками, единственным механизмом принудительного исполнения, на который могли рассчитывать планировщики, оставался постоянный смертельный страх, в котором держали всех субъектов экономической деятельности. Таким образом, неутомимая машина подавления была неотъемлемой частью механизма плановой экономики, а когда исчез страх перед чистками, субъектам экономики и промежуточным контролирующим инстанциям не понадобилось много времени, чтобы обнаружить (и они обнаружили), что они могут выгодно взаимодействовать в управленческом бездействии не только для выполнения плана, но и для извлечения личной выгоды.

Возникновение и рост групп влияния

Решение Хрущева об отмене наиболее ужасных сторон сталинской практики остается, на наш взгляд, одной из двух величайших загадок в истории плановой экономики (второй загадкой остаются реформы Горбачева, которые привели в конечном итоге к падению системы). Возможно, Хрущев мог бы продолжить то же царство террора, во всяком случае, еще в течение какого-то времени (так же как Горбачев, наверное, еще мог бы править в течение многих лет, по мере постепенного упадка Советского Союза). Для того чтобы не уходить слишком далеко в сторону от темы нашего главного обсуждения, ограничимся тем, что скажем одно: и Хрущев и Горбачев первоначально пришли к власти на очень ненадежной основе, и им было необходимо отладить баланс интересов различных мощных групп внутри иерархии, от поддержки которых они зависели. Это могло быть одной из причин, по которой они предпочли более либеральную и терпимую политику, нежели политика их предшественников, правлению которых никто не смел бросить вызов. (Для Горбачева таким предшественником, несомненно, был Брежнев, хотя технически после Брежнева в течение короткого времени правили еще двое кратковременных правителей.) Существовали и другие факторы35. Каковы бы ни были причины, Хрущев, а затем Косыгин и Брежнев приступили к далеко идущей трансформации механизма планирования, что, как оказалось позднее, имело самые серьезные последствия для «эффективности» (с тоталитарной точки зрения) и самой жизнеспособности плановой экономики. Ниже мы представим краткий очерк событий от начала хрущевских реформ до краха коммунизма и сосредоточимся на изменении схем стимулов, относительного баланса сил между коммунистическим главным владельцем и его субъектами экономики, а также на возникновении групп влияния, интересы которых были отличны от интересов членов высшего эшелона иерархии Коммунистической партии. Для общего понимания функционирования плановой экономики рекомендуем обратиться к работе Хьюэта [53].

Помимо уменьшения террора, реформы Хрущева в экономической области сводились к предоставлению ограниченной автономии местному руководству и руководителям государственных предприятий в принятии решений по планированию. В течение лет, предшествовавших приходу Хрущева к власти, система экономического планирования постоянно увеличивала степень детализации при формулировке планов в ответ на увеличение сложности плановой экономики. К 1953 году (году смерти Сталина) раздел в национальном экономическом плане, посвященный распределению произведенной продукции и материалов, содержал вдвое больше конкретных показателей, чем в 1940 году. Эта тенденция была обращена вспять в 1954 году: указом Центрального Комитета Коммунистической партии и Совета Министров СССР упразднялось большое число отделов в министерствах, а число плановых показателей в ежегодном плане сокращалось на 46 %. Число производственных показателей, по которым госпредприятиям требовалось отчитываться перед государством и министерствами (эти показатели, хотя и не были формально связаны с планом, но служили средством централизованного контроля за деятельностью предприятии), было сокращено до одной трети от прежнего количества [28, 6:286]. Особенно важным с точки зрения нашего анализа был указ, повышавший роль государственных предприятий в верстке ежегодных планов (там же, с. 287)36. В результате отношения между планирующими органами и государственными предприятиями стали гораздо более индивидуализированными, что было одним из факторов, которые в конечном счете привели систему к ее логическому распаду.

Как указывал Берлинер [21, с. 311], изменения были также внесены в систему снабжения, самым значительным из которых, пожалуй, был «указ об отмене закона 1941 года, который вводил уголовное преследование за незаконную продажу товаров и оборудования или обмен ими». Подобная замена уголовного преследования административным, как не преминул заметить Берлинер, «проникла до самых глубоких корней поведения руководителей предприятий». В то же время, как показало дальнейшее развитие событий, Берлинер оценивал внесенные изменения слишком оптимистически37. Без «жестокого кнута» советские менеджеры быстро заменили цели главного владельца своими собственными.

Движение в сторону расширения автономии предприятий было временно приостановлено, когда в 1957 году Хрущев приступил к совершенно иной реформе. В том году был издан указ, согласно которому упразднялись центральные министерства, а их полномочия передавались региональным экономическим советам (Совнархозам). Хотя существовало широко распространенное мнение, что «в такой схеме отсутствовала экономическая логика» [65, с. 62], реформа привела к очень важному, хотя, возможно, и неожиданному результату.

При Сталине местные власти практически не имели никакого самостоятельного влияния и были полностью подчинены центральному аппарату. Несмотря на позднейшую отмену, хрущевская децентрализация изменила такое положение к лучшему. Первоначально насчитывался 101 региональный совет. Позднее их число было снижено до 41 путем слияния. Возникла масса чрезвычайно могущественных групп влияния, разделенных по территориальному признаку, что нанесло первый реальный удар по ранее монопольной структуре контроля сверху вниз со стороны главного коммунистического владельца. Неудивительно, что эти местные группы влияния сохранили свои позиции в качестве основных игроков в последующем развитии и окончательном крушении плановой экономики.

Спустя несколько лет стали возникать новые группы влияния, после того как Брежнев и Косыгин сместили Хрущева и принялись за новый этап послесталинских реформ. Основными элементами того, что получило название реформы 1965 года, помимо упразднения совнархозов и возврата к системе промышленных министерств, были полный пересмотр системы стимулов предприятий и реформа цен. Среди других изменений, которые представляются важными с точки зрения нашего анализа, было введение новых понятий «планирования от достигнутого» или «прямые связи» (см., например, [65]). Эти шаги привели к созданию прочных и законных горизонтальных связей между предприятиями, связей, которые едва-едва допускались при сталинском механизме компенсации. В значительной степени плановая экономика стала следовать своей логике развития именно с этого времени. Неслучайно, что именно с этого времени (с разрывом в несколько лет) обрисовалась тенденция недовыполнения не только пятилетних, но и ежегодных планов, и что сами планы стали в значительной степени следовать реальному производству вместо того, чтобы пытаться сохранить высокий уровень экономического роста [53, с. 50 — 78].

Первоначально было создано только 23 промышленных министерства (меньше, чем в 1955 году), но все видели, что они обладали удивительной способностью расти численно, и в последние годы Брежнева их количество возросло почти до 100. Более важным, чем количественный рост, стало изменение их функциональной роли. Они уже не являлисьпросто средством передачи приказов сверху вниз до уровня предприятий и средством осуществления контроля за работой руководителей предприятий, но становились во все возрастающей степени инструментом лоббирования интересов своих отраслей промышленности в высших эшелонах власти. В этом своем качестве промышленные министерства вместе с подчиненными им промышленными предприятиями превращались в мощные промышленные группы влияния, то есть в еще одну движущую силу в распаде и крахе коммунистической системы.

Последующие попытки реформ заслуживают только краткого упоминания. Вне зависимости от намерений тех, кто разрабатывал и проводил в жизнь эти реформы, все они перехватывались группами влияния, рассматривавшими их как новую возможность увеличить свою независимость и влияние. Так, в 1973 году промышленная реорганизация началась с попытки «уменьшения размеров административной иерархии в промышленности и повышения эффективности управления промышленными предприятиями из центра» [53, с. 245]. На самом деле, вновь созданные всесоюзные промышленные объединения (ВПО), в подчинении которых находились предприятия одинакового профиля по всей стране, не заменили министерств, которые продолжали процветать и плодиться. Скорее, создание ВПО привело к созданию еще одного институционального уровня между министерствами и предприятиями, и они стали в своей основе еще одним инструментом промышленного лоббирования. К началу 1980-х годов количество ВПО стабилизировалось и остановилось на уровне примерно 4200 промышленных и научно-промышленных объединений, которые выпускали примерно половину всей промышленной продукции в стране.

Смена власти и системный распад

В результате «реформ» 1965-го, 1973-го и «реформ» последующих годов система планирования все более и более переворачивалась с ног на голову: плановые задания для больших предприятий, подчинявшихся всесоюзным органам, сначала составлялись на самих предприятиях, затем они обсуждались на уровне производственных объединений и/или отделов министерств, затем обобщались на уровне министерств, и только после этого представлялись в Госплан (Государственный комитет по планированию, являвшийся в данном случае последней инстанцией). Все это было полной противоположностью существовавшего ранее процесса назначения Госпланом норм сверху вниз для министерств и государственных предприятий. Промежуточные надзорные органы все более и более превращались в органы лоббирования интересов промышленности вместо того, чтобы оставаться органами, следящими за выполнением указаний из центра. Число плановых показателей, устанавливавшихся в натуральной форме, также заметно снизилось, и одним из приоритетов стала прибыльность (хозрасчет).

Поскольку цены продолжали фиксироваться, а основные параметры плана продолжали определяться Политбюро, эффективность экономики не повышалась. Тем не менее, как только руководство предприятий и номенклатура среднего звена получили большую степень контроля над планированием и денежными потоками государственных предприятий, а система контроля со стороны главного коммунистического владельца оказалась практически сломанной, более гибкие субъекты экономики немедленно обнаружили богатство новых возможностей, предлагаемых параллельной экономикой. Как мы уже видели, параллельная экономика присутствовала как часть негласных договоренностей между Сталиным и его менеджерами уже на ранних этапах развития плановой экономики38. Таким образом, определенный тип бюрократического «рынка» всегда присутствовал в плановой экономике. Однако распространение параллельной экономики принесло с собой качественные изменения в систему, которая ранее относилась терпимо только к тем элементам бюрократической «торговли», которые в принципе соответствовали достижению ее целей. В новой, «реформированной» среде обмен по прямым связям с другими государственными предприятиями и с торговцами в системе черного рынка стал все больше определять эффективное владение активами, а относительное значение формального иерархического порядка стало уменьшаться. В частности, в параллельной экономике было необходимо использовать наличные деньги. Государственные предприятия стали нанимать или пользоваться услугами все большего количества людей, чьей единственной задачей было осуществлять посреднические функции между предприятием и параллельной экономикой, а также между параллельной экономикой и надзорными органами. На самом деле реформы 1950-х — 1970-х годов, так же как и отмен террора (что очень важно), решительно изменили правила игры между главным коммунистическим владельцем, его надзорными органами и субъектами экономики, а за возможность накопления богатства в параллельной экономике ухватились многие представители надзорных органов (номенклатура среднего звена), причем так же быстро, как и «красные директора». Стали возникать все более крупные коалиции субъектов экономики и представителей надзорных органов, объединявших свои усилия в том, как обмануть главного владельца, образуя единые криминальные структуры в масштабе целых отраслей и регионов, целью которых был увод экономических ресурсов в «тень», где они могли быть использованы для личного обогащения.

Многие свидетельства масштабов такой деятельности были обнародованы советской прессой и уголовными расследованиями в годы гласности и перестройки при последнем коммунистическом руководителе, президенте Горбачеве. Хотя не все сообщения, будоражившие общественное мнение в то время, оказались точными, общая картина, создававшаяся ими, была, несомненно, правильной. В конце 1970-х годов были раскрыты факты организованной всеобщей коррупции в республиках Узбекистан, Казахстан, Таджикистан, в Туркмении, в трех закавказских республиках, в Молдавии, Краснодарском крае, в Москве и в ряде других мест. В некоторых местах коррупция дошла до продажи номенклатурных постов в виде взяток, дававшихся начальникам, от которых зависело продвижение по службе. Во многих таких случаях бюрократы, находившиеся на более низких должностях в системе иерархии (с точки зрения формальных критериев), получали возможность диктовать свои желания вышестоящим бюрократам, которые получали от них денежные доходы. Хотя такая практика была ограничена несколькими исключительными случаями, эти случаи дают ясное представление о том, как далеко зашел процесс коррумпирования иерархических прав собственности.

Между таким развитием плановой экономики в Советском Союзе и приходом управленческого (корпоративного) капитализма на Западе можно провести аналогию (которая послужила основой для различных теорий «конвергенции» в 1960-х и 1970-х годах (см., например, [46]). В обоих случаях формальные владельцы уже не могли выполнять функции управления и контроля самостоятельно из-за увеличения масштабов и сложности экономики. Однако здесь есть опасность зайти слишком далеко в проведении такой аналогии, что и подвело сторонников теории конвергенции. Западное капиталистическое общество сумело приспособиться к новым изменениям, внеся некоторые важные качественные поправки в институты рыночной экономики, о которых мы не будем здесь говорить. В противоположность этому, процесс отделения формальной собственности от контроля над ней на поздних стадиях развития плановой экономики не нашел мирного институционального решения39. Высшее руководство в бывшем Советском Союзе было вынуждено настаивать на сохранении иерархического порядка как единственной законной формы владения активами, в то время как фактическая система в возрастающей степени управлялась на совершенно иных принципах. Попытки Горбачева ввести ограниченный частный сектор и его отказ от террора только ускорили крах. И в самом деле, как только полицейское государство окончательно смягчило свою политику, и на арене появился законный частный сектор, достаточно было организовать частную фирму под эгидой государственного предприятия, чтобы получить полный контроль над его деятельностью. Деньги стали перетекать почти открыто, а масштаб и возможности параллельной экономики неизмеримо возросли. Столкновение между параллельной экономикой и иерархическим порядком стало неминуемым, и оно произошло в виде драматических событий, которые буквально в несколько дней смели коммунистические режимы по всей Европе.

Глава 2 Инновации и плановая экономика

...процесс постоянных изменений в промышленности... постоянно революционизирует экономическую структуру изнутри, постоянно уничтожая старую структуру и постоянно создавая новую. Этот процесс Созидательного Разрушения является неотъемлемой чертой капитализма.

(Йозеф Шумпетер. Капитализм, социализм и демократия)
Иерархическая собственность и рынок — вопрос совместимости стимулов

Процесс системных преобразований в бывших социалистических странах называется переходом к рыночной экономике и политической демократии. В предыдущей главе мы сделали вывод, что иерархическое право собственности несовместимо по своим стимулам с демократическими свободными выборами. В этой главе мы рассмотрим взаимосвязь между иерархическим правом собственности и рыночной экономикой.

Почему тоталитарные руководители Советского Союза и других государств, где экономика была построена по советскому образцу, основывали построение экономики на централизованном планировании, а не на рыночном механизме? Почему все попытки внедрения элементов рыночной экономики в социалистическую экономику неизбежно терпели крах? В этой главе мы постараемся показать, что рыночный механизм по своим стимулам несовместим с иерархическими правами собственности.

В то время как утверждение о несовместимости иерархического права собственности с политической демократией находит широкую поддержку, по крайней мере на интуитивном уровне, утверждение, которое мы намереваемся обосновать в этой главе, остается до некоторой степени спорным. Оно оспаривается сторонниками так называемого рыночного социализма40 в бывшем Советском Союзе и странах Восточной Европы. Еще важнее то, что оно оспаривается теми, кто полагает, что Китай становится первой страной, в которой успешно сочетаются социалистический порядок и рыночная экономика41.

Плановая экономика бывшего Советского Союза и его восточноевропейских союзников несомненно влекла за собой высокие балластные затраты. Эти затраты намного превышали затраты, необходимые для контроля за деятельностью хозяйствующих субъектов политическим руководством. Как мы упоминали в предыдущей главе, проблема эффективного контроля теоретически и практически отличается от проблемы эффективного планирования. Путем использования рыночного механизма вместо планового распределения ресурсов коммунистический режим мог избежать потери значительной части своих доходов. Эта простая истина привела многих авторов к выводу о том, что все устройство плановой экономики было «нерациональным» и могло быть объяснено только идеологическими факторами (см. [65]). Мы утверждаем, что в среде инновационного промышленного роста плановая экономика кажется не столь «нерациональной», если взглянуть на нее глазами коммунистического диктатора. Теоретическая модель, представленная в настоящей главе, даст важное представление об эволюции и крахе плановой экономики, равно как и о современной стадии перехода к рыночной экономике.

Исходная модель

Построим вначале очень простую исходную модель, в которой будут содержаться главные черты инноваций и роста в рыночной экономике. Наш подход будет основываться на «Теории экономического развития», разработанной Шум-петером [89]. Мы не будем использовать новейшие модели экономического роста, обусловленного инновациями (см., например, [49]), в которых инновации являются предопределенной функцией инвестиций в исследования и развитие или стохастической функцией подобных инвестиций (с хорошо определенным распределением вероятности). Вместо этого в нашей модели инновации выступают как полностью непредсказуемые результаты «изменений в промышленности». Из этого следует, что в отношении инноваций нельзя предсказать даже предполагаемые время и масштаб их наступления, так что мы находимся в мире неопределенности по Найту (см. обсуждение этого в [39]). Эта исходная посылка важна для наших последующих выводов, так как из нее следует, что плановые органы не могут предсказать наступление инноваций путем простого отслеживания затрат на исследования и развитие.

В последующем анализе мы максимально упростим экономическую среду, чтобы сосредоточиться на главной задаче сравнения результатов инновационного экономического роста в условиях частной и тоталитарной форм собственности. В частности, мы откажемся от анализа потребления и будем считать решение потребителя об экономии потребления экзогенным и не зависящим, в частности, от ставки процента. Процентные ставки (равно как и субъективные ставки дисконта) вообще не учитываются в нашей модели.

Экономическая среда

Рассмотрим экономику как среду, населенную конечным числом N неопределенно долго существующих и первоначально одинаковых субъектов экономической деятельности, стремящихся к извлечению максимальной выгоды. Будем исходить из того, что это количество N достаточно велико, чтобы выполнялись условия совершенной конкуренции. Время дискретно, и в начале каждого периода субъект экономической деятельности имеет в своем распоряжении одну единицу труда (возможно в сочетании с какими-то другими ресурсами). Помимо этого труда и/или первичных ресурсов в начале каждого периода, в экономике существует накопленный запас произведенного основного капитала, который может быть использован в производстве. Обозначим общий запас этого основного капитала как Xt, где t отражает фактор времени. Мы конкретизируем первоначальное распределение капитала ниже. Производство осуществляется отдельными субъектами экономической деятельности независимо друг от друга путем совмещения полученных первичных ресурсов (труда) с запасом произведенного капитала, находящегося в их владении, согласно производственной функции у = а(х), где х является величиной произведенного капитала, вложенного в производство, а вторую независимую переменную мы свели к единице на основании предпосылки, изложенной выше. Чтобы избежать возможных затруднений, связанных с необходимостью учета дисконтных факторов и банковских процентных ставок, мы будем исходить из того, что инвестиции приносят немедленные плоды и что результат производства у является определенным сочетанием потребительского продукта, который потребляется незамедлительно, и основного капитала, который используется в последующий период. Мы не будем вдаваться в природу механизма, с помощью которого субъекты экономической деятельности приходят к принятию решений о потреблении и накоплении. Будем исходить из того, что производственная функция у = а(х) удовлетворяет всем стандартным условиям, включая существование непрерывной второй производной и условия Инада:



В исходной модели мы будем основываться на том, что в начальном периоде, обозначенном как 0, каждый субъект экономической деятельности владеет равной долей произведенного основного капитала Х0. Таким образом, каждый субъект экономической деятельности k владеет xk0 = X0/N, k = 1... N42. Конечно, основной капитал свободно обращается на рынке, однако, исходя из того, что все субъекты экономической деятельности находятся в равном положении, торговли основным капиталом происходить не будет, так что выражение xk0 будет также отражать величину, инвестируемую каждым субъектом экономической деятельности в производство. Возможно, конечно, что исходный запас основного капитала не соответствует наиболее предпочтительному распределению между потреблением и инвестициями, а это приведет к тому, что субъекты экономической деятельности захотят изменить соотношение между потреблением и инвестициями в конце каждого периода43. Однако при наличии идентичных субъектов экономической деятельности это произойдет одномоментно в самый начальный период времени. Поэтому, используя математическую символику несколько свободно, мы обозначим формулой xk0 также и равновесную величину инвестиций, при условии, что производственная функция выражается как у = а(х)44. Так как мы исходим из того, что дисконтирования будущего потребления не происходит и что производственная функция тоже остается неизменной на этой стадии анализа, ситуация будет неизменно повторяться в начале каждого последующего периода и соответствовать тому, что Шумпетер назвал «хозяйственным кругооборотом» [89, глава 1].

Инновации возникают следующим образом. Вначале, во время t некоторый субъект экономической деятельности (обозначенный, например, т) «изменяется», то есть беззатратно открывает для себя новую технологию, выражающуюся в новой функции производства b(х), удовлетворяющей тем жеисходным посылкам, что и а(х), но более производительной как в целом, так и с точки зрения предельных инвестиций по всей области определения основного капитала45. Формально b(х)>а(х) и ∂b(х)/д х>∂а(х)/дх для всех значений х, кроме нуля и бесконечности. В частности, предельный коэффициент трансформации субъекта т при уровне инвестиций, равном хm0=X0/N, станет большим, нежели для других субъектов: db(xm0)/дхт0>дa(xk0)/дxk0, k≠m.

Субъект т, обладая более высокой технологией, захочет приобрести дополнительный основной капитал46, и он в состоянии сделать это немедленно, не меняя собственного соотношения распределения между потреблением и инвестициями (тем более, что оно может быть использовано в производстве только в следующий период), путем приобретения основного капитала на рынке при условии, что цена, которую ему придется заплатить (измеряемая в конечном произведенном продукте у), будет меньше, чем предельная производительность, полученная в результате осуществленных инвестиций47. Конкуренция между другими собственниками — субъектами экономической деятельности — снизит цену, которую придется заплатить новатору до ∂a(xk0)/xk0. Таким образом, новый уровень инвестиций х*т0 субъекта экономической деятельности т можно выразить следующим уравнением (см. рис. 1):

b(x*m0)/∂xm0 = ∂a(xk0)/∂xk0.48 (2.1)

Рисунок 1. Инновации и вмененная прибыль в рыночной экономике: х — величина произведенного капитала, инвестируемого в производство; у — состав произведенной продукции; а(х) — общеизвестная производственная функция; b(х) — производственная функция новатора — субъекта экономической деятельности т; π*т0 — вмененная прибыль новатора.


В нашей модели инновации возникают спонтанно и непредсказуемо, поэтому в ней нет такого понятия как конкурентный рынок инновационной деятельности. Соответственно, субъект экономической деятельности т получит вмененную дополнительную прибыль (дополнительную добавочную стоимость) на сделанные инвестиции (обозначенную как π*т0 на рис. 1). Эти доходы увеличат как его текущее потребление, так и запас основного капитала, которым он будет владеть к началу следующего периода, что нарушит первоначальное общее равновесие. Рост потребления и увеличение основного капитала и являются тем, что Шумпетер называет «большим призом», выпадающим на долю новатора, но одновременно этот приз, который видят другие субъекты экономической деятельности, служит для них стимулом к тому, чтобы следовать примеру новатора.

Инновации: механизм распространения и вопрос институциональной стабильности

Продолжая следовать духу модели Шумпетера и в качестве подготовки к тому, чтобы перейти ко изложению нашей модели плановой экономики, определим механизм, посредством которого распространяются успешные новшества, следующим образом. Определим топологию во множестве субъектов экономической деятельности N в форме функции расстояния d и предположим, что в течение периода времени t + 1 новая технология становится известна только субъектам экономической деятельности, принадлежащим к некоторой окрестности новатора т49. Формально обозначая диаметр окрестности N как D, мы исходим из того, что субъекты экономической деятельности, находящиеся на расстоянии d0(m) D от т формируют его окрестность S(m), содержащуюся в (и возможно равную) N. Все субъекты экономической деятельности, находящиеся в этой окрестности, имеют возможность без затрат овладеть инновационной технологией, открытой субъектом экономической деятельности т, в течение периода времени t + 150. Таким образом, в период t + 1 эти субъекты экономической деятельности также захотят приобрести дополнительное количество основного капитала для осуществления инноваций. В зависимости от величины S(m) это может оказать или еще не оказать влияния на его рыночную стоимость. Если рыночная стоимость основного капитала еще остается прежней, то мы можем заменить S(m) на т в нашем предшествующем анализе и распространить его на следующий период t + 2, в течение которого большее количество субъектов экономической деятельности, а именно те, кто относится к группе S[S(m)] ⊇ S(m) узнают о новой технологии и захотят увеличить свои инвестиции. Из этого построения видно, что если только множество N является «связным», т.е. не может быть разделено на две группы или более, расстояние между которыми будет больше максимального расстояния, необходимого для того, чтобы узнать о новой технологии, то рано или поздно новая технология станет известной всем субъектам экономической деятельности, оперирующим в экономике.

В конце концов торговля основным капиталом прекратится и каждый субъект экономической деятельности (или фирма, созданная в процессе осуществления инноваций) вновь начнет инвестировать собственный основной капитал (применяя его к своему трудовому ресурсу или к совокупному трудовому ресурсу всех служащих фирмы, если создается фирма) для производства конечного продукта, включающего долю, используемую на потребление, и долю, используемую на инвестиции51. В целях сравнения с моделью плановой экономики, представленной ниже, отметим еще несколько фактов, касающихся инновационного процесса и динамической адаптации в условиях рыночной экономики и прав частной собственности.

Очевидным является то, что первоначальное равное распределение основного капитала сохранится только до первой волны инновационной деятельности, в результате чего какие-то субъекты экономической деятельности существенно увеличат свою долю общественного достояния, а какие-то (находящиеся на самом большом расстоянии от новатора) обнаружат, что их доля заметно уменьшилась, или даже вольются в ряды пролетариата (см. сноску 12). Эти результаты будут зависеть от детализации функции расстояния и функции производства и, конечно, от различий в принимаемых решениях относительно соотношения потребления и накопления, которые мы не учитывали в нашей модели. В то же время, в абсолютных терминах, в конечном итоге от инновационной деятельности выигрывают все субъекты экономической деятельности, так как внедряемые новшества увеличивают долю конечного продукта, доступного для потребления и накопления всеми, включая тех, кто (возможно) перешел в наемные работники. Таким образом, становясь в конечном итоге доступными для всех субъектов экономической деятельности (как для владельцев, так и для наемных работников), инновации поднимают благосостояние всего общества, так что неравенство между членами общества будет только относительным, в то время как в абсолютных терминах каждый член общества станет богаче52.

Ничто в механизме роста, предложенного Шумпетером, в реальности не угрожает институциональным основам полностью конкурентной капиталистической среды, служащей исходной посылкой для его рассуждений, так как ее стабильность не зависит от относительного равенства в распределении. Некоторые субъекты экономической деятельности опережают других, затем на смену им могут придти иные субъекты; возникают фирмы, которые впоследствии (возможно) терпят крах, и вместо них возникают новые деловые предприятия, но все это не сказывается на самой институциональной системе.

Если мы введем дополнительное предположение о том, что возникновение новых «изменений» определенно связано с размером фирмы (что, возможно, близко взгляду, разделяемому Шумпетером), то те новаторы, которые добились успеха изначально, получат больший потенциал для дальнейших «изменений», и в капиталистическом обществе проявится тенденция к концентрации основного капитала в руках относительно небольшого количества частных лиц или корпораций (тенденция, отмечавшаяся Марксом). Это может составить угрозу для конкурентной среды в целом. В то же время такая исходная посылка представляется весьма спорной, так как в капиталистическом обществе, в любом случае, действуют мощные противодействующие этой тенденции силы. Например, если мы будем исходить из того, что возникновение новых «изменений» определенно связано с величиной человеческого капитала, накопленного субъектом экономической деятельности, то рост абсолютного благосостояния, в той мере, в которой он создает более равные условия для накопления человеческого капитала, будет способствовать более равномерному распределению основного капитала и увеличивать стабильность институциональной основы общества.

Модель инновационного экономического роста в тоталитарном обществе

Обратимся теперь к рассмотрению тоталитарного (иерархического) государства и к нашему второму утверждению о его несовместимости с рыночным механизмом распределения ресурсов.

Экономическая среда

Структура модели остается прежней, но теперь только один субъект экономической деятельности, субъект 1, или «Сталин», изначально владеет всем запасом основного капитала Х0. Таким образом проще всего формализовать представление о плановой экономике на ее раннем этапе. Эта исходная посылка, собственно, служит для того, чтобы показать, что ни один субъект, кроме диктатора, не может осуществлять инвестиции в производство. Наш последующий анализ не изменится, если мы сделаем допущение, что другие субъекты, помимо субъекта 1, имеют доступ к определенному минимальному количеству потребительских товаров, необходимому для выживания, или даже к большему, нежели минимальное, количеству потребительских товаров, при условии, что эти субъекты могут только потреблять, но не инвестировать.

Стабильность тоталитарного социального порядка зависит от относительной власти диктатора над другими субъектами. Иными словами, в противоположность нашей эталонной модели конституционного (реально-правового) государства, мы исходим из того, что права собственности в тоталитарном государстве проистекают исключительно из власти. Однако власть не дается извне. В данной главе мы исходим из того, что в социальном государстве единственным источником власти служит экономическое могущество, определяющееся количеством основного капитала, находящегося в собственности53. Например, любой собственник капитала может использовать часть его на производство вооружений и/ или на производство дополнительного количества потребительских товаров для оплаты (или подкупа) полиции или армии, для создания собственных охранных структур и т.п. При наличии конкурирующих собственников тот, кто предложит самую высокую цену, сможет нанять (подкупить) более сильную охранную структуру и окажется победителем в борьбе за власть. Для того чтобы сосредоточиться на основной теме нашего анализа, мы не будем подробно рассматривать механизм, с помощью которого собственник капиталаприходит к решению о том, как распределить его между различными целями (теперь мы имеем три различных способа использования капитала: личное потребление, накопление и инвестирование во власть — то, что называется прямой непроизводительной деятельностью)54. Важным обстоятельством является то, что для сохранения социального порядка в тоталитарном государстве диктатор должен обеспечить положение, при котором ни один субъект экономической деятельности или коалиция таких субъектов не будут иметь больше капитала, чем имеется у него.

Инновационный экономический рост и экономическая власть

Введем топологию на множестве субъектов экономической деятельности в нашем тоталитарном государстве. Как и в исходной модели, «расстояние» между субъектами экономической деятельности определяет скорость распространения между ними новых технологий, внедренных одним из них. В данном случае мы будем рассматривать «расстояние», главным образом, как социальное расстояние. При такой интерпретации мы можем рассматривать «Сталина» (диктатора) как «изолированного субъекта» в группе N всего населения. В топологии «изолированная точка» определяется как точка, для которой мы можем найти открытую окрестность, не содержащую других точек данного множества. Таким образом, множество, содержащее хотя бы одну «изолированную точку», становится «несвязным». В нашем случае группа N состоит из разрозненного количества субъектов (точек), поэтому мы будем использовать концепцию «изолированной точки» в эвристическом смысле. Говоря о том, что «Сталин» является «изолированным субъектом», мы подразумеваем, что расстояние между ним и любым другим субъектом больше, чем расстояние между любыми остальными двумя N — 1 субъектами55. Это означает, что без принятия каких-то дополнительных мер «Сталин» будет самым последним экономическим субъектом, узнающим о том, что происходит в любой окрестности S(m), содержащейся в группе N — 1. Формально (см. рис. 2), где D(N — 1) обозначает диаметр группы всех субъектов за исключением диктатора.



Представляется естественным предположить, что диктатор (живущий в Кремле или доставляемый по пустынным улицам в Кремль и обратно на черном лимузине) располагается за пределами любой экономической окрестности. Исходная посылка (2.2) не предполагает, что такой диктатор не в состоянии создать эффективный механизм контроля для отслеживания инноваций (чуть позже мы сконструируем один из таких механизмов). Речь идет только о том, что осуществление прав собственности диктатора (с помощью полиции и вооруженных сил) эффективно только в отношении того капитала, который можно обнаружить и отследить. Без специальной системы контроля диктатор, несмотря на всю его власть, не узнает об инновациях до тех пор, пока они не станут известны всем остальным56. А для того чтобы система контроля позволяла «Сталину» знать, что происходит в небольших окружениях субъектов экономики, у наблюдателей должны быть стимулы к отслеживанию происходящего и к информированию «Сталина».


Рисунок 2. Диктатор в качестве изолированного субъекта: d(1,(N — 1)) — расстояние между субъектом 1 (диктатором) и остальными субъектами, участвующими в экономической деятельности.


Исходя из предпосылок, изложенных выше, представим для начала, что «Сталин» принимает решение об использовании рыночного механизма для распределения ресурсов. Если функция производства а(х) одна для всех экономических агентов, то диктатор будет в состоянии воспроизвести распределение ресурсов, представленное в исходной модели, даже если он не будет знать точную форму функции производства. В частности, используя конкурентные торги для заключения контрактов на сдачу в аренду основного капитала, диктатор мог бы получать доходы, равные r0* (вмененная цена основного капитала), в то время как экономические субъекты сохранили бы внутренние предельные доходы, равные π*0 (см. рисунок 3, с. 102). В этом случае мы могли бы продолжить анализ оптимального для диктатора решения о соотношении потребления и накопления, принимая во внимание его желание максимизировать рентные доходы и ограничение, состоящее в том, что ни одному из экономических субъектов не может быть позволено аккумулировать основной капитал более быстрыми темпами, чем это делает диктатор.

На самом деле диктатору нет нужды проявлять такую благосклонность и останавливаться на процедуре конкурентных торгов, удовлетворяясь всего лишь получением арендной платы за основной капитал, находящийся в его владении. Более того, как можно предположить из того факта, что иные субъекты также в этом случае аккумулируют определенный основной капитал, такая процедура может оказаться несовместимой с долгосрочной целью диктатора сохранить в своей собственности весь запас основного капитала в экономике. Более вероятным является поэтому создание особого тоталитарного механизма рыночного распределения, который можно представить себе в виде следующей игры. Для простоты мы будем исходить в последующей презентации этой игры из того, что, помимо диктатора, существуют только два субъекта экономической деятельности. Анализ естественным образом может быть обобщен на случай произвольного количества субъектов.

На первом этапе рыночного распределения диктатор предлагает субъектам экономической деятельности представить конкурентные предложения цен на различные объемы запасов основного капитала, которыми он владеет. Таким образом он выясняет равновесный уровень инвестиций х10 и х20, соответственно для каждого субъекта, где х10 + х20 исчерпывают объем основного капитала, предлагаемого в аренду (конечно в том случае, если оба субъекта идентичны, х10 = х20). Это гарантируется свойством вогнутости функции производства а(х): если, например, субъект 1 делает заявку на количество основного капитала большее, нежели равновесное, то субъект 2 предложит диктатору более высокую арендную плату за дополнительную единицу основного капитала, чем субъект 1, чтобы не допустить подобного перераспределения. Ни один из субъектов экономической деятельности не в состоянии подкупить другого для объединения усилий против диктатора.

На втором этапе игры «Сталин» требует фиксированную плату (плату за лицензию на право ведения хозяйственной деятельности) от каждого субъекта, причем требование выставляется по принципу «не хочешь — не надо». В нашем случае это означает, что у субъекта, заплатившего меньше, будет отобран весь объем основного капитала и передан субъекту, предложившему более высокую фиксированную плату. В случае идентичных субъектов экономической деятельности с резервированной полезностью, равной нулю (никакое производство невозможно без использования основного капитала, арендованного у диктатора), очевидно, что оба предложат плату за лицензию на право ведения хозяйственной деятельности, равную (предельно) всему объему продукции у, произведенной из xi0, где i =1,257. В результате при таком порядке диктатор получает весь произведенный общественный продукт, что по форме соответствует хорошо известному результату, когда монополист, осуществляющий ценовую дискриминацию, присваивает всю ренту потребителя (разницу между приобретенной и оплаченной полезностью товаров, см. [104, глава 4]).

Таким образом, диктатор, используя свою власть, может отобрать весь общественный продукт (N — 1)у = (N — 1 )a(xk0) у других субъектов экономической деятельности, а не только арендную плату r*0 (ему достаточно оставить в распоряжении других субъектов некоторый объем потребительских товаров в минимальной степени выше нуля). Подобным способом диктатор также защитит себя от потенциальной угрозы, исходящей от возможного накопления другими субъектами некоторого количества собственного основного капитала. Заметим, что если функция производства не претерпевает никаких изменений, то игру рыночного распределения, описанную выше, нужно сыграть лишь однажды, в начале периода 0, после чего «Сталин» сможет повторять оптимальное распределение в начале каждого последующего периода, просто фиксируя величину основного капитала, выделяемого каждому субъекту, как хkt = xko, а «плату за лицензию на право ведения хозяйственной деятельности» как у = a(xk0) для всех t = 1,2... и k(N — 1). Положение меняется коренным образом, когда функция производства претерпит изменения, вызванные неожиданными «изменениями» некоторых субъектов экономической деятельности. Формально здесь мы приходим к нашему второму утверждению.


Рисунок 3. Инновации и вмененные предельные доходы в тоталитарной экономике: х — величина произведенного капитала, инвестируемая в производство; у — сочетание долей в произведенном продукте; а(х) — общая функция производства; π*0 вмененные предельные доходы, сохраняемые частными субъектами экономической деятельности при рыночном распределении основного капитала; r*0 — арендная плата, получаемая диктатором при рыночном распределении основного капитала.


Утверждение 2. Иерархическая собственность в инновационной экономике, в которой наличествует «изолированный диктатор», по стимулам несовместима с рыночным распределением основного капитала.

Общее обоснование. Обоснуем наше утверждение путем приведения противоположного утверждения к противоречию. Прежде всего, мы исходим из того, что диктатор использует описанный выше механизм рыночного распределения капитала, и приходим к выводу, что раньше или позже какой-то другой субъект экономической деятельности может завладеть капиталом, большим, нежели тот, что находится в распоряжении диктатора. Такой субъект сможет свергнуть диктатора. Из этого мы делаем вывод, что рациональный диктатор никогда не прибегнет к рыночному механизму.

Предположим, что происходит рост экономики за счет инноваций, происходящих в результате «изменений» в промышленности, как описано в исходной модели. Во время t субъект экономической деятельности т открывает новую технологию b(х)>а(х) и ∂b(х)/х >а(х)/х для всех х, кроме нуля и бесконечности. Наше исходное положение о расстоянии между диктатором (субъект 1) и всеми остальными субъектами экономической деятельности предполагает, что в отсутствие эффективного механизма контроля мы можем продолжить анализ распространения инноваций так же, как мы делали это в исходной модели, то есть в рамках количества частных субъектов N — 1 (за исключением диктатора). В частности, субъект m, а затем и все остальные субъекты, овладевшие новой технологией на раннем этапе, снова будут в состоянии получить определенное количество основного капитала от субъектов, еще не овладевших такой технологией, предложив им предельные доходы, превосходящие доходы, получаемые такими субъектами от инвестиций, и таким образом смогут обеспечить себе излишки от фиксированной цены, равной а(хko), которую они должны платить диктатору. В обозначениях к рисунку 1 внутренние предельные доходы π*m0 представляют фонд потребительских товаров и основного капитала, который останется в распоряжении частных субъектов экономической деятельности.

Таким образом, ко времени, когда диктатор узнает о новой технологии и получит возможность поднять арендную плату за пользование основным капиталом (плату за лицензию на право ведения хозяйственной деятельности), все остальные субъекты уже получат существенную прибыль58. Конечно, эта прибыль будет самой высокой у субъекта m и субъектов, находящихся в его ближайшей окрестности. Они теперь, по-видимому, получат значительную независимость от диктатора в смысле владения основным капиталом, а уровень их резервированной полезности будет значительно выше нуля. Появится и будет расширяться вторичный рынок капитала, вследствие чего диктатор не сможет изобрести простую игру, которая позволила бы гарантировать, что ни один субъект экономической деятельности никогда не сможет аккумулировать больше капитала, чем находится в его владении. В нашей интерпретации власти, после начала описанного процесса, богатые частные субъекты экономической деятельности станут нанимать собственные охранные силовые команды и становиться еще богаче. Отсюда следует, что рано или поздно диктатору придется столкнуться с непосредственной угрозой его власти. И в самом деле, главе коммунистического государства достаточно вспомнить пример быстрого заката экономической и политической власти старой аристократии по мере того, как в Европе и в Японии развивался капиталистический, то есть инновационный способ производства, чтобы понять критическую важность этого вопроса. Таким образом, мы показали, что рыночная экономика и в самом деле несовместима с тоталитаризмом, если она основана на инновационном росте, что и требовалось доказать.

Имеет смысл также разобраться, какие черты тоталитарной экономики определяют угрозу ее социальному порядку перед лицом инноваций. Первая опасность, несомненно, состоит в размахе самого инновационного процесса. Чем чаще возникают инновации и чем больше их потенциальный экономический эффект, тем скорее рыночное распределение ресурсов положит конец власти данного конкретного диктатора59. В частности, если мы исходим из того, что инновационный процесс положительно связан с накоплением человеческого капитала, то повышение уровня образования, безусловно, будет представлять угрозу социальному порядку.

Во-вторых, чем больше размер (диаметр) рассматриваемой экономики, тем больше прибыли получат частные субъекты экономической деятельности, прежде чем диктатор обнаружит существование новой технологии (при условии, конечно, что диктатор остается самым удаленным субъектом). Как упоминалось выше (см. сноски 12 и 13), в тех случаях, когда расстояния между субъектами экономической деятельности велики, высока вероятность возникновения «фирм», так как субъекты, расположенные вдали от данной инновационной ячейки, продают (пересдают при тоталитарной экономике) основной капитал, использовавшийся в их деятельности, и становятся наемными работниками. Эта вероятность концентрации производства в еще большей степени увеличивает угрозу власти диктатора. Заметим, что «большой размер» в нашем понимании означает не только большие цифры, но также (и главным образом) большую степень разнородности населения. Мы можем заключить, что, при прочих равных условиях, большие и/или разнородные группы субъектов экономической деятельности с большей вероятностью, нежели маленькие и/или однородные группы, выдвинут из своих рядов «сильные личности», готовые бросить вызов диктатору и бороться за высшую власть. Соображения, приведенные выше, заставляют нас предположить, что рациональный диктатор («Сталин»), который желает пользоваться благами инновационного роста экономики и в то же время избежать любой потенциальной угрозы своей власти, постарается осуществить две главные задачи, изложенные ниже. Во-первых, ему необходимо создать эффективную систему контроля, компенсирующую расстояние между ним и другими субъектами. Он должен быть в состоянии обнаруживать любое новшество, как только оно появляется на свет, чтобы не допустить любое частное накопление «больших призов» Шумпетера, причитающихся новаторам. Во-вторых, он должен создать механизм, который хотя бы частично заменит механизм частных стимулов в процессе распространения новшеств. Это необходимо для того, чтобы его доходы всегда были максимизированы. В следующем разделе мы покажем, что сочетание этих задач требует создания полицейского государства, строгого запрета на торговлю основным капиталом и, особенно, запрета на частный наем рабочей силы. Требуется также экономическое планирование в виде установления прямых заданий производителям. Эти черты в сочетании с их производными (такими, как неизбежный акцент на эгалитаризм) и составляют то, что принято называть плановой экономикой.

Механизм стимулов в плановой экономике

Контроль

Прежде всего рассмотрим необходимые условия для создания эффективной системы контроля, то есть системы, при которой у субъектов экономической деятельности будут иметься стимулы незамедлительно докладывать «Сталину» о любых инновациях, происходящих в промышленности. Эти условия сами по себе не составляют плановой экономики, но являются ее важной частью и имеют особое значение для полицейского характера «сталинского» государства.

В простейшем случае диктатор может обеспечить свою осведомленность о новшестве в течение периода t + 1 (то есть в течение первого периода, когда о новшестве, помимо первоначального новатора, узнают некоторые другие субъекты), заставив субъектов S(m) принять участие в изложенном ниже варианте игры «дилемма узника».

Игра выглядит следующим образом. Если все субъекты экономической деятельности S(m) раскрывают новшество в течение периода t + 1, то есть, если они докладывают о нем диктатору, не пытаясь тайно извлечь прибыль из утаенного знания, то это не имеет для них никаких последствий. Если же какие-то субъекты в окружении S(m) попытаются утаить информацию о новшестве, в то время как другие донесут о нем, то те, кто не доложил о новшестве, будут сурово наказаны (подвергнуты тюремному заключению или, например, даже расстреляны), а доносчики получат вознаграждение. Матрица вознаграждений этой игры приведена в таблице 1.

В таблице 1 для простоты изложения мы приводим вариант игры, в котором группа S(m) состоит только из двух субъектов экономической деятельности, из собственно субъекта т и еще одного субъекта. У обоих имеется выбор из двух возможных стратегий: либо скрыть новую технологию, либо доложить о ней. Если один из субъектов делает ставку на «сокрытие», то оба субъекта могут получить прибыль, равную π*т0, если и другой субъект также придерживается стратегии сокрытия. В то же время вознаграждение субъекта, скрывающего новую технологию, будет равно минус бесконечности, если другой субъект донесет о новшестве. Если субъект делает ставку на «донесение», его вознаграждение будет равно *т0(r > 1) в том случае, если другой субъектставит на «сокрытие», и равно нулю, если другой субъект также доложит о новшестве. Очевидно, что в этой игре ставка на «донесение» гораздо предпочтительнее, чем ставка на «сокрытие», и диктатор узнает о новой технологии в течение периода t + 1 без необходимости выплачивать кому-то вознаграждение. Единственным источником прибыли, который не подвержен экспроприации со стороны диктатора, будут дополнительные доходы, полученные субъектом т в течение периода t, однако ими, по большей части, можно пренебречь.

Механизм контроля, подразумеваемый в игре, показанной в таблице 1, является очень простым применением равновесия Нэша в статической игре, состоящей из одного периода. Однако на самом деле ситуация гораздо сложнее, чем описано выше. В частности, нет причин, по которым субъекты экономической деятельности должны рассматривать игру как статическую или как игру, в которой невозможно сотрудничество. Это заставляет нас рассмотреть структуру игры более детально.


Таблица 1. Дилемма субъекта экономики в отношении инновации в условиях диктатуры


Во-первых, отметим, что, как только мы отказываемся от простейшего статического объяснения игры, диктатору уже не обойтись простым взаимным контролем типа дилеммы узника. Если в игру добавить фактор времени, субъекты экономической деятельности будут взвешивать сумму всех будущих прибылей, которые они могут получить, против вознаграждения, предлагаемого диктатором. Если у субъектов экономической деятельности существует возможность трансфертов, то субъекты, уже освоившие новую технологию, могут предложить взятки тем, кто только что получил доступ к ней. Легко увидеть, что при наличии таких возможностей «Сталину» придется предложить предполагаемому доносчику максимальное вознаграждение, превосходящее всю сумму будущих прибылей, которые доносчик может получить за весь тот период, пока новшество не станет достоянием последнего субъекта экономической деятельности.

Может оказаться, что такое предложение, во-первых, просто невозможно реализовать физически, и, в любом случае, оно подрывает цель «Сталина» оставаться самым богатым субъектом в экономике.

Иными словами, «Сталин» не всегда может рассчитывать на то, что ему удастся создать положительные стимулы для раскрытия новой технологии, если субъекты экономической деятельности воспринимают игру как повторяющуюся и на основе сотрудничества.

Существует, однако, еще один фактор, который следует принять во внимание. До настоящего момента подразумеваемой исходной посылкой было то, что субъекты экономической деятельности либо нейтрально относятся к риску, либо не прочь пойти на него. Если «Сталин» установит очень суровое наказание (например, смертную казнь) для любого субъекта, о котором будет доложено, что он виновен в сокрытии информации (этот вариант представлен в таблице 1 как вознаграждение, равное минус бесконечности), то этого может оказаться достаточно, чтобы эффективно отпугнуть субъектов от попыток сотрудничества в сокрытии инноваций. Оказавшись перед перспективой казни, ни один субъект экономической деятельности не выберет стратегию «сокрытия», если имеется хоть малейшая вероятность, что кто-то другой поставит на «донесение» (например, в результате простой ошибки или в силу каких-то внеэкономических факторов). На языке теории игр равновесие сотрудничества не будет являться устойчивым по отношению к случайным ошибкам [70, с. 437-443]60.

Если наказание не столь сурово, или если вероятность разоблачения крайне мала, то легко может возобладать модель поведения, обусловленная сотрудничеством, особенно на ранних стадиях внедрения новшества, когда знание о нем ограничено относительно узким кругом субъектов. Сотрудничество распадется тем скорее, чем суровее наказание, чем более высока вероятность разоблачения и чем более высока степень неприятия риска. В истории беспощадные чистки, проводившиеся Сталиным, его полное пренебрежение правами человека и человеческими жизнями являлись главными факторами, которые удерживали субъектов экономической деятельности от сотрудничества в сокрытии от него важной информации. При менее жестоких последующих режимах суровость наказания заметно уменьшилась, что способствовало распространению параллельной экономики. Более того, так как на практике невозможно наказать (не говоря уже о том, чтобы казнить или посадить в тюрьму) большинство населения (сравните со взглядом Эрроу [8] на источник власти, обсуждавшимся в главе 1), сотрудничество необходимо прекратить на относительно раннем этапе, иначе субъекты экономической деятельности станут все больше игнорировать угрозу санкций, и стратегия «сокрытия» значительно укрепит свои позиции.

Запрет на торговлю основным капиталом и на частный наем рабочей силы

Несовершенство контроля было одним из главных факторов, заставлявших коммунистических руководителей экономик советского типа создавать гораздо более сложные экономические системы, нежели просто полицейское государство. Начиная с Ленина, который постоянно бичевал «мелкобуржуазных производителей», коммунисты во все времена понимали реальную угрозу, которую представляло для их системы слишком большое количество мелких производителей. Возможно, они не знали теории игр, однако хорошо понимали, что экономические стимулы в конечном итоге возьмут верх над самым жестоким полицейским государством, если оно не будет дополнено иными формами социальных институтов.

Одной из важнейших мер, принятых на заре плановой экономики, был полный запрет на торговлю (сдачу в субаренду) основным капиталом и на наем рабочей силы (создание частных фирм). Это в значительной степени объяснялось идеологическими факторами, однако наш анализ заставляет предположить, что эта мера была вызвана также серьезными экономическими причинами.

В исходной модели субъекты экономической деятельности, внедряющие новшества, имеют возможность приобрести дополнительный основной капитал на рынке. Торговля основным капиталом позволяет им получить большую прибыль, нежели в отсутствие таковой. Ставя рынок основного капитала вне закона (и делая запрет эффективным путем предложения вознаграждения любому, кто сообщит о торговле основным капиталом, даже если в сообщении не говорится о нововведениях), «Сталин» ограничивает пул основного капитала, доступного новаторам, которые решат сделать ставку на «сокрытие» информации61. Таким образом, эти новаторы ограничены в своих сделках узким внутренним кругом, и каждый из них вынужден оперировать основным капиталом, предоставленным диктатором. Поэтому они не в состоянии нанимать рабочую силу или увеличивать масштаб деятельности. Как мы увидим во второй части книги, эта черта, унаследованная постплановой экономикой, является основным источником ее неэффективности62.

Функции и издержки экономического планирования

Ядро плановой экономики составляли крупные государственные предприятия, а не мелкие независимые производители. Вне всякого сомнения, одной из главных причин было желание Сталина установить более строгий контроль над производственным процессом и более эффективно осуществлять его над изменениями в промышленности. Однако была и другая, возможно, более важная причина для того, чтобы организация промышленности основывалась на крупных государственных предприятиях. Сталин нуждался в механизме, который позволял бы новшествам быстро распространяться в экономике, где отсутствуют частные стимулы. В частности, он должен был содержать большую и сильную военную организацию, чтобы иметь возможность соревноваться с Западом. Поэтому решающим для Сталина было не только контролировать деятельность каждого государственного предприятия, но и назначать каждому предприятию конкретное производственное задание в виде плана. В этой главе мы представим значительно упрощенный теоретический анализ экономического планирования, сделав упор на его роль в распространении инноваций. В следующей главе мы более подробно рассмотрим практический процесс планирования и покажем, что основное назначение планирования советского типа соответствует широкому определению инновации по Шумпетеру (включающему любую «новую комбинацию» производственных факторов и охватывающему не только технический прогресс, но и все изменения в обычной производственной деятельности, которые приводят к снижению издержек и росту производительности труда).

План, назначавшийся Сталиным для каждого государственного предприятия, представлял собой фиксированный объем продукции, который государственное предприятие должно было передать ему в обмен на снабжение основным капиталом. Как мы указывали ранее, этот объем продукции теоретически должен был быть равен всему продукту а(хk0), который мог быть произведен каждым государственным предприятием из запасов основного капитала хk0. Когда Сталин получал доклад об изобретении новой технологии, ему было необходимо обработать эту информацию, дать указания об использовании ее в производстве, а также изменить плановые задания для своих государственных предприятий с а(хk0) на b(хk0). В результате внедрения новой технологии для него мог также изменяться оптимальный баланс распределения потребления и инвестиций, что требовало расчета новой оптимальной величины инвестиций xk1 Необходимо было также убедиться, что государственное предприятие придерживается соответствующего соотношения долей потребления и инвестиций при производстве y. Затраты на это планирование и на процедуру выполнения плана отличны от затрат на контроль (полицейское государство) и представляют собой издержки, которые мы называем дополнительными балластными издержками плановой экономики. Формально будем исходить из того, что функция издержек экономического планирования (стоимость централизованного распространения уже произошедших инноваций путем назначения и выполнения новых плановых заданий), обозначенная с, является возрастающей и выпуклой функцией диаметра множества производителей. Чуть ниже мы приведем довод в пользу того, что топологии (функции расстояния) нельзя придавать никакой аналитической роли, когда мы говорим о государственных предприятиях, и, более того, с учетом того факта, что все они однородны, диаметр в любом случае банально связан с их количеством. Таким образом, наша функция издержек экономического планирования может быть выражена как с (N — 1), то есть как функция от количества государственных предприятий, где с' >0, с'' > 0.

В еще одном дополнении к предыдущей модели обозначим ожидаемую частоту изменений в промышленности как f и будем исходить из того, что она является вогнутой функцией количества государственных предприятий: f(N — 1), где f'>0, f''<0. Иначе говоря, мы исходим из того, что после того как отдельные субъекты собраны на государственных предприятиях, изменения могут происходить только на уровне государственных предприятий в целом, но не на уровне отдельных работников63. Таким образом, чем меньше количество государственных предприятий, тем реже будут происходить изменения (инновации в промышленности). Отсюда мы можем вывести оптимальное количество производителей (государственных предприятий) с помощью следующего приведенного уравнения в неявном виде:



где В' > 0 (при В'' < 0) служит для обозначения предельной выгоды для «Сталина» от предельного увеличения частоты изменений в промышленности по мере роста количества отдельных государственных предприятий. Уравнение (2.3) означает, что «Сталин» поступается выгодами от увеличения частоты инноваций в большем количестве государственных предприятий из-за роста затрат на распространение каждой инновации, объясняющегося ростом балластных издержек планирования.

Еще раз о контроле

Рассмотрим более подробно структуру системы государственных предприятий в плановой экономике. Совершенно очевидно, что государственные предприятия будут менее гибкими, чем их аналоги в исходной модели. Все они будут более или менее одинаковыми по размеру (так как отсутствует рыночный механизм, отдающий предпочтение субъектам, более восприимчивым к новшествам64). В идеале все государственные предприятия будут иметь одинаковую производительность в каждом периоде, за исключением тех периодов, когда на одном из них происходит изменение. Это означает, что «расстояние» между субъектами экономической деятельности (государственными предприятиями) уже не играет никакой роли в плановой экономике, и эта экономика характеризуется понятием, известным как «дискретная» топология, где все государственные предприятия в своей основе являются «изолированными» субъектами. Это положение будет играть важную роль в нашем дальнейшем обсуждении процесса перехода бывших государственных предприятий к рыночной экономике. В контексте данной главы это соображение увеличивает сомнения в эффективности механизма взаимного контроля как средства раскрытия «Сталину» изменений, происходящих в промышленности.

Однако в условиях организации промышленности на основе государственных предприятий и планирования для «Сталина» не составляет труда создать альтернативный механизм контроля. Он назначает на каждое государственное предприятие контролирующего представителя. Обозначим этих представителей через s и предположим, что большинство таких контролирующих представителей состоит из менеджеров государственных предприятий или так называемых «красных директоров». На агента s возлагается ответственность как за выполнение производственного плана, так и за отслеживание изменений в промышленности и предоставление информации диктатору о прибылях, которые приносят эти изменения65. Во избежание потенциальной опасности возникновения отношений сотрудничества в повторяющейся игре, производится частая ротация представителей s с одного государственного предприятия на другое66. Представитель s, обнаруживший изменения на своем государственном предприятии и доложивший о них, вознаграждается в размере полной величины полученной прибыли и впоследствии выдвигается на более высокую должность в более важном государственном предприятии или даже на должность в элитной группе «Сталина», занимающейся осуществлением планов67. Конечно, такой представитель будет сурово наказан, если кто-то другой доложит об изменении, которое он не смог обнаружить. Эти представители, являющиеся элитой плановой экономики, и остальная часть рабочего коллектива на каждом отдельном государственном предприятии работают вместе в течение ограниченного времени, но даже и в это время между ними лежит глубокая социальная пропасть. Это в крайней степени затрудняет возможность тайного сговора, во всяком случае в течение того времени, когда система функционирует эффективно.

Таким образом, государственные предприятия и плановые показатели в экономике советского типа играют двойную роль. Во-первых, они служат механизмом для осуществления новшеств, вызванных изменениями в промышленности, тем самым заменяя частные стимулы. Во-вторых, они служат для назначения контролирующих представителей, составляющих замкнутую касту (номенклатуру) и полностью оторванных от производственных коллективов. Это делается для создания еще более надежного механизма контроля и информирования об инновациях. На практике обе эти задачи тесно переплетены, хотя в целях теоретического анализа их можно разделить. «Сталин» не смог бы одновременно поддерживать рост экономики, основанный на инновациях, и сохранять свою власть без создания промышленной организации, основанной на государственных предприятиях и работающей без назначения плановых заданий для них. Таким образом, государственные предприятия и громоздкая процедура планирования в своей основе совсем не являются нерациональными. Если иерархическое государство хочет, чтобы в промышленности происходили инновации и чтобы оно могло состязаться с соперниками, экономика которых основана на частной собственности и рыночном механизме, то логика осуществления и защиты иерархических прав собственности требует не только тоталитарного политического порядка, но и плановой экономики, несмотря на все ее хорошо известные балластные издержки.

Некоторые сравнения с рыночной экономикой

Завершим эту главу некоторыми сравнениями между инновационными процессами в плановой и в рыночной экономике.

1. Стимулы к инновациям в плановой экономике гораздо ниже, так как сам новатор ничего не получает за свое новшество. В то же время, если «изменения» считать, хотя бы частично, стихийным актом, а не актом рационального инвестирования новатором (что мы разделяем), они все равно будут происходить, пусть и более низкими темпами. В то же время мы можем в целом ожидать, что инновационный процесс будет происходить более активно в рыночной экономике, где новатор получает свой «приз» в полном объеме.

2. Распространение конкретного новшества в форме назначения плановых заданий одновременно всем государственным предприятиям в некоторых случаях может происходить быстрее, чем в рыночной экономике и без возникновения экономического цикла. В одно время это считалось одним из «преимуществ плановой экономики», по крайней мере на ранних этапах индустриализации68. Прежде чем сделать вывод о том, что «мы можем считать само существование организации, нуждающейся в координации, свидетельством неосуществимости или, по крайней мере, неэффективности системы, основанной на ценах» [9, с. 69], следует понять (даже не принимая во внимание проблему стимулов), что эти доводы применимы только в очень ограниченном контексте распространения инноваций, характеристики которых уже были опробованы за пределами плановой экономики. Иными словами, экономия ресурсов и времени, достигаемая за счет централизованного принятия решений, предполагает существование предыдущего этапа игры, в ходе которого рыночный механизм отбирает жизнеспособное новшество из ряда альтернативных вариантов. Доводы Эрроу (и иные аналогичные доводы в защиту централизованных или квазицентрализованных экономических систем), таким образом, будут актуальны для экономик небольшого масштаба, пытающихся догнать развитые промышленные страны, но не для развитой экономики, которая должна генерировать собственные инновации69. Примем во внимание также и то, что совершенствование систем связи и информатики в рыночных экономиках значительно увеличивает скорость распространения инноваций, что уменьшает преимущество плановой экономики.

3. Количество производственных единиц (государственных предприятий) ограничено балластными издержками планирования, чего нет в рыночной экономике. Таким образом, появляется тенденция к тому, что количество отдельных предприятий в плановой экономике меньше, нежели необходимо с точки зрения «чистой» экономической эффективности (если не принимать во внимание ограничения, накладываемые необходимостью сохранения иерархических прав собственности). Государственные предприятия имеют раздутые штаты и низкую производительность труда по сравнению с аналогичными предприятиями в рыночной экономике из-за растрачивания ренты, вызванного стоимостью планирования. Нет необходимости говорить, что, с точки зрения «Сталина», это оправдано, так как в конечном итоге он оказывается в лучшем положении по сравнению с ситуацией, в которой его могут сместить.

4. Существует расхождение между истинным общественным предельным коэффициентом трансформации основного капитала х в конечный продукт у (равным предельному продукту ∂а(хko)/хko) и коэффициентом трансформации, который требует диктатор (равным среднему продукту a(xko)/xko). Если диктатор не в полной мере понимает эту разницу и не принимает ее во внимание при назначении плановых заданий, то высока вероятность избыточных инвестиций. Более подробно мы рассмотрим эту сторону плановой экономики и ее скрытые последствия для стабильности плановой экономики в следующей главе.

Глава 3 Поведение производителя

Существенные изменения от одного периода к другому претерпевает не состав предпринимателей и не природа преследуемых ими целей, но набор правил.

(Вильям Бомол. Предпринимательство)
Двойное назначение плановой экономики

В главе 1 мы представили общее описание плановой экономики, а в главе 2 построили теоретическую модель этой формы экономической организации в тоталитарном государстве, в котором происходят технологические новации. Рассмотрим теперь поведение основной хозяйственной единицы в плановой экономике — государственного предприятия. Наша цель состоит в том, чтобы лучше понять, каким образом процесс постепенной либерализации плановой системы, выразившийся в изменении стимулов и взаимоотношений между государственными предприятиями, их непосредственными вышестоящими контролирующими органами и высшей властью, отразился на поведении менеджеров государственных предприятий. Как мы уже отмечали, поведение управленческого персонала в посткоммунистических фирмах прямо воспроизводит многие черты его поведения на поздних этапах плановой экономики. Это сходство не является лишь результатом силы инерции. Оно имеет глубокие корни в системе стимулов экономики переходного периода.

Как следует из нашей теоретической модели (см. главу 2), плановая экономика была создана «Сталиным» с целью (1) скорейшего внедрения технологических новаций во всю экономику в целом и с целью (2) слежения и строгого контроля за всей экономической деятельностью, чтобы предупредить любую потенциальную угрозу иерархическим правам собственности, которая может возникнуть в результате деятельности независимых производителей в рыночных условиях. Главным образом по первой причине коммунистические руководители государства были вынуждены нести затраты на составление пятилетних и годовых планов, диктуя государственным предприятиям что и как (путем какой технологии) они должны производить и предписывая десятки других нормативов в отношении практически каждого аспекта их деятельности. Вторая причина скорее объясняет такие свойства плановой экономики, как жестко фиксированные цены, запрет на торговлю основным капиталом и на частный наем рабочей силы, необходимость получения одобрения вышестоящих органов в отношении практически каждого управленческого решения.

Хотя эти две стороны экономического планирования включались в один и тот же план и были тесно связаны в ходе практической реализации плана, в целях теоретического анализа их следует отделять друг от друга. Эти две стороны влекли за собой различные схемы стимулирования и служили для попыток регулирования двух различных видов экономической деятельности. Если говорить более конкретно, то первая сторона устанавливала правила игры для официальной части экономики. Ее целью было создание системы стимулов для следования указаниям руководства в отношении производства. Чуть ниже мы покажем, что эти стимулы, как в известной поговорке, были стимулами кнута и пряника. Задачей второй стороны экономического планирования было ограничение объема неофициальной экономической деятельности. Она должна была создать препятствия, достаточные для того, чтобы предотвратить превращение неофициальной экономической деятельности в полномасштабную параллельную экономику, которая могла размыть систему иерархических прав собственности и, в конечном итоге, основу власти диктатора. Таким образом, вторая составляющая часть планирования служила для попыток регулирования неофициальной экономики, с самого начала существовавшей внутри плановой экономики. Ясное представление об указанном отличии служит ключом к пониманию, на наш взгляд, важнейших сторон процесса перехода к рыночной экономике. В этой главе мы представим наше понимание того, как эти две стороны плановой системы взаимодействовали друг с другом, как они развивались от ранней до зрелой плановой экономики и как они в конечном итоге привели к ее крушению.

Задачи государственных предприятий при экономическом планировании

Система экономического планирования в годы правления Сталина характеризовалась ясным пониманием приоритетов (быстрое промышленное развитие с целью создания сильной военной машины), требовавших быстрого внедрения технологических новшеств. Соответственно, первая сторона планирования, то есть установление норм и назначение производственных заданий, служила не только для обеспечения того, чтобы государственные предприятия следовали общим правилам тоталитарной экономической системы, но также имела конкретную цель создания мотивации к использованию прогрессивных технологий в соответствии с задачами промышленного прогресса, устанавливаемыми планирующими органами. Самым отчетливым свидетельством того значения, которое власти придавали технологической стороне планирования, было введение «технологического промышленно-финансового плана» (технопромфинплан) в 1932 году, что придало окончательную форму сталинской плановой экономике. Существовавший до того времени «промышленно-финансовый план» (промфинплан), согласно авторитетному советскому источнику, «часто основывался на средних расчетах, не связанных с лежащим в основе реальным технологическим процессом» [48, 4:42]. Напротив, технопромфинплан воплощал ясные задачи технологического обновления, определенные центральными властями для каждого государственного предприятия, основывавшиеся на «прогрессивных технологических нормативах» (там же). Иными словами, начиная с 1932 года планирующие органы стали определять задачи по внедрению новых технологий на государственных предприятиях на основе своей оценки состояния современной технологии. Технологические показатели технопромфин-плана определялись не только для государственного предприятия в целом, но «были детализированы для каждого цеха, а внутри цеха — для каждой бригады» (там же).

Плановые же задания в денежном выражении не играли самостоятельной роли при этой системе. Все основные контрольные цифры по выпуску продукции задавались в физических единицах, а план закупок определял основные материалы и оборудование, которые предприятию разрешалось приобрести в течение года. План труда и заработной платы включал количество рабочих каждой категории, которые должны быть заняты в производстве, определял среднюю заработную плату для каждой категории рабочих и общий объем заработной платы. Таким образом, финансовая часть плана служила просто для перевода в денежное выражение остальных частей плана, и, соответственно, сама по себе имела небольшое значение70.

Стимулы к стремлению выполнить план включали как премирование, так и наказание. Берлинер [24, глава 4] подчеркивает важность премий как основной движущей силы поведения управленческого персонала во времена сталинской плановой экономики. В то же время важно понимать, что перспектива получения премий могла повлиять на действительное поведение управленцев только в том случае, если плановые задания действительно назначались сверху и их выполнение контролировалось в достаточной степени. Как указывал Демшетц [39, с. 27], «компенсационная премия не в силах изменить поведение управленческого персонала, если у него нет страха перед увольнением, а такого страха нет там, где нет контроля». Таким образом, эффективность системы материального стимулирования зависела от других черт ранней плановой экономики, особенно от ее относительно небольшого размера и непрекращающегося террора, которому безжалостный диктатор подверг все население, включая управленческий персонал государственных предприятий и их непосредственные вышестоящие органы. Только путем сочетания обещания премий и жесточайшей системы контроля диктатор мог побудить управленческий персонал государственных предприятий прилагать усилия к выполнению технологических задач, намеченных в плане.

Существует достаточно оснований полагать, что даже в те дни система была не такой простой, как это может показаться на первый взгляд. В частности, несмотря на формальный запрет, теневая экономика на самом деле играла большую роль в практическом функционировании плановой экономики с самого ее начала и существовала даже в самые страшные дни сталинского террора. Какова бы ни была их идеология, коммунистические руководители, включая Сталина, на практике понимали, что система, существующая в реальной жизни, никогда не будет слепо следовать инструкциям.

Механизм планирования был далек от того, чтобы полностью направляться сверху вниз даже во времена правления Сталина. На различных уровнях управления промышленностью велись переговоры и торги об условиях, так что существовал своего рода «бюрократический рынок», включавший взаимоотношения между цехами отдельного государственного предприятия и его руководством, между руководством группы государственных предприятий и вышестоящим контролирующим органом и, наконец, между высшей властью (Политбюро) и главными промышленными и местными руководителями. На всех уровнях таких переговоров их предметом была жесткость и трудность выполнения плановых заданий и нормативов, с одной стороны, и предоставление ресурсов (нормированных фондов и инвестиционных средств), с другой стороны. Конечно, эта система имела очень мало общего с рыночным механизмом, где окончательным судьей является потребитель со своими суверенными предпочтениями. На бюрократическом «рынке» плановой экономики, во всяком случае на ранних этапах ее развития, переговоры основывались на совершенно иных условиях, а именно на выполнении плановых заданий, установленных тоталитарным диктатором. Определенные потери в ходе этих переговоров были, во всяком случае вначале, более чем оправданны для руководителя государства снижением непомерно высоких затрат на детальное планирование сверху всех сторон промышленной деятельности, неизбежных в противном случае.

Таким образом, коммунистические руководители даже в годы правления Сталина смирились с некоторыми отклонениями от правил официальной игры и закрывали глаза на некоторые виды неофициальной экономической деятельности. В то же время существовали совершенно определенные границы такой терпимости.

Вторая сторона плановой экономики — контроль над неофициальной экономикой — была создана таким образом, чтобы сделать крайне дорогостоящим участие в неофициальной экономической деятельности, выходившей за рамки той, которую власти терпели, чтобы компенсировать недостатки централизованного планирования. Эта вторая сторона планирования могла стать эффективной только путем применения «кнута», так как всякий раз, когда государственное предприятие стремилось к неофициальной деятельности, это по определению означало, что к этому были экономические стимулы. Таким «кнутом» были суровые наказания за нарушение запрета на несанкционированные сделки между предприятиями (включая уголовное преследование вплоть до 1955 года), полный запрет на частный наем рабочей силы (под лозунгом «прекращения эксплуатации человека человеком» — то есть прекращение эксплуатации кем бы то ни было, кроме самого Сталина) и политика сурового наказания «спекулянтов» (под это понятие подпадал любой, кого ловили на продаже товаров по цене выше официальной фиксированной). Система контроля, как мы неоднократно подчеркивали, была детально продумана и включала не только представителей s нашей теоретической модели (менеджеры государственных предприятий и их непосредственные вышестоящие органы), но и многочисленные «охранные гарантии» для Сталина в виде «партийного контроля», «профсоюзного контроля», тайной полиции, сети «стукачей» и так далее. Эта система предоставляла механизм контроля, который, по крайней мере, был не менее эффективен, чем механизм, выработанный рыночными экономиками для контроля над менеджерами крупных корпораций (хотя он, безусловно, в большей степени был ориентирован на создание сковывающих, а не положительных стимулов).

Эволюция задач: дополнительные факты

Имея выбор между двумя возможными видами экономической деятельности (увеличение выпуска официальной продукции в соответствии с указаниями руководящих органов или вовлечение в неофициальную деятельность для извлечения личной прибыли), рациональный менеджер государственного предприятия сравнит доходы (пользу), которые он может получить от каждого из этих видов деятельности за вычетом цены возможного наказания. Этот баланс будет определять, насколько энергично менеджер будет работать над выполнением плана и в какой степени он будет действовать в параллельной экономике. Именно этот баланс претерпел важнейшие изменения с течением времени и привел к крушению плановой экономики71. Плановая экономика на ранних ее этапах по большому счету была в состоянии сохранять баланс между стимулами к официальной экономической деятельности и стимулами к неофициальной деятельности решительно в пользу первых. Важным выводом из проделанного до сих пор анализа является то, что этот баланс достигался не только путем материального стимулирования, но и (по большей части) угрозой сурового наказания, ожидавшего любого управленца, который был не способен выдержать давление, исходившее от Сталина.

Теневая экономика, первоначальная роль которой состояла в компенсировании жестких рамок плана, и тем самым в сокращении затрат Сталина на планирование, могла выйти на первый план в деятельности руководства предприятий с отменой террора, что в точности и произошло после смерти Сталина.

Мы уже привели некоторые факты, показывающие, как изменялась плановая система после того, как Хрущев приступил к первому этапу своих реформ в середине 1950-х годов (см. главу 1). В этой главе мы подведем итог тому, как эти изменения повлияли на баланс стимулов руководства государственных предприятий в принятии решений о том, какое внимание уделять официальной и какое параллельной экономике.

Плановая система

Часто говорится, что зрелая плановая экономика Советского Союза производила примерно 24 миллиона различных видов продукции. Теоретически задача координации производства этих 24 миллионов видов продукции лежала на Госплане, и эта задача неизбежно влекла за собой серьезные компромиссы. В реальности эти компромиссы были настолько серьезны, что побудили некоторых экономистов сравнить планирование с «ритуалом», дающим «иллюзию, что хаос, который мы видим вокруг нас, на самом деле является частью рационального порядка» (цитата из М. Элмана в работе Хью-эта, [53, с. 184]). Хотя такая оценка плановой системы, пожалуй, является крайностью, в ней есть зерно истины, особенно если говорить о последних десятилетиях плановой экономики.

Бюрократический диалог между государственными предприятиями и правительственной иерархией, включая партийную иерархию, зачатки которого, как мы только что показали, появились уже в годы правления Сталина, становился все более изощренным по мере того, как усложнялась плановая экономика. Хьюэт отмечает, что одно лишь течение времени делает такую бюрократическую игру

«бесконечно более сложной и богатой на возможности. Год за годом обе стороны участвуют в игре, используя накопленную информацию для получения преимущества в будущем. Прошлое является главным источником информации, доступным центру в его попытках самостоятельно проверить подлинность текущего потока информации, поступающей от отдельных хозяйственных единиц... Менеджеры предприятий знают об этом и изо всех сил стараются не предпринимать действий, которые слишком много открыли бы центру и создали для них трудности в будущем. Центр знает, что они об этом знают, и изо всех сил старается заставить их заговорить. Посередине всей этой системы находятся министерства, которые также стремятся вытянуть информацию из предприятий и контролировать их, выступая в то же время от имени этих хозяйственных единиц в отношениях с центром» [53, с. 137 — 138].

Из теории игр хорошо известно, что стратегические игры, содержащие метаинформацию «я знаю, что он знает, что я знаю...», могут иметь множество исходов, которые трудно про-следить аналитически. Тот факт, что мы имеем дело не с одноразовой игрой, а, скорее, с суперигрой, и что в ней участвуют не две, а, по крайней мере, три самостоятельные стороны (центр, министерство и государственное предприятие), еще более усложняет анализ. И все же представляется возможным проследить основную тенденцию эволюции.

Одним из довольно очевидных результатов возросшей сложности как процесса планирования, так и игры, которую предполагал этот процесс, явилось сокращение номенклатуры товаров, прямо контролировавшихся центральными планирующими органами. Как государственные предприятия, так и министерства были заинтересованы в таком сокращении, и Госплан перед лицом все возрастающих проблем в конечном итоге был вынужден ограничить свои указания примерно до двух тысяч основных видов товаров, оставив остальные в ведении нижестоящих органов. Эти нижестоящие планирующие органы, несмотря на значительное увеличение как их количества, так и сферы влияния, были восприимчивы к давлению со стороны государственных предприятий и часто молчаливо или негласно вступали в сговор с ними, отдавая предпочтение скорее достижению целей, которые были связаны с доходами от параллельной экономики, нежели решению задач, поставленных коммунистическим руководителем государства.

Столкнувшись с растущими информационными проблемами и растущей опасностью морального разложения, планирующие органы постепенно отказались (в период с середины 1950-х до конца 1960-х годов) от большинства аспектов жесткого планирования сверху деятельности каждого отдельного государственного предприятия. Количество показателей, закладываемых в промфинплан центральными планирующими органами, было существенно сокращено, и установление специфических плановых заданий было передано в ведение руководства государственных предприятий. Власти также прекратили практику установления плановых заданий для государственных предприятий с разбивкой по цехам. Вместо этого они стремились контролировать промышленность косвенными методами, в большей степени используя плановые задания по продажам и прибыли. При централизованных ценах это не дало ощутимых результатов с точки зрения общепринятой экономической эффективности. Однако последствия этих изменений применительно к стимулам, которыми руководствовался управленческий персонал государственных предприятий, оказались пагубными для тоталитарной плановой экономики.

Как уже отмечалось в предыдущей главе, громоздкая и дорогостоящая система экономического планирования была создана с целью содействия распространению новаций в форме промышленных «изменений». Премии и наказания при сталинской системе планирования были весьма тесно связаны с успехом или неудачей в достижении очень детализированных плановых показателей и во внедрении конкретных технологических процессов, предписанных властями. Как только планы стали менее детализированы и в меньшей степени конкретизированы в отношении применения технологий, что стало результатом роста размеров экономики и сложности планирования, контроль над важнейшей стороной системы экономического планирования был утерян. Вместо планирования натуральных конкретных показателей, необходимых для осуществления новаций и промышленного роста, система все больше склонялась к планированию прироста или к планированию «от достигнутого»72. Конечно, при подобном планировании от достигнутого уровня невозможно было провести границу между инновационной и рутинной деятельностью. Из-за этого стимулы к техническому прогрессу, которые и так-то были не очень сильны с самого начала, оказались полностью выхолощенными73. Путем использования приблизительного и более общего планирования властям, возможно, удалось в какой-то степени сдержать рост затрат на планирование и смягчить опасность полной утраты контроля, которой было чревато сохранение системы индивидуализированных планов, однако следствием этих изменений стало появление нового, потенциально еще более серьезного комплекса проблем.

Природа новой морально-нравственной опасности наиболее очевидно проявилась в распространившейся практике обширных «корректировок» планов после их принятия. Такие корректировки получили все более широкое распространение в 1970-х и 1980-х годах, когда государственные предприятия стали ставить планирующие органы перед фактом, что первоначально принятые планы могут оказаться невыполненными, а это подорвет пропагандистский миф о постоянно растущей социалистической экономике74. В отсутствие надежного источника информации о каждом отдельном государственном предприятии центральным планирующим органам было все труднее и труднее противостоять нажиму с требованиями о корректировке планов, когда он исходил от группы крупных промышленных предприятий, поддержанных соответствующим министерством75. Но если появляется возможность корректировки планов после их принятия, то можно получать премии и избегать наказаний иным путем, нежели путем стремленияк выполнению назначенных плановых заданий. Таким образом, ломается вся схема стимулирования, заложенная в первой стороне планирования76.

Такое положение усугублялось еще больше в силу того, что чем сложнее были составляемые планы, тем более несостоятельными они оказывались, так что даже те менеджеры, которые были согласны быть «честными», были вынуждены выбирать, какие части плана выполнять, а какие — нет. Процесс планирования снова стал принимать идиосинкразический характер для каждого отдельного предприятия, но, в противоположность ранним этапам развития плановой экономики, ведущую роль в своеобразных переговорах все чаще стали брать на себя сами предприятия77. Как мы увидим из последующих глав, положение стало разительно похоже на то, в котором находятся менеджеры предприятий на современном этапе перехода к рыночной экономике и которое характеризуется чрезвычайно сложными правилами игры в официальной экономике и обилием не имеющих аналогов переговоров в отношении таких вопросов, как налоговые льготы, преференциальные таможенные пошлины и т.д.

Закат эпохи контроля и планирования

К факторам, изменившим то, что мы назвали первой стороной планирования, можно добавить изменения, повлиявшие и на его вторую сторону.

Все реформы плановой системы, предпринятые с момента прихода к власти Хрущева, были направлены на то, чтобы облегчить бремя, лежавшее на плечах планирующих органов, путем предоставления некоторой ограниченной автономии руководителям государственных предприятий. Власти надеялись, что таким образом они смогут заменить исчезающие стимулы к выполнению централизованных планов стимулами к самостоятельным действиям. Конечно, они осознавали опасность, которую представляет для их прав собственности и власти чрезмерная самостоятельность. Отсюда и половинчатость, и ограниченность подхода. Несмотря на это, изменения, накапливавшиеся в течение десятилетий, имели большое значение.

Ослабление строгого контроля над любой деятельностью, кроме той, которая являлась результатом прямых указаний со стороны властей, развязало руки руководству государственных предприятий, которое теперь могло разрабатывать собственные детальные планы в пределах официально одобренных рамок не только де-факто, но и де-юре (реформа 1965 года). Прекращение детального централизованного планирования распространилось также на планирование распределения материальных ресурсов, где было введено «планирование на основе заказов» или «прямые связи» (то есть на основе спроса со стороны других государственных предприятий). Директора предприятий также получили большую свободу действий в отношении рабочей силы. Единственным показателем, который спускался сверху при новой системе, был общий фонд заработной платы, а такие показатели, как производительность труда, средняя заработная плата и количество работников, занятых на предприятии, уже не определялись вышестоящими органами.

Часто указывают на то, что многие из мер, предусмотренных реформой 1965 года, никогда не были осуществлены на деле. Тем не менее они стали важными разменными фишками для руководства государственных предприятий во все более индивидуализированных отношениях с министерствами и другими контролирующими инстанциями и дали возможность использовать уже существующую систему теневой экономики не только для компенсации жестких рамок планирования, но и для того, чтобы во все большей степени реализовывать собственные интересы.

Пожалуй, еще большее значение с точки зрения изменения системы стимулов плановой экономики имело ослабление политического террора. Хотя Советский Союз сохранял многие черты полицейского государства вплоть до его распада в 1991 году, полицейское государство значительно ослабило свою хватку начиная с середины 1950-х годов. Это относится как к основным правам человека (их нарушения при Хрущеве и Брежневе, не говоря уже о Горбачеве, не идут ни в какое сравнение с ужасами прошлого), так и (что более важно для нашего анализа) к контролю над неофициальной деятельностью государственных предприятий и их руководства.

В свете нашей теоретической модели (см. главу 2), ослабление террора в сочетании с изменениями в механизме планирования не могло не привести к серьезнейшим изменениям в правилах игры между диктатором (высшими органами власти в плановой экономике) и субъектами экономической деятельности (государственными предприятиями).

Как только плановые показатели стали назначаться главным образом «от достигнутого», что привело к потере прямой связи с «изменениями» в промышленности, и как только была снижена строгость санкций, которым мог подвергнуться любой руководитель государственного предприятия, пойманный на жульничестве, механизм стимулов, действовавший на ранних этапах плановой экономики, стал давать сбои (хотя на практике эти сбои проявлялись постепенно). Главной причиной является то, что прибыль, получаемая субъектами экономической деятельности s (контролерами, назначенными диктатором) в результате системы переговоров и торговли с властями, принципиально отличается от той, что он получает, просто выполнив функцию доклада о новаторском «изменении». Любое «изменение» идиосинкразично для конкретного субъекта т (например, для конкретного производственного коллектива государственного предприятия), и, таким образом, субъект s не может рассчитывать на то, что после ротации (перевода на другое предприятие) он по-прежнему сможет получать ренту с дохода, который он помог скрыть от властей. Сам производственный коллектив также имеет основания опасаться, что новый контролирующий представитель не потерпит сокрытия новшества.

Однако на поздних этапах развития системы процесс торга относительно плановых показателей становится общим для всех государственных предприятий, и это делает несущественным ротацию субъектов s, во всяком случае, если у них имеется достаточно времени для того, чтобы придти к общему пониманию новой ситуации, в которой они находятся в качестве социальной общности. Рано или поздно этот процесс приводит к накоплению внутренних доходов, о которых не докладывается, которые не передаются диктатору и выходят далеко за пределы простой предосторожности на случай сбоев механизма планирования (за пределы теневой экономики, негласно терпимой главным руководителем государства). Начинает развиваться полномасштабная параллельная экономика, обмен и извлечение прибыли из внутренних доходов, что сокращает расстояние между государственными предприятиями и вносит некоторые элементы топологии, характерной для рыночной экономики (см. главу 2), пусть и в очень искаженном виде из-за необходимости соблюдать секретность. Хьюэт [53] описывает возникновение параллельной экономики следующим образом:

«Так как у потребителей имеются деньги, которые они согласны потратить... на дефицитные товары и услуги, то любой человек, готовый пойти на нарушение законов о частной экономической деятельности, и любое предприятие, готовое заняться частной экономической деятельностью на стороне, могут извлечь существенные прибыли. В результате возникает то, что Гроссман назвал «второй экономикой», а именно совокупность произведенной продукции и обмена, которая используется исключительно в целях получения частной прибыли или осуществляется с известным нарушением существующих законов. Сюда входят разнообразные виды деятельности: ремесленничество без требуемой законом лицензии, производство незаконной продукции, частное производство на государственном рабочем месте (например, когда работник государственного гаража ремонтирует автомобиль за отдельную плату), параллельное производство на предприятии с использованием дополнительных материалов для выпуска неучтенной продукции и ее последующей реализации в государственной системе через взятки, частное организованное производство на государственном предприятии или в колхозе, частное подпольное производство, строительство, осуществляемое частными бригадами (шабашниками), посредничество и продажа информации.

Важным отличием второй экономики от теневой является то, что вторая экономика основана исключительно на поиске личной прибыли. Теневая экономика появляется в результате того, что директор предприятия ищет пути выполнения плана. Она является следствием стремления выполнить важнейшие плановые показатели, определенные официальной системой, за счет менее важных показателей и норм. Во второй экономике побуждением является желание заработать. Предприятия просто производят продукцию на стороне, за пределами плановой системы, и продают ее с прибылью для себя. Частные лица сознательно работают без лицензий и в некоторых случаях в стремлении получить прибыль подрывают государственную монополию на производство тех или иных товаров.

В некоторых областях эти два вида экономики накладываются один на другой. Руководители предприятий, осуществляющие инвестиции вне плана, для того чтобы добиться выполнения запланированных показателей, могут пойти на сделки с бригадами шабашников, предлагающих строительные услуги в нарушение закона. Ненужные запасы, накопленные предприятием, стремящимся обменять их на необходимые товары, отсутствующие в официальной системе, могут быть сбыты предприятиям, которым эти запасы нужны для параллельного производства. Отличие между этими двумя видами экономики лежит в мотивах покупателей и продавцов. В результате оба вида оказываются тесно переплетены.

Вне всякого сомнения, вторая экономика играет важную роль в Советском Союзе... По оценке двух советских авторов, только услуги, предлагаемые в рамках второй экономики, требуют затрат труда (необязательно в течение полного рабочего дня) 17 — 20 миллионов человек (самая высокая цифра составляет 15 % от всего трудоспособного населения в 1984 году)...

Техническое обслуживание автомобилей играет все возрастающую роль во второй экономике. В 1984 году около 4 % населения Советского Союза имели автомобили в личной собственности по сравнению с 0,5 % в 1970 году. Государственные станции технического обслуживания... согласно широко распространенному мнению, не отвечают необходимым требованиям ни с точки зрения качества и скорости предлагаемого обслуживания, ни с точки зрения имеющихся у них запасных частей. По итогам обследования, проведенного Минторгом, было сделано заключение, что к 1982 году только половина владельцев пользовались государственными станциями для технического обслуживания своих автомобилей. Остальная часть уповала на услуги, предоставлявшиеся в частном порядке. Эти услуги предоставляются быстрее, часто с лучшим качеством, а иногда и дешевле, чем на государственных станциях. Примерно половина всех приобретаемых запасных частей тоже покупается на частном рынке, причем цены на запасные части зачастую гораздо выше официальных. Запасные части, как правило, являются дефицитным товаром, а у тех, что пользуются повышенным спросом, есть «удивительная способность... таинственным образом исчезать со складов магазинов и станций технического обслуживания и появляться в руках спекулянтов» (с. 179 — 180).

Мы могли бы добавить еще множество примеров, в том числе из собственного опыта, но не видим в этом необходимости, так как в приведенной длинной цитате из Хьюэта параллельная экономика описана достаточно понятно. Важным обстоятельством является то, что с развитием полномасштабной параллельной экономики (теневой экономики плюс второй экономики) появляются и находят широкое распространение первые элементы частного накопления богатств, не контролируемых диктатором. Таким образом, богатые субъекты могут начать покупку и продажу ресурсов в параллельной экономике без риска быть обнаруженными (вознаграждение в игре, состоящей из одного периода, которое предлагает главный руководитель государства за сообщение о такой деятельности, теряет привлекательность, и экономическая основа полицейского государства рушится).

В новых обстоятельствах, если даже и сохраняются «нерациональные» субъекты s (или иные члены производственного коллектива), несмотря ни на что продолжающие энергично способствовать внедрению новой технологии или распространению уже имеющейся, это уже не имеет решающего значения для других субъектов. Смертная казнь (возможность бесконечных потерь в дилемме узника, описанной в главе 2) перестает быть вероятной угрозой. Таким образом, без особого риска появляется возможность пользоваться плодами сотрудничества в повторяющейся игре. Более того, по мере того как проходит время и среди номенклатурных работников усиливается понимание общности интересов, внутри отдельных сегментов этой замкнутой касты развивается целая система организованного обмана высшего руководства государства, и любой «новатор» немедленно становится изгоем в этой системе, так как другие опасаются, что новшества могут подорвать основу внутренних доходов, которыми они пользуются (включая внутренние доходы в виде «управленческого ничегонеделания» или «спокойной жизни»). Плановая система на поздних этапах ее развития, в противоположность ранним этапам, когда не было существенных внутренних доходов, которые могли быть присвоены менеджерами и когда они находились под постоянным и беспощадным давлением со стороны Сталина, определенно содержит очень серьезные тормозящие факторы для открытия и внедрения новшеств.

В конечном итоге плановая экономика приходит к такому же краху, как и тоталитарная экономика, сдающая в аренду основной капитал, которым владеет диктатор. Механизм планирования, хотя и представляет собой искусное изобретение для создания стимулов, не может сохраняться в течение долгого времени после того, как значительно усложняется экономика и отменяется правление, основанное на терроре.

В то же время необходимо отметить, особенно в интересах нашего последующего анализа, что здесь нельзя проводить прямых аналогий с конкурентной рыночной экономикой. Конкретно разница состоит в том, что внутренние доходы удерживаются субъектами s (менеджерами государственных предприятий и номенклатурой среднего звена) в течение неопределенного времени, в то время как в условиях конкурентной капиталистической среды они полностью рассеиваются в дополнительной выгоде для потребителя в конце каждого цикла распространения новшества. Они также не имеют аналогов в строго диктаторском общественном устройстве, представленном в нашей более ранней модели. Как мы увидим позднее, многие проблемы экономики переходного периода зависят от этой разницы.

Таким образом, плановая экономика на зрелой стадии своего развития дает сбой в обеих составляющих системы планирования. Постоянные компромиссы в составлении и осуществлении планов (сокращение списка видов деятельности, подлежащих прямому предписанию и контролю со стороны высших государственных органов, практика корректировок планов после их принятия и так далее) в сочетании с растущими упованиями на «планирование от достигнутого уровня» эффективно уничтожают стимулы к распространению новшеств и приводят к стагнации промышленного роста. Система, которая всегда испытывала трудности с порождением новшеств из-за относительной нехватки стимулов, к описываемому времени переживала серьезные трудности с распространением тех новшеств, которые продолжали появляться на свет (или которые были украдены на Западе). При новом, более либеральном режиме премии можно было получить просто в результате бюрократической игры с властями, а наказаний за невыполнение заданий, по большому счету, можно было избежать таким же образом. Ощущение давления сверху было почти полностью потеряно, а степень усилий, прикладываемых в официальной экономике, уже не имела того значения для благосостояния управленческого персонала, как раньше.

В противоположность этому значительно возрастает привлекательность параллельной экономики как из-за более высоких доходов, которые она стала приносить (по причине общего роста благосостояния потребителей), так и из-за (пожалуй, еще в большей степени) уменьшения угрозы наказания за участие в неофициальной экономической деятельности. Эта угроза, по большей части, становится чисто символической, несмотря на периодически проводившиеся кампании по «восстановлению дисциплины» и по «борьбе со спекулянтами». Таким образом, баланс стимулов решительно сместился в пользу параллельной, неофициальной экономики и в ущерб официальной.

Переведем теперь эти факты на язык простой модели, которая окажется полезной при обсуждении поведения производителей в условиях перехода к рыночной экономике во второй части книги. Как мы увидим, в условиях перехода к рыночной экономике главный выбор остается таким же, каким он был в течение десятилетий, непосредственно предшествовавших крушению плановой экономики.

Простая модель поведения производителя на поздних этапах плановой экономики

Общая схема

Построим модель поведения производителя на поздних этапах плановой экономики, которая будет являться разновидностью игры между руководителем и хозяйственной единицей, в которой руководитель (планирующие органы) владеет основным капиталом и требует от государственного предприятия выпуска определенного объема продукции. Для простоты анализа будем исходить из того, что объемы официально выпускаемой продукции, произведенные сверх плановых показателей, не могут быть использованы государственным предприятием в параллельной экономике либо потому, что эта продукция не имеет реальной рыночной стоимости (это может быть, например, какая-то военная продукция или туфли на высоких каблуках, предназначенные для эскимосов на Чукотке, которые, к сожалению, не носят туфли на высоких каблуках, а больше никто не желает платить деньги за туфли, произведенные по существующей технологии), либо потому, что, будучи произведенным, объем продукции сразу становится известен и подлежит сдаче планирующим органам.

Планирующие органы непосредственно не следят за функционированием производства, а занимаются предельным планированием (то есть «планированием от достигнутого уровня»). Это означает, что план устанавливается в виде линейного коэффициента преобразования основного капитала в конечный продукт. Таким образом, в графической форме, показанной ниже, мы можем представить плановое задание в виде отрезка прямой линии, наклон которой отражает относительную трудность плановых заданий (чем больше угол наклона, тем больше официально установленной продукции государственное предприятие должно передать государству за предоставленный объем основного капитала). Причина, по которой мы берем линейное соответствие, а не иное произвольное соответствие, состоит в том, что мы хотим учесть возможность случая, когда планирующие органы оказываются не в состоянии в полном объеме предоставить государственному предприятию заранее оговоренный основной капитал, и поэтому план может быть подвергнут корректировке. Диапазон, в котором действительно линейное соответствие, вводится в модель в виде ограничения (см. ниже математическое выражение 3.4). Таким образом, коэффициент планирования, определяющий, какое количество продукции должно выпустить государственное предприятие, получив определенный объем производительного капитала, является главным инструментом контроля, осуществляемого государством. Заметим, что мы никоим образом не утверждаем, что динамка плановой экономики в реальной действительности представляет собой что-то, похожее на линейную функцию от объема предоставленного основного капитала.

Функция производства государственного предприятия выражается просто:



для приемлемого диапазона I, где у является объемом произведенной продукции, а I представляет вложение капитала (для данного размера других ресурсов, особенно занятой рабочей силы).

Функция полезности хозяйственной единицы (руководства государственного предприятия) выражается как



где U обозначает функцию полезности, вогнутую и дважды дифференцируемую, а X является объемом основного капитала, предоставленного государственному предприятию планирующими органами. Проще говоря, эта функция полезности означает, что полезность (степень благополучия) руководителя государственного предприятия возрастает с возрастанием объема основного капитала, который можно использовать в личных целях (в параллельной экономике). В противоположность объему произведенной продукции у, уровень вложения капитала (соответствующий «уровню прилагаемых усилий» в обычной игре между владельцем и его агентом) не может быть отслежен планирующими органами.

Ограничения, с которыми сталкивается хозяйственная единица в нашей модели, могут быть представлены как



и



где XL является нижним, а ХU верхним пределом.

Таким образом, проблему владельца (государства в лице планирующих органов) можно сформулировать как проблему выбора коэффициента планирования, который мог бы максимально увеличить производство продукта, установленного хозяйственной единице (в пределах предоставленного объема основного капитала), в то время как проблема хозяйственной единицы (руководства государственного предприятия) состоит в том, чтобы выполнить план (с возможными корректировками) и в то же время максимально увеличить объем основного капитала, полученного от государства и не инвестируемого в производство официальной продукции. Назовем деятельность, направленную на производство установленного объема продукции, «официальной деятельностью», а деятельность по направлению ресурсов, полученных от государства, в другое русло назовем «параллельной деятельностью». Подразумеваемым в данной формулировке функции полезности является понимание, подкрепленное приведенными выше фактами, что менеджеры государственных предприятий могут извлекать личные доходы из основного капитала, занятого в параллельной экономике. Это может происходить либо путем продажи основного капитала другим фирмам (государственным предприятиям или незаконным фирмам, действующим на черном рынке), либо путем его самостоятельного использования для выпуска пользующихся рыночным спросом товаров, отличных от той продукции, которую государственное предприятие должно производить официально78.

Вводя ограничение в виде уравнения (3.3), мы исходим из того, что «пряник» в плановой экономике неэффективен. Иначе говоря, мы исходим из того, что премии, выплачиваемые государственному предприятию, не создают достаточной мотивации, чтобы серьезно задуматься об увеличении производительных инвестиций для перевыполнения плана (см. Гроссман и Харт [50] для сравнения с аналогичной моделью в условиях рыночной экономики). Иными словами, мы разделяем мнение Демшетца [39], согласно которому выплата премий не изменит поведения руководства предприятия в отсутствие эффективного контроля (и при наличии возможностей корректировки планов после их принятия).

Ограничение (3.4) означает, что в игре планирования с органами власти на поздних этапах развития плановой экономики государственное предприятие может само решать, какой объем основного капитала оно приобретет, но только в определенных пределах. Государственное предприятие не может закрыть свое производство, а возможности корректировки плана ограничены, что отражено нижним пределом. С другой стороны, когда объем основного капитала, запрашиваемый у государства, становится очень большим, затраты на приобретение дополнительного основного капитала многократно возрастают. Верхний предел может являться своего рода прямым нормированием некоторых важных изделий («фондовых материалов») или может отражать растущие затраты на приобретение дополнительных единиц основного капитала в условиях хронического дефицита (растущие затраты на товарно-материальные запасы, вынужденную замену, изменения в структуре выпускаемой продукции, требующие утверждения руководящих органов (см. [68, глава 2])79.

Таким образом, формально проблема хозяйственной единицы состоит в том, чтобы максимизировать функцию полезности (3.2) с учетом ограничений (3.3) и (3.4), где р (коэффициент планирования) задается руководящими органами, а X и I являются контрольными переменными80.

Мы не будем приводить формальный анализ проблемы планирующих органов (выбора оптимального коэффициента планирования), так как это не имеет отношения к проблеме, с которой сталкивается экономика переходного периода, являющаяся основным предметом нашего рассмотрения. Поэтому мы исходим из того, что р является заданной извне величиной на всем протяжении последующего анализа. Тем не менее этот вопрос неформально обсуждается в продолжении этой главы с использованием простых графиков.

Анализ

Запишем проблему максимизации в виде стандартного Лагранжиана:



Необходимые условия оптимального решения могут быть представлены как



Представим вначале, что единственным эффективным ограничением является ограничение (3.3), а ограничение (3.4) не является эффективным ни по нижнему, ни по верхнему пределу. Тогда µ2 = µ3 = 0, и из (3.6) и (3.7) после упрощения и преобразования мы получаем:



как необходимое условие в случае «внутреннего» решения (внутреннего в диапазоне X, являющегося предметом переговоров), которое вначале может быть решено для I как функции от р, а затем для X, используя (3.8), и для у, используя (3.1). Обратим внимание на то, что достаточным условием является f"(I)<0, и оно выполняется, если государственное предприятие функционирует в области убывающей отдачи от масштаба. Теперь мы можем проследить феномен возникновения параллельной экономики. Определенныйобъем основного капитала (а именно объем I, получаемый из (3.11)) используется в официальном производстве, тогда как другая его часть (X — I) отвлекается в неофициальную деятельность. Обозначим эту другую часть основного капитала как q, где



где X* и I* — это решения оптимизационной задачи. Нас будут интересовать предельные свойства решения, а если более конкретно, то изменения в относительной величине I и q (размеры параллельных рынков) в ответ на изменения планового параметра р.

Прежде чем продолжить, сделаем важное замечание, которое будет иметь большое значение в нашем обсуждении экономики переходного периода во второй части книги. Условие (3.11) похоже на обычное условие максимизации прибыли производителя в условиях рыночной экономики. Конечно, коэффициент планирования р произвольно определяется органами власти и не отражает действительную относительную цену производительных ресурсов, однако именно это сходство стало причиной того, что во многих более ранних работах, посвященных плановой экономике, авторы, если перевести их труды на язык нашей модели, пытались выяснить, могут ли планирующие органы скопировать рыночный механизм и сделать так, чтобы коэффициент планирования отражал подлинную цену основного капитала. И даже если они приходили к выводу, что это было во всех практических аспектах невозможно, могло показаться, что отмена контроля над ценами установит «правильную» цену р и приведет к желаемому рыночному поведению приватизированных предприятий, ранее функционировавших в условиях плановой экономики. Вкратце нечто подобное явилось доводом в пользу шоковой терапии81. В то же время мы убедились, что, даже если мы изменим интерпретацию коэффициента р с коэффициента планирования на относительную цену используемого основного капитала (где мы используем товар у в качестве меры стоимости) условие (3.11) относится не к максимизации прибыли (что означало бы в нашей модели максимизацию не (3.2), а f(I) — рХ), а к проблеме максимизации совершенно иного рода. Это не просто формальное различие, так как оно означает, что максимизацию прибыли стремятся осуществить на рынке, совершенно отличном от рынка официально произведенной продукции у82. Если, как мы покажем более подробно во второй части книги, переход от параллельного рынка основного капитала X к официальному рынку для произведенного продукта у влечет за собой затраты на переход, то простое ослабление контроля над ценами и отмена планирования будут играть очень небольшую роль в мотивации желаемого сдвига в сторону рыночного поведения83. Для продолжения нашего анализа плановой экономики сделаем еще одно допущение. С этого момента мы будем исходить из того, что



где



и



Говоря простым языком, мы хотим исключить «решение», при котором выполнение плановых показателей будет физически неосуществимо при любом уровне инвестиций, что означает бесконечную отрицательную полезность для хозяйственной единицы. Согласно (3.13) прямая линия, представляющая плановое задание, не должна быть расположена выше кривой, представляющей функцию производства на всей области своего определения (см. рисунок 4 на с. 149)84.

Дифференцируя (3.11), после преобразования мы получаем:



если функция производства имеет тенденцию к уоыванию отдачи от масштаба. Таким образом, уменьшение коэффициента планирования (что следует понимать как либерализацию плановой экономики путем назначения более щадящих плановых показателей на данную величину основного капитала) приводит к увеличению инвестиций в официальную деятельность, и наоборот. В силу того, что в (3.1) f'(I)> 0, также известно, что dy/dp<0. Это означает, что если задача руководящих органов состоит в том, чтобы получить по возможности больший объем произведенной продукции, государственное предприятие функционирует в диапазоне убывающей отдачи от масштаба и ограничение по основному капиталу не является эффективным, то в этом случае либерализация режима планирования приводит к лучшим результатам работы государственного предприятия в рамках задач, поставленных планирующими органами.

Однако после преобразования и дифференцирования (3.8) и принимая во внимание (3.11) и (3.16), мы получаем:



и, более того,



Это означает, что по мере либерализации планирования увеличивается не только общий объем основного капитала, необходимого государственному предприятию, но и та его часть, которая направляется в параллельную экономику. Взаимосвязи в (3.16) и в (3.18) имеют основополагающее значение для анализа параллельных рынков при плановой экономике. Они выражают основной компромисс этой экономики, состоящий в том, что более мягкий режим планирования увеличивает стимулы государственного предприятия осуществлять производственные инвестиции и выпускать продукцию для реализации на официальном рынке, но в то же время создает возможности для расширения деятельности в параллельной экономике. Стремясь к либерализации режима планирования, власти тем самым поступаются эффективностью официально зарегистрированной производственной деятельности в обмен на ее объем в гораздо большей степени, нежели следует из чисто технологического фактора убывающей отдачи85.

Беря производную второго порядка от (3.18), получаем:



Таким образом, q = X — I возрастает более чем пропорционально с уменьшением р, что означает, что по мере продолжения либерализации режима планирования относительные размеры параллельной экономики возрастают по сравнению с размерами официальной экономики, ухудшая ситуацию для властей. Именно эта тенденция имеет самые серьезные последствия для жизнеспособности плановой экономики в долгосрочной перспективе.

И наконец, рассмотрим верхний и нижний пределы для величины основного капитала, который может быть предметом переговоров. Из построения модели очевидно, что нижний предел никогда не будет практически связывать поведение, если выполняется исходное предположение (3.13). Что касается верхнего предела, то он может оказаться реальным ограничением в том случае, если в распоряжении планирующих органов не имеется достаточного количества основного капитала для удовлетворения запросов, поступающих от государственных предприятий.

Когда X = ХU, мы можем заменить одно на другое в ограничении (3.3) и получить:



Подставляя это выражение в функцию полезности (3.2), получаем:



что означает предел основного капитала, который может быть получен от руководящих органов; менеджеры государственных предприятий максимизируют частную выгоду путем требования предоставить основной капитал до предела, производя при этом объем продукции, предписанный планом. При этом они переводят в параллельную экономику весь основной капитал, остающийся после выполнения плановых показателей.

В (3.21) следует различать два возможных случая: один, когда пересечение (3.13) состоит из единичной точки, которая одновременно является верхним и нижним пределами основного капитала, являющегося предметом переговоров, и второй, когда пересечение (3.13) представляет собой линзу (см. графическое воспроизведение на рисунке 5, с. 151).

Первый случай соответствует ситуации, когда власти имеют неограниченно сильные позиции на переговорах. Этот случай соответствует описанной нами ранее плановой экономике на ранних этапах ее развития в годы правления Сталина. Строгая и эффективная система контроля позволяет властям назначать производственный план для государственных предприятий, который не оставляет места для параллельной деятельности (за исключением негласно терпимой теневой экономики, которая просто делает процедуру планирования более эффективной). Государственное предприятие полностью подчинено главному руководителю, и польза, извлекаемая из незаконной деятельности, в большинстве случаев равна нулю.

Во втором случае (когда пересечение в (3.13) является линзой и верхний предел является реальным ограничителем) мы обнаруживаем ситуацию, которая в каком-то смысле прямо противоположна первому случаю. Это тот случай, когда ограничение основного капитала становится реальным ограничителем на последних стадиях разложения плановой экономики из-за его чрезмерного отвлечения в параллельную экономику и резкого падения эффективности (см. ниже рисунок 6, с. 153). Этот случай интересен тем, что предельные свойства решения (3.16) — (3.18) становятся иными. В частности, как можно легко убедиться, знак (3.18) остается прежним, в то время как знак (3.16) меняется на противоположный, a dXU/dp=0, так как ХU является константой. Говоря иными словами, падение коэффициента планирования p в этом случае приводит к увеличению объема q основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику, к уменьшению инвестиций I и объемов выпускаемой продукции у, и наоборот.

Графическая иллюстрация

На рисунке 4 изображен первый случай граничного решения, которое обсуждалось выше. Линия планирования рХ и кривая функции производства имеют только одну общую точку пересечения. Таким образом, хозяйственная единица может выполнить запланированные показатели только за счет полного использования нормируемого основного капитала. Если государственное предприятие попытается получить больше или меньше основного капитала, нежели его объем, ведущий к выпуску конечной продукции у*, оно окажется не в состоянии выполнить план (таким образом, мы можем сказать, что верхний и нижний пределы диапазона переговоров не имеют значения для государственного предприятия в решении его оптимизационной задачи).

Важным обстоятельством является то, что в данном случае нет никакой возможности отвлечь часть основного капитала в параллельную экономику (как уже говорилось выше, теневую экономику мы включаем в необходимые затраты для производства официально запланированной продукции), и полезность хозяйственной единицы практически равна нулю.

Таким образом, можно сказать, что «сталинский» режим планирования функционирует эффективно в том смысле, что, с точки зрения «Сталина», который определяет коэффициент планирования р, не происходит разбазаривания ресурсов. Государственное предприятие всегда вынуждено работать на пределе человеческих и физических возможностей. На самом деле в точке А «равновесие» государственного предприятия такое же, как и рыночное равновесие при идеальной конкуренции с бесплатным вхождением на рынок и нулевой прибылью (при наличии определенных первичных фиксированных затрат на начало производства). Мы можем пойти еще дальше и сказать, что ранний этап плановой экономики является одним из вариантов рыночной экономики, где функция благосостояния служит одной цели — пользе для одного единственного потребителя («Сталина»). На более поздних этапах, с зарождением параллельной экономики, несоответствие между коэффициентом планирования р и рыночной стоимостью ресурсов приводит к неэффективному выполнению плана независимо от формы функции благосостояния, но на раннем этапе диктаторского коммунизма функционирование плановой экономики в каком-то смысле соответствует оптимуму Парето86. В частности, хотя диктатор не видит предельной производительности и определяет линейный коэффициент планирования в виде средней величины продукта, который он хочет получить взамен определенного объема основного капитала, это не приводит к искажениям, так как предельная и средняя величина произведенного продукта (с учетом фиксированных затрат) совпадают. На этом этапе доводы в пользу того, что единственным «недостатком» производственной системы в плановой экономике, с традиционной точки зрения на функцию благосостояния, является то, что коэффициент р определяется не рынком, а диктатором, действительно имеют смысл.


Рисунок 4. Х — объем основного капитала, предоставленный государственному предприятию планирующими органами; I — инвестиции капитала; q — объем основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику; у — количество произведенной продукции; рХ — линия планирования; f(I) — функция производства; XL — нижний предел величины основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; ХU — верхний предел величины основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами.


В то же время очевидно, что точная регулировка коэффициента планирования р для соответствия наклону линии pХ, имеющей только одну общую точку пересечения с кривой (постоянно меняющейся) функции производства, требует либо совершенного знания функции производства (чего мы не предполагаем), либо состояния перманентного террора, в котором «Сталин» сначала устанавливает заведомо невыполнимые плановые цифры, а затем корректирует их в сторону снижения, попутно «отстреливая» неудачливых менеджеров в ходе таких корректировок во избежание морального риска (см. сноску 16). Как только система становится более либеральной, а режим планирования — менее суровым, возникает положение, изображенное на рисунке 5.

На рисунке 5 изображен случай внутреннего решения. Линия планирования рХ имеет заполненную область пересечения с кривой функции производства в форме линзы А 'АВС, а объем основного капитала, предоставляемого государственному предприятию, становится предметом переговоров в пределах, изображенных на рисунке. Государственное предприятие приобретает объем основного каптала, равный X*, но инвестирует в производство только объем I*, как следует из решения (3.11) оптимизационной задачи (3.2) — (3.4). Разница, равная q, удерживается руководством государственного предприятия для использования в параллельной экономике.

Две особенности положения, изображенного на рисунке 5, заслуживают отдельного внимания. Во-первых, если бы государственное предприятие работало «честно», то есть вкладывало в производство основной капитал до той точки, когда оно должно передать всю произведенную продукцию планирующим органам (точка С на рисунке 5), то возникло бы расхождение между средней величиной продукции, произведенной в результате капиталовложений (основой плана), и их действительной предельной производительностью. Таким образом, отвлечение основного капитала в параллельную экономику служит средством приведения предельной производительности в соответствие с вмененной оценкой основного капитала. Теперь, с точки зрения главного руководителя, происходит «разбазаривание» ресурсов (или «бездельничанье» управленческого персонала предприятия), и уже нельзя утверждать, что плановая экономика эффективна по Парето применительно к функции общественного благосостояния, при которой пользе всех субъектов, кроме диктатора, придается нулевое значение. В то же время новая ситуация имеет тенденцию к улучшению по Парето положения всех субъектов, кроме диктатора87.


Рисунок 5. Первые результаты либерализации: X — объем основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; I — капиталовложения в производство; q — объем основного капитала, отвлекаемый в параллельную экономику; у — объем выпуска конечной продукции; рХ — линия планирования; f(I) — функция производства; XLнижний предел основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; ХU, — верхний предел основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами.


Второй особенностью является то, что положение, в котором оказываются планирующие органы, таково, что они не в состоянии увеличить выпуск продукции, делая план более напряженным (единственная возможность — это возродить сталинский террор и вернуться к положению, изображенному на рисунке 4). Это положение изображено на рисунке 6.

Из рисунка 6 следует, что если задачей планирующих органов в игре, происходящей на поздних этапах плановой экономики, остается увеличение капиталовложений и выпуска официальной продукции (невзирая на затраты основного капитала), то добиться этого можно не ужесточением, а либерализацией режима планирования. На рисунке б мы изобразили ситуацию, в которой руководящие органы, находясь в положении, отображенном на рисунке 5, принимают решение снизить плановые цифры на следующий период планирования по сравнению с плановыми заданиями, установленными ранее (это отражается в более плавном наклоне линии планирования р'Х по сравнению с рХ). В результате возрастают капиталовложения в официальное производство и объем продукции, передаваемой государству, но одновременно возрастает и объем основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику, и величина вмененной прибыли (обозначенная q на нашем рисунке), удерживаемых частными хозяйственными единицами (см. уравнения (3.16) — (3.18)).

Характерной особенностью этого этапа игры является то, что это время можно назвать медовым месяцем в отношениях между планирующими органами и государственным предприятием. Планирующие органы, которые следят только за объемом основного капитала, предоставляемым в результате переговоров, и за выполнением плановых показателей, удовлетворены тем, что экономика растет и растут объемы «осваиваемого» основного капитала, в то время как хозяйственная единица благодаря тому, что устанавливаемые планы менее напряженны, получает свободу в выборе объема основного капитала и соответствующих уровней капиталовложений в производство и выпуск конечной продукции и, тем не менее, имеет возможность пользоваться все возрастающими излишками основного капитала, которые можно перевести в параллельную экономику (см. (3.19)).


Рисунок 6. Выбор коэффициентов планирования: X — объем основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; I — капиталовложения в производство; q — объем основного капитала, отвлекаемый в параллельную экономику; у — объем выпуска конечной продукции; рХ — линия планирования; f(I) — функция производства; XL — нижний предел основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; ХU — верхний предел основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами.


Медовый месяц, однако, не может длиться вечно. Уменьшение производительности новых капиталовложений, в конечном итоге, приводит к установлению предела объема основного капитала, который планирующие органы могут предоставить каждому государственному предприятию. Даже если планирующие органы почти полностью игнорируют стоимость увеличения объема выпускаемой продукции, они не будут до бесконечности терпеть положение, при котором доход на новые капиталовложения становится неотличим от нуля. Хорошо известно (см. [53, с. 70 — 72]; [73, с. 93]), что производительность капиталовложений и коэффициент производительности в целом резко упали в Советском Союзе в 1970-е и 1980-е годы. К концу 1970-х годов доходы на капиталовложения часто бывали столь низки, что планирующие органы получали менее одного рубля дохода на рубль новых капиталовложений в производство. Это привело к тому, что планирующие органы стали искать пути обуздания постоянно растущих аппетитов государственных предприятий.

На рисунке 7 представлена иллюстрация игры между планирующими органами и государственным предприятием в ситуации, когда верхний предел объема основного капитала, являющегося предметом переговоров, становится реальным ограничителем. Как можно легко увидеть, в тех случаях, когда верхний предел диапазона объемов основного капитала, который может быть предоставлен планирующими органами каждому государственному предприятию, является ограничивающим, более мягкий режим планирования ведет к уменьшению капиталовложений и к уменьшению объемов официально выпускаемой продукции, и наоборот (см. уравнения (3.20) — (3.21)). Столкнувшись с такой новой ситуацией, власти скорее всего попытаются затянуть гайки. Отметим, однако, что, как только режим планирования ужесточается, вновь возникает ситуация, изображенная на рисунке 6.

Имея очень скудную информацию о действительной форме постоянно изменяющейся функции производства, планирующим органам нелегко найти «оптимальный» для себя коэффициент планирования. В результате они оказываются в плену у повторяющегося цикла: либерализация системы планирования первоначально приводит к увеличению капиталовложений в производство и к росту экономики, но сопровождается возрастающей потерей эффективности (с точкизрения планирующих органов), что заставляет планирующие органы ограничивать объемы основного капитала, предоставляемого государственным предприятиям, что, в свою очередь, приводит к уменьшению капиталовложений и к снижению роста. Когда же власти пытаются ужесточить плановую дисциплину, первоначально происходит увеличение капиталовложений, рост экономики и эффективности (с точки зрения планирующих органов), но эта тенденция, со временем, начинает развиваться в обратном направлении (по мере того, как ситуация изменяется от изображенной на рисунке 7 к изображенной на рисунке 6).

После этого возникает новый цикл, который начинается с ослабления режима планирования в попытке восстановить темпы роста, пусть даже и за счет более низкой эффективности капиталовложений. В послевоенной истории не только Советского Союза, но и ряда его восточноевропейских союзников можно проследить несколько таких циклов.


Рисунок 7. Потолок объема основного капитала: X — объем основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; I — капиталовложения в производство; q — объем основного капитала, отвлекаемый в параллельную экономику; у — объем выпуска конечной продукции; рХ — линия планирования; f(I) — функция производства; XL — нижний предел основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами; XU — верхний предел основного капитала, предоставляемого государственному предприятию планирующими органами.


Однако по мере повторения таких циклов в рамках плановой экономики происходят некоторые необратимые перемены. Когда либерализация режима планирования оказывается успешной, довольны все, и планирующие органы и государственные предприятия, так как она приводит к росту как официально выпускаемой продукции, так и к росту объема основного капитала, который можно использовать во второй экономике. В противоположность этому, когда власти прибегают к жесткому принуждению для осуществления строгого режима планирования, это встречает яростный отпор со стороны государственных предприятий, полезность которых терпит ущерб. А так как государственные предприятия (и параллельная экономика в целом) выходят из каждого периода «либерализации» с возросшим богатством за счет накопления полученной в параллельной экономике прибыли, то их относительная мощь постоянно увеличивается, что все больше и больше затрудняет для планирующих органов «закручивание гаек» в следующем периоде.

Крах

Анализ поведения производителя в условиях плановой экономики подтверждает сделанный ранее вывод о том, что после смерти Сталина и отмены непрекращающегося террора промышленная организация плановой экономики постоянно развивалась в сторону усиления позиций государственных предприятий (и параллельной экономики, с которой они оказались связаны) и, соответственно, в сторону ослабления силы планирующих органов. Последний цикл перемежающихся периодов «закручивания гаек» и либерализации в Советском Союзе произошел в 1980-е годы после смерти Генерального Секретаря Брежнева. Кампания, нацеленная на восстановление «дисциплины» и борьбу с коррупцией внутри страны, так же как и политика возобновления конфронтации с Западом, проводилась при генсеках Андропове и Черненко. Многие коррумпированные государственные чиновники и политики лишились своих мест. К отчаянной попытке побороть «бездельничанье» управленческого персонала и рабочих была привлечена милиция, которая должна была наказывать людей, проводивших рабочее время в кинотеатрах, банях и очередях. Однако одряхлевшая власть (символом дряхлости стала смерть двух генеральных секретарей в течение двух лет) была уже настолько ограничена в своих возможностях, что эта попытка не имела практического эффекта. Система была обречена, и симптомы близкого конца были очевидны для всех. Государственные предприятия и параллельная экономика эффективно нейтрализовали все неблагоприятные воздействия, которым они подвергались в те годы, и развернули внушительное контрнаступление, когда к власти пришел новый, молодой Генеральный Секретарь Горбачев.

Реформы Горбачева пошли гораздо дальше, чем реформы, проводившиеся всеми его предшественниками. Особенно пагубным с точки зрения перспектив выживания плановой экономики стал закон 1987-го года о малых предприятиях (так называемых кооперативах), который с успехом легализовал мелкие частные фирмы. Предполагалось, что эти фирмы станут дополнением к неповоротливой системе государственной розничной торговли и услуг и приведут к повышению уровня потребления, и в какой-то степени эти ожидания оправдались. Однако гораздо большее употребление (или злоупотребление) кооперативы нашли в государственных предприятиях. Менеджерам государственных предприятий не понадобилось много времени, чтобы понять, что создание веера малых предприятий под эгидой государственного предприятия предоставляет отличную возможность направлять ресурсы, предоставляемые государством, равно как и денежные поступления, в параллельную экономику. Так, например, когда деньги находились на счете государственного предприятия, их было нелегко использовать для осуществления частных целей руководства предприятия. Но как только государственным предприятиям разрешили использовать эти деньги для оплаты услуг (часто фиктивных), оказываемых малыми предприятиями (часто подставными фирмами), руководство предприятий получило возможность класть деньги в свой карман или в карман своих друзей. Малые предприятия открывались и закрывались и вновь открывались под другим названием, оказываясь таким образом почти полностью вне контроля со стороны государственных органов власти.

У консерваторов, находившихся в оппозиции к Горбачеву, было гораздо более трезвое понимание того, куда ведет перестройка, а именно к решительному сдвигу экономической власти от планирующих органов к параллельной экономике, но повернуть ход событий было уже поздно. Во времена Сталина формальная власть (положение на иерархической лестнице) служила источником неформальной власти. В последние годы существования Советского Союза неформальная власть во все возрастающей степени становилась источником формальной власти. Конфликт интересов между планирующими органами и государственными предприятиями, поддержанными структурами параллельной экономики, привел к открытому противостоянию в августе 1991 года, которое завершилось окончательным поражением коммунистических властей и полной победой параллельной экономики88.

Часть вторая Cпонтанный переход: инсайдерские рынки и проблемы экономической эффективности

Глава 4 Институциональная непрерывность и «Вашингтонский консенсус» 89

Большинство экономистов... рисуют картину идеальной экономической системы, а затем, сравнивая ее с тем, что они видят вокруг себя (или полагают, что видят), дают рецепты того, что необходимо сделать для достижения этого идеала, не особо задумываясь над тем, как это осуществить. Анализ проводится с величайшей изобретательностью, но он висит в воздухе.

(Рональд Коуз. Фирма, рынок и закон)
Выбор метода анализа

В первой части книги мы показали, что крах плановой экономики и общественной системы в бывшем Советском Союзе в значительной степени был вызван внутренней логикой его развития. В существенной своей части этот крах стал результатом глубоких противоречий в системе стимулов, противоречий, которые особенно обострились на поздних этапах существования социалистической системы, свидетельством чему стал рост и укрепление могущества параллельной экономики. Из нашего предыдущего анализа естественным образом вытекает вывод, что реформа, исходившая из того, что переход к рыночной экономике начинается как бы «с чистого листа», не могла быть эффективной. Для того чтобы наполнить реформы смыслом, они с самого начала разработки и осуществления должны были быть направлены на замену институтов реально существовавшей параллельной экономики, которые не только пережили крушение коммунизма, но и предстали впоследствии почти бесспорными правителями посткоммунистической экономики. В третьей части книги мы представим некоторые элементы возможного проекта реформ с учетом указанной реальности.

Однако понимание всего этого не было широко распространено среди российских реформаторов и среди их западных советников в то время, и даже сейчас, через семь лет «перехода к рыночной экономике» оно еще не принято большинством поборников «переходной экономики». Вместо того чтобы сделать своим приоритетом институциональные преобразования, реформаторы пошли по пути немедленных внешне радикальных изменений («шоковая терапия»), сформулированных в виде известных Вашингтонских пакетов согласованных комплексных программ. Базовые элементы этих программ иногда обозначаются в сокращенном виде как СЛП (стабилизация, либерализация, приватизация) (см., например, [59, с. 242]). В настоящей главе мы обсудим как теоретически, так и с фактической точки зрения воздействие политики СЛП на переходный процесс, учитывая, что ее практическая реализация попала в полную зависимость от институциональной непрерывности, то есть от фактических прав собственности и рыночной структуры, унаследованных от параллельных структур бывшей плановой экономики. В последующих главах мы более направленно рассмотрим проблемы, связанные с вопросами стимулов производителей и роли групп давления.

Формальная отмена плановой экономики в России и начало политики СЛП, вне всякого сомнения, повлекли за собой разительные, во всяком случае, внешние изменения. В своем раннем обзоре результатов российской программы реформ Стэнли Фишер отмечает как ее положительные, так и отрицательные стороны: «К положительным сторонам относится успешное начало приватизации, быстрый рост сектора розничной торговли, действие и расширение обменного валютного рынка. К отрицательным сторонам можно отнести высокие темпы роста инфляции, лишь частичную либерализацию цен, которая не находит продолжения, а также то, что внешняя торговля остается в значительной степени регулируемой... положение с бюджетом остается неясным, как неясным остается разграничение полномочий между различными уровнями финансовых органов. Положения, регулирующие внешние инвестиции, являются, в лучшем случае, запутанными...» [45, с. 8]. Со времени написания этого доклада в вопросах, упомянутых Фишером, достигнут заметный прогресс: более половины ранее государственных предприятий в российской промышленности были приватизированы, что вместе с новыми частными предприятиями позволило увеличить долю частного сектора в ВНП страны до более чем 60 %. Инфляция была снижена (по крайне мере временно) до уровня однозначных чисел, и, что важнее всего, российские потребители во все большей степени получали разнообразие потребительских возможностей, к которым у них никогда не было доступа при коммунистическом режиме. С другой стороны, страна столкнулась с резким спадом промышленного производства, который уничтожил около 60 % добывающего и обрабатывающего секторов, существовавших до начала реформ, а также с высоким и продолжающим расти уровнем безработицы, со стремительным ростом неравенства в распределении доходов, с вырвавшейся на свободу мафией и, в относительно недавнее время, с финансовым крахом, вынудившим правительство объявить дефолт по своим долговым обязательствам и практически парализовавшим банковскую систему.

Однако самая большая проблема, возникающая, когда политику СЛП пытаются оценивать по принципу «что сделано и что не сделано», состоит в том, что теряется из виду самое главное. Примечательно, что некоторые из самых горячих западных сторонников СЛП не так давно выразили растущее понимание ограничений, внутренне присущих такой политике. Так, в апреле 1998 года исполнительный директор МВФ М. Камдессю и заместитель министра финансов США Л. Саммерс выразили озабоченность на ежегодной конференции Американо-российского делового совета в Вашингтоне не столько темпами инфляции или дефицитом государственного бюджета, сколько главным направлением, в котором движется Россия. Радио «Свобода» привело цитату из выступления Саммерса, в котором он сказал, что «Москва должна начать искать ответы на главные вопросы о том, какой капитализм она хочет построить», а также, что «не может быть худшей новости из России, чем та, что спустя годы усилий освободиться от одной мертвой экономической модели она находится на грани внедрения другой сомнительной модели».

Несостоятельность аргументации, основанной на доводах за и против СЛП, может быть проиллюстрирована на примере следующего парадокса: общеизвестным фактом в экономической теории является то, что параллельная экономика, или черный рынок, возникает как продукт сильно регулируемой экономики. Можно по-разному оценивать скорость процесса дерегулирования после начала реформ, но нельзя отрицать, что Россия в настоящее время имеет меньшую, а не большую степень регулирования экономической активности по сравнению с временами плановой экономики. В действительности с достаточной долей уверенности можно утверждать, что российская экономика относится к самым «свободным» экономикам в мире, если не с точки формального институционального регулирования, то с точки практического осуществления. Свобода предпринимательской деятельности и свободное ценообразование теоретически должны были привести к слиянию официального и черного рынков. Вместо этого масштабы и влияние параллельной экономики за годы переходного периода неизмеримо возросли.

Если исходить из традиционного подхода к реформированию плановой экономики, как процессу, развивающемуся «сверху», этот парадокс не имеет объяснения. В то же время подход, предлагаемый нами в данной главе и учитывающий институциональную непрерывность, то есть устойчивость раз сформировавшихся институциональных форм, может быть успешно использован для выработки гораздо более адекватного понимания природы переходного процесса, необходимого для разработки реалистической политики преобразований, которая представлена в третьей части книги. В практическом смысле наш метод позволит увидеть тесную связь между состоянием плановой экономики в бывшем Советском Союзе к концу его существования и современным переходным положением, а в теоретическом смысле этот метод сводит воедино методы анализа, которые должны применяться при рассмотрении настолько отличных друг от друга экономик, как экономики России и Китая.

Предлагаемое нами альтернативное видение рассматривает события последних лет не как начало принципиально нового этапа в развитии российской экономики, а лишь как свидетельство окончания одной из стадий трансформации российской плановой экономики — перехода не к рынку, а к «постплановой» стадии развития [115]. Если Россия отныне все же двинется в сторону обычной рыночной экономики, то, на наш взгляд, этот процесс повлечет за собой необходимость начала совершенно новой стадии, а не простое продолжение существующих тенденций. Главный вопрос для любой теории в том, насколько она полезна для понимания реальной действительности, поэтому мы рассмотрим здесь с приведенной точки зрения наиболее значительные характерные черты текущей российской экономики.

Некоторые микроэкономические результаты макроэкономической стабилизации и открытости экономики

Рассмотрим более подробно то, как политика стабилизации, либерализации и приватизации повлияла на реальное положение в российской экономике90. Главная идея, стоящая за подходом в рамках СЛП заманчиво проста. Во-первых, либерализация цен и высвобождение экономической деятельности должны были сбалансировать рынки за счет установления равновесия между предложением и спросом и за счет отмены произвольного распределения ресурсов, неизбежного при государственном контроле над производством и распределением.

В то же время установление баланса между предложением и спросом путем гибких цен — это лишь первый шаг. Приватизация была призвана привязать прибыли и убытки компаний к стимулам для увеличения производства товаров и услуг, на которые существовал большой неудовлетворенный спрос, и сокращения производства, на которое не существовало реального спроса потребителей. Со временем, согласно существовавшим тогда надеждам, это должно было привести к структурным изменениям в промышленности и привести объемы промышленного производства в соответствие с рыночным спросом. Макроэкономическая стабилизация, как часть общей политики, была призвана дополнить политику приватизации. В частности, были надежды на то, что установление жестких бюджетных ограничений для правительства и строгого потолка для увеличения денежной массы Центральным банком России приведет к ужесточению финансовой дисциплины для предприятий и сократит возможности для погони за доходами рентно-дотационного характера. Столкнувшись со строгими бюджетными ограничениями и свободными ценами, частные фирмы должны были естественным образом изменить структуру своих инвестиций и производства для удовлетворения предпочтений потребителей. Это должно было в итоге привести к эффективному распределению ресурсов.

На самом деле, в СЛП присутствовал и четвертый элемент, состоявший в том, чтобы сделать экономику открытой (таким образом, весь этот подход в целом лучше охарактеризовать как СЛПО). Этот элемент должен был содействовать достижению целей реформ двумя путями, а именно: облегчить для рынков задачу нахождения равновесных цен (установив в России структуру относительных цен, преобладающих в рыночных экономиках) и оказать давление на российских производителей со стороны иностранных конкурентов.

Сегодня результаты реализации политики СЛП (или СЛПО), как уже указывалось, в лучшем случае можно назвать половинчатыми. Начнем с перечисления тех элементов СЛПО, которые действительно оказались плодотворными. Во-первых, освобождение цен действительно сбалансировало спрос и предложение. Хотя уже отошли в прошлое пятилетние и годовые планы, товары и услуги свободно продаются и покупаются на рынке, и дефицит основных поставок (по сравнению с эффективным спросом) преодолен. В особенности на рынке потребительских товаров и услуг это привело к значительному увеличению благосостояния потребителей. Хотя многие товары и услуги в ограниченном количестве всегда имелись на черном рынке, а уровень жизни значительной части населения очевидно снизился в результате резкого падения реальных доходов, затраты на поиск товаров и/или стояние в очередях значительно уменьшились, а возможности потребительского выбора, безусловно, необычайно возросли. Возможно, правда, что наиболее существенным фактором, обусловившим возможность роста потребительского выбора, была не столько либерализация цен сама по себе, сколько ее сочетание с открытием экономики и выключение России из гонки вооружений. Громадные природные ресурсы страны после распада Советской империи были высвобождены для обмена на западные потребительские товары. Поучительно заметить, что, хотя в большинстве анализов, сравнивающих Россию и Китай, говорится о стремительно развивающейся китайской экономике и о российской экономике, переживающей период спада, это китайские торговцы приезжают продавать свои товары на рынках пораженных депрессией городов на восточных окраинах России (граничащих с Китаем), а не наоборот. (Российские торговцы отправляются в Китай для закупки товаров и тоже продают их в России.) Для экономиста скрытый смысл этого явления очевиден: эффективный спрос в России выше, и он поддерживается за счет экспорта минеральных и иных ресурсов91.

Программа макроэкономической стабилизации также имела некоторый видимый эффект, во всяком случае с 1996 года по первую половину 1998 года включительно. Прямые субсидии правительства (или Центрального банка) государственным предприятиям были отменены, и правительство прилагало усилия для того, чтобы контролировать свой бюджетный дефицит и увеличение денежной массы. Правда и то, что большинство менеджеров государственных предприятий (как приватизированных, так еще и не приватизированных) поняли, что они уже не могут рассчитывать на помощь правительства для преодоления любых трудностей, с которыми может столкнуться их фирма. Без сомнения, гораздо больше внимания уделяется стоимости получаемых поставок и их качеству (что часто приводит к тому, что фирмы, желающие быть конкурентоспособными, переключаются на импортные поставки и отказываются от отечественных продуктов). Гораздо больше понимания среди менеджеров находит то, что реализация продукта почти так же важна, как и его производство, — мысль, которая была абсолютно чужда для государственных предприятий всего лишь несколько лет назад.

Однако всего этого недостаточно, чтобы обеспечить успех СЛПО в коренном изменении распределения ресурсов и структуры российской экономики, а также для решительного подъема уровня жизни большинства населения выше дореформенного, даже если иметь в виду перспективу на будущее. Обратимся к некоторым негативным аспектам, которые проявились за годы переходного периода, и начнем с некоторых микроэкономических побочных эффектов либерализации, макроэкономической стабилизации и открытости экономики, оставив в стороне результаты программы приватизации для отдельного обсуждения.

Наиважнейшей проблемой в так называемом либеральном макроэкономическом подходе к реформированию российской экономики, на наш взгляд, является отсутствие какого бы то ни было механизма, который бы гарантировал, что система свободных цен, улучшение макроэкономических индикаторов, более строгие бюджетные ограничения для фирм и правительства будут действительно трансформироваться в реальные структурные изменения в российской экономике. СЛПО не привело (и, как мы сейчас покажем, не могло привести) к изменениям в структуре промышленности, необходимым для удовлетворения рыночного спроса. Промышленный спад оказался повсеместным (упала даже добыча полезных ископаемых, хотя и не до такой степени, как промышленное производство), а вовсе не структурным. Частично это явилось результатом недооценки ограниченных возможностей использования производственных мощностей, связанного с переориентацией неэффективных и ориентированных на производство вооружений отраслей промышленности92. Для того чтобы преодолеть эти ограничения, были необходимы крупные инвестиции в модернизацию оборудования, однако эти инвестиции не поступили, и не ожидаются. В 1995 году российские эксперты подсчитали, что только для поддержания существующего производственного аппарата необходимо было вложить по меньшей мере 140 триллионов (неденоминированных) рублей промышленных инвестиций, в то время как реальная сумма инвестиций натот год составила менее 100 триллионов рублей. В 1996 году инвестиции резко снизились (на 18 %), а в 1997 году, несмотря на объявленный рост промышленного производства на 1,9 % (впервые с 1991 года), инвестиции упали еще на 6 %. Спад стал еще сильнее в 1998 году. Нехватка производственного оборудования с течением времени станет важным фактором, препятствующим возрождению промышленности в российской экономике93.

Если внимательно взглянуть на новые стимулы, порожденные либерализацией, то нельзя не заметить, что они являются лишь слабым отголоском надежд сторонников традиционного подхода, что прежде всего объясняется уже не раз упомянутым влиянием фактора институциональной непрерывности. Суть проблемы в том, что корни переходной экономики уходят в плановую экономику, а та была неспособна создать предпосылки для формирования конкурентных рынков. Государственные предприятия представляли собой монополистические образования, стремящиеся к получению ренты и (или) дотаций из бюджета как в официальном производстве, так и в пространстве параллельной экономики, окружающем каждое из них. Таким образом, либерализация цен и дерегулирование экономики не высвободили конкурентные силы. Вместо этого такие политические шаги освободили укоренившиеся фрагментированные монополии от всякого контроля над их деятельностью. Хотя в определенном смысле устранение такого контроля привело к положительному развитию (например, к прекращению разбазаривания ресурсов на гонку вооружений и на потенциально катастрофические тоталитарные проекты вроде поворота течения сибирских рек с севера на юг), неконтролируемые всепроникающие монополии не составляют основы, необходимой для успешного перехода к обычной рыночной экономике.

В свою очередь, программа макроэкономической стабилизации в сложившихся обстоятельствах на самом деле тормозила переход к рыночной экономике в ряде важных аспектов.

На рисунке 8 показана динамика прибылей и убытков, а также доля бартерных сделок в российской промышленности в период с 1992 по 1997 год. Обращает на себя внимание тот факт, что доля убыточных фирм возросла примерно с 7 % в 1992 году до почти 50 % в 1997 году. Эти показатели, конечно, включают и приватизированные фирмы. Эти фирмы не получают никаких субсидий от правительства. Вместо этого они просто накапливают задолженности по налогам и платежам. В следующей главе мы более подробно обсудим эту модифицированную форму погони за ренто-дотационными доходами, которая продолжает процветать, несмотря на якобы строгие бюджетные ограничения.


Рисунок 8. Прибыли, убытки и бартерные сделки в добывающей и обрабатывающей промышленности, 1992 — 1997 гг. (Источник: расчеты авторов, основанные на данных «Российского статистического ежегодника» (1997) и обзорах «Российского экономического барометра».)


Возможно, еще более тревожным с точки зрения перехода к рыночной экономике является бурный рост доли бартерных сделок. В обзорах «Российского экономического барометра» приводится цифра 6 % на 1992 год — первый год переходного периода, в то время как на первую половину 1997 года доля бартерных сделок составляет уже 41 %. В то же время эти числа, скорее всего, занижены, и вот почему: обзоры РЭБ задают вопрос только о прямых бартерных сделках, то есть о сделках типа «я тебе даю автомобиль, а ты снабжаешь меня электричеством в течение месяца». Такие сделки не просто исключают деньги как средство обмена, они проводятся даже без посредства векселей, долговых обязательств или иных посреднических средств обмена. Существуют и другие типы сделок, которые также проводятся без использования денег в качестве средства обмена, но в которых обращаются векселя, выданные фирмами. Существует вероятность, что большинство респондентов РЭБ не включают такие сделки в свою концепцию «бартера», так как такие векселя иногда могут быть предъявлены к оплате, хотя и с дисконтом от 40 до 70 % в зависимости от эмитента. С экономической точки зрения такие сделки не относятся к подлинному денежному обмену, и если бы в статистику был включен этот «квазибартер», то доля неденежных расчетов могла бы возрасти до 70 — 80 %, как показывают наши исследования на местах. Таким образом, ответом хозяйствующих субъектов на меры по макроэкономической стабилизации и уменьшение государственных субсидий стал просто переход на альтернативные средства обмена. Следует ли в таком случае рассматривать стабилизацию как шаг вперед в направлении перехода к рыночной экономике или как шаг в сторону от нее? Макроэкономическая стабилизация конечно важна, но что это за рыночная экономика, в которой большая часть сделок выпадает из товарно-денежных отношений?!

Тот факт, что происходит что-то в корне неладное, может быть обоснован даже при беглом взгляде на некоторые макроэкономические данные. Так, например, соотношение денежной массы и номинального ВНП в России (коэффициент Маршалла) в настоящее время составляет около 12 % против 70 — 100 % в наиболее развитых индустриальных странах. Интервью с менеджерами предприятий показывают, что они устанавливают цены при бартерных и полубартерных сделках на 30 — 40 % выше цен на те же товары и услуги при расчетах «живыми» деньгами. Это дает нам возможность сделать хотя бы частичную оценку издержек, связанных с «макроэкономической стабилизацией», сводящейся к политике «денежного голода»: от 20 до 25 % стоимости промышленного производства просто «выбрасывается на ветер» (эта цифра получается, если разницу в ценах между денежными и безденежными сделками, которая должна более или менее отражать разницу в издержках между этими двумя типами сделок, умножить на долю бартера и квазибартера). Задолженность поставщикам, аккумулированная фирмами, превышает 12 % годового ВНП, а задолженность по уплате налогов составляет более 6 % годового ВНП, не говоря уже о задолженности по выплате заработной платы. (См. рисунок 9.)


Рисунок 9. Ежеквартальная задолженность, представленная в виде доли ВНП, 1993 — 1997 гг. (в процентах). (Источник: расчеты авторов, основанные на официальных данных, представленных Госкомстатом, Российским статистическим агентством.)


Интересно отметить, что задолженность по выплатам банковских кредитов гораздо ниже (около 1 % ВНП), и это просто отражает тот факт, что банки воздерживались от предоставления кредитов промышленным предприятиям еще даже до финансового краха осени 1998 года. (Более 97 % выданных банковских кредитов в России были краткосрочными, в основном на три месяца, для финансирования импортно-экспортных операций, а также оптовых и розничных торговых сделок.) Даже если мы отвлечемся от задолженности, накопленной фирмами друг перед другом, и сосредоточимся только на задолженности по платежам, причитающимся другим секторам экономики (задолженности по уплате налогов, задолженности по выплате заработной платы и задолженности по выплате банковских кредитов), то она составила более 60 % денежной массы в 1997 году. Таким образом, снижение темпов инфляции, которое в стандартном случае, рассматриваемом в учебниках, должно положительно отражаться на совокупном спросе за счет увеличения реальной ценности денежной массы (реальный эффект баланса) в России имеет гораздо меньшее положительное влияние, если имеет его вообще, потому что оно одновременно с реальной ценностью денег также увеличивает и реальную стоимость долгов, накопленных предприятиями, снижая их эффективный спрос.

Иногда приводится довод в пользу того, что сведения о прибылях и убытках, представляемые российскими фирмами, в значительной степени фальсифицированы и что даже по некоторым бартерным сделкам расчеты на самом деле производятся «черной» наличностью или путем платежей в иностранной валюте. Вполне возможно, что так оно и есть, хотя подсчитать, насколько существен этот фактор в количественном выражении, не представляется возможным. Важнее, однако, то, что это нисколько не меняет наших выводов, так как очевидно, что прибыли, накопленные подобным образом, вне зависимости от их величины, могут быть «инвестированы» во все что угодно, от автомобиля «Мерседес» до недвижимости на Кипре, но только не в реструктуризацию российской промышленности.

Открытие экономики в определенной степени по ряду параметров также отрицательно сказалось на перспективах успешного перехода к жизнеспособной рыночной экономике. Во-первых, резкое освобождение внешней торговли нанесло тяжелый удар по российским производителям из-за массового притока импортных товаров и резкого возрастания цен на ресурсы в силу конкуренции с внешним спросом. Этот шок был усугублен отрицательным воздействием крушения системы государственных заказов и заказов из бывших советских республик и стран СЭВ. На рисунке 10 показаны изменения относительных цен в различных секторах российской промышленности с 1990 года.

Из представленных данных следует, что рост цен на энергию оказался в два-четыре раза выше роста цен на промышленные товары. Более того, положительное активное сальдо торгового баланса, полученное за счет экспорта ресурсов, а также щедрая международная помощь привели к значительному повышению реального обменного курса (рисунок 11). Резкий, чтобы не сказать катастрофический характер, который приняли эти в общем и целом необходимые изменения в структуре цен, подорвали все стимулы к преобразованиям и к тому, чтобы приступить к выпуску конкурентоспособных товаров, которые могли быть у менеджеров российских предприятий, поскольку ситуация оказалась просто безнадежной для большинства из них, не оставлявшей никаких шансов на выживание94.

Ценовая конкурентоспособность российской промышленности была уничтожена, причем промышленность не получила ни единого шанса даже приступить к реконструкции.

Таким образом, основная проблема в подходе СЛПО состоит в том, что эта политика дала некоторые положительные результаты лишь для минимального слоя российской экономики, ориентированной главным образом на внешнюю торговлю и потребительский спрос в больших городах. Остальная часть экономики по-прежнему управляется в условиях институциональной структуры, характерной для состояния краха плановой экономики. Это является прямым следствием зависимости от институционального пути.

Возможность глубоких и серьезных кризисов вследствие зависимости от институционального пути нашла свое подтверждение в правительственном финансовом кризисе 1998 года и в крахе банковской системы, а также в падении доходов от экспорта нефти. Ущерб, нанесенный этими событиями шаткой российской «стабилизации», подчеркивает тот факт, что за семь лет перехода к рыночной экономике не было создано новых источников внутреннего роста. Российская экономика почти целиком зависит от экспорта минерального сырья и от притока государственных и частных денежных средств с Запада, которые, однако, не вкладываются в восстановление российской промышленности, а по большей части используются на текущее потребление и на финансирование правительственных расходов95.


Рисунок 10. Рост цен производителей по отраслям промышленности, 1990 — 1995 гг. (1990 = 1). (Источник: Расчеты авторов, основанные на данных «Российского статистического ежегодника» (1997).)


Рисунок 11. Оценка реального обменного курса рубля, 1991 —1997 гг. (Источник: расчеты авторов, основанные на данных «Российского статистического ежегодника» (1997) и официальных бюллетеней Центрального банка России.)


Экономики стран Юго-Восточной Азии пошатнулись после более десяти лет очень быстрого индустриального роста и несмотря на накопленные большие резервы иностранной валюты. Российская экономика с начала переходного периода не пережила никакого существенного роста и не преуспела в каком-то значительном накоплении резервов иностранной валюты. Если не будет сделан решительный поворот в сторону роста в обрабатывающей промышленности, страна будет продолжать движение к экономической пропасти и возможным социальным и политическим волнениям. «Достижения» политики макроэкономической стабилизации, таким образом, абсолютно иллюзорны, как можно увидеть, например, из приведенных выше данных по бартерным сделкам. В условиях институциональной непрерывности, тесной привязанности сегодняшних экономических норм и правил «игры» к тем, что существовали в условиях тоталитарной экономики, инфляция не лечится путем контроля денежной массы макроэкономическими средствами, — она просто принимает другие формы.

Основные черты параллельной экономики

Рассмотрим более подробно существо проблем, которые возникают при попытке претворить в жизнь стандартную парадигму СЛПО в условиях экономики, исторически обусловленные институциональные параметры которой отличаются от институтов «нормальной» рыночной экономики. Кеннет Эрроу описал изменения последних лет в бывших социалистических странах как «революцию, которая впоследствии будет сравниваться с развитием капитализма из системы феодальных отношений». Он также отмечал, что указанное развитие капитализма потребовало столетий и что «ему помогал своего рода симбиоз феодальных лордов и купцов, обосновавшихся в городах» [9, с. 1]. Как мы неоднократно подчеркивали, одной из самых заметных черт изменений, происходящих в России в последние годы, являются сложные отношения симбиоза номенклатуры («лорды плановой экономики») и дельцов из параллельной экономики. Плановая и «теневая» (параллельная) экономика вовсе не антиподы — параллельная экономика «существовала рядом с официальной экономикой, но относилась к той же системе» [73, с. 42]. Крах социалистической системы и распад Советского Союза просто привели форму власти в соответствие с уже более или менее сложившимся ее содержанием (власть номенклатуры среднего звена)96.

Отмеченный выше симбиоз (между экономической и часто политической властью и «параллельными структурами») представляет собой основную системную черту современной экономики переходного периода. Мы можем даже пойти дальше и сказать, что этот симбиоз (включая зависимость, часто имеющую криминальный характер) сам является сегодня основополагающим «институтом» современной российской экономики. Соответственно, избавиться от него — это очень непростая задача.

Учитывая, что корни институтов параллельной экономики могут быть прослежены в плановой экономике бывшего Советского Союза, начнем анализ ситуации переходного периода с краткого обобщенного перечисления наиболее ярких черт параллельной экономики, которые она приобрела ближе к концу тоталитарной экономической и политической системы.

Параллельная экономика в бывшем Советском Союзе внешне имела много общего с рыночной экономикой. В частности, она была полностью свободна от вмешательства государства (за исключением необходимости подкупа или запугивания правительственных чиновников). Параллельная экономика даже была намного «свободнее», нежели любая традиционная экономика в развитом мире. Цены устанавливались свободно, и все хозяйственные субъекты в той экономике действовали строго в соответствии с принципом максимизации прибыли. В то же время, несмотря на то что параллельная экономика содействовала исправлению некоторых неэффективных черт официальной экономики, она сама по себе являлась источником гораздо большего числа неэффективностей, некоторые из которых являлись не менее серьезными, нежели те, которые она была призвана исправить.

Первая такая неэффективность связана с отсутствием конституционных соглашений, юридически определяющих право на собственность и обеспечивающих его соблюдение. Как мы уже видели, в официальной экономике бывшего Советского Союза право на собственность было очень строго обозначено, а его соблюдение — обеспечено. В параллельной же экономике каждый субъект вынужден самостоятельно защищать свое право на собственность и, более того, при этом не быть обнаруженным властями. Эта задача могла быть выполнена только при условии содержания дорогостоящей команды, следившей за принудительным соблюдением права на собственность, либо если защитой «собственника» за деньги занималась мафиозная группировка. Естественно, даже чисто экономические издержки такой защиты прав собственности (не говоря уже о вероятных последствиях в виде человеческих страданий и жизней) были гораздо выше, чем в конституционном государстве или даже в социалистическом государстве.

Состояние непрерывного антагонизма между различными «мини-государствами», возникавшими вокруг очагов параллельной экономики в их симбиозе с государственными предприятиями и номенклатурой, приводило и приводит к огромным общественным издержкам, неслыханным не только в развитых рыночных экономиках, но даже и в (нормально функционирующем) иерархическом государстве. Несмотря на то, что для описания ситуации, возникшей в результате в «экономике переходного периода», было создано много терминов, сами россияне предпочитают употреблять слово «беспредел». «Беспредел» означает ничем не ограниченное пренебрежительное, эгоистичное поведение. Если проводить параллели, он сродни гоббсовскому понятию мира в состоянии полной анархии и распада власти, где «каждый против каждого», а жизнь «одинока, бедна, отвратительна, жестока и коротка» [56, с. 96].

Второй причиной неэффективности, которая связана с первой, является высокий уровень сегментации рынка. Поскольку ранее в параллельной экономике необходимо было постоянно скрывать свою деятельность от диктатора, эти изначально заданные институциональные параметры предопределили ее функционирование на сильно сегментированном рынке и после краха диктатуры. Хотя ценообразование в параллельной экономике зависит от предложения и спроса (как это всегда и было, даже при плановой экономике), сегментация рынка приводит к огромному разбросу цен и отсутствию какой-либо реальной кодификации «правил игры». В каждом сегменте параллельной экономики строго ограничено количество участников, и поток товаров, капитала, рабочей силы и информации замыкается сам на себя. Результатом этого является ситуация, при которой обмен и прочие операции, которые вовлекали бы не один, а различные сегменты параллельного рынка, так высоки, что невозможно, например, достичь оптимальных масштабов производства с точки зрения простой экономической эффективности (см. следующую главу, где этот аргумент изложен в виде формальной модели). Эффективность плановой экономики страдала от чрезмерного количества слишком крупных производств (как мы уже видели, это было продиктовано необходимостью экономить на издержках экономического планирования). Эффективность параллельной экономики страдает от противоположной крайности. В частности, система, основанная на параллельной экономике не менее враждебна конкуренции, чем плановая система, о чем свидетельствуют трудности, сопряженные с созданием нового бизнеса, где преодоление бюрократических препон является, пожалуй, еще не самым трудным. Еще одним свидетельством тому могут служить широко известные огромные различия в ценах на одни и те же товары в соседних регионах. Например, в декабре 1994 года розничная цена бензина в соседних областях Центральной России колебалась от 33 тыс. рублей в Москве и Твери до 51 тыс. рублей в Ярославле. Группировки, контролировавшие бензиновый бизнес на своей территории, всячески препятствовали выравниванию цен.

В-третьих, параллельная экономика по своей природе ориентирована только на самую краткосрочную максимизацию прибыли. Это объясняется и ее культурными корнями (наиважнейшей чертой которых является «беспредел»), и естественным отсутствием диверсификации рынка, позволяющей контролировать риски. Если принять во внимание, что для успешного перехода к рыночной экономике необходимо радикально обновить промышленный потенциал, — в частности, произвести замену старого оборудования, переделать производственные линии, предназначенные для выпуска военной или иной продукции, в которой нуждалось свергнутое коммунистическое руководство, но которая не нужна частным потребителям, — становится очевидно, что параллельная экономика не в состоянии предоставить ни необходимого долгосрочного развития, ни мотивации для такого переустройства. Эти соображения сыграют важную роль в следующей главе при описании модели поведения производителя в переходный период.

В-четвертых, стремление мафии, управляющей параллельной экономикой, извлекать прибыль в кратчайшие сроки, имеет еще одну особенность: мафия склонна отдавать предпочтение деятельности, приносящей быстрый доход и непосредственно не связанной с производством, она не собирается развивать долгосрочный производственный потенциал фирм в своем сегменте рынка. Это, в частности, особенно негативно сказывается на сферах применения человеческого капитала: вместо продуктивной работы над извлечением прибыли из организации производственного процесса, наиболее талантливые люди становятся сомнительными дельцами, так как эта сфера деятельности оказывается намного выгоднее — смотри [78].

И наконец, параллельная экономика, каждый из сегментов которой связан с определенной частью государственного аппарата, имеет следствием огромные социальные издержки в плане «структурной организации коррупции». Речь идет о следующем отличии нынешней системы от, скажем, социалистической тоталитарной системы. При тоталитарной системе правила продвижения вверх по карьерной лестнице и привилегии и материальные блага, сопутствовавшие такому продвижению, были четко определены и всем хорошо известны. Разумеется, иногда возможно было дать высокому чиновнику взятку, но даже в таких случаях существовали достаточно строго соблюдавшиеся неофициальные правила, нарушения которых «наказывались партийной бюрократией, а потому случались нечасто» [95, с. 605]. Короче говоря, система, даже когда она допускала некоторый уровень коррупции, была в своей основе однородной и имела четкие внутренние связи, что позволяло свести к минимуму потери «эффективности» ее функционирования (эффективности в широком смысле, включающей в себя общепризнанные нормы того, сколько «можно брать»).

Эта более или менее организованная система коррупции нарушается, когда власть переходит в руки параллельной экономики. Каждый из ее сегментов начинает действовать по своим правилам, но поскольку экономика пронизана множеством взаимных связей, отсутствие координации приводит к еще большим общественным издержкам, чем всем понятная система иерархической коррупции: «различные министерства, учреждения и органы местного самоуправления независимо друг от друга устанавливают собственные размеры взяток, стараясь максимизировать собственные доходы и не учитывая влияние, которое их действия оказывают на действия других взяточников» [95, с. 605], нанося тем самым наибольший ущерб экономической эффективности. Данная ситуация имеет сходство с известным результатом из теории организации промышленного производства: единая монополия на производство товаров или услуг, потребление которых взаимосвязано, является меньшим злом по сравнению с множеством мелких монополий на каждый отдельный вид товаров (услуг). «Независимая структура игнорирует эффект повышения требуемых от нее размеров взяток для получения дополнительных разрешений... действуя независимо друг от друга, две структуры фактически мешают и друг другу, а также и частным покупателям таких разрешений» [95, с. 606]. Проблема в российских условиях еще больше осложняется тем, что доступ в «бизнес» взятковымогательства (в отличие от цивилизованного бизнеса) практически открыт и ничем не ограничен.

Российская приватизация

Вышеописанные черты параллельной экономики сформировали и продолжают формировать характер «перехода к рыночной экономике». В этом смысле вовсе не удивительно, что новыми возможностями, которые были предоставлены подходом СЛПО, в полной мере воспользовались «институциональные структуры» этой экономики. Это особенно справедливо в отношении программы приватизации, которую одно время превозносили как одну из наиболее успешных среди переходных экономик97.

Так называемая «ваучерная приватизация» 1993 года, несмотря на то, что ее широко разрекламированные цели предполагали «народную приватизацию», на самом деле была сведена к передаче бывшего государственного имущества в собственность инсайдеров98. Однако понятие инсайдеров-собственников не всегда четко определено. В соответствии с программой приватизации, принятой в России, большая часть имущества была формально «коллективизирована», то есть была передана в собственность трудовых коллективов. Тем не менее рядовые работники в большинстве случаев не имели права голоса при управлении собственностью и часто даже не получали своей скудной заработной платы в течение многих месяцев. Было бы более справедливо считать таких работников аутсайдерами, нежели инсайдерами, по крайней мере в отношении собственности, в то время как многие члены групп влияния, формально не работающие в фирме, должны рассматриваться как инсайдеры, вне зависимости от официального места работы.

Критерием, который мы предлагаем для разграничения понятий инсайдеров и аутсайдеров в контексте переходного периода в России, является не официальное место работы, а методы, которые используются для получения дохода от конкретного государственного предприятия. Этот критерий позволяет понять, что многие из тех, кого мы определяем как собственников-инсайдеров (а часто и самые влиятельные из них), формально не принадлежат к фирме. Например, они могут быть представителями главных поставщиков или лидерами финансово-промышленных групп (подробнее об этом — в главе 7). К ним же могут быть отнесены чиновники региональной и местной администрации, а также часто и члены криминальных группировок. Общая особенность всех фактических инсайдеров, а также действующего руководства самого предприятия (директора, его заместителей и начальников важнейших отделов и/или цехов) — в том, что они извлекают прибыль, пользуясь своим правом контроля, а не вследствие получения дивидендов или повышения рыночной стоимости фирмы. Главными источниками дохода для инсайдеров (в нашей интерпретации) являются незаконное присвоение средств предприятия (например, присвоение прибыли от продаж на параллельном рынке) и поиск возможностей для извлечения ренты.

Иначе говоря, для того чтобы правильно сформулировать суть отношений собственности в переходной экономике России, под инсайдерами надо понимать людей, в чьих руках сосредоточен бесспорный контроль за деятельностью конкретного предприятия в сфере параллельной экономики и которые получают от этой деятельности бесспорную прибыль. Данное определение инсайдеров сыграет ключевую роль в формировании нашей модели поведения производителя в переходный период, о чем пойдет речь в двух следующих главах и, кроме того, в наших конкретных предложениях по изменению курса экономической политики, приведенных в третьей части. В частности, из нашего определения явствует, что проблема передачи прав собственности от «неэффективных» инсайдеров более способным (предположительно) к эффективному руководству аутсайдерам не так проста, как ее иногда преподносят. Например, два автора книги, превозносивших программу российской приватизации в первой половине 1990-х годов, впоследствииизменили свою позицию и в статье 1996 года признали, что результаты до сего времени «противоречат мнению, что поощрение частной собственности без внесения изменений в человеческий капитал благоприятствует реструктуризации» [11, с. 781]. Их новая точка зрения сводится к тому, что «удержание контроля старыми руководителями являет собой проблему для реструктуризации» и что «необходимо было уделять больше внимания смене руководства, чем надзору акционеров за существующими руководителями... Дальнейшие реформы должны облегчить уход старого руководства (с выплатой больших компенсаций), а также его насильственное увольнение путем стимулирования борьбы других акционеров за обладание компанией с использованием голосования по доверенностям, банкротств и других механизмов агрессивного корпоративного контроля. Если бы приватизация разрабатывалась «с нуля», этим стратегиям следовало бы уделить больше внимания, чем это имело место фактически» (там же, с. 789). Хотя этот взгляд, без сомнения, является шагом вперед по сравнению с мнениями, высказанными теми же авторами ранее, ухода руководства и прочих форм замены действующих (формальных) инсайдеров явно недостаточно. Если принять более широкое определение инсайдеров, предложенное выше, станет ясно, что «стимулирование борьбы других акционеров за обладание компанией путем голосования по доверенностям, банкротств и другие механизмы агрессивного корпоративного контроля», не подкрепленные прочими мерами институционального реформирования (которые мы предлагаем в части III), могут в действительности еще больше усилить проматывание доходов, увеличить степень незаконного присвоения средств предприятия и усугубить, а не улучшить положение дел с эффективностью99.

В итоге осуществление плохо продуманного плана приватизации привело только к возникновению еще одной, потенциально очень серьезной, институциональной проблемы (ухода огромной части хозяйственной деятельности полностью «в тень»), что еще более усложнило и без того чрезвычайно сложную задачу реструктуризации российской промышленности. Именно вследствие этого, а не только потому, что российская приватизация не смогла принести немедленных результатов в повышении эффективности, мы считаем ее одной из самых показательных неудач за всю историю экономических реформ. «Лжеприватизация» породила «лжекапитализм», ново-старые институциональные структуры, которые сейчас, вероятно, уже крайне сложно будет устранить. После формального завершения широкомасштабной программы приватизации в 1994 году, правительство в рамках мер по продолжению процесса стало даже еще больше ориентироваться в своих практических шагах на крупнейшие группы давления, включающие в себя коммерческие банки, которые ранее поддерживала номенклатура, и конгломераты бывших государственных предприятий (подробнее об этом в главе 7).

Экономическая мотивация инсайдеров и вопрос контроля над менеджментом

Если следовать нашему определению собственников-инсайдеров, нисколько не удивительно, что их поведение почти полностью независимо от юридической формы предприятия. В главе 5 мы приводим некоторые факты, доказывающие, что юридическая форма собственности на предприятие в России никак не влияет на его функционирование. Как достаточно осторожно замечают Аукуционек, Иванова и Журавская [10], «различия между приватизированными и государственными предприятиями не всегда очевидны» (с. 5)100. И государственные, и приватизированные предприятия в настоящее время обладают большой степенью независимости при принятии экономических решении, распределении до-ходов и т.д., что подтверждают наши беседы со многими руководителями обеих групп предприятий. Фактически те, кто управлял государственными предприятиями, не могли четко сказать, какое значение для них имеет этот статус, и утверждали, что они не получают денег из бюджета и не платят в него ничего, кроме обычных налогов. Кроме того, государство никак не контролирует назначение на должность руководящего состава и не вмешивается в ценовую политику, в то время как многие частные предприятия в отраслях, где в какой-то мере существует контроль над ценами, должны при принятии решений о поставках и ценах считаться с центральными и местными органами власти.

Теоретически необходимость эффективного контроля за менеджментом корпораций (чтобы в больших фирмах, которые не могут находиться в собственности одного человека, не могло происходить хищений средств, извлечения личных доходов в ущерб предприятию и иных действий, приводящих к убыткам владельцев акций) хорошо известна. В разных общественных системах этот контроль осуществляется по-разному. Например, при коммунистической системе надзор за руководством предприятий осуществлялся посредством административного контроля со стороны партии и правительственного аппарата, а также посредством полицейского государства. При рыночной экономике функции контроля за действиями наемного менеджмента выполняет в основном безличный механизм конкурентных рынков капитала и рабочей силы, а также в некоторых странах (например, в Японии) банки, которые не только дают ссуды нефинансовым корпорациям, но и являются крупными совладельцами таких корпораций [7]. Даже в таких странах, как Южная Корея, система финансово-промышленных групп осуществляет определенный надзор за руководством предприятий, хотя и весьма неэффективный, как продемонстрировал кризис 1997 года.

В России переходного периода не действует ни один из перечисленных выше механизмов, и созданию таких механизмов, как было отмечено, не уделялось никакого внимания при разработке программы приватизации. Самый тревожный фактор в институциональной неразберихе, порожденной программой приватизации, — это то, что фактические собственники-инсайдеры при осуществлении контроля над приватизированными фирмами полагаются не столько на правовую систему, сколько на структуры параллельной экономики (в том числе на коррумпированных правительственных чиновников и явных членов криминальных групп). Немногие оставшиеся контролеры-аутсайдеры (бывший руководящий персонал, который в настоящее время управляет посткоммунистическим государством или слился с организованной преступностью) весьма широко пользуются своими возможностями принуждения, как это было и на поздних стадиях плановой экономики, — берут (или вымогают) взятки, не контролируя при этом ни эффективности, ни честности инсайдеров. Соответственно, нам представляется, что предложения реформ, исходящие из того, что коренное улучшение ситуации может быть достигнуто путем привлечения сторонних акционеров или банков [7], не могут быть действенными применительно к сфере, где доминирует параллельная экономика101. Могут потребоваться другие, более кардинальные меры экономической мотивации для устранения корней проблемы (см. главу 10).

Таким образом, в определенном смысле формальное право собственности в современной российской экономике не имеет значения. Однако оно важно совсем в другом смысле. Особая форма фактического права собственности инсайдеров, которая возникла на поздних стадиях плановой экономики, вне зависимости от того, оформлена ли она в виде законной частной собственности или нет, ведет к искажению экономической мотивации в масштабах, неслыханных в истории рыночной экономики.

Понятие права на частную собственность практически теряет смысл, если это право должным образом не ограничено законом, контрактами и социальными нормами. Парадокс здесь только кажущийся. Так же как формы предметов можно наблюдать в пространстве только потому, что они ограничены другими предметами, право собственности определяется его границами. Парадокс «права на частную собственность» в приватизированных фирмах России состоит в том, что в настоящее время различные группы инсайдеров (как они определены выше) наделены этим правом в гораздо большей степени, чем в любой развитой экономике, основанной на частной собственности. Однако именно по этой причине невозможно установить какие-либо долгосрочные устойчивые правила игры для взаимодействия этих обособленных групп, каждая из которых построила для своих членов нечто вроде мини-тоталитарной экономики. Их неформальное право на собственность в пределах сфер их влияния практически не ограничено никакими нормами — ни юридическими, ни общественными, ни моральными, — но именно поэтому оно почти никак не защищено за пределами этих сфер, поскольку вступает в противоречие со столь же неограниченным «правом на частную собственность» конкурирующих групп. Неудивительно, что в такой ситуации «приватизация» не породила новых стимулов для повышения прибыльности бывших государственных предприятий. При том что параллельная экономика все еще является главным видом деятельности (а во многих случаях — единственно возможным), сегментированные рынки, очень ограниченный во времени горизонт планирования и другие вышеописанные черты этой экономики вынуждают группы инсайдеров пользоваться своим фактическим правом на собственность большей частью с целью отвлечения прибыли с постгосударственных предприятий и привлечения ее в собственный небольшой частный бизнес. Приватизированными фирмами продолжают управлять их руководители, структуры параллельной экономики и бюрократы среднего звена, как это и происходило в последние годы плановой экономики. У рядовых работников и у большинства номинальных акционеров очень мало информации и нет права голоса, позволяющего влиять на процесс управления фирмой (за очень редким исключением).

Получить конкретные данные, дающие представление о масштабах незаконной деятельности, конечно же, очень непросто. Тем не менее кое-что об этих масштабах можно себе представить с помощью косвенных данных. Например, фантастический рост количества предприятий «малого бизнеса». Такие предприятия практически не существовали при более строгих правилах плановой экономики. Однако к 1991 году было зарегистрировано уже 268 тыс. таких фирм, а к концу 1996 года их количество возросло до более чем 1,5 млн. И хотя это число, может быть, невелико по международным стандартам (например, в Японии количество мелких и средних предприятий составляет почти 6,5 млн), ни для кого не секрет, что большинство этих фирм было организовано руководителями крупных постгосударственных предприятий, в основном чтобы прикрыть отвлечение ресурсов и наличности для частных целей руководителей и бывших номенклатурщиков. Таким образом, значительная часть российской рабочей силы задействована в фирмах, главным образом ведущих деятельность по извлечению рентного дохода и непосредственно не связанную с производством, как это определено у Бхагвати [25]. Также существуют признаки того, что официальная занятость — лишь верхушка айсберга102.

Усилия российского правительства, нацеленные на достижение макроэкономической стабилизации, которые, по существу, не пошли далее отказов платить деньги даже по собственным обязательствам, на самом деле помогли на микроэкономическом уровне углубить институциональную неразрешенность вопроса господства параллельной экономики. При отсутствии доступа к рынкам капитала и под строгим контролем структур параллельной экономики за большинством аспектов экономической деятельности новый эффективный приток инвестиционных средств невозможен без значительной помощи со стороны правительства. Это не означает, что правительство должно снова само заняться инвестиционной деятельностью, но это означает, что оно должно проводить политику (в том числе политику по ссудам) по поддержке малого бизнеса в производственной сфере и, самое меньшее, установить сотрудникам правоохранительных органов достаточно высокую заработную плату, чтобы сами они не становились частью структур принуждения в параллельной экономике. Все это в настоящее время отрицается путем акцентирования внимания на «макроэкономической стабилизации» и направления усилий на снижение инфляции, когда не делается различий между средствами, выделяемыми для поддержки убыточных государственных предприятий, и средствами для организации нового бизнеса и увеличения объемов производства103. Фактически правительство само загнало себя в порочный круг: неограниченное господство инсайдеров подрывает налоговые поступления, а в ответ правительство вынуждено прибегать к частным переговорам с главными неплательщиками налогов, отходя от провозглашаемой цели установления принципа законности.

Некоторые предварительные выводы

Институциональная непрерывность (иными словами, доминирующее влияние институтов «параллельной экономики», сохранившееся и усилившееся после краха плановой экономики) серьезно подорвала ожидавшийся эффект подхода СЛП, выявляя его неустранимые недостатки, которые можно было предвидеть. Главный недостаток заключался в том, что не было уделено внимания важнейшим чертам экономической мотивации поведения хозяйствующих субъектов в условиях господства параллельной экономики. До тех порпока эти вопросы не будут существенным образом приняты во внимание, «переход к рыночной экономике» будет, вероятно, идти столь же несогласованно на сильно сегментированном рынке. Хотя ценообразование в различных сегментах параллельной экономики подчинено законам спроса и предложения, это не приводит к эффективному распределению ресурсов. Когда происходит развал диктаторского социалистического государства, ему на смену немедленно не приходит, да и не может прийти конституционное и рыночно ориентированное государство. Структуры, унаследованные от социалистического государства, разрываются сегментированными коалициями параллельной экономики, а формальное право на собственность (в отличие от фактического права на собственность, укорененного в параллельной экономике) становится весьма уязвимым и незащищенным. При таком социальном устройстве вряд ли можно ожидать какого-либо устойчивого экономического роста. В то время как экономический рост в социалистическом государстве является далеким от оптимального, постсоциалистическая (посттоталитарная) экономика не растет вовсе. Фактически, как свидетельствует опыт экономик переходного периода, а также многих стран третьего мира, существует реальная возможность, что новая система может погрузиться в полный хаос. Государство слабо, потому что, кроме повсеместной коррупции, нет действующего экономического механизма, и эта слабость еще более уничтожает стимулы к любого рода экономической активности, за исключением поиска способов извлечения рентной прибыли и коррупции. Посттоталитарное государство очевидным образом движется по порочному кругу, единственным выходом из которого является принятие конституционных мер, которые должны обеспечить защиту частной собственности, стимулировать конкурентные рынки и уничтожить структуры параллельной экономики. Не стоит и говорить, что осуществление этой задачи требует намного большего, чем просто стратегии СЛП.

Поскольку переходный процесс в России развивался согласно сценарию, который мы описали под названием «подход СЛПО», защита «частной собственности», защита контрактов и обеспечение их исполнения перешло под юрисдикцию частных групп, выполняющих эти функции путем физического принуждения, и организованной преступностивместе с системой взяток, предлагаемых органам милицейского контроля и другим чиновникам, в том числе прокурорам и судьям. Такая подмена необходимого институционального механизма усугубляет экономическую неэффективность (по причине необходимости поддерживать секретность и невозможности применения широкомасштабной экономики), ненадежность (вследствие постоянной борьбы за сферы влияния) и разрушительно влияет на конкуренцию.

Мы не отрицаем важности проведения разумной макроэкономической политики и открытости российской экономики для ускорения реформ. Однако, если эти меры не будут дополнены значимыми политическими реформами и институциональными изменениями, основанными на понимании экономической мотивации поведения хозяйствующих субъектов в условиях переходного процесса, почти нет надежды на успешный переход к нормальной рыночной экономике. Этой теме посвящена часть III.

Глава 5 Поведение производителя в условиях переходного периода

Если институциональная система делает перераспределение дохода (пиратство) самым предпочитаемым (наиболее прибыльным) видом хозяйственной деятельности, то мы можем ожидать развития события, весьма отличного... от того, которое воспоследовало бы в результате... экономической мотивации, увеличивающей эффективность производства. Стимулы, встроенные в институциональную основу, играют решающую роль в формировании тех навыков и знаний, которые дают отдачу.

(Дуглас Порт. Институты, институциональные перемены и экономическая деятельность)
Вводные замечания

Как было показано в предыдущей главе, параллельная экономика продолжает процветать в России, несмотря на либерализацию официальной экономики страны. Невозможно (и безответственно) как с теоретической, так и с практической точки зрения игнорировать это явление как «временные трудности» на в общем-то правильном пути реформ. Приверженцы традиционных воззрений отмахиваются от очень серьезных проблем в производственной сфере, которые испытывает переходная экономика, и в целом рассматривают продолжающийся процесс экономической агонии как «созидательное разрушение», в ходе которого экономика постепенно придет к решению проблемы рыночного спроса и эффективности.

Логика нашего анализа, который будет раскрыт далее натеоретической модели, построенной в этой и следующей главах, показывает, что продолжающееся разрушение далеко не «созидательно». Достаточно тревожным выводом из этой логики является то, что в будущем Россию ожидают очень трудные времена. Теоретический анализ, предпринятый нами в последующих двух главах, сосредоточен на вопросе экономической мотивации производителя в условиях переходной экономики в России. Сформулировав основные характерные черты этой мотивации, мы сможем в заключительной части книги сделать некоторые предложения в отношении политики, которая могла бы остановить разрушительный процесс, пока он не зашел слишком далеко.

Логическим исходным пунктом для нашего анализа является модель поведения производителя на поздних стадиях плановой экономики, представленная в главах 2 и 3. Задача состоит в том, чтобы представить то, что можно описать как микроосновы переходной экономики, тем самым создав основу для обсуждения групп влияния и олигархической власти, а также схем стимулов для положительного переходного плана, который обсуждается в части III.

Одним из ключевых вопросов для нашего анализа является идентификация проблем, проистекающих из существующей ныне структуры собственности крупных бывших государственных предприятий, — в нашей терминологии постгосударственных предприятий, — которые по нынешнее время определяют лицо российской экономики (см. предыдущую главу, где обсуждаются результаты приватизационной программы).

Вслед за Гроссманом и Хартом [51] мы определяем собственность как «возможность осуществлять контроль» над активами, а это подразумевает то, что «владелец актива сохраняет остаточные права контроля над этим активом, то есть право контролировать все аспекты, которые не были исчерпывающе отчуждены по контракту» (с. 695). Или, как в дальнейшем было конкретизировано Хартом и Муром [52], владение активом означает «право отчуждения других лиц от использования данного актива» (с. 1121).

Как мы указывали в предыдущей главе, собственность, определяемая как возможность осуществления контроля над активами в переходной российской экономике, в настоящее время несомненно находится в руках инсайдеров, то есть, по нашему определению, любых лиц (вне зависимости от того, являются ли они формально работниками постгосударственного предприятия или нет), имеющих доступ не только к доходам от официальных продаж, но и к возможности участия в злоупотреблениях, поисках источников дотационных доходов и в другой деятельности, осуществляемой в рамках параллельной экономики. В условиях прочных институциональных тупиков, препятствующих немедленной передаче прав собственности аутсайдерам (не просто формальной, а действительной), мы вправе построить модель, основанную на стимулах, которыми руководствуются нынешние инсайдеры, являющиеся собственниками де-факто104. Подобная исходная точка позволяет нам с нетрадиционного угла зрения взглянуть на главный вопрос: что мешает постгосударственным предприятиям перейти к обычному рыночному поведению, которое предусматривалось традиционным подходом к переходному периоду? Безусловно, полный ответ на этот вопрос должен включать различные факторы, находящиеся за пределами рассмотрения в настоящей главе, такие, например, как макроэкономическую среду, степень открытости экономики и, что самое важное, промышленную структуру. Тем не менее основной довод можно сформулировать следующим образом.

Начнем с того, что тот самый главный вопрос часто формулируется в изначально неправильной форме, что приводит к заведомо неверному ответу. Вопрос часто формулируют следующим образом: что препятствует руководству бывших государственных предприятий принять в качестве мотивировки своей деятельности стремление к максимизации прибыли? Именно вокруг и около этого вопроса пытаются затем найти ответ, объясняя отсутствие такого стремления, например, инерцией, недостаточным пониманием основных принципов рыночной экономики, слабой защищенностью прав собственности, укоренившейся практикой поиска рентно-дотационных доходов и так далее. Несомненно, это важные факторы. Однако, на наш взгляд, фундаментальная причина является иной. В частности, не составляет труда научить бывших «красных директоров» тому, что понимается под рынком, под прибылью и так далее. В основе подлинных микрооснов переходной экономики лежит не создание стимулов владельцам-инсайдерам для поиска прибыли (этого, видимо, можно было бы добиться за счет либерализации цен и приватизации), но создание стимулов для отказа от поиска прибыли от деятельности (злоупотреблений) в параллельной экономике и перехода к поиску прибыли на конкурентных рынках.

Модель, представленная нами в главе 3, ясно демонстрирует, что поиск прибыли в параллельной экономике с целью максимизации частной выгоды состоял из усилий приобрести как можно больше производительных ресурсов (средств производства), предоставляемых государством (планирующими органами) (дотационные доходы), а также сохранить эти средства производства (отказ от инвестирования в официальное производство) и перенаправить их в параллельную экономику (злоупотребления). Подобное поведение государственных предприятий на поздних стадиях плановой экономики в известной мере можно интерпретировать как видоизмененную форму поведения, направленного на максимизацию прибыли, но не на официальном рынке готовой продукции, а на рынке перепродажи производственных ресурсов. В этой главе мы обсудим последствия продолжения такого поведения на стадии перехода к рыночной экономике, а в следующей главе обсудим проблему перехода на конкурентные рынки. В частности, в следующей главе мы увидим, что одна из основных причин сохранения изжившей себя старой системы лежит в институциональной непрерывности развития и, более конкретно в данном случае, в ценности, которую приобретает возможность отложить инвестиционное решение на более поздний срок в условиях сильной неопределенности (этот эффект известен в литературе как ценность возможности, опциона)105.

Модель злоупотреблений

Рассмотрим постгосударственное предприятие, преобразованное в акционерное общество и действующее в условиях переходной экономики. У постгосударственного предприятия имеется определенный основной капитал старого советского типа, унаследованный от плановой экономики. В нашей модели амортизационные отчисления включены в затраты на выпуск официальной продукции, так что величина основного капитала старого типа, назовем ее X, которым владеет постгосударственное предприятие, остается неизменной во времени106. Запишем производственную функцию нашего предприятия по выпуску продукции официального назначения в виде следующего уравнения:

y = f(I), f'(I)>0, f''(I)<0 (5.1)

для приемлемого диапазона I, где у является количеством конечной продукции, а I представляет инвестирование капитала (для данных величин других ресурсов, особенно занятой рабочей силы). Очевидно, что I ≤ X.

Среда, в которой функционирует данная базовая модель, характеризуется отсутствием рынков капитала и страхования рисков. Позднее мы обсудим возможность привлечения некоторых денежных средств у внешних инвесторов. Постгосударственное предприятие не получает субсидий, и мы не рассматриваем в данном случае извлечение рентно-дотационных доходов (их мы также обсудим позднее). Таким образом, постгосударственное предприятие в нашей базовой модели начинает свою деятельность при фиксированной величине капитала и в условиях жесткого бюджетного ограничения.

Тем не менее для де-факто владельцев постгосударственного предприятия (руководства предприятия и экономических субъектов, окружающих его) по-прежнему сохраняется возможность отвлечь часть основного капитала в параллельную экономику, точно так же, как они делали это в условиях плановой экономики. Более того, учитывая, что от планирующих органов нет никакого плана выпуска продукции для постгосударственного предприятия и что до настоящего времени не существует закона, защищающего права акционеров, подобное отвлечение капитала совсем необязательно является экономическим преступлением. Тем не менее мы классифицируем здесь такие действия как злоупотребление, исходя из того, что они считались бы таковыми в условиях нормальной рыночной экономики, и из того, каковыми они на самом деле считаются и в российском случае, хотя бы уже потому, что связаны с уклонением от уплаты налогов. Если выгода, извлекаемая инсайдерами с каждого рубля, заработанного путем злоупотреблений, может быть прямо выражена в денежном отношении, то доходы, получаемые инсайдерами от злоупотреблений, могут быть выражены следующим образом:

р(Х-1) ≡ pq, (5.2)

где q снова является величиной ресурсов, отвлекаемых на параллельный рынок, а р является ценой, по которой капитал (старого типа) обращается в параллельной экономике (цена официально выпускаемой продукции у повсюду принимается равной 1, то есть у используется в качестве масштаба цен)107.

Мы также исходим из того, что операции, проводимые в параллельной экономике, влекут за собой определенные расходы. Их следует понимать как расходы на осуществление сделок, включая выплаты мафиозным группам, которые контролируют данный конкретный сегмент параллельной экономики (или расходы на содержание собственной группы силовой охраны постгосударственного предприятия), подкуп государственных должностных лиц, учреждение различных подставных фирм и открытие «туннельных» счетов и т.д.108 В базовой модели мы определяем эти расходы как c(q), где c'(q)> 0 и c"(q)>0. Проблема, с которой сталкиваются владельцы-инсайдеры постгосударственных предприятий, таким образом, может быть сформулирована следующим образом:

max π(1 — t)[f(I) — C] + pq — c(q), I+q = X и f(I) ≥ С. (5.3)

С отражает постоянные затраты на поддержание деятельности предприятия. Как упоминалось выше, эти затраты включают отчисления на амортизацию. Даже в отсутствие любого регулирования, владельцы-инсайдеры вынуждены нести затраты на поддержание в рабочем состоянии и хотя бы частичное обновление оборудования, если они хотят и в будущем пользоваться благами, которые они получают в качестве фактических собственников предприятия109. Другие элементы С включают затраты на электричество, газ, воду, уплату налогов, выплату заработной платы рабочим, которые не являются членами команды инсайдеров, вовлеченных в злоупотребления, и т.п. Таким образом, мы исходим в своей базовой модели из того, что для инсайдеров не является приемлемым (или возможным) вариант ободрать постгосударственное предприятие до нитки за ночь и сбежать с выручкой. Если владельцы-инсайдеры хотят сохранить контроль над предприятием и продолжать получать доходы от нелегальной (теневой) деятельности на протяжении какого-то периода времени, постоянные затраты С должны покрываться в течение всего этого периода. Так как в данной базовой модели мы не учитываем стремление к получению рентно-дотационных доходов, постоянные затраты должны покрываться за счет продаж официальной продукции, что объясняет нижний предел, наложенный в приведенных выше формулах на I110. π ≤ 1 являетсясоотношением, в котором чистая прибыль от продажи продукции официального производства постгосударственного предприятия распределяется между инсайдерами, контролирующими его, a t !!! 1 является ставкой налогообложения.

Необходимые (и достаточные в нашей простой модели) условия для максимизации (5.3) могут быть выражены следующим образом:



где µ1 и µ2 являются множителями Лагранжа, связанными с двумя ограничениями задачи на максимизацию (5.3). Представим на мгновение, что второе ограничение не является эффективным при оптимальном выборе (то есть, µ2= 0). Тогда из (5.4) мы получаем:



Уравнение (5.5) выражает условие оптимального распределения основного капитала старого типа между выпуском официальной продукции и злоупотреблениями. Графически условие, подразумеваемое уравнением (5.5), представлено на рисунке 12.

Длина горизонтальной оси на рисунке 12 соответствует всей величине основного капитала (старого типа), которым владеет постгосударственное предприятие (X). Эта величина делится между I* и q* в соответствии с условием, определенным уравнением (5.5) (абсолютное значение наклона касательной линии к f(I) равно абсолютному значению наклона касательной линии к [pq c(q)]/π(1 — t) в оптимальной точке). На распределение влияют форма производственной функции, цена основного капитала в параллельной экономике, стоимость осуществления сделок в параллельной экономике и доля инсайдеров в прибылях, полученных от продажи продукции, а также налоговая ставка.

Более конкретно предельные свойства оптимального распределения могут быть получены полным дифференцированием уравнения (5.5). Производя дифференцирование и учитывая, что dI + dq = 0 в силу бюджетного ограничения, после преобразования мы получаем:



что подразумевает



Рисунок 12. Дихотомия в поведении постгосударственных предприятий: I — капиталовложения; q — величина основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику; у — объем конечной продукции; С — затраты (постоянные) на ведение официальной деятельности; с (q) — затраты на ведение деятельности на параллельном рынке; f(I) — функция производства; pq — доходы от параллельного рынка; π — доля инсайдеров в официальных доходах; t — ставка налогообложения.



и



Таким образом, рост р или t, равно как и уменьшение π будут увеличивать степень злоупотреблений и уменьшать величину основного капитала, инвестируемого в производство официальной продукции. Интересно также отметить, что по причине того, что деятельность на параллельном рынке трудно наблюдать извне, у стороннего наблюдателя может возникнуть впечатление, что на предприятии существуют значительные избыточные мощности (равные всей длине горизонтального отрезка q* на рисунке 12) и что «красные директора» не понимают, что минимизация затрат является основой рыночной экономики.

Наша модель показывает, что прежде чем спешить с подобного рода выводами, необходимо внимательнее присмотреться к постгосударственному предприятию, чтобы определить, имеем ли мы дело с непредумышленной неэффективностью, проистекающей от незнания основополагающих принципов рыночной экономики, или внешняя видимость неэффективности просто служит ширмой, за которой скрываются злоупотребления. Мы вернемся к этой проблеме в следующей главе, где рассмотрим вопрос об инвестиционных решениях, необходимых для перехода на выпуск продукции для конкурентных рынков.

Существует еще один случай, который следует рассмотреть, случай, при котором второй ограничитель в максимизационной задаче (5.3) является эффективным в точке максимума. В этом случае I* просто вычисляется из этого ограничения, и мы получаем:

I* = IС = f-1(С) (5.9)

а вместо уравнения (5.5) мы получаем:

f'(Ic)<[p-c'(q)]/π(1 — t) (5.5а)

Очевидно, что в данном случае незначительные изменения в форме f или с или в параметрах р, t и π не влияют на распределение основного капитала между выпуском официальной продукции и злоупотреблениями. Мы можем полагать, что условие (5.9) в особой степени относится к большим постгосударственным предприятиям, которые несут большие постоянные затраты на социальную инфраструктуру (жилищное хозяйство, медицинское обслуживание и дома отдыха для сотрудников). Для таких больших постгосударственных предприятий увеличение доли прибыли инсайдеров и/или уменьшение ставки налогообложения не воздействует на масштабы их официальной деятельности, но просто увеличивает долю основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику.

Еще раз о параллельной экономике: некоторые вариации на тему базовой модели

Наша модель распада плановой экономики (глава 3) описала процесс, в ходе которого коммунистические власти в попытке сдержать рост издержек планирования перешли от установления конкретных технологических плановых заданий для государственных предприятий к «планированию от достигнутого уровня» и смягчили жесткую систему контроля. В результате этой реформы государственные предприятия получили возможность аккумулировать собственные экономические ресурсы и стали средоточием для разрозненных «окрестностей» (сегментов параллельной экономики), окружавших их (см. главу 2). Рассмотрим более подробно природу сегментации параллельной экономики с несколько модифицированной функцией затрат по сравнению с описанной выше. А именно мы преобразуем функцию затрат с (q) из нашей базовой модели в форму ступенчатой функции:

c(q) = с* для q ∈ [0,qb] и c(q) = с* + М для q > qb, (5.10)

где qb является некоторой положительной шкалой измерения масштаба злоупотреблений, а М является «большим» числом в смысле, который будет точно определен ниже.

Данный тип функции затрат удобен для формального представления ситуации, при которой параллельная экономика, унаследованная от прежнего режима, состоит из различных сегментов. Объем основного капитала qb, отвлекаемого из официального производства, следует истолковывать как максимальную величину q, которая может «утечь» через непосредственных «соседей» данного постгосударственного предприятия111. Постоянные затраты с* включают затраты на создание собственной сети продаж, выплаты мафиозной группе, осуществляющей защиту «прав собственности» инсайдеров, и так далее. На практике мы можем исходить из того, что для большинства постгосударственных предприятий эти затраты уже были осуществлены в процессе распада плановой экономики (см. обсуждение вопроса об «окрестностях» в главе 2). Однако если постгосударственное предприятие желает распространить сферу своей нелегальной хозяйственной деятельности на другой сегмент («окрестность», окружающую другое постгосударственное предприятие), ему придется не только заплатить новую плату с «за вход» (расширить свою собственную сеть продаж и мафиозную группу), но и подкупить мафиозную группировку, осуществляющую контроль над данным сегментом, чтобы она перестала осуществлять покровительство конкурирующему предприятию. Последняя из указанных затрат будет настолько велика, насколько велика общая сумма доходов, извлекаемых конкурирующим предприятием из собственной нелегальной деятельности (злоупотреблений) p'qb', где р' является ценой основного капитала конкурирующего постгосударственного предприятия, которым оно распоряжается в своем сегменте параллельной экономики, a qb' отражает масштабы злоупотреблений. Именно это особенно повышает стоимость компонента М в затратах на расширение деятельности за пределы qb.

Нет сомнения в том, что порой за контроль над тем или иным сегментом параллельной экономики идут яростные сражения. Войны между мафиозными группами, о которыхмного пишут и в российской, и в западной прессе, ведутся в основном именно по этой причине. Важно то, что эти войны очень дорогостоящи, и в реальной жизни, где не все участники «полностью рациональны» с точки зрения экономиста, приводят к ожесточенным схваткам и потерям человеческих жизней. С теоретической точки зрения мы можем просто предположить, что в большинстве случаев эти затраты слишком велики, чтобы оправдать их расширением злоупотреблений за пределы «естественной границы», определенной сегментацией, унаследованной от плановой экономики. Таким образом, мы получаем сегментацию параллельной экономики, почти полностью лишенную эластичности (почти полностью лишенный эластичности размер параллельного рынка, на котором могут действовать постгосударственные предприятия). В главе 10 мы сформулируем эту мысль еще раз в виде простой, но достаточно общей модели сегментации рынка, в которой будет окончательно обоснована оправданность предположения о том, что каждое постгосударственное предприятие имеет ограничения в размерах сектора параллельной экономики, в котором оно может действовать. В данной главе мы просим читателя просто принять это наше предположение в качестве аксиоматического.

Форма ступенчатой функции предпочтительна для функции затрат также и по следующим причинам: как и предсказывалось в модели, приведенной нами в главе 2, каждое государственное предприятие распределяло основной капитал, предоставлявшийся планирующими органами, на определенное количество первичных ресурсов (например, рабочую силу), которыми оно располагало. Хотя общая величина этих первичных ресурсов была фиксированной, стимулы, особенно для рабочей силы, были иными на параллельном рынке по сравнению со стимулами в официальной экономике. В параллельной экономике рабочая сила мотивировалась мощными рыночными стимулами, тогда как в официальном производстве мотивацией служили слабые иерархические стимулы (см. Вильямсон [108] для общего обсуждения вопроса мощных и слабых стимулов). Таким образом, даже в тех случаях, когда официальное (плановое) производство и использование основного капитала в параллельной экономике подразумевало выпуск одной и той же продукции, предельный продукт основного капитала был вышев параллельной экономике за счет более высокой мотивации работников. В условиях менее жесткого режима планирования такие государственные предприятия уводили в параллельную экономику весь основной капитал, который они могли увести без риска быть замеченными, и перераспределяли рабочую силу в параллельной экономике до того уровня, когда предельный продукт капитала достигал величины предельного продукта в официальном производстве. В подобных случаях использование основного капитала в параллельной экономике оказывалось намного интенсивнее, нежели в официальной экономике. В то же время необходимость избегать разоблачения и защищать фактические имущественные права инсайдеров также требовала множества трудоемких действий, не имевших ничего общего с собственно производством. Дополнительная рабочая сила привлекалась мощными стимулами параллельной экономики и состояла из той части населения страны, которая не желала работать только на основе слабых стимулов в официальной части экономики (эти рабочие рисковали подвергнуться преследованию за отсутствие официальной работы, так что зачастую дополнительная рабочая сила в параллельной экономике нанималась из откровенно уголовного мира, что является одной из причин, по которым защита прав собственности в такой значительной мере легла на мафию).

С наступлением переходного периода у постгосударственных предприятий исчезли многие ограничения. Теперь они имели возможность перераспределять такое количество основного капитала и рабочей силы в параллельную экономику, какое только могла поглотить их «окрестность» (их конкретный сегмент параллельного рынка). Следует, однако, отметить, что свободное размещение основного капитала с целью максимизации прибыли при наличии ограничения, вызванного размером рыночного сегмента (и/или невозможностью получить заемные средства от внешних инвесторов), может оказаться социально неэффективным в силу одного фактора наличия этого ограничения и независимо ни от каких дополнительных общественных издержек. Как указывал Тал-лок [106, с. 68], предприниматель, выбирающий между различными проектами и имеющий ограниченный капитал, примет рациональное решение о максимизации процентного дохода на капитал, а не об абсолютной прибыли. Коммунистические власти в условиях плановой экономики были заняты максимизацией процентного дохода на весь основной капитал, которым они владели, что приводило к рождению слишком большого количества новых проектов и инвестициям в основной капитал по каждому из них, недостаточным для надлежащей максимизации абсолютных доходов. Подобная неэффективность плановой экономики была повторена в каждом сегменте параллельной экономики, которая столкнулась с ограничением по капиталу в «окрестностях» государственных предприятий (мы можем представить себе каждую группу инсайдеров как минипланирующий орган власти в границах их «окрестности»). В условиях переходного периода сегменты параллельной экономики по-прежнему сталкиваются с ограничениями по капиталу и в своей основной массе выбирают слишком большое количество малых проектов и недостаточно финансируют каждый из них. Это приводит к искажению в оценке первичных ресурсов (труда) в параллельной экономике, снижению уровня заработной платы по сравнению с оплатой труда на конкурентном рынке и росту рентных доходов инсайдеров — владельцев основного капитала. Ввиду этого строго сформулировать задачу максимизации прибыли в параллельной экономике в рамках базовой модели достаточно трудно. Использование ступенчатой функции позволяет нам обойти эту проблему.

Когда функция затрат на осуществление сделок принимает форму ступенчатой функции по определению (5.10) (когда параллельная экономика полностью сегментирована), а постоянные затраты с* уже понесены в прошлом, то проблема максимизации (5.3) может найти очень простое решение. Для того чтобы наиболее ясно раскрыть природу этого решения, упростим базовую модель, предположив, что владельцы-инсайдеры не получают никакой прибыли от производства и продажи официальной продукции либо по той причине, что ставка налогообложения равна 100 %, либо потому, что их доля (формальная) владения в предприятии (π в базовой модели) равна нулю112. Уберем также все постоянные затраты, связанные с официальным производством, за исключением затрат, проистекающих из необходимости поддерживать в рабочем состоянии основной капитал X.

В таких условиях масштаб злоупотреблений может ограничиваться либо размерами сегмента параллельного рынка, внутри которого действуют владельцы-инсайдеры постгосударственного предприятия, либо необходимостью предотвращать развал и старение основного капитала X (последнее соображение будет превалировать у инсайдеров с более низкими коэффициентами дисконтирования будущих доходов). Рассмотрим каждый из этих случаев.

Если емкость параллельного рынка, на котором действует постгосударственное предприятие, достаточно мала и, таким образом, сумма, остающаяся после злоупотреблений, более чем достаточна для выделения сумм на амортизацию, то использование X будет представлено в виде:

q = qb, I = X — qb, (5.11)

как показано на рисунке 13. Следует отметить, что в этом случае продолжение выпуска официальной продукции не требует решения задачи максимизации прибыли. Владельцы-инсайдеры просто никоим образом не заинтересованы в официальной деятельности постгосударственного предприятия (до тех пор, пока отчисляются суммы на амортизацию). В частности, они могут легко мириться с долгами поставщиков и с различными другими примерами неэффективности, которой они не потерпели бы, если занимались проблемой максимизации доходов от официальных продаж.

Это очевидно, если исходить из того предположения, что все такие доходы у них эффективно изымаются. Тем не менее это наблюдение дает интересное понимание подлинного поведения постгосударственных предприятий.

Например, хорошо известно, что наиболее терпимым отношением к поставщикам-должникам отличаются постгосударственные предприятия в области добычи нефти и в области энергетической промышленности в целом. Это фирмы, которые из-за своих размеров находятся у государства под особым контролем в части сбора налогов и поэтому, вероятно, обладают наименьшей свободой в использовании доходов, получаемых от продаж на внутреннем рынке. С другой стороны, возможности злоупотреблений у этих фирм (длячего используются экспортные сделки) ограничены возможностями доступа к магистральным трубопроводам. В этом случае емкость параллельного рынка в буквальном смысле ограничена диаметром трубы, и эти фирмы отвлекают на сторону столько произведенной продукции, сколько позволяет диаметр трубопроводов, и полностью не заинтересованы в официальном производстве (если только они не могут использовать его как орудие торговли с властями). Это свидетельствует в пользу утверждения, сделанного нами ранее, о том, что внешняя видимость неэффективной деятельности, которая в данном случае включает в себя не только «избыточные» мощности, но и терпимое отношение к безделью рабочих на производстве и/или к задолженностям поставщиков, может иметь очень малое отношение к «инерции» или к непониманию преимуществ снижения затрат и повышения эффективности.


Рисунок 13. Параллельный рынок ограниченного размера: I — инвестиции в основной капитал; q — величина основного капитала, отвлеченного в параллельную экономику; у — величина конечной продукции; с* — затраты на деятельность постгосударственного предприятия в своем сегменте параллельного рынка; М — дополнительные затраты на попытки действовать в другом сегменте параллельного рынка; f(I) — производственная функция; pq — доходы от параллельного рынка.


Положение становится несколько иным в тех случаях, когда емкость параллельного рынка достаточно велика и использование ее в полном объеме будет означать злоупотребления в таком масштабе, когда не может быть обеспечено поддержание в рабочем состоянии основного капитала X. Представим очень простую модель, раскрывающую сущность проблемы в этом случае.

Мы по-прежнему не будем принимать в расчет любые доходы, поступающие инсайдерам от официального производства, но постулируем отношение динамической внешней экономии между масштабом официального производства и размером основного капитала X в будущем. Говоря более обыденным языком, поддержание основного капитала в рабочем состоянии требует не только определенных ремонтно-профилактических затрат (которые мы уже включили в фиксированные издержки в нашей модели), но и немыслимо также без какого-то минимального его использования по назначению (как, например, для поддержания «в форме» автомобиля на нем требуется периодически ездить, а не только делать профилактику). Если считать, что верхний предел на шкале злоупотреблений qb не является ограничивающим фактором, то общую идею можно описать с помощью хорошо известной модели динамической оптимизации. Мы представим здесь простой пример, в котором модель включает в себя только два периода. Этот пример иллюстрирует основные принципы принятия инсайдерами оптимизационных решений в тех случаях, когда они сталкиваются с динамической внешней экономией. Модель легко обобщается на случай произвольного количества периодов.

Динамическая внешняя экономия между текущими инвестициями в официальное производство I и размером основного капитала, переходящего во второй период, обозначается D(I). В частности, Х2 = D(I)X, где Х2 означает размер основного капитала во втором периоде, а I означает величину инвестиций в официальное производство в текущем периоде. Будем исходить из того, что D(0) = 0; D(I) монотонно возрастающая, дважды непрерывно дифференцируемая и вогнутая функция от I и D(I)<1 для всех значений I, меньших или равных X. Последнее свойство означает, что никакое практически осуществимое выделение основных средств в официальное производство не может увеличить основной капитал сверх первоначально унаследованного уровня X. В рассматриваемом случае, состоящем из двух периодов, весь основной капитал X будет перемещен в параллельную экономику к концу второго периода, так что оптимизационная задача может быть сформулирована следующим образом:

max pq + βD(I)pX, при условии q + I = X, (5.12)

где β < 1 является коэффициентом дисконтирования.

Произведя подстановку из ограничения в аргумент максимизируемой функции и записав условия первого порядка, мы получаем после преобразования уравнение:

βD'(X — q)X=1, (5.13)

из которого мы можем вычислить значения q в терминах X и !!! (см. рисунок 14). Предельные свойства решения могут быть получены путем полного дифференцирования уравнения (5.13):



с неопределенным знаком.

Свойство (5.14) означает, что более высокий дисконтный коэффициент (то есть большее предпочтение будущим доходам) будет побуждать инсайдеров отвлекать меньше основного капитала в параллельную экономику и осуществлять большие затраты капитала на официальное производство с тем, чтобы предупредить его старение и развал. Что касается свойства (5.15), то его смысл состоит в том, что больший размер первоначального капитала может иметь как положительное, так и отрицательное значение для поддержания его в рабочем состоянии, в зависимости от параметров динамической внешней экономии. Таким образом, мы не можем сделать вывод о том, что уровень злоупотреблений на больших постгосударственных предприятиях будет большим, нежели на маленьких (не принимая во внимание, как мы делаем это здесь, все иные постоянные затраты, с которыми могут сталкиваться большие постгосударственные предприятия).

Обратно пропорциональная зависимость между q и β приводит к тому, что в тех случаях, когда у владельцев-инсайдеров имеются более широкие горизонты для планирования, они будут в большей степени склонны выделять средства основного капитала на официальное производство, даже если они не ограничены размером параллельного рынка, на котором могут действовать, и если им не надо нести никаких постоянных затрат в связи с продажей официальной продукции. Тем не менее эффективность и покрытие спроса на официальную продукцию их интересовать не будут, как и инсайдеров, действующих на параллельном рынке ограниченной емкости. Действительно, единственной целью выпуска официальной продукции в этом случае является поддержание в рабочем состоянии существующего основного капитала, так что об официальной продукции можно просто забыть сразу после того, как она произведена.


Рисунок 14. Влияние динамической внешней экономии на выбор решения относительно величины основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику: I — инвестиции капитала; q — величина основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику; у — величина конечной продукции; f(I) — производственная функция; β — коэффициент дисконтирования; D(I) — динамическое внешнее воздействие от решений по выпуску продукции в текущем периоде до величины основного капитала следующего периода.


Когда горизонт планирования крайне ограничен (если коэффициент β очень мал), то может оказаться, что величина X будет недостаточна для того, чтобы обеспечить равенство между сторонами уравнения (5.13). Действительно, если βD'(0)X < 1, то весь основной капитал в текущем периоде отвлекается в параллельную экономику, и инсайдеры сбегают с полученными доходами до наступления второго периода. Из уравнения (5.13) видно, что такая вероятность больше при малых значениях X, нежели при больших, так что размеры постгосударственных предприятий в данном случае имеют определяющее значение. Владельцы больших постгосударственных предприятий с меньшей долей вероятности сбегут (для того чтобы побудить их к этому, потребуется более низкий коэффициент дисконтирования), нежели владельцы маленьких предприятий.

В предыдущей главе мы отмечали, что между работой приватизированных постгосударственных предприятий и работой предприятий, формально остающихся в собственности государства, не отмечается никакой существенной разницы. Шлейфер и Вишны [96] анализируют этот парадокс в рамках стремления к получению рентно-дотационных доходов. Согласно их модели политик может извлекать политические выгоды от увеличения рабочих мест в компании, а руководство компании может получать трансферты от Министерства финансов, удовлетворяя стремление политика увеличить количество рабочих мест. Результатом их анализа является то, что «в условиях полной коррупции распределение прав контроля и прав на поток наличности между менеджерами и политиками не влияет ни на эффективность фирмы, ни на получаемые ею трансферты. Этот результат, в частности, подразумевает, что в условиях полной коррупции ни коммерциализация, ни приватизация не играют никакой роли» (с. 997). Наша модель, представленная в настоящей главе, свидетельствует о том, что качественно такие же результаты могут быть получены даже без стремления к извлечению рентно-дотационных доходов. Это, в частности, обосновывает наше утверждение, что политика стабилизации (наложение жестких бюджетных ограничений на постгосударственные предприятия) не может быть эффективна для стимулирования реструктуризации. Возможности, предоставляемые параллельной экономикой, позволяют постгосударственным предприятиям заниматься злоупотреблениями и игнорировать реструктуризацию даже в условиях жестких бюджетных ограничений и без извлечения дотационных доходов.

Стремление к получению рентно-дотационных доходов: общие замечания

Деятельность по извлечению дотационных доходов в условиях переходной экономики принимает различные формы. Здесь мы рассмотрим только основные из них, а именно: задолженности113, лоббирование для получения государственных субсидий и займов на льготных условиях, стремление получить освобождение от уплаты таможенных платежей (будь то по импортным или экспортным сделкам) и так далее.

Из указанных форм деятельности отметим задолженность как специфическую для переходного периода форму извлечения рентно-дотационных доходов и рассмотрим ее более внимательно. Деятельность по извлечению рентно-дотационных доходов в условиях переходного периода с теоретической точки зрения означает не что иное, как стремление к сохранению мягкого бюджетного ограничения [68], которое было характерно для государственных предприятий в условиях плановой экономики. В анализе в рамках этой главы успешная деятельность по извлечению рентно-дотационных доходов означает либо покрытие части постоянных затрат за счет иных источников, нежели реализация официальной продукции, либо увеличение доходов от официального производства, приходящихся на долю инсайдеров, либо, наконец, возможность увеличения основного капитала X безо всяких затрат. Рассмотрим вкратце каждый из этих случаев.

Если извлечение рентно-дотационных доходов осуществляется путем снижения постоянных затрат постгосударственного предприятия на выпуск официальной продукции С, то наш анализ показывает, что это будет приводить к увеличению масштабов злоупотреблений всякий раз, когда действует ограничение f(I) = С. В отсутствие возможности извлечения рентно-дотационных доходов основной капитал X будет распределяться в виде X = Ic + q. Уменьшение IС автоматически приводит к росту q. Это же верно в том случае, когда постоянные затраты рассматриваются как затраты на поддержание основного капитала в рабочем состоянии. Таким образом, единовременные субсидии, освобождение от пошлин на импорт или экспорт и льготные кредиты только увеличивают масштабы злоупотреблений, не оказывая никакого влияния на объемы официального производства. Это явление, называемое иногда «черной дырой» в околонаучной журналистике, получает ясное и рациональное объяснение в нашей модели. Из нашего анализа мы также можем заключить, что большие постгосударственные предприятия либо в силу наличия у них большой социальной инфраструктуры, которую необходимо поддерживать, либо даже в отсутствие такой инфраструктуры, но в силу условия (5.13) будут проводить более агрессивную политику по извлечению рентно-дотационных доходов, нежели малые, у которых либо невелики постоянные затраты, либо слишком узкий сегмент параллельного рынка, на котором может действовать небольшое предприятие. Самое важное — это то, что, когда постгосударственное предприятие запрашивает для себя единовременную субсидию или льготные кредиты «на расширение производства», истинным мотивом практически всегда является желание расширить масштаб злоупотреблений, а не стремление к увеличению объемов официальной продукции.

В тех случаях, когда стремление к получению рентно-дотационных доходов реализуется в виде успешного получения уменьшенных налоговых ставок или субсидий, размер которых зависит от объема выпуска продукции, официальное производство, по-видимому, возрастет. Однако этот рост будет меньше при наличии возможностей для злоупотреблений, нежели в отсутствие таких возможностей, что следует из выражений (5.6) и (5.8). Таким образом, подобная политика предоставления налоговых льгот и субсидий будет иметь (внешне) в России гораздо меньший стимулирующий эффект, нежели в экономиках, где отсутствуют злоупотребления (или жестко ограничены их масштабы)114.

И наконец, в том случае, когда успех в получении рент-но-дотационных доходов дает возможность увеличить X (основной капитал старого типа, капитал советской эры), из выражений (5.4) и (5.5) следует, что это обычно приводит как к увеличению масштаба злоупотреблений, так и к увеличению официального объема производства. Конкретное распределение дополнительного основного капитала между этими двумя видами деятельности будет зависеть от конкретного вида f(I) и c(q), а также от других параметров базовой модели.

Вопрос общественных издержек, проистекающих из процесса рентно-дотационных доходов, несколько неоднозначен в нашей модели, так как общая рыночная среда отличается от среды, в которой существуют конкурентные рынки. Так, например, если успешное получение рентно-дотационных доходов позволяет постгосударственному предприятию покрывать постоянные затраты за счет трансфертов, тем самым увеличивая величину основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику, и в то же время уменьшать объемы производимой официальной продукции, это не всегда означает снижение уровня благосостояния. В то же время, если мы рассмотрим то, что Таллок [105] называет динамическими затратами на извлечение дотационных доходов, можно сделать более определенные выводы.

Важнейшей частью этих динамических общественных издержек в российском контексте, помимо искажений, вносимых в выбор места работы возможностью получать взятки,предоставляемой бюрократам и политикам в погоне за рентно-дотационными доходами, является то, что «выживание российских предприятий в значительной степени зависит не от их конкурентоспособности, прибыльности, финансового положения, но, скорее, от их веса в существующей политической и социальной системе... В свою очередь, этот вес зави сит от того, что и как производит предприятие и от количества занятых на нем работников» [22, с. 10]. В результате неэффективные постгосударственные предприятия могут по-прежнему выживать и принимать участие в неэффективной деятельности в рамках параллельной экономики, не сталкиваясь с задачей реструктуризации115. Значительное отрицательное воздействие этих факторов будет более подробно рассмотрено в модели перехода, представленной в следующей главе.

По сравнению с плановой экономикой, где стремление получать рентно-дотационные доходы было также широко распространено, начало перехода к рыночной экономике в некоторых случаях привело к упрощению извлечения дотационных доходов, что, в свою очередь, уменьшило динамические общественные издержки на их получение. Так, например, в советские времена получить доступ к импортным товарам стоило больших усилий. Широко известно, что аналог такого доступа в переходный период, в частности освобождение от импортных таможенных платежей, можно получить за определенную «цену» в виде взятки, что с экономической точки зрения представляет собой просто трансфертный платеж и не влечет за собой непременно непроизводительного расходования ресурсов.

Однако во многих других случаях постгосударственные предприятия в настоящее время вынуждены затрачивать больше ресурсов на извлечение рентно-дотационных доходов, нежели раньше. Прежде всего, система задолженностей требует больших ресурсов на ее поддержание (гораздо больших, чем потребовал бы, например, просто ценовой картель), а получение льготных кредитов зачастую связано с созданием собственного банка и покрытием его операционных расходов. Сотни тысяч малых предприятий были созданы и продолжают свою деятельность в целях извлечения рентно-дотационных доходов. Ресурсы отвлекаются из производственной деятельности в масштабах, невиданных ни в одной развитой рыночной экономике.

Задолженность как форма стремления к извлечению рентно-дотационных доходов

Феномен задолженностей в постплановой российской экономике настолько распространен, что редкое исследование обходится без того, чтобы не упомянуть о нем. Тем более удивительно то, как мало было сделано попыток раскрыть экономическую сущность этой проблемы. Как мы уже отмечали ранее, задолженности являются не просто проявлением «силы инерции» в поведении постгосударственных предприятий. Такое объяснение можно было бы принять всерьез в 1992 году. К настоящему времени стало очевидным, что задолженности превратились в специфическую, но весьма эффективную форму извлечения рентно-дотационных доходов.

Объем просроченной задолженности промышленных, сельскохозяйственных, транспортных и строительных предприятий поставщикам, своим сотрудникам, правительству и банкам составили более 25 % годового ВНП в 1997 году. Роль задолженностей как скрытой формы промышленных субсидий становится очевидной, если взглянуть на их структуру по отраслям промышленности (таблица 2).

Данные, представленные в таблице 2, показывают, что большая часть задолженностей приходится на долю энергетической и топливной промышленности, на транспорт и строительство. Это именно те отрасли промышленности, которые снабжают другие отрасли частью того, что мы определили как «основной капитал». Таким образом, из представленной структуры задолженностей ясно, что на самом деле они накоплены как часть сокращения постоянных затрат, необходимых промышленным постгосударственным предприятиям для сохранения официального производства.

Это подтверждается также тем фактом, что, как видно из таблицы 2, дебиторская задолженность (например, задолженность по уплате покупателями) больше кредиторской задолженности (задолженности по выплатам поставщикам, наемным сотрудникам и правительству) в энергетической и топливной промышленности, на транспорте и в строительстве, в то время как картина для всех остальных постгосударственных предприятий обратная. До тех пор пока продолжает функционировать такая система, крупные российские постгосударственные предприятия в машиностроении и других отраслях обрабатывающей промышленности могут продолжать выпуск неконкурентоспособной устаревшей продукции и все же не быть полностью вытесненными с переходного «рынка». Компании в энергетической и топливной промышленности, на транспорте и в строительстве, которые, как правило, либо вообще еще не приватизированы, либо подвержены жесткому регулированию и вмешательству со стороны правительства, склонны быть более терпимыми к задолженностям, как мы указывали в предшествующей главе. Таким образом, задолженности, проистекающие из успешного извлечения рентно-дотационных доходов постгосударственными предприятиями в обрабатывающих отраслях промышленности, являются скрытой формой единовременных субсидий таким предприятиям. Конечно, поддержание такой системы задолженностей требует от обрабатывающих постгосударственных предприятий громадных динамических общественных расходов на различные формы лоббирования. Однако наиболее тревожной чертой сохраняющейся системы задолженностей является то, что она, как указывалось выше, по-прежнему позволяет выживать неэффективным постгосударственным предприятиям, выпускающим неконкурентоспособную продукцию и уменьшающим стимулы к реструктурированию.

Очевидные «жертвы» этой системы (отрасли промышленности, предоставляющие основной капитал) в действительности также использовали ее для достижения собственных целей. С одной стороны, они успешно используют свое положение фактических кредиторов всей остальной промышленности для осуществления вертикальной интеграции и создания холдинговых компаний (финансово-промышленных групп), тем самым получая (пусть и частичный) контроль над многими другими отраслями промышленности. С другой стороны, они используют свое положение крупнейших кредиторов экономики для получения различных льгот от правительства и даже для оказания существенного влияния на различные правительственные решения. В главе 7, где мы подробно обсуждаем роль финансово-промышленных групп, будет показано, что контроль над минеральными ресурсами (нефть и газ), а также контроль над снабжением электричеством служат главными источниками не только экономической, но и политической власти в сегодняшней России.


Таблица 2. Структура задолженностей по основным отраслям промышленности. Июнь 1997 г. (в процентах)

Источник: официальные статистические данные, опубликованные российским Госкомстатом.

Примечание. Кредиторы включают поставщиков, федеральный и местный бюджеты, а также наемных сотрудников.


Следует также заметить, что задолженности часто накапливаются с молчаливого, а иногда и открытого согласия поставщика, который получает за это вознаграждение в виде определенного процента («отката»). Это особенно характерно для вертикально интегрированных групп постгосударственных предприятий. Например, нефтеперерабатывающий завод не платит вовремя оператору за добытую нефть, потому что самому НПЗ вовремя не платят фирмы, торгующие нефтепродуктами. На одном конце этой цепочки фирма-оператор, добывающая нефть, не платит своим поставщикам или правительству. На другом конце торговцы нефтепродуктами, как правило, полностью частные фирмы скромного размера скрывают свои сделки и производят выплаты всем участникам цепочки (которые контролируют эти фирмы) через какой-нибудь иностранный банк. Экономический результат такой же, как если бы вертикально интегрированная компания применяла трансфертные цены по отношению к сделкам между ее отделениями. Доходы извлекаются с потребителей и с правительства, равно как и с внешних поставщиков вводимых в производство ресурсов (включая рабочую силу, которой вовремя не выплачивается заработная плата).

Глава 6 Переход на выпуск конкурентоспособной продукции

Возможность отложить необратимые инвестиционные затраты может глубочайшим образом повлиять на решение об инвестировании... Простое правило дисконтированной чистой стоимости... неверно, так как оно игнорирует альтернативные издержки принятия решения в настоящее время и, следовательно, отказа от возможности выждать до получения новой информации.

(Авинаш Диксит и Роберт Пиндик. Инвестиции в условиях неопределенности)
Вводные замечания

В главе 5 мы проанализировали распределение деятельности постгосударственных предприятий между продолжением выпуска официальной продукции, унаследованной со времен плановой экономики, и отвлечением основных средств в параллельную экономику. В то же время природу более важного выбора, стоящего перед нынешними владельцами постгосударственных предприятий в переходный период, можно лучше понять, если отметить, что, хотя производство продукции, которое назначалось предприятию в условиях плановой экономики, и отвлечение основного капитала в параллельную экономику представляют собой два различных вида деятельности, оба эти вида в своей основе принадлежат к старой системе (см. главу 3). Переход от такой деятельности, знакомой большинству постгосударственных предприятий еще со «старых добрых времен», на максимизацию прибыли на новых конкурентных рынках требует принятиянетривиального инвестиционного решения. Распределение основного капитала при плановой экономике, как мы убедились, проводилось в соответствии с принципами, которые имели мало общего с обеспечением конкурентоспособности продукции в условиях рыночной экономики. Спустя тринадцать лет после начала перехода к рыночной экономике любой такой основной капитал (в особенности машины и оборудование, но также и значительная часть инфраструктуры) устарел в еще большей степени. Избыточные мощности, которые были необходимы для производства объемов продукции, установленных планирующими органами, следует пустить в утиль, а вместо них установить новое оборудование, необходимое в нынешних условиях для удовлетворения подлинного рыночного спроса. Таким образом, перед большинством постгосударственных предприятий, которые берутся решать вопросы удовлетворения конкурентного рыночного спроса на свою продукцию (в отличие от расхищения активов), встает вопрос о модернизации (а часто и полной замене) старого оборудования советских времен.

Необходимость модернизации оборудования не является единственным элементом, требующим принятия инвестиционного решения. Отказ от параллельной экономики и перевод производства на конкурентный рынок требуют множества прочих одноразовых затрат. Важнейшими среди них являются затраты на диверсификацию деловых партнеров, сбор и предоставление информации, разработку новых видов продукции, создание сети послепродажного обслуживания, внедрение системы контроля качества, переобучение сотрудников и многое другое. Безусловно, эти затраты должны включать также и стоимость отказа от практики уклонения от уплаты налогов и стоимость разрыва отношений с организованной преступностью (что может оказаться одним из наиболее дорогостоящих мероприятий). Такое инвестиционное решение будет принято только в том случае, если в настоящем времени дисконтированная величина предполагаемой прибыли перевешивает стоимость затрат, перечисленных выше, включая в том числе и опционную стоимость (то есть утрату возможности отложить принятие дорогостоящего решения до того времени, когда его истинная прибыльность будет более ясна)116.

Издержки данного инвестиционного решения в числе прочих вещей зависят от сложившейся промышленной структуры (и они гораздо выше в стране с высоко милитаризованной экономикой, такой как Россия, где преобладает тяжелая промышленность, нежели, например, в Китае, где экономика преимущественно основывается на сельском хозяйстве). Эти издержки зависят также и от изменчивости основных экономических параметров и от предсказуемости перемен. И в этом отношении Китай, как и ряд стран Восточной Европы, находится в гораздо лучшем положении, нежели Россия.

В наших дальнейших рассуждениях мы будем исходить из того, что раз принятое инвестиционное решение о переходе в сферу легальной хозяйственной деятельности, ориентированной на рынок, не может быть изменено («отыграно назад») — например, потому, что раз «выйдя из тени» и отказавшись от «крыши», уже невозможно вернуться назад. В то же время владельцы-инсайдеры могут свободно выбирать время для перехода и объем выделяемых инвестиций. Такая предпосылка дает нам возможность использовать аналитическую основу, представленную в ряде исследований последнего времени, где рассматривается вопрос инвестиций в условиях неопределенности (см. [43]; [1]).

Предположение о необратимости инвестиционного решения представляется достаточно очевидным ввиду природы затрат, перечисленных выше. Предположение о том, что инвестиции в переходе на деятельность на конкурентных рынках можно наращивать постепенно, также вполне естественно. Во всяком случае, на практике хотя бы некоторые из тех постгосударственных предприятий, которые мы изучали, частично модернизировали свое оборудование и внедряли производство новой продукции, продолжая в то же время заниматься и злоупотреблениями, и иной деятельностью в рамках параллельной экономики.

Следует отметить, что наша терминология, относящая понятие «конкурентный» только к рынкам нового типа, не означает, что мы рассматриваем постгосударственное предприятие в качестве монополиста на рынке продукции старого типа. Эта терминология используется здесь только для того, чтобы провести различие между старыми рынками типа советской эпохи (характеризующимися бартерными сделками и широко распространенными задолженностями) и новыми рынками, требующими международного уровня конкурентоспособности. Вопрос структуры рынка в нашем анализе не рассматривается. В то же время, если постгосударственное предприятие имеет определенную степень влияния на рынке продукции старого типа, это будет влиять на порог принятия решения о переходе на новую продукцию.

Решение о переходе на новую продукцию

Переход осуществляется в течение одного периода, без фактора неопределенности

Предположим теперь, что владельцы-инсайдеры имеют возможность внедрить капитал иного типа, который позволит постгосударственному предприятию действовать на конкурентном рынке продукции. Обозначим этот новый тип капитала как К и предположим, что внедрение К дает немедленную прибыль на капитал R (К)117. Функция дохода R является возрастающей и дважды дифференцируемой. Мы также предполагаем, что она удовлетворяет так называемым условиям Инада, а именно:



Будем исходить из того, что R (К) является неизменной во времени функцией, известной инсайдерам.

Стоимость внедрения нового капитала состоит из одноразового капиталовложения величиной в В и переменных затрат на единицу нового капитала в размере b. Таким образом, если внедрена величина К нового капитала, то общие затраты, которые понесет постгосударственное предприятие в ходе такого внедрения, составят В + bК. В отсутствие внешних источников финансирования и государственных субсидий внедрение нового капитала должно финансироваться либо за счет дополнительных доходов, получаемых от продажи официальной продукции по цене выше затрат π(1 — t)f(I) — С, или за счет использования доходов от злоупотреблений pq — с (q), или за счет обоих источников. Позднее мы рассмотрим, какое значение имеет (если имеет) предоставление постгосударственному предприятию доступа к внешнему финансированию или государственным субсидиям. Будем также исходить из того, что новый капитал К, в отличие от старого капитала советского типа X, не может быть перепродан на параллельном рынке. Это предположение оправданно, если новый капитал аккумулирован за счет маркетинга, установления контактов с новыми партнерами или улучшения качества рабочей силы. В том случае, если новый капитал представлен новым оборудованием, достаточно заметить, что за исключением случаев, когда цена на К значительно выше цены на X на параллельном рынке, для постгосударственного предприятия никогда не будет иметь смысла внедрять у себя новый капитал К только с целью его перепродажи. Поэтому без ограничения общности мы будем в последующих рассуждениях считать, что новый капитал не перепродается118.

Рассмотрим вначале оптимальный выбор К в отсутствие затрат на вхождение в конкурентный рынок. Принцип оптимизации поведения, выражающийся в установлении равенства между предельными доходами и издержками, дает нам следующее условие:

π K(1 — t)R'(K*) = b, (6.1)

где К* является оптимальной величиной инвестиций в основной капитал нового типа К и где мы определили долю прибыли, которую получают инсайдеры от операций на конкурентном рынке как πK, а налоговую ставку на такие прибыли как tk (эти параметры могут быть в целом отличны от соответствующих параметров деятельности по производству продукции старого типа). Инвестиционные затраты, равные предельным (а также в нашем случае и средним) издержкам b, должны быть произведены за счет уменьшения объемов официального производства и/или масштабов злоупотреблений:

b = π(1 — t) f'(I*1) или b =р — c'(q*1) (6.2)

где I*1 и q*1 представляют соответственно новые оптимальные уровни инвестиций в производство продукции старого типа и величину основного капитала, отвлекаемого в параллельную экономику.

Из (6.1) и (6.2), с учетом условия оптимального распределения (5.5) (из предшествующей главы), мы получаем равновесное распределение капитала старого типа X между К, I и q из уравнения:

π K(1 — tK)R'(K*) = b = !!!(1 — t) f'(I*1) = [р — c'(q*1)] (6.3)

при условии, что постоянные затраты на официальное производство не являются обязательными. Мы не рассматриваем здесь положение, при котором второй ограничитель проблемы максимизации, представленный уравнением (5.3) в предыдущей главе, является обязательным, так как доходы, поступающие от производства продукции нового типа за счет К, приходятся на официальную часть деятельности постгосударственных предприятий и, соответственно, могут использоваться для покрытия постоянных затрат производства. Более того, К никогда не будет использоваться, если доходы, приходящиеся на долю инсайдеров, будут ниже доходов, извлекаемых ими из продолжения производства старого типа. Таким образом, даже если постгосударственное предприятие начнет осуществлять инвестиции в К, находясь в положении, при котором условие оптимальности в проблеме максимизации, рассматривавшееся в предыдущей главе, имеет знак неравенства (5.5а), при новом распределении оно скорее всего будет в состоянии уменьшить объем выпускаемой продукции старого типа до уровня, при котором будет выдержано условие «внутренней» оптимальности (6.3). Даже если этого не произойдет, выходом из первоначальной ситуации, представленной в выражении (5.5а), будет увеличениетой части инвестиций в К, которая финансируется за счет уменьшения I, причем масштаб злоупотреблений в этом случае уменьшится в меньшей степени или не уменьшится вовсе. Для рассмотрения этих факторов необходимо внести лишь небольшие изменения в анализ, приводимый ниже, что не повлияет на его качественные выводы. Поэтому мы оставляем этот вопрос как упражнение для заинтересованных читателей и будем исходить из того, что условие оптимальности имеет знак равенства, как в уравнении (6.3).

Графически условие оптимального распределения X между K, I и q показано на рисунке 15.

На рисунке I*1 и q*1 в сумме представляют новую величину старого основного капитала, Х1 — это то, что осталось после определения оптимальной величины нового основного капитала, а K*1это внедренный новый капитал. Стоимость в терминах капитала старого типа составляет ΔΧ, где ΔΧ = ΔΙ + Aq = (I* — I*1) + (q*q*1) преобразуется в K*1 через отношение К*1 = b[π(1 — t)f (I*1)(I* — I*1) + (р c'(q*))(q* q*1)] (бюджетное ограничение постгосударственного предприятия), которое должно выполняться для всех значений К. Мы нанесли как X, так и К на одну и ту же горизонтальную ось на рисунке 15. Таким образом, сегмент 0В равен сегменту AD, словно шкала X уменьшилась в размерах до Х1 = X ΔΧ. Следует, однако, отметить, что единицы измерения К и X не одни и те же. Углы наклона всех трех касательных линий (к πK(1 — tK)R(K), к π(1 — t)f(I) и pq — c(q)) по абсолютной величине равны b, что отражает условие оптимального распределения (6.3).


Рисунок 15. Оптимальный выбор объема использования нового основного капитала. I — инвестиции капитала; q — величина основного капитала, отвлекаемая в параллельную экономику; у — величина конечного выпуска продукции; f(I) — производственная функция; c(q) — затраты на операции на параллельном рынке; pq — доходы от параллельного рынка; K — величина внедренного капитала нового типа; R(K) — прибыль на основной капитал нового типа; π — доля инсайдеров в официальных прибылях от операций старого типа; t — налоговая ставка на прибыли, полученные от деятельности старого типа; πкдоля инсайдеров в официальных прибылях, получаемых с привлечением основного капитала нового типа; tkналоговая ставка на прибыли, полученные от использования основного капитала нового типа.


Свойства решения простые и не очень отличаются от тех, что изучались в предыдущей главе. Единственным новым параметром является средняя (она же предельная) стоимость b единицы внедрения нового капитала. Возрастание b приведет к уменьшению K* (согласно условию 6.1) и росту значений I*1 и q*1 если учитывать бюджетные ограничения постгосударственного предприятия (см. приложение к данной главе, где приводится математическое доказательство этого результата).

В том случае, когда во внимание принимается фиксированная стоимость вхождения в рынок В, инвестиции в К будут иметь место только в том случае, если выигрыш в доходах, получаемых от K, за вычетом издержек будет достаточно велик, чтобы компенсировать В. С формальной точки зрения инвестиции будут осуществляться, если

πK(1 — tK)R(K*1) > Β + π(1 — t)(y* y*1) + {p(q* — q*1) — [c(q*) — c(q*1)]} (6.4)

где у* и q* означают оптимальное распределение X в отсутствие перехода на выпуск конкурентной продукции (случай, рассмотренный в предыдущей главе), а у* и q*1 представлявляют оптимальное распределение оставшейся части X в том случае, если инвестиции в К осуществляются (случай, который мы рассматриваем здесь).

Таким образом, если одноразовые издержки вхождения в рынок достаточно велики, равновесный уровень инвестиций в К может оказаться равным нулю, и постгосударственное предприятие проигнорирует возможность (частично) переключиться на конкурентный рынок и продолжит распределение всего своего капитала старого типа X между выпуском неконкурентоспособной продукции старого типа и использованием его для злоупотреблений. Меры экономической политики, направленные на стимулирование инвестиций в К, должны либо субсидировать полностью или частично одноразовые издержки перехода на выпуск конкурентной рыночной продукции В, либо же увеличивать параметры πK и/или (1 — tK). Следует подчеркнуть, что такие шаги могут оказаться неэффективными, если трудно провести четкое разграничение между субсидированием капитала нового и старого типов, так как капитал старого типа можно перевести в параллельную экономику. Отметим здесь также и то, что извлечение рентно-дотационных доходов в любой из форм, обсуждавшихся в предыдущей главе, ухудшает положение с переходом на конкурентный рынок, так как увеличивает относительную прибыльность продолжения выпуска продукции старого типа и/или злоупотреблений. Ниже мы обсудим некоторые возможные политические решения и меры более подробно, но сначала рассмотрим влияние фактора неопределенности и опционной стоимости.

Переход осуществляется в течение двух периодов, без учета стоимости вхождения в рынок

В данном разделе мы адаптируем к контексту переходного периода общую модель инвестиций, осуществляемых в условиях неопределенности, разработанную Абелем, Дикситом, Эберли и Пиндиком [1]. Рассмотрим случай, состоящий из двух периодов, когда K1, введенный в действие в течение первого периода, приносит доход r(K1) в тот же период, и доход R(K1,e) в течение второго периода (следующий период после введения в действие капитала), где е является стохастической переменной с распределением F(e) и где RK(K,e) ≥ 0 является непрерывной и строго возрастающей функцией от е. Будем снова исходить из того, что и r и R удовлетворяют условиям Инада, которые для R(K,e) принимают следующую форму:



Стоимость введения в действие единицы нового капитала снова обозначим через b и не будем учитывать фиксированную стоимость вхождения в рынок, так что если величина K1 нового капитала введена в действие, то общая стоимость (в течение первого периода) будет просто bK1. В отсутствие внешних источников финансирования и государственных субсидий введение в действие нового капитала в течение первого периода вновь должно финансироваться либо за счет дополнительных доходов от продажи официальной продукции по цене выше затрат π(1 — t) [f(I) — С], или за счет доходов, получаемых в результате злоупотреблений pq с (q), или за счет комбинирования этих двух источников. Позднее мы рассмотрим, какое значение имеет (если имеет) предоставление постгосударственному предприятию доступа к внешнему финансированию или государственным субсидиям.

Решение о введении в действие K, принятое в первом периоде, является необратимым, но наращиваемым. В частности, постгосударственное предприятие может приобрести дополнительный K в течение периода 2 по стоимости bH за единицу в том случае, если во втором периоде оптимальным окажется более высокий уровень, чем K1. При этом необратимость означает, что раз приобретя K в первом периоде, сократить его уровень во втором периоде нельзя, даже если окажется, что K1 больше оптимального уровня во втором периоде. K2 = K2(K1,e). Иначе говоря, в отличие от Абеля, Диксита, Эберли и Пиндика [ 1] мы исключаем возможность перепродажи части нового основного капитала, введенного в действие в течение первого периода, так что пут-опцион для инсайдеров не существует.

Посттосударственное предприятие будет вынуждено продолжать использовать весь новый основной капитал К в течение второго периода, даже если доходы от него, πK (1 — tK) R(K1,e), упадут до нуля. Таким образом, мы исходим из того, что K является абсолютно специфичным для данной фирмы или что вторичного рынка для нового основного капитала не существует. Как уже отмечалось, если K представляет собой инвестиции в маркетинг, переобучение рабочей силы и т.п., то такое предположение вполне естественно. Если K представляет какое-то новое оборудование, то предположение об отсутствии вторичного рынка оправдано общей обстановкой, царящей в современной переходной экономике, где большинство постгосударственных предприятий испытывают затруднения с ликвидностью и продолжают отдавать предпочтение деятельности в параллельной экономике. Если в будущем рост числа постгосударственных предприятий, которые действительно осуществили переход на конкурентный рынок, создаст вторичный рынок для основного капитала К, то наша исходная посылка потеряет силу и нам придется рассматривать как наращиваемость, так и обратимость решений об инвестициях. Абель, Диксит, Эберли и Пиндик [1] показывают, что наличие пут-опциона (возможность уменьшения капитала К во втором периоде путем его продажи на рынке) будет иметь благотворное влияние на уровень инвестиций в первом периоде. Таким образом, общий прогресс в направлении переключения на конкурентные рынки, скорее всего, будет сказываться положительно на принятии решения о переходе для каждого постгосударственного предприятия в отдельности. Позднее мы обсудим этот вопрос в контексте принятия политических решений.

Если перепродажа невозможна, единственным важным значением е, которое следует учитывать, будет то, при котором

RK(K1,eH) = bH, (6.5)

где eH представляет пороговый уровень стохастического параметра, побуждающий постгосударственное предприятие увеличивать K во втором периоде до его нового оптимального значения K2(е). В последующем анализе мы исходим из того, что bH является конечной величиной и что RK(K1,eH) > bH с нулевой вероятностью. Когда е ≤ eH, размер основного капитала во втором периоде не изменяется и остается на уровне K1. Используя подход, отражающий опционную стоимость, ценность фирмы для ее владельцев-инсайдеров может быть выражена следующим образом:



Первые три слагаемых в правой части уравнения (6.6) представляют совокупные доходы в первом периоде от введенного в действие нового капитала, от официального производства старого типа и от злоупотреблений, причем значения I*1 и q*1 в уравнении (6.3) и на рисунке 15 изменены так, чтобы соответствовать их новым оптимальным уровням. Четвертое и пятое слагаемые представляют доход, который может ожидаться во втором периоде от нового капитала, введенного в действие в первом периоде, где β означает коэффициент дисконта. Этот доход разделен на две части, чтобы облегчить исчерпывающую интерпретацию колл-опциона, связанного с возможностью наращивания ТС, до величины K2 во втором периоде. Если е > eH, и K1 увеличивается до К2, это принесет добавочный доход, равный πK(1 — tK)[R(K2(e),e) — R(K1,e)], но также повлечет за собой дополнительные затраты на внедрение, равные bH(K2(е) — K1 Наконец, последние два слагаемых представляют доходы, извлекаемые из производства старого типа и из злоупотреблений во втором периоде, с учетом того, что введение в действие дополнительного капитала во втором периоде (если оно происходит) потребует финансирования за счет сокращения производства старого типа и/или масштаба злоупотреблений119. Таким образом, I*2 = I*1 и q*2 = q*1, если K2(е) = K1 и q*2 < q*1,I*2 < I*1, если K2(е) > K1.

Для того чтобы исследовать проблему принятия решения, с которой сталкиваются инсайдеры во время первого периода, упростим запись, т.е. перепишем ту часть выражения (6.6) ценности фирмы, которая непосредственно зависит от оптимального выбора K1 следующим образом:

V(K1) = G(K1) — βC(K1), (6.7)

где



и



G(K1) является дисконтированной стоимостью доходов, поступающих инсайдерам в первом и втором периоде в результате их решения ввести в действие K1 в первом периоде. С(K1) является стоимостью колл-опциона, связанной с возможностью нарастить величину основного капитала во втором периоде. Заметим, что С(K1) следует вычитать из стоимости фирмы, так как осуществление инвестиций в первом периоде означает одновременно утрату колл-опциона на второй период (см. Абель, Диксит, Эберли и Пиндик [1]). Путем дифференцирования уравнения (6.7) получаем:

V'(K1) = N(K1) — βC'(K1),

где



и



Отсюда следует, что условие (6.1) может быть переписано в следующем виде:

N(K1) = b + βC'(K1), (6.8)

в то время как соответствующие условия оптимального распределения I и q совпадают с теми, что указаны в (6.3). В частности, если размер нового капитала увеличивается во втором периоде, мы имеем:

π(1 — tK)f'(I*2) = [pc'(q*2) = bHf'pq120

Сравнивая (6.8) и (6.3) мы видим, что при наличии неопределенности эффективные предельные издержки инвестирования в К в первом периоде выше, нежели в отсутствие неопределенности, так как к предельной стоимости К в первом периоде добавляется положительная величина bC'(K1). Определяя коэффициент опционной стоимости φ как φ = N(K1)/b, можно легко увидеть, что φ > 1, и таким образом,

N(K1) = φb > b. (6.9)

Таким образом оптимальная величина инвестиций в K будет меньше при необратимости и наращиваемости инвестиционного решения. Это полностью совпадает с выводом, к которому пришли Абель, Диксит, Эберли и Пиндик [1]. В частности, рост политической и экономической нестабильности уменьшит стимулы инсайдеров постгосударственных предприятий к осуществлению инвестиций в капитал нового типа, так как немедленно увеличит опционную стоимость, связанную с выжиданием. Важно отметить, что в отсутствие пут-опциона только «плохие новости» будут иметь значение для принятия решения об инвестициях. Таким образом, единственным политическим выбором для властей является смягчение процесса изменений путем использования предсказуемых и устойчивых политических решений. В особенности в том, что касается макроэкономической стабилизации, субъекты экономической деятельности не будут реагировать (во всяком случае так, как можно было бы ожидать) на положительные изменения, если есть основания полагать, что эти изменения не будут долгосрочными и устойчивыми.

Выбор времени для инвестиций

И наконец, рассмотрим вопрос выбора времени для перехода к модели с непрерывным временем и при наличии единовременных издержек перехода в размере заданной суммы В. Прежде всего перепишем простое условие вхождения в рынок в течение одного периода (6.4) в следующем виде:

πK (1 — tK)R(K*1) — π(1 — t)(y* y*1) — {p(q* q*1) — [c(q*) — c(q*1)]} > В. (6.9а)

Левая сторона неравенства (6.9а) может быть интерпретирована как дисконтированная чистая стоимость доходов, получаемых инсайдерами в результате их позиций на конкурентном рынке. Иными словами, мы предполагаем, что проблема оптимального распределения деятельности постгосударственного предприятия между выпуском новой продукции, выпуском старой продукции и злоупотреблениями уже была решена для каждого момента времени так, как описывалось нами в предыдущих двух разделах, и обозначим полученную в итоге такого решения ценность для предприятия перехода на производство, ориентированное на конкурентный рынок, буквой V. Учитывая, что доход от конкурентного рынка стохастический, V также представляет собой случайную переменную (стохастический процесс). Мы не будем здесь выводить свойства случайной переменной V из свойств фундаментальной случайной переменной R(K,e), от которой она зависит, но вместо этого просто предположим, что стохастический процесс V может быть описан в виде геометрического Броуновского движения без тренда:

dV =σ Vdz, (6.10)

где dz является приращением Винеровского процесса. Это упрощение позволяет нам прямо применить базовую модель выбора времени для инвестиций, разработанную Дикситом и Пиндиком [43, глава 5]121.

Подобно Дикситу и Пиндику [43], мы обозначаем стоимость инвестиционной возможности (т.е. стоимость возможности переключения на конкурентный рынок) как P(V). Так как доход от перехода на конкурентный рынок во время t равен Vt — В, задача инсайдеров в каждый данный момент состоит в максимизации математического ожидания дисконтированной ценности этого дохода, а именно:

F(V) = maxE [(VT В)е-PT], (6.11)

где Е обозначает математическое ожидание, Т обозначает (неизвестное пока) будущее время перехода, р обозначает дисконтную ставку, а максимизация ограничена уравнением (6.10), диктующим развитие процесса для V. Для случая, когда σ > 0, решение этой задачи принимает форму критического значения V*, то есть оптимальный переход осуществляется как только V ≥ V* (см. [43, с. 137 — 140]).

Таким образом, в терминологии теории стохастической динамической оптимизации, проблема принятия решения инсайдерами постгосударственных предприятий состоит в нахождении оптимального момента перехода в непрерывном времени. В области продолжения (т.е., при значениях V для которых переход не является оптимальным) уравнение Беллмана записывается как:

pFdt = E(dF). (6.12)

Уравнение (6.12) означает, что в течение промежутка времени dt ожидаемая выгода от реализации возможности перехода уравновешивается повышением капитализированной стоимости сохранения этой возможности неиспользованной.

Таким образом, владельцам-инсайдерам постгосударственных предприятий выгоден сам процесс откладывания решения, так как неиспользованная возможность перехода на конкурентный рынок растет в цене, пока сохраняется неопределенность ситуации. Проще говоря, в условиях неопределенности тактика выжидания сама по себе приносит дополнительную выгоду, поэтому инсайдеры придерживаются этой тактики и продолжают заниматься выпуском старой продукции и злоупотреблениями. Проблема с экономической точки зрения здесь состоит в том, что когда инсайдеры принимают решение о переходе, они тем самым лишаются капитальной стоимости, присущей возможности выждать «до лучших времен» (здесь следует еще раз напомнить, что решение о переходе необратимо, и поэтому позиция на конкурентном рынке не создает никакой стоимости пут-опциона, которая могла бы компенсировать инсайдерам потерю стоимости колл-опциона). Именно это с точки зрения опционных издержек делает процесс принятия решений в условиях неопределенности отличным от процесса принятия решений в условиях без неопределенности.

Записывая формулу для dF с использованием леммы Ито, мы получаем:

dF = F'(V)dV + πK (1/2)F''(V)(dV)2

Подставляя (6.10) вместо dV и замечая, что E(dz) = 0, получаем:

E(dF) = (1/2)σ2V2F''(V)dt

Отсюда, после деления на dt, уравнение Беллмана принимает следующий вид:

(1/2)σ2V2F''(V)dt pF = 0. (6.13)

Кроме того, F(V) должно отвечать следующим граничным условиям:

F(0) = 0, (6.14)

«условию соответствия стоимостей»

F(V*) = V* B (6.15)

и «условию плавности перехода»

F'(V*) = 1. (6.16)

Как подробно показано в работе Диксита и Пиндика [43], первое условие следует из свойства Броуновского движения (если ценность V в какой-то момент падает до нуля, она уже никогда не станет снова положительной, тогда как второе условие просто говорит о том, что после перехода постгосударственное предприятие получает чистую отдачу V* — B. Третье условие (плавность перехода) по сути дела означает, что если предельная стоимость возможности перехода при уровне V* не равна предельной стоимости позиции на конкурентном рынке при этом же уровне V*, то возможность перехода будет лучше использована при ином V*. Причиной является то, что сдвиг как вверх, так и вниз в значении F(V) равновероятны по определению Броуновского движения. Таким образом, немного подождав, можно выбрать позицию «вне» (что делает величину V большей, нежели F(V), если F(V) движется вниз) или позицию «внутри» (с величиной F(V), если F(V) движется вверх). Беря среднюю между этими двумя величинами, мы получаем позицию лучше, чем F(V*), поэтому V* не может быть оптимальной точкой, если не соблюдено условие (6.16).

Еще одно истолкование уравнения (6.15) может быть получено, если мы преобразуем его как V* = В + F(V*). Эта форма особенно выразительно показывает, что, выбирая позицию «внутри» конкурентного рынка (принимая значение V*), инсайдеры не только «платят» фиксированные издержки за вхождение в рынок в размере В, но также теряют и капитализированную стоимость, которую несет в себе возможность выжидать, прежде чем принять решение (опционная стоимость).

Для того чтобы найти величину F(V), необходимо решить уравнение (6.13) при соблюдении условий (6.14 — 6.16).

Как показано у Диксита и Пиндика, итоговое пороговое значение V* выглядит как:

V* = [β1/(β1 — 1)]B, (6.17)

где β1 является положительным корнем так называемого «фундаментального квадратного уравнения» (1/2) σ2β (β — 1) — ρ = 0. Коэффициент β1/(β1 — 1) больше 1. Более того, дβ < дσ < 0, так что если σ возрастает, то β1 уменьшается и поэтому возрастет β1/(β1 — 1). Чем больше степень неопределенности в отношении будущих значений V, тем больше разрыв между V* и В. Так, например, чем больше степень неопределенности, тем больше избыточного дохода от перехода на конкурентный рынок потребуется для того, чтобы владельцы-инсайдеры постгосударственного предприятия решили начать инвестиции в капитал нового типа К. Диксит и Пиндик [43] показали, что V* резко возрастает вместе с σ. Таким образом, решение перейти от выпуска официальной продукции старого типа и злоупотреблений к конкурентному рынку «в высшей степени восприимчиво к изменчивости показателей проекта, вне зависимости от... отношения менеджеров к риску» ([43, с. 153]. Курсив оригинала). Например, если σ = 0,2 (если стандартное отклонение чистой нормы прибыли на K равно 20 %), а ρ = 0,04, то β1 = 2 и V должно стать по крайней мере вдвое больше В, прежде чем инсайдеры примут решение об инвестициях в К. Заметим также, что в таких условиях увеличение ставки дисконта ρ уменьшает β1 и тем самым уменьшает критический уровень V*. Более высокая ставка дисконта снижает степень значимости будущих доходов по отношению к нынешним, в силу чего опционная стоимость выжидания также падает. Итак, мы приходим к тому, что высокие процентные ставки могут стимулировать инвестиционное решение (в данном случае решение о переходе на конкурентный рынок), когда такое решение принимается в условиях неопределенности!

Некоторые выводы для экономической политики

Наш анализ к настоящему времени выявил ряд причин, по которым большинство постгосударственных предприятий в переходной экономике России могут предпочитать придерживаться старого образца поведения, унаследованного от рухнувшей плановой экономики, вместо того чтобы переключиться на максимизацию прибыли на конкурентных рынках, возможность чего предоставлена новым режимом рыночной экономики. Обсудим здесь с теоретической точки зрения возможное влияние, которое экономическая политика может оказывать на проблему такого перехода.

Факторы, которые влияют на выбор владельцев-инсайдеров, можно разделить на две основные категории. К первой категории относится общая среда переходной экономики (включая макроэкономическую среду). Ко второй категории относятся факторы, специфичные для различных отраслей промышленности или даже имеющие характерные особенности для отдельных постгосударственных предприятий. Проблема и в том, может ли передача собственности аутсайдерам повлечь существенные изменения в ситуации. Рассмотрим по очереди все эти три фактора.

Мы неоднократно упоминали, что хозяйственная деятельность старого типа постгосударственных предприятий (в том числе злоупотребления, включающие деятельность в параллельной экономике) и хозяйственная деятельность на конкурентных рынках, относятся к различным экономическим системам. Деятельность на конкурентных рынках требует иного типа капитала и иного качества рабочей силы, нежели те, что большинство постгосударственных предприятий унаследовало от плановой экономики. Издержки на приобретение капитала нового типа и переквалификацию рабочей силы как раз и составляют львиную долю единовременных затрат, которые необходимо понести при переходе на конкурентный рынок. Влияние этого фактора особенно очевидно при включении в рассмотрение опционной стоимости. Что касается доходов, главной проблемой для многих постгосударственных предприятий является то, что на конкурентных рынках продукцию надо продавать за «живые» деньги. С микроэкономической точки зрения это требует достижения высокого уровня конкурентоспособности (для чего необходим основной капитал нового типа), однако этот фактор имеет значение и для макроэкономической политики.

В конце 1990-х годов, по всей видимости, менее 30 % продукции постгосударственных предприятий продавалось за то, что можно назвать подлинным денежным средством обмена. Это положение ухудшалось в течение 1996 — 1998 годов в результате усилий по так называемой макроэкономической стабилизации. Изречение, гласящее, что спрос создает собственное предложение, с успехом работает в переходной экономике России. Однако в контексте этой экономики создается стена между рынком промышленных товаров старого советского типа и новым конкурентным рынком. Старый рынок продолжает функционировать в рамках собственного безденежного спроса, продолжает прибегать к бартерным сделкам и накапливать задолженности (от поставщиков и поставщикам, от правительства и правительству, а также наемным работникам). Эффективный денежный спрос, по сути, ограничен использованием выручки, полученной в параллельной экономике или от экспортных сделок. Это создает диспропорции и на конкурентных рынках. Однако такая система рыночной дихотомии не может существовать бесконечно долго. Для оказания содействия процессу перехода, то есть для того, чтобы облегчить для постгосударственных предприятий в обрабатывающих отраслях промышленности переход на удовлетворение спроса на конкурентных рынках, этот спрос следует прежде всего создать — задача, которая требует постепенной и осторожной ремонетизации «реальной» части российской экономики и более активной роли государства, нежели та, что предусмотрена существующей парадигмой политики перехода. Некоторые практические меры в этом направлении, которые не привели бы к нарушению правильной экономической мотивации экономических субъектов, будут обсуждены в главе 10.

Важно также помогать изменению баланса стимулов, которыми руководствуются постгосударственные предприятия. Без этого активно действующее правительство может оказаться в ситуации, когда оно просто швыряется деньгами, не получая реального результата в сфере предложения (не считая отрицательных результатов возобновления инфляционного давления). Важнейшей частью указанной задачи является создание базовых институтов рыночной экономики. Хотяважность этой задачи признается повсеместно, одно лишь формальное введение институтов рыночного типа, как показывает практика российской экономики, оказывается весьма малоэффективным. В настоящее время в России принят вполне прогрессивный Гражданский кодекс, достаточно современная формальная система налогообложения и т.д., однако эти институты на самом деле не работают. Главная причина — все еще крайне неэффективная на практике защита собственности и отсутствие гарантий по исполнению контрактов, если только решение этих вопросов эффективно не обеспечивается неформальными структурами параллельной экономики. Это, в частности, мешает развитию рынка капитала, который мог бы облегчить проблемы постгосударственных предприятий, связанные с ограниченной ликвидностью, препятствующей им осуществить переход. Решение этой задачи требует определенных новых подходов в государственной политике в отношении принудительного исполнения прав собственности и налогообложения. В главе 10 мы излагаем некоторые идеи, которые могут помочь в этом отношении.

Важнейшим фактором, влияющим на решение о переходе, является нестабильность ситуации. Малейшее увеличение неопределенности может повлиять на выбор времени для инвестиций и на величину инвестиций при переходе. В отсутствие вторичного рынка основного капитала (или в тех случаях, когда первоначальные инвестиции в переход обусловлены спецификой фирмы) только «плохие новости» имеют значение, в то время как «хорошие новости» не влияют на решения, принимаемые инсайдерами. Наилучшее, что может предпринять правительство в такой ситуации, — это взять на себя обязательство проводить реалистичную и устойчивую бюджетную, денежную и валютную политику, а также выступить с долгосрочной программой промышленного и институционального реструктурирования, в которой каждый пункт в списке приоритетов и порядок их проведения в жизнь будет хорошо известен каждому субъекту экономической деятельности. К сожалению, до настоящего времени высшее руководство России действовало в точности наоборот (без сомнения, из лучших побуждений).

Важность субъективного фактора в принятии решений инсайдерами проиллюстрирована в любопытном обзоре, предпринятом «Российским экономическим барометром» в первой половине 1990-х годов (см. [21]). Первоначально предназначавшийся для изучения влияния эффектов приватизации на поведение бывших государственных предприятий, обзор выявил, что приватизация не имела для них никакого значения. В то же время была выявлена корреляция между ожиданиями окончания экономического кризиса и иными аспектами деятельности постгосударственных предприятий (независимо от формальной собственности). Постгосударственные предприятия были разделены в обзоре на две группы, «оптимистов» и «пессимистов», причем «оптимисты», в среднем, предполагали, что кризис закончится в течение двух лет, а «пессимисты» полагали, что он продлится не менее одиннадцати лет (последующее развитие событий показало, что «оптимисты» оказались далеки от реальности).

Оказалось, что в течение 1992 — 1993 годов 87 % «оптимистов» и только 54 % «пессимистов» осуществили новшества в виде производства новых продуктов и/или новых технологий на своих предприятиях. В обеих группах из тех, кто осуществил новшества, 72 % «оптимистов» по сравнению лишь с 55 % «пессимистов» внедрили производство новых продуктов, тогда как 50 % из тех «пессимистов», что все же осуществили инновации против только 33 % «оптимистов», ответили, что ограничились улучшением существующей продукции (там же, с. 6). Кроме того, 11 % «оптимистов» использовали частные исследовательские и опытно-конструкторские фирмы для разработки новых продуктов (никто из «пессимистов» этого не делал). «Оптимисты» были также гораздо более восприимчивы к институциональным и организационным переменам. Так, например, 61 % из них (по сравнению с только 31 % «пессимистов») проводили собрания акционеров, 69 % (по сравнению с 31 % среди «пессимистов») избрали совет директоров и т.д. (там же, с. 9).

Результаты обзора указывают на важность субъективной оценки опционной стоимости будущего потока прибылей. Ожидаемый конец экономического кризиса, говоря языком нашей модели, означает ожидаемое время для перехода к нормальному рыночному поведению (удовлетворяющему условию 6.17). Тот факт, что указанная разница в оценках ожидаемого конца кризиса отражается только в степени внедряемых новшеств, но не в ежедневной работе каждого конкретного предприятия, на наш взгляд, является еще одним свидетельствомтого, что наша гипотеза о дихотомическом поведении соответствует реальности российского переходного периода.

Обратимся теперь к факторам, характерным для отраслей промышленности и для отдельных фирм. Значительную часть стоимости вхождения в рынок для многих постгосударственных предприятий обрабатывающей промышленности в современной России составляет стоимость замены их устаревшего и ориентированного на выпуск военной продукции оборудования. Без доступа к средствам, необходимым для такой замены, постгосударственные предприятия могут выжить только за счет структур параллельной экономики. Проблема в российском случае осложняется тем, что большинство крупных постгосударственных предприятий на самом деле являются вертикально интегрированными фирмами. Это прекрасный пример институциональной непрерывности. В обстановке хронического дефицита времен плановой экономики государственные предприятия были вынуждены развивать самые разнообразные технологические процессы, от литья до сборки конечного продукта внутри самих предприятий. Как указывал Хьюэтт [53], логическим следствием плановой экономики было

«не только недовольство потребителей, но и недовольство предприятий, которые не имеют возможности приобрести необходимые исходные материалы. Вследствие этого успешно работающим предприятием является вертикально интегрированное предприятие, а успешно работающим министерством — вертикально интегрированное министерство... Результатом стало то, что Советы называют «натуральным хозяйством», при котором предприятия проектируются так, чтобы в наибольшей степени достичь самообеспечения, а министерства это поощряют... Вертикальная интеграция сама по себе не обязательно неэффективна. Однако... похоже, что чрезвычайная неопределенность советской экономики и ее нежелание удовлетворять спрос потребителей ведут к вертикальной интеграции почти любой ценой... В результате это дорого обходится обществу: большое количество товаров и услуг, производимых на небольших производственных участках по очень высокой цене и, вероятно, с различным качеством» (с. 172 — 173).

Вертикально интегрированная структура, унаследованная постгосударственными предприятиями, означает диверсификацию их производственных мощностей, что неэффективно, но помогает им выжить в современной обстановке, когда спрос на их конечную продукцию резко упал. Сама производственная линия может стоять, но производственные мощности в литье или штамповке загружены полностью для обработки сырья и последующей продажи его на параллельном рынке. На одном из постгосударственных предприятий, которое мы изучали (ранее ведущее предприятие машиностроения в Советском Союзе), спрос на его официальную продукцию (обрабатывающие центры) в течение 1992 — 1994 годов упал ни много ни мало, а на 90 %. Тем не менее директор предприятия утверждал, что предприятие не испытывает проблем с выживанием. На предприятии было сокращено менее 30 % рабочей силы (причем большинство из сокращенных ушли по собственному желанию) и все производственные мощности были сохранены. Работники предприятия занимались самыми разнообразными видами индивидуальной деятельности, в очень малой степени координировавшейся управленческим персоналом, который, тем не менее, забирал 70 % от прибылей, получаемых на каждом рабочем месте. Этот процент прибыли изымался за разрешение использовать оборудование предприятия, энергию и топливо, фирменную марку предприятия и т.д. Этот пример представляется достаточно типичным и демонстрирует как громадные резервы для выживания, которыми обладает российская промышленность, так и громадную неэффективность, которую несет с собой существующая система.

Учитывая эту особенность постгосударственных предприятий, субсидирование фиксированной стоимости вхождения в рынок В и/или переменной стоимости введения в действие нового капитала b вместе с повышенным налогообложением неэффективных производственных мощностей (не продукции, производимой на этих мощностях, так как ее легко скрыть, но самих мощностей) может положительно влиять на выбор времени для инвестирования и на величину внедренного нового капитала. Для того чтобы политика субсидий была эффективной, необходимо объявить, что она будет действовать в течение определенного периода времени, после чего будет безвозвратно отменена. В то же время на практике будет трудно понять,проистекает ли требование предоставить субсидии из действительной необходимости завершить переходный период или из стремления получить дополнительные рентно-дотационные доходы, что приведет к росту злоупотреблений. Вряд ли можно рекомендовать такую политику в отсутствие эффективной системы мониторинга, осуществляемого мотивированным и последовательным государственным органом. Возможно, более обещающим подходом может быть введение льготного режима налогообложения на продукцию, производимую для удовлетворения спроса на конкурентном рынке (снижение налоговой ставки tk или даже превращение ее в отрицательное число). Подобная политика могла бы, например, помочь планированию производства промышленных товаров на экспорт. Злоупотребления в рамках такой системы были бы более затруднительными, нежели при единовременных субсидиях.

Наконец, рассмотрим вкратце роль, которую может сыграть передача собственности (настоящим) внешним инвесторам в такой обстановке. Если мы определим аутсайдеров (как мы это делаем) как тех субъектов экономической деятельности, которые не имеют доступа к параллельной экономике, то передача собственности может привести к существенным изменениям в поведении постгосударственных предприятий. Если у внешних владельцев не будет возможности заниматься злоупотреблениями и другой деятельностью в параллельной экономике, их не будут отпугивать соображения опционных издержек, которые приводят к задержке с переходом на конкурентные рынки в случае владельцев-инсайдеров.

Однако в действительности это не является в полной мере убедительным доводом. Если мы предположим, что инсайдеры и аутсайдеры потенциально являются одинаково эффективными менеджерами или, по крайней мере, что аутсайдеры не являются более эффективными менеджерами, чем инсайдеры, то стоимость фирмы будет, очевидно, выше для инсайдеров, чем для аутсайдеров, так как первые пользуются возможностью извлечения дополнительных доходов из параллельной экономики. Вне всякого сомнения, это утверждение справедливо и на практике: большинство российских постгосударственных предприятий менее привлекательны для подлинных инвесторов, нежели для инсайдеров, охотящихся за возможностью для злоупотреблений и рентно-дотационными доходами. За редкими исключениями, у инвесторов, намеревающихся начать с реструктуризации, мало шансов выиграть конкурентные торги на постгосударственные предприятия. Старение и развал капитального оборудования делает это утверждение еще более справедливым с течением времени. В то же время на практике крайне затруднительно отличить подлинных аутсайдеров, участвующих в торгах для получения контроля над постгосударственным предприятием с целью его реструктуризации, от скрытых инсайдеров, борющихся за возможность растаскивания активов предприятия (см. главу 4).

Иногда можно услышать предложения о том, чтобы правительство восстановило свою собственность на те постгосударственные предприятия, которые накопили большую задолженность и могут быть объявлены банкротами. Затем правительство могло бы «переприватизировать» эти предприятия, убрав существующих инсайдеров и назначив внешнее управление. Нет никаких сомнений в том, что такая процедура может быть оправдана в определенных случаях, но весьма сомнительно, чтобы она была общеприменима. Во-первых, достаточно очевидно, что попытки передать собственность, используя власть правительства и не придерживаясь процедуры конкурентных торгов, с большой степенью вероятности приведут к принятию спорных решений и увеличению возможностей для коррупции. Кроме того, использование принуждения для того, чтобы отобрать у инсайдеров активы, которые они фактически контролируют (что бы мы ни думали о средствах, которыми этот контроль был установлен изначально), встретится с сильным сопротивлением (как это и случалось в тех случаях, когда делались такие попытки) и может увеличить масштабы откровенно непродуктивных действий по извлечению рентно-дотационных доходов (включая совершенно реальную опасность гражданских беспорядков)122.

Если смотреть глубже, то определение, данное аутсайдерам, вызывает вопрос: что помешает им заняться деятельностью в параллельной экономике, как только они получат контроль над постгосударственным предприятием? Таким образом, мы видим, что действительная проблема состоит не столько в вопросе владения постгосударственным предприятием как таковом, сколько в общей среде переходной экономики, в которой злоупотребления и извлечение дотационных доходов прибыльнее, нежели реструктуризация. В качестве первого шага на пути реструктуризации было бы важно дать больше формальных и защищенных законом прав собственности инсайдерам (чтобы увеличить их долю в будущих доходах, генерируемых постгосударственным предприятием), одновременно создать конкурентный рынок заемных средств и обеспечить исполнение закона о реструктуризации компаний, чтобы переход собственности от одного владельца к другому, когда это оправдано, сопровождался притоком нового капитала.

Приложение. Последствия более высоких удельных затрат K на единицу продукции

Начнем с того, что еще раз рассмотрим оптимальный выбор K, I и q как проблему максимизации, состоящую из двух стадий. На этот раз мы прежде всего будем исходить из того, что проблема оптимального распределения основного капитала старого типа X и капитала K решена, и мы оптимально распределяем I и q для данной величины остатка X. Обозначив оптимальный выбор между X и K как X* и K* соответственно, повторяем процедуру максимизации, описанную в главе 5 для X = X*, чтобы получить оптимальное распределение I* и q*. Обратим внимание на то, что предельное условие (5.5) π(1 — t)f'(I*) = р — c'(q*) соблюдено и что I* + q* = X*, из чего следует, что dI* + dq* = dX*.

С учетом этих условий рассмотрим теперь выбор X* и K*. Предельный доход, который можно получить от введения в действие дополнительного бесконечно малого количества нового капитала dK — это πK(1 — tK)R'(K)dK, что должно быть равно предельной стоимости bdK. Исходя из бюджетного ограничения постгосударственного предприятия, верным является следующее условие: bdK = π(1 — t)f'(I*)dI + [р — c'(q*)]dq, которое можно выразить в иной форме: bdK = [р — c'(q*)]dX, в свете свойств оптимального распределения X, отмеченных выше. Отсюда мы получаем:

b = [р — c'(q*)]dX/dK или dK/dX = [р — c'(q*)]/b
( = π(1 — t)f'(I*)/b)

Предельный коэффициент замещения между X и K является убывающей функцией b, а также убывающей функцией самого X. Если b увеличивается, то это приводит к уменьшению K*, так как πK(1 — tK)R'(K) = b и R'(K) является убывающей функцией K. Большая величина b также означает более низкий предельный коэффициент замещения dK/dX, что требует более высокого значения X. Таким образом, оптимальный масштаб как выпуска продукции старого типа, так и злоупотреблений, возрастает в ответ на увеличение переменных издержек введения в действие нового капитала K.

Глава 7 Группы влияния и олигархическая власть

Если особые группы лиц, объединенных интересами, играют ключевую роль в политическом процессе, то политические системы будут в значительной мере определяться их действиями и возможностями.

(Гэри Беккер. Государственная политика, группы влияния и балластные затраты)
Типология капитализма и «третий путь»

В 1980-х, в разгар «последней битвы» между капитализмом и социализмом, многие аналитики были склонны оценивать исход этой битвы исключительно в черно-белой палитре. Популярное изречение того времени гласило: третьего не дано. Либо вы имеете тоталитарную социалистическую систему, либо рыночную экономику и политическую демократию. Любопытно, что это восприятие в черно-белом цвете в равной степени и безоговорочно было распространено по обеим сторонам «железного занавеса», правда с диаметрально противоположными представлениями о том, какая система в конечном итоге выйдет победителем. Эйфория, начавшаяся сразу после краха коммунистической системы в Восточной Европе и в бывшем Советском Союзе, также основывалась на представлении, что теперь, когда социализм побежден, бывшие коммунистические страны начнут торжественный марш к освобожденному от оков капитализму. Как мы видим, этого не случилось (во всяком случае, в России и в большинстве других стран бывшего Советского Союза). В ответ на это, а также на проблемы, возникшие в развитии некоторых новых индустриальных стран (преимущественно в Юго-Восточной Азии), начался поиск аналитических концепций, которые все-таки вместили бы возможность «третьего пути».

К настоящему времени аналитики придумали различные термины для описания политико-экономических систем, которые, несмотря на наличие элементов рыночной экономики, а иногда даже элементов политической демократии, тем не менее не отвечают стандартам, установленным западными промышленно развитыми странами. Один из таких терминов, «приятельский капитализм», применяется чаще всего к некоторым странам Юго-Восточной Азии. Он описывает ситуацию, когда самые лакомые куски в бизнесе монополизированы преданными друзьями или родственниками правящей фамилии (как в Индонезии, где правил Сухарто), или, в более общих чертах, экономическую организацию, в которой принцип независимых конкурентных отношений не применяется к большинству сделок и где предпочтение отдается «бизнесу между приятелями». Некоторые элементы этого явления можно обнаружить и в западных промышленно развитых странах, но там они не образуют доминирующую парадигму. Во многих же новых индустриальных странах и в некоторых странах с переходной экономикой приятельский капитализм, похоже, стал доминирующей формой экономической организации.

Стивен Чунг, рассматривая системы собственности, использовал выражение «индийская система» для описания третьей системы очерчивания прав собственности, отличной как от частной собственности, так и от систем иерархического порядка. В его определении «индийская система» — это система институционализированной коррупции [36, с. 248]. В самой России аналитики все чаще в последнее время используют выражение «олигархический капитализм», которое описывает ситуацию, при которой около дюжины крупных финансово-промышленных групп (ФПГ) осуществляют практически полный контроль над экономикой и государством. Их олигархический контроль над экономикой страны и полукриминальные методы, используемые в отношениях друг с другом и с правительством, напоминают некоторые страны Латинской Америки в семидесятые и в восьмидесятые годы прошлого века.

Однако на деле подлинная сущность зарождающегося в России капитализма гораздо более сложна, чтобы охватитьее любым из приведенных выше определений. Главнейшей отличительной чертой современной российской экономической системы является отсутствие единой связной структуры, которая, к лучшему или к худшему, но объединила бы эту систему в единое целое. Нет установленных правил конкурентной рыночной игры. В то же время не вполне установилась и система приятельских отношений в бизнесе (параллельная экономика определенно не отвечает этому понятию; деловые отношения, устанавливаемые в ней, по большей части настолько же сухи и обезличены, как и при независимых конкурентных отношениях). И хотя коррупция расцвела пышным цветом, она еще не до конца «институционализировалась», как в «индийской системе». Экономический ландшафт сегодняшней России представляет разнообразную и очень раздробленную картину, в которой, по большей части, каждое постгосударственное предприятие в отношении злоупотреблений продолжает действовать в своем отдельном сегменте параллельной экономики и сохраняет сеть неформальных отношений с другими постгосударственными предприятиями через систему бартерных сделок, задолженностей и поиска рентно-дотационных доходов в отношении официально выпускаемой продукции. Система неформальных экономических связей между высшим руководством постгосударственных предприятий копируется рядовыми сотрудниками на каждом уровне иерархии рабочих мест. Даже когда такие постгосударственные предприятия формально объединяются в финансово-промышленные группы, эти группы зачастую представляют собой всего лишь слабо координируемые конгломераты, и трудно оценить действительную степень экономической власти, которую такие группы имеют над отдельными входящими в них постгосударственными предприятиями.

В этой главе мы сосредоточим внимание на анализе общероссийских (в отличие от региональных и местных) групп влияния, которые формируют «олигархическую» часть капитализма в современной политико-экономической системе России. Мы увидим, что такой анализ имеет очень большое значение для определения направления, в котором движется переходный процесс в России, и для оценки его перспектив. «Олигархическому капитализму» уделяют наибольшее внимание также аналитики, журналисты и политики. Подсчетыпоказывают, что ведущие ФПГ уже приобрели контроль над предприятиями, которые производят более 50 % ВНП страны. «Олигархи» (главы ФПГ и других крупнейших групп влияния) не жалеют сил, чтобы представить себя неоспоримыми властителями российской экономики, а некоторые из них открыто предъявили претензии и на политическую власть. Действительно, их контроль над большей частью зарождающейся квазирыночной денежной экономикой в России позволяет олигархическим группам осуществлять громадное политическое влияние в Кремле.

Однако, как упоминалось выше, не все так просто. Важно не путать часть с целым и не терять из вида другие миры, вращающиеся на орбитах российской экономики и государства. Эти миры представлены безденежной и увядающей, но все еще существующей экономикой постгосударственных предприятий, военно-промышленным сектором, региональными и местными структурами параллельной экономики. Эти части российского капитализма редко пользуются вниманием тех наблюдателей, которые сосредоточивают его на экономических параметрах, поддающихся прямому измерению, таких, как цены на акции, учетные ставки и иные индикаторы финансового рынка.

И в самом деле, как было показано в главе 4, всего лишь чуть более 30 % промышленного производства в России в настоящее время обслуживается деньгами как средством обмена. Учитывая, что основу контроля «олигархов» составляет контроль над движением денежной наличности, они могут иметь преобладающее влияние на максимум 30 % от объема продукции, производимой постгосударственными предприятиями, формально находящимися под их патронажем, а 30 от 50 % составляет всего лишь 15 % ВНП. Это, конечно, большая часть, но не подавляющая. Небольшие группы влияния, возникшие в процессе упадка и краха плановой экономики, все еще играют доминирующую роль в экономической и даже политической жизни переходного общества России (главным образом на региональном и местном уровнях)123. Не следует забывать и то, что Россия — ядерная держава и будет ею оставаться. Это означает, что в ней всегда будет присутствовать не очень многочисленная, но имеющая очень сильную мотивацию военно-промышленная элита, выступающая против полного преобладания ФПГ и их коммерческих интересов над тем, что она считает приоритетами государства. Короче говоря, российский капитализм, даже в его нынешней, эмбриональной стадии, уже демонстрирует черты в высшей степени своеобразной политико-экономической системы, которую следует анализировать не прибегая к помощи зачастую вводящих в заблуждение аналогий.

Таким образом, то, что мы видели в конце 1990-х годов в России, являлось переходным процессом в самом строгом понимании этого слова, процессом формирования новой системы, которая еще не пришла в долгосрочное и даже в среднесрочное равновесие. Это делает анализ очень трудным и расплывчатым. В то же время эта особенность делает переходный процесс наиболее интересным как с теоретической точки зрения (какими путями общество находит новое равновесие после радикального смещения старого?), так и с точки зрения практической политики (еще, быть может, не поздно попытаться воздействовать на ход событий, чтобы повернуть процесс перехода в русло более приемлемого нового равновесия).

Существующую квазирыночную олигархическую политико-экономическую структуру, несмотря на то, что именно она наиболее часто фигурирует в расхожих представлениях о том, что такое современный российский капитализм (особенно как его представляют себе за рубежом), можно сравнить с нестабильным временным плато, под которым и вокруг которого продолжается бурная тектоническая деятельность, которая неизбежно в скором времени изменит его форму до неузнаваемости (это в очередной раз было подчеркнуто финансовым и банковским кризисом 1998 года). Ответ на вопрос о том, будут ли перемены происходить в более или менее мягкой форме, или в виде вулканического взрыва (с непредсказуемыми последствиями), будет в преобладающей степени зависеть от шагов следующего российского правительства в течение будущих нескольких лет, особенно от его способности координировать различные социально-экономические и политические силы путем установления и исполнения новых правил социальной игры, из которых ниодин субъект экономической деятельности не сможет извлечь индивидуальной прибыли, но которые смогут повысить общее благосостояние, если будут применены одновременно ко всем субъектам экономической деятельности.

Группы влияния и переход к демократии

Прежде чем приступить к анализу структуры политической власти в сегодняшней России, заметим, что не существует «закона истории», который утверждал бы, что на смену рухнувшему тоталитарному режиму обязательно приходит демократическая система, а не другое, аналогичное тоталитарное правление. В действительности опыт истории свидетельствует как раз об обратном: случаи стихийного перехода к демократии являются чрезвычайно редким исключением [85]. Хотя процесс российского перехода к демократии еще очень далек от завершения, тем не менее с конца восьмидесятых годов страна делает попытки построить конституционное государство и демократическую политическую систему. Почему же перемены происходили так, как они происходили, вместо того, чтобы привести к власти очередного диктатора, чего многие боялись?

Согласно Ольсону [85] ключом к объяснению случаев, когда на смену павшему автократическому режиму приходит не очередная автократия, а демократическая система разделения власти, является «отсутствие общих условий, порождающих автократию... Автократии препятствуют, а демократии способствуют случайные события в истории, которые оставляют после себя баланс сил или патовое положение — разброс сил и ресурсов, который делает невозможным для одного лидера или одной группы взять власть над всеми остальными» (с. 573). Важно также, чтобы не было условий для того, чтобы более мелкие автократические режимы заменили распавшуюся более крупную автократию каждый на своей территории (там же). Факты, представленные в предыдущих главах, показывают, что главной движущей силой перехода к политической демократии в России действительно мог быть «разброс сил и ресурсов» среди различных групп влияния124.

Как было показано ранее (см. главу 1), в коммуниста-ческой экономике бывшего Советского Союза сформировались и постепенно приобрели контроль над ресурсами два типа групп влияния. Первая группа состояла из промышленных групп влияния, формировавшихся вокруг больших министерств, а иногда даже вокруг некоторых очень крупных государственных предприятий. Вторая группа состояла из местных групп давления, возглавлявшихся могущественными региональными лидерами, особенно в неславянских республиках бывшего Советского Союза.

Основа могущества групп влияния первого типа была создана за счет реформ централизованного планирования, начавшихся в конце пятидесятых годов и продолжавшихся до самого конца плановой экономики. Самой отличительной чертой этих групп, однако, была их взаимозависимость друг от друга и совместная большая степень зависимости от центральной власти. Это было прямым следствием организации плановой экономики как гигантского вертикально интегрированного предприятия, созданного для служения интересам его руководства, Политбюро и Центрального Комитета Коммунистической партии. Результатом явилось то, что организация мелких полностью независимых автократий для замены тоталитарной коммунистической системы было неприемлемым решением для промышленных групп влияния, которые были «перемешаны вместе на обширном и хорошо очерченном поле» [85, с. 573]. Каждая такая группа, а, возможно, и каждое крупное постгосударственное предприятие, вокруг которого сформировалась «окрестность» параллельной экономики, является своего рода мелкой автократией, однако эти «автократии» не могут существовать без взаимодействия с другими сегментами экономики (во всяком случае, в той части, которая относится к продолжению производства их официальной продукции). Поэтому такие группы вынуждены искать согласия в вопросе о разделе власти на общенациональном уровне.

Для многих групп влияния, сформированных на региональном уровне, ситуация была иной. В некоторых республиках и регионах бывшего Советского Союза одной хорошо организованной группе влияния удавалось установить почти полное доминирование. Неудивительно поэтому, что менее развитые в промышленном и культурном отношении республики бывшего Советского Союза сменили рухнувший коммунистический режим на собственные мелкие автократии и даже еще не начали переход к демократии. Некоторые из этих республик были ввергнуты в гражданские беспорядки.

На большей части территории бывшего Советского Союза, представленной главным образом Россией, переход к демократии начался потому, что демократическое устройство разделения власти было единственной альтернативой полному хаосу и экономическому краху высоко индустриализированной и интегрированной экономики, унаследованной новой системой от рухнувшей старой. Это понимание подспудной причины возникновения сегодняшней политической системы в России требует от нас подробного объяснения феномена олигархической власти, к исследованию которого мы сейчас и перейдем.

Группы влияния в России: источники могущества

За годы, прошедшие после развала Советского Союза и начала «перехода к рыночной экономике», произошло много изменений в относительном балансе власти между группами влияния. Успешными группами влияния, вполне естественно, стали группы, сумевшие захватить контроль над теми крупными активами, унаследованными от старой плановой экономики, которые могли прямо обмениваться на наличные деньги (представленные главным образом доходами в иностранной валюте).

Можно сказать, что структура политико-экономической власти в сегодняшней России основывается на (1) экспортеминеральных ресурсов (нефть и газ, а также черные и цветные металлы), (2) контроле над электроэнергетикой и (3) деньгах из государственного бюджета. Установление и передел контроля над этими источниками богатства и дали толчок открытому формированию основных олигархических групп влияния, и эти источники составляют их финансовую основу. Используя деньги, полученные из этих источников, олигархические группы создали империи, которые включают не только промышленные предприятия, банки и торговые компании, но также и политические организации и средства массовой информации. Таким образом, возведенное здание выходит далеко за пределы простого бизнеса: трубопроводы для экспорта нефти и газа, электростанции и бюджетные деньги являются краеугольным камнем всей системы власти в России в переходный период. И именно от продолжения возможности использовать эти источники дохода решающим образом зависит стабильность и само выживание системы «олигархического капитализма».

В частности, энергетический сектор экономики в настоящее время не только составляет почти половину промышленного производства в России, но и служит основным источником доходов для других отраслей промышленности и для государства. Нефть, нефтепродукты и природный газ составили более 46 % экспортных поступлений в твердой валюте в 1996 году (еще 27 % составили поступления от экспорта металлов). Энергетический сектор является также центром системы задолженностей, бартерных сделок и бюджетных проблем государства, связанных с задолженностями. Учитывая такое место энергетического сектора, вряд ли будет большим преувеличением сказать, что «олигархический капитализм» в России развивает почти что монокультурную специализацию по добыче минеральных ресурсов и первичной переработке сырьевых материалов. Правда, его долгосрочные перспективы далеко не блестящи, а стабильность сомнительна. Очевидно, что монокультурная специализация не является путем устойчивого развития для экономики и общества таких масштабов и такого разнообразия, как в России. Падение мировых цен на минеральные ресурсы, начавшееся в середине 1990-х годов, подчеркнуло в высшей степени сомнительную природу такого пути развития в преобразованиях, осуществляемых в России.

Если взглянуть на список крупнейших компаний, входивших в главные промышленные группы в России в середине 1990-х годов, то мы сразу увидим, что подавляющее большинство этих компаний действовало в области добычи минеральных ресурсов или первичной обработки сырьевых материалов125.

Только два постгосударственных предприятия имели ежегодный объем продаж, превышавший 10 млрд долларов США, что сравнимо с объемом продаж крупных транснациональных компаний в рыночной экономике. Оба они являлись холдинговыми компаниями-монополистами, одно — в области производства электроэнергии (РАО «ЕЭС» с объемом ежегодных продаж 22,8 млрд долларов США), а второе — в добыче природного газа («Газпром» с объемом ежегодных продаж 22,5 млрд долларов США). Двадцать три компании имели объем ежегодных продаж от одного до десяти миллиардов долларов США. Из них двенадцать компаний являлись холдинговыми компаниями в нефтяной промышленности, объединявшими ряд нефтедобывающих фирм и нефтеперерабатывающих заводов. Еще семь были крупнейшими сталелитейными заводами126.

Из пятидесяти крупнейших постгосударственных предприятий шестнадцать (32 %) были заняты в производстве нефти и газа, семнадцать (34 %) — в металлургии (производство стали и черных металлов) и пять (10 %) — в химической и нефтехимической промышленности. Еще три компании занимались производством электроэнергии, и одна была занята в целлюлозно-бумажной промышленности. Из этого следует, что 84 % крупнейших постгосударственных предприятий были заняты в добыче минеральных ресурсов и обработке сырьевых материалов. Только восемь из крупнейших компаний (16 %) были заняты в других отраслях промышленности, причем пять из них производили автомобили, которыене были конкурентоспособными на международных рынках и держались на плаву только за счет высоких импортных пошлин и иных форм государственного протекционизма.

Образование новых общенациональных промышленных групп влияния в посткоммунистической России началось сразу после начала перехода к рыночной экономике и упразднения старых министерств. Эти группы представляют собой довольно пеструю картину, и каждая из них имеет свои уникальные черты. Тем не менее можно распознать и некоторые общие черты, присущие им всем (для ознакомления с последним обзором финансово-промышленных групп в России на английском языке см. Джонсон [63]).

Самой заметной общей чертой, тесно связанной с процессом образования ФПГ и источниками их неожиданного богатства, является случайный и часто бесцельный состав каждой из них. Большинство промышленных фирм, входящих в ФПГ, являются постгосударственными предприятиями, значительная часть акций которых была приобретена другими членами группы в ходе приватизации. Первоначальная задача таких приобретений состояла в том, чтобы наилучшим образом воспользоваться возможностями, предоставлявшимися почти бесплатным распределением прежней государственной собственности. Политические связи и влияние в правительстве (на федеральном и местном уровне) играли и продолжают играть важнейшую роль, в то время как вопросы стратегического управления оставались (и продолжают оставаться) на периферии внимания. «Олигархи», положение которых полностью зависело (и продолжает зависеть) от личных «рабочих» отношений, которые они сумели установить с влиятельными руководителями федерального и региональных правительств, торопились «не опоздать на отходящий поезд», не очень задумываясь о том, куда этот поезд направляется.

Соответственно, многие отдельные постгосударственные предприятия, формально входящие в ФПГ (и даже вертикально интегрированные компании в нефтяной и газовой промышленности), в принципе продолжают действовать в сфере их собственной, в значительной части безденежной и скрытой экономики. Технологические и даже финансовые связи между членами группы (за исключением формального владения акциями) зачастую слабы. «Олигархи» уделяют маловнимания тому, как управляется каждое отдельное постгосударственное предприятие, входящее в их группу, или вопросам реструктуризации. На деле многие постгосударственные предприятия, приобретенные ФПГ, испытывают большие затруднения с наличностью. Они были бы бременем для головных компаний, если бы не возможность извлечения рентно-дотационных доходов, которую влечет за собой формальное владение крупными постгосударственными предприятиями в базовых отраслях промышленности.

Вторая отличительная черта российских финансово-промышленных групп становится гораздо яснее, если представить их скорее в качестве групп лоббирования и финансовых захребетников, нежели в качестве форм промышленной организации или корпоративного управления. Одной из причин является случайное формирование таких групп. Вторая причина может быть описана в терминах известной теории «сравнительного преимущества».

Ядро практически всех ФПГ и вертикально интегрированных компаний составляют новообразованные частные фирмы (банки, торговые или холдинговые компании). Эти фирмы относятся к квазирыночному сектору российской экономики и, по большей части, управляются людьми, достигшими своего положения в результате посреднической деятельности и/или лоббирования. Да, большинство так называемых «баронов-разбойников» в промышленности США в конце XIX века имели такие же корни (и мораль) (см., например, [64]). Тем не менее обстановка, в которой действуют современные российские бароны-разбойники, совершенно иная. Карнеги, Рокфеллер и Хаттингтон не только лоббировали политиков и образовывали пулы инсайдеров. Они еще и создавали крупные производственные и транспортные мощности там, где ничего этого ранее не было. Они были вынуждены бороться с конкурентами из своих же рядов, но им не приходилось сталкиваться с каким бы то ни было заметным сопротивлением новым методам промышленной организации, которые они вводили в основание. И, что, пожалуй, важнее всего, им не надо было инвестировать в реструктуризацию, инвестиции шли только на новое строительство.

В отличие от них, российские «олигархи» приобрели доли в больших постгосударственных предприятиях с уже созданными производственными мощностями, инфраструктурой ипривычными процедурами принятия решений. Реструктуризация таких предприятий — это задача, которая лежит за пределами возможностей новообразованных холдинговых компаний. Кроме того, как мы уже видели, постгосударственные предприятия на нижнем уровне создали и поддерживали собственные правила экономической игры, включая неформальные контакты и злоупотребления, задолго до того, как стать членами ФПГ. Возможностей их новых владельцев явно не хватает для того, чтобы изменить правила игры, преобладающие на нижнем уровне экономики. Поэтому все организационные усилия холдинговых компаний, естественно, направлены на извлечение дотационных доходов или доходов от управления банковскими счетами постгосударственных предприятий. Иными словами, сравнительное преимущество ФПГ состоит в генерировании политического давления и получении различного вида рентных доходов, а не в том, чтобы возглавлять реструктуризацию. Надежды, часто встречающиеся в литературе (см., например, [7]), на то, что банки и ФПГ могут стать альтернативным решением проблемы корпоративного контроля в переходной экономике, характеризующейся отсутствием конкурентных рынков капитала и строгим контролем со стороны инсайдеров, пока что не сбылись ни в малейшей степени.

Конкуренция между ФПГ за политическое влияние идет главным образом по следующим трем направлениям. Во-первых, они конкурируют за получение различных налоговых льгот и льгот по импортным пошлинам, равно как и за получение иных форм субсидий от государства от имени постгосударственных предприятий, входящих в группу. В этом отношении ФПГ являются классическими лоббистскими группами влияния, подобными тем, что изучались Ольсоном и Беккером.

Во-вторых, они конкурируют за получение государственных банковских счетов. Природа частных коммерческих банков, возглавляющих большинство ФПГ, существенно отличается от той, которая должна существовать в свободной рыночной экономике. Единственным подлинным розничным банком в России по-прежнему остается ранее государственный Сберегательный банк (Сбербанк), в котором даже до финансового кризиса августа 1998 года хранилось более 75 % всех частных вкладов. Эта доля еще более возросла послеавгустовских событий. Частные коммерческие банки в очень большой степени зависят от счетов постгосударственных предприятий, а также от счетов различных центральных и местных государственных органов (включая счета налоговых ведомств, таможенных органов, самого министерства финансов и т.д.). Величина таких счетов часто является вопросом жизни или смерти для каждого отдельного банка, и битвы за получение этих счетов ведутся чаще всего с помощью политического влияния.

И, наконец, третьей важной сферой конкуренции между ФПГ является конкуренция за захват потенциально наиболее привлекательных постгосударственных предприятий, акции которых в ходе продолжающейся приватизации предлагаются на продажу государством. Среди таких крупных приобретений только в 1996 — 1997 годах можно назвать компанию «Юкос», приобретенную группой «Менатеп», а также «Норильскникель» (крупнейший производитель никеля в Европе) и «Связьинвест» (холдинговая компания в области коммуникаций), приобретенные быстро растущей в то время группой «Онэксим». Почти каждое такое приобретение порождало широко распространявшиеся утверждения о коррупции и суровую критику.

Разрыв между налогоплательщиками и потребителями налогов. Модели Беккера в российских условиях

Организация постпланового переходного российского общества в общенациональном масштабе в виде разделения контроля над ресурсами и государственными бюджетными средствами между несколькими главными олигархическими группами влияния имеет существенное значение для выбора теоретической основы для анализа зарождающейся российской демократии и ее взаимодействия с процессом экономического реформирования. Независимых демократических социальных институтов, независимого правительства пока еще просто не существует. Поэтому любимые темы традиционного подхода к переходу, такие, как предполагаемые различия в «политике реформ» и борьба между «реформаторами» и «консерваторами», в значительной степени теряют смысл. Напротив, такая ситуация делает прямо применимыми основанные на принципе «черного ящика» политико-экономические модели конкуренции между группами влияния, введенные в научный оборот Беккером. Беккеровский (Чикагский) принцип моделирования политического процесса как лишь слегка закамуфлированной борьбы между группами влияния за рентные доходы, вне всякого сомнения, полностью применим в том, что касается политики Москвы, а недостаточное внимание, уделяемое политическим институтам, часто расценивающееся как слабое место в таких моделях (см., например, [110, с. 1406; 77, с. 536]), в российском случае практически не имеет значения (см., однако, главу 9).

Суть подхода, изложенного в классической модели Беккера, в наших целях можно изложить в упрощенном виде следующим образом (мы следуем здесь Беккеру [18]). Предположим, что общество разделено на две непересекающиеся группы, объединенные по интересам, одну из которых облагают налогами, а вторую субсидируют. Это разделение фиксировано, и нас в данном случае не интересует, что было первопричиной возникновения этих групп (в нашем случае это, безусловно, было наследием коммунистической системы). Без потери общности можно считать, что суммы, собираемые в виде налогов (Т), и суммы, выдаваемые в виде субсидий (S), равны между собой (политическое бюджетное ограничение): если субсидии выдаются за счет печатания новых денег, это все равно означает, что налогоплательщики платят налог в виде инфляции. Обозначим количество людей в субсидируемой группе ns, а количество людей в налогооблагаемой группе nt. Символы σ и τ будут обозначать величину субсидий на одного человека в группе s (за вычетом любых налогов, уплачиваемых s) и величину налогов, собираемых на одного человека в группе t (за вычетом любых субсидий, предоставляемых t). В этих обозначениях политическое бюджетное ограничение может быть записано в следующем виде:

S = пsσ = ntτ = T. (7.1)

Налоги и субсидии зависят от политического влияния, оказываемого различными группами, что можно представить в следующем виде:

S = T = I(ps,pt), (7.2)

где I является «функцией влияния», a ps и pt отражают давление, оказываемое получателями и плательщиками налогов, которое для каждой группы определяется в виде произведения количества людей в группе на сумму, затраченную на одного человека. Мы не оговариваем здесь зависимость функции влияния от количества человек в каждой группе, так как это не является предметом нашего рассмотрения (см. Беккер [18] для ознакомления с общей моделью).

Функция полезности каждого индивида в экономике зависит от выплачиваемых налогов или получаемых субсидий и от его затрат на оказание политического влияния:

US = US (σ,τ,as) и дUS/дas = USa < 0, д US/дσ = USσ > 0,
Ut = Ut (τ,σ,as) и дUt/дat = Uta < 0, д Ut/дτ = Utτ > 0. (7.3)

Здесь as и at обозначают затраты на оказание политического влияния на душу члена группы соответственно в субсидируемой или налогооблагаемой группе. Применяя понятие равновесия Нэша-Курно для некооперативных игр (в котором каждая сторона действует с целью максимизации полезности для своих членов, принимая действия другой стороны как нечто, на что она не может оказать непосредственного влияния), мы получаем:

дUt/дat = 0 = Uta + Utτ (дτ/дpt)pt,
US/дas = 0 = USa + USσ (дσ/дps)ps,

или

-F(τ,σat) = — (Uta / Utτ)Itpt,
G(σ,τas) = — (USa / USσ)Isps. (7.4)

Приведенные уравнения определяют оптимальные затраты на оказание влияния и, соответственно, оптимальные уровни самого влияния. Равновесный уровень взимания налогов и предоставления субсидий при этом находится с помощью функции влияния, показанной в уравнении (7.2).

Ключевым моментом в анализе Беккера является представление о том, что налоги и субсидии оказывают серьезное отрицательное влияние на распределение ресурсов. Таким образом, полезная стоимость выплачиваемых налогов в денежном выражении превышает выплачиваемую сумму (F < 1), а денежное выражение субсидий меньше, чем получаемая сумма (G > 1). Это явление можно отчетливо представить в виде следующей записи:

F = 1 — dt(τ,σ), G = 1 + ds(σ,τ), (7.5)

где dt является некомпенсированной потерей благосостояния или общественными издержками, которые несут налогоплательщики при сборе налогов, равных τ, и субсидиях, равных σ, a ds является предельными общественными издержками, которые несут получатели субсидий, равных σ, при налогах, равных τ. Подставляя (7.5)в(7.4), мы немедленно получаем результат, заключающийся в том, что оптимальные затраты налогоплательщиков на оказание политического влияния имеют тенденцию быть выше, когда выше общественные издержки сбора налогов, а оптимальные затраты на оказание влияния получателями субсидий меньше, когда общественные издержки раздачи субсидий (например, расходы на содержание административного аппарата и т.д.) выше, так как влияние субсидий на общественную полезность получателей отрицательно зависит от этих общественных издержек, представляющих собой чистый вычет из номинальной суммы субсидий [18, с. 334]. Из вышеизложенного анализа Беккер делает вывод, что если нет оснований полагать, что одна группа значительно эффективнее осуществляет политическое влияние, чем другая, то будут применяться более эффективные схемы налогообложения и субсидий, и ни налоги, ни субсидии не будут чрезмерно высокими. «Учитывая, что наличие общественных издержек как при сборе налогов, так и при выдаче субсидий стимулирует оказание влияния со стороны налогоплательщиков и, наоборот, снижает стимулы со стороны получателей субсидий, налогоплательщикам присуще «внутреннее» преимущество в оказании влияния на политические решения» [17, с. 381]. Из этого следует вывод о том, что в реальности наиболее устойчивым положением является статус-кво того распределения доходов, которое определяется рынком, «так как политический сектор не будет в значительной степени вмешиваться в распределение частных доходов, даже если группы, выигрывающие от вмешательства, лучше организованы политически, нежели группы, страдающие от такого вмешательства, если только преимущество в этой организованности не слишком значительно» (там же, с. 382).

Анализ Беккера, примененный в контексте перехода к рыночной экономике, подразумевает, что самые ущербные формы неэффективного перераспределения, унаследованные от коммунистической системы, должны постепенно исчезнуть по мере того, как новое правительство предоставит возможность налогоплательщикам организоваться политически и эффективно противостоять субсидируемой олигархии. Таким образом, модель Беккера представляет собой сильный довод в поддержку демократического процесса реформирования экономики, которая, как и предшествующие коммунистические, характеризуется неэффективным перераспределением.

Трудно переоценить значение фундаментального вывода, прямо вытекающего из применения модели Беккера, о крайней важности развития демократического процесса для достижения долгосрочных целей экономической эффективности в стране, находящейся в процессе перехода от плановой к рыночной экономике. Тем не менее автоматизм в этом процессе, к сожалению, не гарантирован. Природу одной из проблем, связанных с этим, можно показать на простом примере. Предположим, что в начале переходного процесса налогооблагаемая группа Беккера t выплачивала в виде налогов 100 денежных единиц, а субсидируемая группа s получала 90 денежных единиц в виде субсидий (разница относится на счет общественных издержек системы сбора налогов и предоставления субсидий). Представим также, что в то же самое время имеет место неэффективный перекрестный процесс, в результате которого группа s также выплачивала 50 денежных единиц в виде налогов, а группа t получала 40 денежных единиц в виде субсидий. Таким образом, чистые налоги, выплачиваемые группой t, составляют 100 — 40 = 60 единиц, а чистые субсидии, получаемые группой s, составляют 40 единиц. Согласно Беккеру, у обеих групп в первую очередь наличествует мотивация к тому, чтобы избавиться от налогов [18, с. 334]. Однако, если политическая организация была изначально возможна только для группы s, неэффективный процесс перекрестного субсидирования прекращается путем ликвидации всех налогов, выплачиваемых этой группой. Естественно, прекращается и выплата субсидий группе t, в результате чего в чистом итоге налоговое бремя группы t возрастает с 50 до 100 единиц, а субсидии группе s — с 50 до 90 единиц. Преимущества субсидируемой группы (номенклатуры) значительно увеличились, и распределение доходов стало еще более неравным. Чем больше масштаб неэффективного перекрестного перераспределения в начальной ситуации, тем сильнее будет ощущаться указанный эффект.

Важным выводом, вытекающим из этого примера, является то, что если принимается во внимание этот отрицательный эффект на распределение доходов, то денежное выражение снижения общественных издержек благодаря отмене перекрестного распределения неправильно измеряет подлинное изменение баланса издержек и полезности с общественной точки зрения. В приведенном примере общественные издержки сбора налогов и распределения субсидий снизились в денежном выражении с 20 до 10 денежных единиц благодаря тому, что перестал быть нужен аппарат, взимавший налоги с номенклатуры и перераспределявший средства налогоплательщикам. В то же время, если предельная полезность дохода для членов группы t (которые, мы можем предположить, имеют более низкий уровень дохода) значительно выше по сравнению с предельной полезностью доходов группы s, общественное благосостояние, вполне вероятно, снизится при любой разумной функции общественного благосостояния, поскольку денежная выгода от экономии на сборе налогов с номенклатуры не компенсирует резкое снижение благосостояния группы t, происшедшее в результате утраты ими даже той небольшой компенсации, которую они имели от субсидируемой (номенклатурной) группы.

Несмотря на уменьшение налогообложения и вероятных общественных издержек сбора налогов и распределения субсидий, средний реальный уровень доходов российских семей в 1997 году составил чуть меньше 60 % от уровня 1991 года. В то же время наши подсчеты показывают, что снижение налоговых доходов в последние годы стало результатом налоговых льгот, предоставлявшихся различным группам влияния. Широко распространено мнение, что ежегодный отток капитала из России составляет 20 — 25 млрд долларов США, и в нем участвуют все наиболее влиятельные промышленные группы (производители и экспортеры в нефтяной и газовой промышленности, производители редких металлов и стали, военного оборудования, большие коммерческие банки, импортеры алкогольных напитков и автомобилей и т.д.).

Непропорционально большое преимущество в политической организации, которым пользуются группы влияния, стремящиеся к извлечению рентно-дотационных доходов и организованные в рамках прежнего правящего класса номенклатуры, на самом деле создает еще более серьезные проблемы, чем перекос в распределении доходов. Главная проблема с точки зрения эффективной экономики состоит в том, что, будучи ограниченными в возможностях политической организации, многие малые предприятия, а также население в целом находят альтернативу в том, чтобы отказаться от официальных институциональных форм экономической деятельности вообще и переключиться на систему параллельной экономики и частного права. А это создает почти безвыходный порочный круг.

Параллельная экономика является сегодня в России вполне реальной альтернативой ведению экономической деятельности согласно официально установленным правилам игры. Несмотря на то, что деятельность в параллельной экономике зачастую влечет за собой необходимость денежных выплат настоящим бандитам, рядовые субъекты экономической деятельности по-прежнему считают ее более прибыльной, чем работу на официальном рынке, где они подвергаются произвольному и несправедливому налогообложению и эксплуатации со стороны небольших, но хорошо организованных групп влияния. Растущий масштаб ухода в параллельную экономику уменьшает доходы правительства, а так как правительство не может подвергать налогообложению поддерживающие его группы влияния, в конечном итоге у него недостает ресурсов для поддержания налогового механизма и механизма принудительного исполнения. Даже армии и милиции часто не выплачивалась их скудная зарплата в течение месяцев, что, конечно, никак не могло способствовать честному выполнению служебных обязанностей и разрушало систему общественной безопасности, а также уменьшало угрозу наказания за уклонение от уплаты налогов и за деятельность в параллельной экономике.

В таблице 3 мы приводим динамику перераспределения через федеральный бюджет, выраженную в процентах от ВВП, в российской экономике за период с 1992 по 1998 год. К 1998 году сбор налогов федеральным правительством в пересчете на долю ВВП упал примерно наполовину по сравнению с его уровнем в начале реформ. Затраты федерального правительства (включая централизованные кредиты, отмененные в 1995 году, и исключая внебюджетные фонды, данные по которым недоступны, в период с 1996 по 1997 год), подсчитанные как доля в ВВП, составили в 1997 году менее 50 % от уровня 1992 года. Эти данные дают разительное подтверждение мыслям Беккера: когда организованные группы влияния получили свободу оказывать политическое давление на правительство, они в первую очередь воспользовались этим, чтобы уменьшить свое налоговое бремя и перекрестные субсидии, выдаваемые неорганизованным группам.


Таблица 3. Налоговые поступления и расходы федерального правительства от российского ВВП, 1992 — 1998 гг. (в процентах)

Источник: оценки автора на основе данных Министерства финансов РФ.


То, что это не являлось сознательными усилиями по проведению реформ, но скорее результатом неконтролируемого процесса, проявляется в том факте, что бюджетный дефицит в течение 1996 — 1998 годов увеличивался. В 1996 году примерно 30 % всех налогов просто не уплачивались налогоплательщиками, и Государственный комитет по налогам жаловался, что только 16,6 % субъектов экономической деятельности вовремя выплачивали все налоги, в то время как 34 % не выплачивали ничего (остальные производили некоторые платежи, но не в полном объеме и крайне нерегулярно). С течением времени ситуация еще ухудшилась, особенно с лета 1998 года127.

Подсчитано, что почти половина снижения налоговых поступлений в 1990-х годах относится на счет предпочтительного льготного налогообложения различных групп влияния. В последнее время стало широко распространенным явлением, когда правительство отказывается от формальных правил налогообложения, которые все равно не работают, и переходит к индивидуальным переговорам с крупными налогоплательщиками. В то же время, что естественно, зависимость политиков и бюрократов, а также многих сотрудников силовых ведомств от особых интересов, связанных с их личными доходами, возросла еще больше. Существуют утверждения, что даже министерские посты покупаются группами влияния за наличные деньги.

Какова связь между реальностью переходной экономики и теоретическими выводами из модели Беккера, согласно которым неэффективность системы сбора налогов и распределения субсидий ставит естественные преграды перераспределению от менее организованных в пользу более организованных групп? Эта связь устанавливается, если принять во внимание, что анализ Беккера основывается на очень важной, хотя явно и не формулируемой предпосылке о том, что единственным источником власти является конституционное правительство. Возможности различных групп по оказанию влияния на исход политической борьбы в анализе Беккера не выходят за рамки этого «конституционного поля». Однако если степень зависимости конституционного правительства от отдельных олигархических групп становится чрезмерно большой, то реакцией частного сектора вполне может стать создание альтернативных (нелегальных) источников власти. Исключение из анализа подобного «выхода из положения» для потенциальных налогоплательщиков, возможно, оправданно в рамках анализа Беккера, который рассматривал случаи, характерные для стран с хорошо институционализированной рыночной экономикой. В то же время история российского перехода к рыночной экономике показывает, что в иной обстановке эту возможность следует принимать очень серьезно (см., например, Гамбетта [47] для поучительного обсуждения той же проблемы в случае сицилийской мафии, где проводятся выразительные параллели с современной ситуацией в России). Иными словами, предпосылкой действенности теоретической конструкции Беккера является наличие определенной изначальной минимальной степени эффективности политической системы (равенства политических возможностей). В отсутствие такого равенства результатом может стать распад на отдельные фрагменты и одновременный провал как правительства, так и рынков.

Пределы олигархической власти в России: криминализация, социальный нигилизм и уменьшающийся пирог

Важнейшим выводом, который можно сделать из проведенного в этой главе анализа, является вывод о том, что меры самообороны, предпринимаемые членами налогооблагаемой группы в ответ на эксплуатацию со стороны олигархических групп влияния, состоят главным образом в уходе еще глубже в «безопасную гавань» параллельной экономики или даже в переходе на рельсы откровенного натурального хозяйства. Даже согласно официальным подсчетам доля теневой экономики составляет 40 — 45 % ВНП, что делает ее частью повседневной жизни для большинства населения. Это означает резкий рост теневой экономики даже по сравнению с самыми смелыми оценками советской поры. Суть подобного рода «криминализации» (точнее говоря, отказа от соблюдения формального права) переходного общества в России следует понимать именно в таком контексте: пренебрежение общественными интересами наверху (то есть олигархией и правительством) провоцирует аналогичное пренебрежение общественными интересами, законом и правительством внизу. Создаваемая таким образом атмосфера социального нигилизма представляет реальную и постоянную опасность для процесса перехода к рыночной экономике и политической демократии.

Мы имеем здесь дело с настоящим порочным кругом: уход в тень со стороны налогооблагаемой группы как реакция на полную свою беззащитность перед произволом в системе формального права еще более усиливает тенденцию к сегментации рынка и неэффективность, вызванную разделом сфер влияния между олигархическими группами. Это положение, в свою очередь, служит главным виновником бюджетного кризиса в центральном правительстве, немедленным следствием которого является еще большая зависимость различных государственных органов от групп влияния, так как взятки становятся единственным способом выживания для многих государственных чиновников. В части III мы обсудим некоторые средства, которые могли бы помочь разорвать этот порочный круг.

Тенденция к росту власти олигархических групп при полном пренебрежении социальными издержками и интересами подлинной хозяйственной деятельности в сочетании с растущим нигилизмом и уходом рядовых субъектов экономической деятельности в параллельную экономику представляет собой серьезный фактор, который, на наш взгляд, в конечном итоге превращает «олигархический капитализм» в России в крайне нестабильную и нежизнеспособную систему. И это не единственный такой фактор.

Как мы уже упоминали, основным ограничением олигархической власти является почти полная зависимость олигархов от доступа к природным ресурсам, откуда проистекает монокультурная специализация в добыче природных ресурсов и их экспорте. Это обстоятельство делает всю систему экономической и политической власти, создаваемую олигархами, навечно зависимой от пирога ограниченного и уменьшающегося размера.

Несмотря на значительный рост относительной величины топливно-энергетического сектора в России в 1990-е годы, в абсолютных показателях производство электроэнергии снизилось на 20 % в период с 1990 по 1996 год, а производство в топливной промышленности за те же годы снизилось на 34 %.

Одно время среди российских экономистов была популярной идея о том, что минеральные богатства и рента, получаемая от их эксплуатации, могут привести к появлению финансовых средств, необходимых для капитальных инвестиций, для создания системы социальной защиты и осуществления других мер, необходимых для того, чтобы сделать политику реформ успешной. Считалось, что проблема заключается в политической воле правительства, которое должно получить эти рентные доходы путем противостояния давлению, оказываемому олигархами. Подсчеты показывают, что величина ренты, получаемой от минеральных ресурсов, значительно уменьшилась к середине 1990-х годов из-за растущего выравнивания внутренних и экспортных цен (чему, в частности, помогло укрепление реального курса рубля). Так, например, грубая оценка показывает, что в 1995 году нефтяная промышленность выручила менее 7,5 млрд долларов США в виде чистой ренты (как от внутренних, так и от экспортных продаж) при затратах на производство в размере 10,9 млрд долларов (включая расходы на транспортировку). В случае с природным газом на первый взгляд дела обстояли гораздо лучше: разница между продажами и затратами в ценах производителей (за вычетом транспортных расходов, по которым не было доступных сведений) составила 29,7 млрд долларов (затраты на производство составили немногим более 1,6 млрд долларов). В то же время более 60 % всех продаж были осуществлены внутренним потребителям, 92 % которых, согласно словам председателя «Газпрома» (монополиста в добыче природного газа), либо вообще не платили компании за газ, либо не платили «живыми» деньгами. Таким образом, единственными поступающими денежными доходами были доходы от экспортных поставок, которые составили чуть меньше 9,4 млрд долларов США (аналогичная, пусть не такая катастрофическая, ситуация наблюдается в продажах сырой нефти на внутреннем рынке, составляющих 50 % от всех продаж).

Таким образом, абсолютная величина ренты, извлекаемой из минеральных ресурсов и составляющей основу могущества современных российских олигархов, уменьшалась за годы перехода к рыночной экономике и, весьма вероятно, будет еще уменьшаться в будущем. Падение мировых цен на нефть в середине 1990-х годов и финансовые проблемы на так называемых зарождающихся рынках, к которым относится и Россия, лишь обнажили проблему, которая должна была быть очевидной с самого начала. Россия не в состоянии достичь даже временной экономической и социальной стабильности, основываясь только на ренте от минеральных ресурсов и притоке международных портфельных инвестиций. Основа могущества российских олигархов размывается как уменьшением ренты от эксплуатации минеральных ресурсов, так и уменьшающимся государственным бюджетом. Поэтому ожидания, что ныне проводимый «курс реформ», основанный на существующей экономической структуре, опирающейся на ренту с природных ресурсов и кражу средств из бюджета, может привести к достижению стабильности и роста, следует признать ни на чем не основанными. Эти ожидания все более отчетливо напоминают простую и хорошо известную «пирамиду». После кризиса и дефолта в августе 1998 года большинство аналитиков, скорее всего, согласятся с такой точкой зрения. Тем не менее смысл произошедших событий все еще не понят, а уроки не извлечены. Подлинный урок кризиса 1998 года состоит не в том, что России необходим жесткий государственный бюджет (это тоже необходимо, но сами по себе попытки сбалансировать бюджет ни к чему не приведут). В действительности России нужно то, в чем она нуждалась задолго до последнего кризиса, а именно: иная парадигма экономической политики, которая стимулировала бы конкурентный и растущий сектор обрабатывающей промышленности. В противном случае будет почти невозможно избежать опасного соскальзывания в экономический и политический хаос. Предметом рассмотрения в части III станут условия и некоторые меры, необходимые для создания новой парадигмы.

Часть третья Новый общественный договор: меры содействия развитию демократии, конкуренции и достижению экономического роста

Глава 8 Общественный договор — основа долгосрочной экономической стратегии

Как правило, существует широкий набор общественных договоров, между которыми можно сделать выбор...

...Таким образом, проблему для реформатора можно рассматривать как поиск нового общественного договора, к которому может придти общество при взаимном согласии.

(Кен Бинмор. Справедливая игра)
Где мы находимся?

Если непредвзято посмотреть на то, что произошло в России со времени крушения коммунистической системы, мы будем вынуждены признать следующее: во-первых, развал коммунизма не был результатом победы Запада в холодной войне (во всяком случае, не в полной степени). Крушение коммунистической системы стало логическим завершением долгого и в значительной мере спонтанного процесса, происходившего в самом российском обществе и начавшегося, как минимум, еще сорок лет назад. Логика этого процесса до сих пор продолжает формировать процессы посткоммунистического развития и придает процессу перехода к рыночной экономике характер институциональной непрерывности.

Во-вторых, институциональная непрерывность означает, что система стимулов, которая теоретически должна была возникнуть вместе с введением рыночной экономики, не работает так, как она должна работать в теории. Экономическая и политическая реформы не начинались с нуля. Новые правила игры и новые институты наложились на старыеструктуры экономической и политической власти, которые не только пережили крушение коммунизма за счет силы инерции, но и сыграли важную роль в разрушении прежней системы, и потому приобрели почти неограниченное влияние на посткоммунистической арене.

В результате экономика не освободилась от монополий старого советского типа, скорее монополии получили почти неограниченную свободу преследовать собственные цели за счет более крупных сегментов общества. Зарождающаяся новая система власти основывается на монопольном контроле над минеральными ресурсами, электростанциями и на перераспределении государственных средств. За счет контроля над движением денежных средств эта система также в значительной степени контролирует политическую систему страны и средства массовой информации. Вследствие такого широко распространившегося господства групп влияния среди обычных граждан возникло чувство сильного разочарования в любых экономических и политических институтах, что во многих случаях нашло свое отражение в откровенном социальном нигилизме.

В-третьих, и это является важнейшим обстоятельством для России, крах коммунизма, вызванный спонтанным процессом, предопределенным институциональной непрерывностью общественного развития, привел к укоренению социально-экономической парадигмы, которая фактически блокирует дальнейшее продвижение в направлении общепринятой рыночной экономики. Двумя важнейшими факторами, определяющими эту тупиковую ситуацию, являются рынки инсайдеров и природные богатства России. В условиях преобладания рынков инсайдеров (параллельная экономика и поддерживающая ее институциональная структура) свобода экономической деятельности привела к экономическому поведению, связанному с максимизацией прибыли с крайне ограниченным горизонтом. Инвестициям в реструктуризацию и в долгосрочный экономический рост препятствуют сегментация рынка, оппортунистическое поведение, отсутствие надежной институциональной системы защиты прав собственности и, что важнее всего, отсутствие долгосрочных рынков капитала. Эта система держится на плаву за счет богатых природных ресурсов. Доходы от экспорта природных ресурсов и сырьевых материалов обеспечивают базу для краткосрочной максимизации прибылей и извлечения рентно-дотационных доходов, без чего не смогла бы выжить существующая экономическая структура. Структуры параллельной экономики и легкие доходы, получаемые за короткий срок в секторе добычи природных ресурсов, таким образом дополняют друг друга и являются очень серьезным препятствием для фундаментальных системных изменений.

Последнее обстоятельство представляется крайне важным для извлечения некоторых общих уроков из российского опыта. Во многих других частях света страны, тоже обладающие богатыми природными ресурсами, часто оказываются среди наименее успешных, когда дело доходит до проведения содержательных экономических реформ и достижения устойчивого экономического роста. Когда рушится прежняя институциональная система и страна вступает в период институционального вакуума, это неизбежно приводит к острому экономическому кризису. В странах, не столь хорошо обеспеченных природными ресурсами, кризис переходного периода так или иначе необходимо преодолеть в течение относительно короткого времени, так как это является буквально вопросом жизни или смерти для народа такой страны.

В стране, обладающей богатыми природными ресурсами, такой, как Россия, проблема выживания сразу не возникает. Наоборот, институциональный хаос создает условия для разграбления природных ресурсов, которые используются, главным образом, во внешнеторговых сделках в обмен на потребительские товары, что позволяет поддерживать определенный (конечно, всегда не очень высокий) уровень жизни. В результате возникает продолжительный промышленный застой, в течение которого не осуществляются долгосрочные инвестиции. Застой происходит и в политической системе, где сменяющие друг друга слабые правительства выживают за счет обслуживания интересов могущественных групп влияния, фактически контролирующих природные ресурсы. Таким образом, возможность разграбления природных ресурсов не только заглушает ощущение кризиса и дает чувство ложной удовлетворенности, но и создает сильные стимулы для откровенно непроизводительной деятельности по извлечению дотационных доходов, при которой растрачиваются ресурсы, а также легко приводит к образованию полукриминальных структур власти. Из этого следует, что длястран, обладающих богатыми природными ресурсами, успех системных преобразований может быть достигнут скорее путем постепенной и сначала частичной, нежели радикальной и полной экономической либерализации, особенно в части внешней торговли, а также энергичными мерами в области промышленности со стороны правительства вместо политики невмешательства в экономику.

Мимоходом можно отметить, что щедрая помощь, оказанная Западом России на начальном этапе переходного процесса, по сути, сыграла ту же злую роль: она действовала как анестезирующее средство, временно снимающее боль, но не излечивающее болезнь (а на деле позволяющее инфекции бесконтрольно распространяться). Процесс перехода к подлинно новой устойчивой системе, таким образом, увяз в приобретенных имущественных правах и дал парадоксальный результат, состоящий в том, что благоприятные уникальные возможности, предоставленные богатыми природными ресурсами и доброй волей международного сообщества, привели к худшему, а не к лучшему функционированию экономики и к низкой экономической и социальной эффективности.

Необходимость нового общественного договора

То, что необходимо российскому обществу для того чтобы вырваться из порочного круга, в котором оно оказалось в ходе перехода к рыночной экономике, можно в самых общих чертах описать как новый общественный договор. В последующих трех главах этой части мы обсудим те основные элементы, которые, на наш взгляд, составляют новый договор, а также, что не менее важно, те механизмы стимулирования, которые могли бы привести к его быстрому осуществлению. Начнем, однако, с общего описания предлагаемого нового общественного договора.

Несмотря на то, что корни концепции общественного договора уходят на несколько веков в глубь истории, только развитие теории игр, и особенно теории эволюционных игр, в последние десятилетия дали этому понятию точное определение. Согласно одному из определений, данных в последнее время, общественный договор является «неявным саморегулирующимся договором между членами общества для осуществления координации в конкретном равновесии жизненной игры» [26, с. 35]. Главным обстоятельством, имеющим крайне большое значение для нашего анализа, является понятие, заложенное как в данном определении, так и в общей концепции эволюционно стабильной стратегии в теории игр (см. [98, с. 10]), в соответствии с которой любая более или менее сложная общественная игра включает множество возможных равновесных состояний. Выбор конкретного равновесия происходит путем повторяющегося взаимодействия «игроков» и в соответствии с принципом естественного отбора (выживания наиболее приспособленных). Рассмотрим классический пример выбора между левосторонним и правосторонним движением. Если сначала половина автомобилей будет двигаться по правой стороне, а половина по левой, то вероятность столкновения будет одинакова для обеих групп. Но если (возможно, по чистой случайности) чуть больше половины водителей выберут одну из сторон дороги, то вероятность столкновения для тех водителей, которые движутся по противоположной стороне, станет выше, и с течением времени они будут «выбиты» с дороги. Таким образом, окружающая среда «адаптирует» к себе тех индивидуумов, которые лучше приспособлены, даже если сами индивидуумы не делают при этом сознательного выбора (см. [2, с. 214]).

В случае с правилами дорожного движения в выборе конкретного равновесия нет внутренне присущей этому выбору эффективности или неэффективности (неважно, по левой или по правой стороне принято ездить, важно только, чтобы по какой-то одной из сторон), однако во многих других случаях эффективность конечного результата в значительной степени зависит от того, какое конкретное равновесие выбрано. Координирующий орган (например, правительство) также может существенно уменьшить стоимость установления равновесия общественной игры (в случае автомобильного движения — установлением правила, в соответствии с которым все автомобили должны двигаться по правой стороне дороги).

Крайне важно отчетливо понимать роль координирующего органа. Формальные правила или установления не могут создать никакого нового равновесия, которое уже не присутствует в структуре, лежащей в основе самой общественной игры128. Но с их помощью можно сместить существующее равновесие с преобладающего менее эффективного в сторону латентно существующего более эффективного, предложив новые средства социальной координации. Чтобы быть осмысленным, общественный договор должен быть саморегулирующимся. Правительство может способствовать введению правил дорожного движения путем координирующих объявлений, но в конечном итоге принятие к исполнению правила о правостороннем (или левостороннем) движении обеспечивается осознанием того факта, что ваша собственная безопасность на дороге зависит от того, соблюдаете вы это правило или нет. Формальные меры, не основывающиеся на подобного рода неоформленном, но присутствующем в обществе еще до введения формальных мер согласии и, более того, не вбирающие в себя механизмы саморегулирования, как правило, не стоят даже той бумаги, на которой они написаны. Вся история посткоммунистической трансформации бывшего Советского Союза, в частности, представляет почти несчетное количество примеров законов, указов, письменных договоров и иных образцов институционального рвения, оставшихся полностью невостребованными в реальной жизни. Это, конечно, не отрицает того факта, что формальное учреждение социального института может дать разительные результаты, особенно в течение длительного времени. Однако успех нового введенного института будет критически зависеть от силы социальных интересов, которые он призван организовать, и от его относительного положения в иерархии стимулов сравнительно с другими мерами (независимо от того, институцианализированы они или нет), которыми руководствуются частные лица.

Общественный договор в России: прошлое и настоящее

Начнем с рассмотрения некоторых основных черт общественной игры, происходящей в России в текущий переходный период, с точки зрения общественного договора. В течение веков общественный договор в России носил строго патерналистский характер, при котором всем (или почти всем) членам общества гарантировался определенный уровень благосостояния в обмен на их абсолютное послушание непосредственным начальникам в осуществлении экономических и политических планов, разработанных вышестоящими иерархическими органами. Коммунистическое правление хотя и изменило коренным образом структуру власти прежней царской России, но не смогло изменить саму природу управления российским обществом. Здесь гораздо более уместна прямо противоположная интерпретация: социалистическая «революция» была ответной реакцией на попытки введения нового общественного договора, при котором управляемые в большей степени рассчитывали бы на свои собственные силы и инициативу, нежели на благосклонность правителей. Такие попытки начались в России примерно с 1861 года, когда было отменено крепостное право, и продолжались, пусть с отступлениями, вплоть до большевистского переворота 1917 года. Большевики же (особенно в сталинские времена) вновь ввели в ход почти все элементы старого общественного договора, включая, как мы видели в части I, фактическое крепостное право. Рядовые граждане были «освобождены» как от права принимать решения в отношении самих себя, так и от ответственности за решения. Общественный договор того времени гласил: делай то, что тебе говорят, а власть позаботится о тебе и о твоей семье. С учетом условий плановой экономики и тоталитарного государства, описанных в первой части этой книги, такой тип общественного договора был единственно приемлемым и единственно возможным в коммунистической системе.

Однако задача любой ценой создать современную промышленную экономику и мощную военную машину заставила коммунистических властителей значительно повысить образовательный уровень населения. Они также не смогли полностью предотвратить доступ информации в Россию о жизни на Западе и о западных жизненных стандартах. Еще важнее то, что они не смогли предотвратить побудительные стимулы своих служащих от вступления в глубокий конфликт с целями коммунистической системы. В России всегда (еще с царских времен) присутствовала определенная степень стремления получить что-либо даром и тенденция к сокрытию своейдеятельности от системы, однако во времена правления коммунистов эти явления постепенно приняли характер полномасштабной параллельной системы, которая, как зеркальное отражение, была полной противоположностью официальной. Таким образом, система старого общественного договора постепенно разъедала себя изнутри и в конечном итоге была сброшена, как змеиная кожа.

Кончина старого общественного договора не привела к согласию в обществе относительно того, какие формы примет новый общественный договор. Состояние, в котором оказалось российское общество после развала коммунистической системы, можно описать как состояние полной неразберихи. Среди рядовых граждан растет понимание того, что патерналистские отношения с государством закончились навсегда и что в будущем им придется рассчитывать на собственную инициативу и предприимчивость. Очевидная неспособность правительства выполнять даже самые элементарные обязательства по отношению к гражданам (налогоплательщикам) и повторяющийся отказ от собственных обещаний только укрепляют это понимание.

С другой стороны, множество россиян все еще надеются на возврат к какой-то форме патерналистского общественного договора, при котором не будет нужды принимать личную ответственность за свое благосостояние. Но и сами правители, хотя они уже не обеспечивают народу более или менее приличный уровень жизни, похоже, в большинстве своем все еще лелеют надежду сохранить тоталитарную власть по отношению к народу и лишь освободить себя от ответственности. Это несоответствие между реальностью и ожиданиями, характерное для значительной части народа и правительства, служит основным источником конфликтов и разногласий и является главным препятствием на пути достижения согласия в отношении нового равновесия в общественной игре.

В результате такой неразберихи даже среди той части населения, которая первоначально приветствовала возможность получить экономическую независимость и искренне поддерживала идеи и правила экономической свободы и самостоятельности, растет разочарование в правительстве, которое умышленно затягивает отказ от многих черт тоталитарного контроля. Ясно, что многие элементы институциональной системы, характерной для общественного договора старого образца, остались неизменными, чтобы обеспечить личные интересы правительственных чиновников, которые нуждаются в юридической основе для получения рентно-дотационных доходов и для иной хищнической деятельности. Таким образом, новые фирмы и люди, в принципе предпочитающие новый общественный договор, обнаруживают, что они все глубже и глубже погружаются в мир параллельной экономики, которая, в противоположность официальной экономической системе, предоставляет им замену нового хозяйственного устройства, хотя, как мы уже видели, эта замена носит очень грубый, а главное, неэффективный характер. Модель поведения, характеризующаяся цинизмом и неприкрытым оппортунизмом, равно как и полным отрицанием необходимости общественного сотрудничества за пределами узкого круга инсайдеров, создает «эволюционно стабильную стратегию» для этих социальных игроков.

Другая часть населения, особенно те, кто по различным причинам, будь то причины личного характера или место проживания, не могут смириться с распадом патерналистского общественного договора, наращивают требования к властям (центральным, региональным и местным). Даже несмотря на то, что во многих случаях эти люди достаточно отчетливо понимают, что их требования в рамках старого общественного договора не могут быть или, в любом случае, не будут выполнены, они упрямо отказываются подумать над альтернативными решениями своих проблем и часто впадают в своего рода коллективное неистовство, удивительным образом смешанное с политической апатией. Реальность экономических и социальных условий в России делает возвращение к общественному договору старого типа в высшей степени невероятным, однако отчуждение между различными социальными группами серьезно затрудняет достижение нового социального согласия в обществе.

И наконец, относительно немногочисленная, но влиятельная группа игроков (олигархи, описанные в главе 7) использовала существующую обстановку хаоса для упрочения своего личного положения путем приобретения еще более привлекательных активов и установления собственной «корпоративной» формы общественного договора в отношении обеспечения прав собственности. Именно эту, и, за небольшим преувеличением, исключительно эту группу отдельных частных игроков обслуживает правительство (будь то на федеральном или региональном уровне). Именно от этих игроков также в свою очередь зависит благосостояние правительственных чиновников, да и продолжение существования самого правительства. Рядовые граждане практически выключены из этого корпоративного общественного договора, и им остается рассчитывать только на собственные силы (либо уйти в параллельную экономику, либо безуспешно требовать, чтобы корпоративные игроки выполняли свои обязательства по отношению к ним).

Таким образом, мы можем выделить несколько слоев социальной игры в современной российской экономике: практически полностью уничтоженный старый тоталитарный договор, в котором, однако, привилегированные круги бюрократии пытаются сохранить те элементы, которые позволяют им заниматься хищнической деятельностью; зарождающийся новый общественный договор, основанный на расчете на собственные силы и на свободе экономической деятельности, но лишенный какой бы то ни было институциональной поддержки, и больше напоминающий джунгли, описанные Гоббсом, нежели современную форму социальной игры; и последний слой — это эксклюзивный корпоративный договор, количество игроков в котором ограничено группами влияния и бюрократическими группировками, которые демонстрируют чудеса «гибкости», используя сохраняющиеся элементы старой системы для приобретения (стяжания) ценных активов с целью упрочения личного положения своих членов наряду с элементами нового общественного договора, дающими им возможность бесконтрольно распоряжаться получаемыми доходами. Подобная сегментация социальной игры приводит к соответствующей сегментации общества и препятствует установлению стабильного равновесия. Эта сегментация является основным источником социальной неэффективности и приводит к чувству потери направления движения, которое в равной степени ощущают обычные граждане, правительственные бюрократы и политические лидеры129.

Вполне реальными являются опасения, что продолжениенынешнего курса может в конечном итоге привести к полной утрате конкурентоспособности, отставанию страны, уходу навсегда в число слаборазвитых государств. Учитывая особенности России, ее размеры, характер границ, наличие природных ресурсов, геополитические последствия такого развития окажутся сокрушительными. Если не будет введен новый общественный договор, который будет определять основные правила не только в неформальном секторе экономики, но и в открыто выраженной социальной игре между государством и его гражданами, то сила новых стимулов так и останется невостребованной, продолжится движение в опасную сторону, учитывая структуру российской промышленности и накопленные большие арсеналы оружия массового уничтожения.

Что делать?

Без сомнения, важнейшей задачей на повестке дня любого правительства, искренне желающего осуществить реформы в российской экономике и политике, является представление четкого проекта нового общественного договора. Как уже упоминалось, осмысленные шаги в реформе не могут быть только шагами, предусматривающими те или иные благосклонные действия правительства, но шагами, которые должны быть основаны на симпатии к повседневной борьбе рядовых граждан в существующей экономической, политической и социальной атмосфере в России и на понимании движущих ими стимулов. Все предыдущие реформы в России, начиная с реформ Петра I и заканчивая нынешними попытками перехода к рыночной экономике, проводились самонадеянными правителями, считавшими себя прирожденной элитой, открещивавшимися от «безмозглых масс» и не принимавшими во внимание заботы и нужды рядовых граждан. И все эти реформы провалились именно вследствие перечисленных причин. Реформы, проводимые только «сверху», неспособны привести к реальным изменениям в образе жизни и поведении людей и высвободить их созидательную энергию. Самонадеянность «поборников реформ» приводила и приводит к тому, что вместо благодарности они получали только ненависть рядовых граждан. Без привлечения мотивированного участия народа никакая реформаторская политика, будь то «радикальная», «постепенная», «идеологическая» или «технократическая», никогда не будет иметь ни малейших шансов на успех.

Основной чертой общественного договора в условиях рыночной экономики и демократического гражданского общества является то, что рядовые граждане («управляемые») принимают на себя ответственность за собственное благосостояние и за благосостояние своих семей, в то время как руководство («правители») ограничивают себя «протекционистской» деятельностью в понимании Карла Поппера130. В рассматриваемом российском случае от нового «протекционистского» государства потребовалось бы, во-первых, ограничить те свободы, которые наносят ущерб другим гражданам (например, свободу для групп влияния завладевать активами и перекачивать получаемые доходы на оффшорные счета), и, во-вторых, отменить все иные ограничения свобод, таким образом избавляясь от тех ограничений, которые были введены с единственной целью обеспечения личных выгод для членов правительственной команды путем получения дотационных доходов и коррупции. Из этого видно, что решение вопроса не может быть сформулировано в рамках большей или меньшей степени вмешательства государства. В каких-то случаях от государства требуется большая степень вмешательства, а в каких-то — определенно меньшая. Отдельной проблемой является создание условий, при которых государство не будет брать на себя неразумных обязательств перед своими гражданами и в то же время никогда не будет отступать от данных обещаний.

В последующих главах мы уточним это понятие и рассмотрим различные механизмы стимулирования, которые могут быть использованы для введения элементов нового общественного договора. Первым и важнейшим таким механизмом стимулирования является сама демократическая система. Ее развитие предполагает не только проведение выборов президента и парламента, но и содействие конституционным изменениям, направленным на оптимальное распределение полномочий между исполнительной, законодательной и судебной властями. Не обойтись и без заслуживающих доверия средств массовой информации, независимой судебной власти и развитых политических партий. В главе 9 мы вновь рассмотрим, как с теоретической точки зрения, так и с практической, процессы преобразований, происходящих в России, стимулы, которые создает система свободных выборов, и постараемся показать, что если достижима мирная и конституционная смена верховной власти, то это уже само по себе является важным прорывом к новому общественному договору.

Однако политическая демократия на национальном уровне является лишь одной из составляющих в структуре стимулов, необходимых для создания благоприятных условий для перехода к новой форме общественного договора. Она должна дополняться содействием децентрализации как власти, так и финансовых ресурсов и строгим соблюдением демократических процедур на региональном и местном уровнях. В частности, Россия будет обречена на нестабильность и недостаточное развитие до тех пор, пока 80 % всех денежных ресурсов страны сосредоточены в Москве. Необходимо поощрять местные инициативы и предпринимательство, если мы хотим, чтобы от плодов экономического роста вкусили многочисленные региональные, социальные и этнические группы. Кроме того, самостоятельная ответственностьпредполагает самостоятельность в организации и самоуправлении, и этот принцип должен быть распространен до самых низов, то есть до самых малых населенных пунктов, в то время как задачей федерального правительства будет обеспечение того, чтобы федеральный закон, единый для всех регионов, действовал как мощная интегрирующая сила. Эти вопросы будут обсуждены в главе 11.

Второй основной элемент нового общественного договора может быть введен вместе с институциональной структурой рыночной экономики. Это означает создание совершенно нового комплекса правил рыночной игры по сравнению с правилами, преобладающими в сегодняшней квазирыночной экономике. Эти новые правила должны означать решительный разрыв с наследием прошлого, когда административная власть стояла над законом. Частные фирмы должны регулироваться законом, а не правительственными чиновниками или местными баронами, которых не всегда легко отличить от главарей гангстерских шаек. Власть нефтяных и газовых магнатов, которые получают громадные прибыли, используя природные богатства страны, должна быть урезана. Их деятельность должна стать прозрачной, и они должны стать подотчетными общественному контролю.

Для создания устойчивого среднего класса должна возникнуть открытая рыночная экономика, основанная на частной собственности и конкуренции. Существующая система экономического управления, при которой большинство крупных предприятий управляется инсайдерами, должна быть в корне преобразована, а «коллективные» предприятия, где стиль управления и распределение ответственности отдают душком советских времен, должны быть упразднены. Открытый бухгалтерский учет, соответствующий международным стандартам, является предпосылкой для контроля над коррупцией. Свободная конкуренция должна развиваться путем поощрения создания малых и средних предприятий и путем упразднения бюрократической волокиты и избыточного регулирования, стоящих на их пути.

Несмотря на то, что все задачи, перечисленные выше, занимали важное место практически во всех политических предложениях, поступавших в последние годы как от российских, так и от западных экономистов131, новизна нашего подхода, изложенного здесь, состоит в особом внимании, уделяемом нами механизмам стимулирования. Предлагаемые нами меры (см. главу 10) предусматривают создание новых схем раздела власти и создание коммерческих услуг, которые предоставят субъектам экономической деятельности разнообразные возможности испытать собственные альтернативные, исходящие снизу способы организации бизнеса. В результате взаимодействия этих различных видов бизнеса и конкуренции между ними в конечном итоге должна быть создана институциональная структура, самостоятельно обеспечивающая соблюдение установленных законов. Многие услуги, предоставляемые в настоящее время государством, должны стать коммерческими и, таким образом, рыночно конкурентными.

Задача, не являющаяся сама по себе составным элементом общественного договора, но имеющая важнейшее значение для создания более благоприятных условий для сдвига в сторону нового равновесия социальной игры состоит в том, чтобы приступить к реальному оздоровлению экономики, которое приведет к возобновлению экономического роста, созданию новых рабочих мест и источников доходов. Крайне трудно убедить людей коренным образом изменить свое поведение, особенно когда таким изменениям противостоят крупные монополии, стоящие перед лицом экономического спада и уменьшения размеров социального пирога, который они могут получить. В 2003 году ВНП в России, рассчитанный по среднему рыночному валютному обменному курсу, составил всего лишь чуть более 450 миллиардов долларов США (около 3000 долларов США в пересчете на душу населения). Даже официальные расчеты паритета покупательной способности, проведенные Госкомстатом, дают цифру ВНП примерно равную 8000 долларам США на душу населения — невероятно низкий уровень для страны, которая всего лишь пятнадцать лет назад была второй по мощности сверхдержавой в мире. Для того чтобы новый общественный договор приобрел серьезную привлекательность для людей, они должны быть в достаточной степени убеждены в том, что в будущем Россия станет сильной и процветающей страной, а не страной, скатывающейся в слаборазвитый мир.

Поэтому в главе 10, где анализируется задача институциональной реформы, мы также уделим внимание конкретным мерам, направленным на создание условий для экономического и промышленного возрождения, которое приведет к устойчивому экономическому росту, основанному на частной инициативе. Такой рост сыграет очень важную роль в изменении существующей структуры стимулов. Предлагаемые меры предполагают, в частности, отход от безоговорочного согласия с первоначально разработанной политикой макроэкономической стабилизации, до сих пор преследующей российское правительство, особенно от согласия с подходом МВФ к российским реформам. Свободные цены, низкий уровень инфляции и стабильная валюта являются абсолютной необходимостью. В то же время в России эти факторы являются недостаточными для экономического возрождения. То, что мы предлагаем в этой книге, никоим образом не является «простыми инфляционными мерами». Наши альтернативные предложения направлены на создание нового механизма получения денег для экономического роста, с помощью которого в реальный сектор экономики начнут притекать новые средства.

И последнее по очередности, но не по важности: основной проблемой российских преобразований является то, что все необходимые шаги могут быть осуществлены только эффективным и имеющим сильную мотивацию правительством, но такого правительства в России нет. Российское правительство, по большому счету, является заложником олигархических групп влияния, чьи интересы, как мы убедились, не совпадают с введением необходимых институциональных и структурных изменений. Вместо того чтобы порицать такое положение, мы склонны включить стимулы для самого правительства в предлагаемые нами схемы политических шагов. Как предупреждал Карл Поппер, «совсем нелегко получить правительство, на чью добродетель и мудрость можно безоговорочно полагаться. Если мы согласны с этим, то возникает вопрос... Как нам организовать политические институты таким образом, чтобы плохие или некомпетентные руководители не могли нанести слишком много ущерба?» ([86, 1:120 — 121]; курсив автора).

Мы считаем децентрализацию власти и меры по осуществлению самоорганизации (см. главу 11) крайне важной частью нового общественного договора, при котором правительство будет служить народу, а не наоборот. Несмотря на то, что процесс демократической смены верховной властиимеет решающее значение для отделения правительства от олигархических групп влияния и запуска реформ, необходимо одновременно создавать схемы эффективного стимулирования государственных служащих, которые в долгосрочной перспективе увеличат благосостояние самих служащих и ограничат масштабы коррупции. Подобные схемы обсуждаются в главе 11.

Из нашего предшествующего анализа очевидно, что осуществление проекта нового общественного договора, в котором государство играет лишь протекционистскую роль в том смысле, который вкладывает в это понятие Карл Поппер, неизбежно встретится с сопротивлением со стороны крупных компаний и монополий. В частности, группы влияния на национальном и местном уровнях, а также связанные с ними политические лидеры, извлекающие немалые выгоды из существующего эксклюзивного «корпоративного» общественного договора, будут сопротивляться не только демократической смене власти, но и любым попыткам кодифицировать новую конкурентную форму общественного договора. В то же время мы полагаем, что конечный выигрыш в социальной и экономической эффективности, который принесет новый общественный договор, рано или поздно компенсирует даже их потери за счет создания новых источников богатства, которые повысят уровень жизни всех граждан. В конце концов, ни в чьих интересах, и в том числе не в долгосрочных интересах олигархов, до бесконечности сохранять существующее положение, чреватое в конечном итоге столкновением между различными слоями участников социальной игры. У нас есть основания полагать, что многие руководители предприятий, бюрократы, и даже политики в России не остаются глухи к голосу разума. Их проблемой, равно как и проблемой большинства простого народа, является то, что в отсутствие эффективной общественной координации любая попытка действовать в соответствии с потенциально более эффективными правилами игры обречена на провал.

Работа на благо своих граждан и конструктивная роль в мировой экономике и политике будут правильным выбором для России. Ее новая экономическая и политическая системы будут содержать много сугубо специфических черт, но она должна вписываться в общий западный тип рыночной экономики и демократии. Дело не в том, что мы считаем западную систему идеальной. Проблемы Запада многочисленны и хорошо известны. Тем не менее, учитывая современное состояние российского общества, мы будем рады, если проблемы России хотя бы приблизятся по своему характеру к проблемам общества западного типа. Возможно, в течение какого-то времени Россия выживет и без всяких перемен, возможно, она просуществует еще семьдесят пять лет в нынешнем плачевном состоянии (конечно, существуют проблемы безопасности, но их обычно сбрасывают со счетов). Однако авторы этой книги не желают подобной судьбы для своей страны. Мы хотим, чтобы она была гордым членом цивилизованного, экономически и политически развитого международного сообщества, а не просто страной, удовлетворенной только тем, что освободилась от коммунистической системы. Ведь молодое поколение россиян, не помнящее прежней системы, не будет благодарно своим предкам за смену коммунистического правления на новую неэффективную и коррумпированную систему корпоративного олигархического правления.

Глава 9 Демократия: зло или благо?

Демократия... предоставляет институциональную основу для реформы политических институтов. Она позволяет провести реформу политических институтов без насилия и таким образом разумно подойти к созданию новых институтов и преобразованию старых. Демократия не может дать разум. Вопрос интеллектуальных и моральных стандартов граждан является в значительной степени их личной проблемой.

(Карл Поппер. Открытое общество и его враги)
Общий обзор

Общим мнением экономистов, похоже, является то, что демократия дает лучшие результаты в экономическом и военном соревновании по сравнению с тоталитаризмом (см., например, [85]. И в самом деле, в этом трудно усомниться, если рассматривать это утверждение в долгосрочной перспективе. Не так давно этот тезис был вновь подтвержден крахом коммунистической системы. В то же время из этого утверждения неясно, вызывает политическая демократия экономический прогресс или наоборот. Существует также влиятельное интеллектуальное течение, утверждающее, что в краткосрочной перспективе взаимодействие между демократией и экономическим развитием более сложно и, в частности, что на ранней стадии экономического развития (или перехода к рыночной экономике) для экономической реструктуризации может быть полезна какая-то форма просвещенной автократии. Согласно этому мнению, которое в последнее время настойчиво проводится, в частности Стивеном Чун-гом [36], в тех случаях, когда права собственности не являются четко сформулированными в рамках конституционного устройства общества (что соответствует действительности в переходных экономиках), демократия является мощным оружием в уничтожении прав частной собственности. В этой главе мы рассмотрим обоснованность такого довода в российском случае, а также обсудим некоторые общие вопросы, относящиеся к развитию демократической политической системы в условиях экономики переходного периода.

Содержательный анализ, конечно, должен начинаться с определения того, что мы понимаем под «демократией». В данной главе мы временно дадим определение демократии как всего лишь институту периодических, более или менее свободных и справедливых выборов (мы значительно расширим это определение в главе 11). И действительно, различные авторы выражают мнение, что единственным существенным суждением о демократическом процессе в целом является, по-видимому, лишь то, что «он дает возможность ограничить официальную тиранию путем замены занимающих свои должности государственных чиновников» (см., например, [66, с. 16]). В знаменитой книге Шумпетера демократия также определяется как «институциональное установление для принятия политических решений, при которых отдельные лица получают власть путем конкурентной борьбы за голоса народа» [92, с. 269]. Все остальные черты, обычно связываемые с демократией, такие, как свобода личности, свобода речи и свобода прессы, как правило, могут быть следствием указанной конкуренции за голоса избирателей, но не обязательно следуют из нее в каждом случае. В нашем анализе юной российской демократической системы мы покажем, насколько важно это различие между демократией как конкуренцией за голоса избирателей и ее другими чертами132.

В последнее время почти ритуальным в обсуждении связи между демократией и экономическими реформами стало упоминание Китая, где экономические реформы продвигаются более или менее гладко в отсутствие демократии. Этот пример приводят как антитезу российскому варианту. Однако, как мы уже видели, несмотря на попытки нарисовать такую картину, в России невозможно рассматривать ни экономические реформы, ни переход к демократии как сознательный процесс, разработанный правительством реформаторов при моральной и материальной поддержке Запада. Россия, спотыкаясь, вступила в рыночную экономику и демократическую систему в результате сложного развития баланса сил между группами влияния, которые стали доминировать в стране в последние два десятилетия коммунистического правления. В той степени, в которой это утверждение справедливо, теряет смысл задаваться вопросом о том, был ли «выбор» политической реформы прежде экономической (в отличие от Китая) мудрым выбором или нет, так как с самого начала этот выбор был в очень малой степени сознательным. Кроме того, мы считаем, что уместным сравнением было бы не сравнение России и Китая, а скорее сравнение между сегодняшней Россией с существующей в ней квазидемократической системой и той Россией, которой она могла стать, если бы экономические реформы осуществлялись без привнесения некоторых элементов демократии.

Основное понимание взаимосвязи между демократией и переходом к рыночной экономике в России можно вкратце описать следующим образом. Во-первых, постановка вопроса о том, могла бы Россия реформировать свою экономику более успешно, не внедряя некоторые элементы политической демократии, представляется неверной. В России состояние экономики и политическая система связаны очень тесно, и ни политическая демократия, ни рыночная экономика никоим образом не были изобретениями великодушного правительства. Иными словами, если бы российские власти могли позволить себе продолжение тоталитарного правления, они бы, без сомнения, продолжили его (что они в действительности и делают, как только понимают, что у них есть такая возможность).

Во-вторых, в той степени, в которой в России следуют демократическим процедурам, существует очень мало теоретических оснований и эмпирических доказательств, чтобы предположить, что демократия оказала какое-либо отрицательное воздействие на экономику. В частности, юная российская демократия вряд ли может отвечать за выбранную экономическую политику, которая не может быть хуже той, что могла быть выбрана в ее отсутствие. В этом смысле демократия определенно не является злом. Иными словами, если бы российские власти могли позволить себе продолжать тоталитарное правление, экономика страны, скорее всего, была бы еще в худшем состоянии, нежели она находится сейчас (по всей видимости, мы находились бы в том же положении, в котором находится Северная Корея, а не Китай).

В-третьих, теоретические доводы и некоторые эмпирические свидетельства, накопленные на настоящее время, позволяют предположить, что некоторые элементы демократии, во всяком случае до сегодняшнего дня, помогали направить процессы экономических реформ в сторону большей, а не меньшей, эффективности. Полученные результаты были крайне ограниченны по своим масштабам (точно так же, как сама демократия в России носит крайне ограниченный характер со всех практических точек зрения), однако, учитывая, что они вообще заметны, это недвусмысленно свидетельствует о том, что демократия является благом для реформ. Этот вывод остается справедливым независимо от выбора системы ценностей, например от оценки демократии как ценности самой по себе.

Все вышесказанное отнюдь не означает, что мы оцениваем российские политические реформы как успех. Российская демократия все еще очень слаба и непрочна, а ее правительство близко к состоянию полного краха. В то же время, исходя из происходивших до последнего времени событий, можно предположить, что демократия является единственной надеждой для россиян улучшить свой уровень благосостояния. Рассмотрим теперь поочередно три темы, описанные выше, и начнем с анализа некоторых основных черт зарождающейся демократической системы в России.

Противоречивые взгляды на издержки и преимущества демократии

Политико-экономические модели демократических выборов отличаются друг от друга в самых базовых оценках значения демократии для экономической деятельности. Согласно одному из подходов (Уитман, см. [НО]), «множество доводов в пользу того, что экономические рынки эффективны, в равной степени применимы к демократическим политическим рынкам, и наоборот... экономические модели провала политического рынка зачастую имеют не больше силы, нежели аналогичные доводы, объясняющие крах рынка экономического» (там же, с. 1396). Демократия дает эффективные экономические результаты, и «за каждой моделью провала политической системы стоит предположение о крайней глупости избирателей, серьезном отсутствии конкуренции или избыточно высоких издержках переговоров и передачи власти» (с. 1421).

Согласно другому мнению, демократический процесс не столь благодатен: «Политики авантюристичны, а избиратели наивны. Те, кто у власти, меняют свое поведение таким образом, чтобы казаться обманчиво хорошими в период выборов, и, как кандидаты, так и те, кто у власти, дают нереальные и неискренние обещания» [66, с. 3].

Рассмотрим сначала подход Уитмана, чтобы выяснить, может ли демократический политический рынок в России действительно исправить некоторые черты неэффективности, проистекающие из неограниченной конкуренции между группами влияния. Уитман защищает демократию по широкому фронту, но его основной довод можно свести к утверждению, что конкуренция среди политических деятелей, соображения сохранения репутации и система мониторинга приведут к тому, что у избирателей будет возможность получать информацию с гораздо меньшими издержками, нежели предполагают те, кто думает, что избирателей можно легко одурачить. Таким образом, у избирателей будет возможность сделать правильный и разумный выбор без чрезмерно больших затрат времени и усилий на принятие решения. Точно так же учреждение законодательных органов приведет к значительному уменьшению общественных издержек на переговоры между различными слоями общества и группами влияния, а также к тому, что система извлечения и распределения остающихся рентных доходов будет, по крайней мере, эффективно организована. В частности, говоря о конкуренции между группами влияния, Уитман утверждает, что демократические выборы резко уменьшают зависимость политиков от этих групп и что преимущества таких групп в сборе денег для политических кампаний преувеличены.

Свои доводы Уитман иллюстрирует примером, когда каждый из одного миллиона человек облагается налогом в один доллар, и полученная сумма делится впоследствии между тысячью человек, входящих в группу влияния. Даже в том случае, если сумма в один доллар недостаточна для того, чтобы налогоплательщики приняли решение пойти на издержки и организоваться политически для противодействия такому налогу, ее будет достаточно, чтобы вероятность того, что избиратели проголосуют против политика, осуществившего такую схему, уменьшилась на 0,001, что сделает всю систему не стоящей осуществления для корыстного политика, который хочет добиться избрания. Более того, «конкуренция за избрание на политический пост может заставить политического деятеля предоставить нужную информацию. Информацию о том, что «другая сторона является заложником особых интересов» нужно передать всего лишь небольшому кругу избирателей (например, десяти тысячам), чтобы добиться желаемого политического эффекта» [ПО, с. 1408]. На наш взгляд, этот довод неубедителен, во всяком случае, если под политическим деятелем понимать лицо, которое действительно участвует в предвыборной гонке за избрание на политическую должность, а не пытается просто лишить кого-то победы на выборах в интересах неизвестной третьей стороны.

В частности, для политического деятеля в примере, приводимом Уитманом, не будет иметь смысла распространять свою информацию лишь среди десяти тысяч избирателей, так как поддержка такого количества людей вряд ли обеспечит победу на выборах. Кроме того, дополнительное количество голосов, полученное «другой стороной», не ограничится одной тысячей голосов членов группы влияния. Политические пожертвования, полученные от группы влияния, могут составить значительную часть от одного миллиона долларов, собранного для членов группы, и эти деньги могут пойти на политическую кампанию, которая более чем возместит потерю десяти тысяч голосов избирателей, среди которых соперничающий политический деятель распространил порочащую информацию. Например, сторона, которая получила существенное политическое финансирование от группы влияния, может развернуть собственную кампанию, порочащую соперника, причем в значительно больших масштабах. Российские политические деятели быстро обучились технике политического убийства соперников, в результате чего большинство избирателей в стране теперь полагают, что все стороны являются заложниками особых интересов, и просто не принимают во внимание такую информацию при решении о том, за кого голосовать. Для того чтобы иметь силу, довод Уитмана должен основываться на предположении, что средства массовой информации являются достаточно независимыми и беспристрастными, чтобы противостоять любому давлению со стороны политических деятелей, обладающих большими денежными средствами и стремящихся опубликовать информацию, которая полезна для их политических кампаний. У нас есть серьезные сомнения в том, что такое предположение обосновано, даже в странах с прочно установившимися и хорошо развитыми демократическими системами, не говоря уже о России.

Если отвергнуть такое предположение, то потребуются значительные политические фонды для того, чтобы распространить информацию о другой стороне среди круга избирателей, достаточно большого, чтобы обеспечить политическую победу. В терминах сравнения политических и экономических рынков это, несомненно, означает, что для небольших соискателей не будет бесплатного вхождения на политические рынки. Начальные издержки (стоимость вхождения на рынки) чрезмерно велики, а финансовые рынки, где кандидат мог бы занять деньги под будущий успех, неразвиты (во всяком случае, в таких странах, как современная Россия, где демократия находится на начальной стадии). Таким образом, точно так же, как в подобных случа