Прошу повторить убийство (fb2)

- Прошу повторить убийство (пер. М. А. Черникова) (и.с. Фантастика. Приключения. Детектив) 2.67 Мб, 575с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Ежи Эдигей - Мацей Сломчинский

Настройки текста:






Девушка из банка

Казимеж Квасневский

И вот приходит чарующий вечер, друг преступника. Он приближается как сообщник волчьим, крадущимся шагом.

Шарль Бодлер. Сумерки

Глава первая

Будильник зазвонил. Это был старый жестяной будильник со стеклом, засиженным мухами, и слегка погнутыми стрелками. Покрывающая циферблат эмаль потрескалась, и в разных местах виднелись грязные морщинки ржавчины. Звонок его также был голосом престарелого механизма: низкий, неровный, скрежещущий.

Малгожата лежала совершенно неподвижно, вслушиваясь, отмечая каждый, даже малейший, звук, но глаз не открывала, как будто пыталась таким способом отогнать от себя волну жестяного дребезжанья, которая заполнила всю маленькую комнату.

Девушка протянула руку и, все еще не открывая глаз, подняла звенящий будильник над головой. С минуту она держала его как можно дальше от себя, легко тряся им в воздухе, пока он не захлебнулся и не замолчал. Только тогда она подняла веки.

Девушка, лежащая в постели с металлическими бигудями на голове, была некрасива. Не меняя положения тела, она потянулась левой рукой за лежащими на стуле очками. Надев их, она стала еще более некрасива, хотя ее глаза, увеличенные стеклами очков, стали более выразительными. Она посмотрела на будильник. С тех пор, с каких она себя помнила, она помнила и его звонок. Когда она была еще маленькой девочкой, он поднимал на работу ее отца, потом будил обоих одновременно. Отец провожал ее в школу. А когда уже и отца не стало, он начал будить ее одну.

Работа в банке начиналась ровно в восемь. Малгожата вздохнула. Ей было двадцать три года, и ничто не внушало ей надежду на то, что в течение следующих двадцати трех или даже сорока шести лет она не будет слышать каждое утро этот пронзительный голос, отмеряющий ее дни, так похожие друг на друга.

Она снова потрясла будильник, который слабенько затрещал и наконец окончательно затих.

— Чтоб ты провалился… — сказала она с тихой ненавистью, тем тоном, который мы обычно приберегаем для других людей.

Потом осторожно поставила будильник ка стул, все еще наполовину сонная уселась на кровати и потрясла головой.

— Без пятнадцати семь… без пятнадцати семь. — повторила она вполголоса и потянулась.

Вздохнув, она медленно спустила ноги с кровати и вздохнула еще раз. сидя с опущенными плечами, не выспавшаяся, несчастная и полная бессильной ненависти к окружающему миру.

Она потянулась за висящим на стуле вытертым зеленым плюшевым халатом н лениво потащила его к себе, задела лежащую на стуле открытую книгу, которая упала на пол.

Малгожата встала, надела халат, а потом неохотно нагнулась за книжкой.

— Сегодня у меня неудачный день, — громко сказала она. — Почему? Наверное, я встала с левой ноги… — она повернулась к кровати, как будто хотела проверить, какую ногу вначале поставила на пол. Потом пожала плечами и выпрямилась, не выпуская книжки. Она машинально перевернула несколько страниц и посмотрела на обложку.


НЕ БУДУ ЗОЛУШКОЙ

1000!!! надежных!!! самых лучших!!!

способов достичь

Богатства — Славы — Успеха


Углы страниц были засалены и потрепаны. Малгожата положила книжку на стол, занимающий весь центр маленькой комнаты, скошенные стены которой смыкались почти над ее головой. Медленно, волоча за собой полы халата, она подошла к окошку.

Она отодвинула толстую темную штору и после минутного колебания слегка толкнула створку. Окошко отворилось. В комнату проник свет хмурого весеннего утра и свежий воздух.

Опершись ладонями об узкий подоконник, Малгожата выглянула из окна. Низкие грязные тучи висели над большим, покрытым всяким старьем двором, полным рассохшихся бочек, грязных тележек без колес, погнутых труб, когда–то и кем–то сложенных здесь.

На одной из труб сидел мальчик с тупым довольным лицом и колотил камнем по ржавому железу, ритмично, безразлично, получая удовольствие только от того, что производил такой шум.

Малгожата снова закрыла глаза и открыла их, перекинув взгляд на небо. Она посмотрела на тучи: они плыли медленно, низко, клубящиеся, серые, обещающие дождь, а тень их падала на мокрую крышу соседнего дома. Немного ниже располагалось окно, в настоящий момент открытое, и был виден интерьер комнатки, такой же маленькой, как у Малгожаты, но более загроможденной.

Полуодетая красивая девушка стояла в глубине комнаты перед большим зеркалом, расчесывая волосы и одновременно ругаясь с кем–то, кто находился там, невидимый за изгибом стены.

— Что мне мама морочит голову? Что я должна делать? Сидеть здесь и целый вечер смотреть в окно?

Из глубины комнаты мгновенно долетел ответ, произнесенный тоже женским голосом, но не таким звучным, наверное, пожилой женщины.

Малгожата снова вздохнула. Она знала наизусть все эти голоса и знала, не желая этого, все тайны и заботы людей, живущих в этом доме. Она знала, кто этот мальчик, стучащий камнем по трубе, и почему он в эту минуту находится один во дворе. Так же хорошо она знала, что делала вчера эта красивая девушка и что скажет через секунду ее мать.

— Стыд! Какой стыд! Тебе нет даже восемнадцати лет, а ты возвращаешься пьяная в два часа ночи! И это моя дочь?!

В последних словах уже послышались рыдания, которые заглушили конец фразы.

— Я не на ваши деньги пила. А если маме это не нравится, то я вообще могу пойти к черту… — сказала скучным, безразличным голосом девушка. Она отложила щетку и начала надевать через голову легкую блузку, осторожно придерживая ее, чтобы не повредить прическу. — Пусть мама лучше закроет окно. Этот щенок пани Ганской меня когда–нибудь прикончит! У меня уже голова лопается от этого стука!

— Сама закрой, графиня!.. — Но, несмотря на эти слова, в окне появилась старая худая женщина, одетая в грязный, когда–то пурпурный халат, и с треском захлопнула окно левой рукой. Прежде чем запереть, она снова открыла его и высунулась наружу.

— Пани Ганская! — в бешенстве закричала она. — Возьмите вашего Олка со двора, потому что он не дает людям жить!

И не дожидаясь результата, закрыла и заперла окно.

Малгожата знала, что Ганская не ответит, потому что ее сейчас нет дома. Суббота: с утра она стирала у директрисы школы. Мальчик посмотрел наверх, широко улыбнулся тупой довольной улыбкой и стал стучать еще сильней.

Малгожата закрыла окно и посмотрела в глубину комнаты. Холодный воздух пробудил ее окончательно, но где–то в глубине мозга еще дремали остатки сна. Она обвела глазами пространство, которое было ее домом, вмещающее в себя все блага, которыми она располагала: шкаф, столик, кровать, полка с книжками, новый радиоприемник, в углу ширма и умывальник, рядом с ним пустое ведро, покрашенное в зеленый цвет.

Она подошла к радиоприемнику, включила его и остановилась, прислушиваясь.

Диктор рассказывал что–то о посеве яровых. Она повернула настройку. Отозвалась французская певица, поющая невысоким теплым голосом о любви. «Лямур» было единственным французским словом, которое понимала Малгожата, это слово повторялось несколько раз, и по тому, как именно оно повторялось, можно было понять, что это грустная песенка. Малгожату это немного обрадовало. Тот факт, что в Париже женщины могут быть такими же несчастными, как и в Камоцке, казался невероятным, но это, должно быть, правда. Тихонько подпевая французской певице, она взяла свое зеленое ведро и вышла в коридор.

Коридор был длинный и темный, освещенный только маленьким окошечком, находящимся далеко, в противоположном конце. Крутая деревянная мрачная лестница спускалась вниз, в коридор, пропитанный вечным запахом кислой капусты и огурцов.

Девушка миновала вход на лестницу и вошла в находящуюся напротив нее общую кухню жильцов второго этажа, дверь которой была всегда открыта, а интерьер оставлял впечатление абсолютной заброшенности, невзирая на то, сколько человек там в этот момент находились. На одной из нескольких газовых горелок стоял чайник с водой. Рядом стояла толстая женщина, явно ожидающая, когда он закипит.

— Добрый день… — Малгожата подошла к раковине и отвернула кран. Вода глухо забарабанила по дну ведра.

Женщина кивнула головой в ответ на приветствие. Слушая затихающее бульканье в ведре, Малгожата бессмысленно вглядывалась в пятно от сырости в углу потолка, похожее на летучую мышь. Завернув кран, она взяла с пола одну из бутылок молока. Сняла с полки кастрюльку и, налив туда молока, поставила ее на свободную горелку. Выполняя это, она постоянно отдавала себе отчет в том, что женщина наблюдает за ней.

Так было всегда. За ней все время наблюдали. Может быть, потому, что ей так не нравилось жить здесь. Но ведь им это тоже не нравилось. Никто не мог любить этот старый, рассыпающийся дом, который уже много лет годился только на снос.

«Но по мне видно, что я уже не могу этого выносить…» — подумала она, идя с ведром к двери. Голос толстой женщины догнал ее у порога.

— За молоком вы уж сами сегодня следите! Я не буду тут вместо вас стоять, потому что должна своего старика отправить ко врачу. Он сегодня отпросился с работы.

— Да, пани Сердусяк, конечно… — Малгожата улыбнулась заискивающе и вышла.

Это снова была ошибка, как всегда. Нужно было спросить, почему Сердусяку дали освобождение, поговорить минутку с Сердусяковой, припомнить все похожие случаи, вспомнить трагические и счастливые развязки, нужно было упомянуть о лекарствах. Все это сближает людей. Но она никогда не умела этого делать. Не потому, что судьба Сердусяка или кого–либо еще совершенно ее не интересовала. Иногда, когда она была очень одинока, она чувствовала даже потребность поговорить с людьми, потребность, которая, по–видимому, все же не была настоящей, ибо все, как обычно, заканчивалось одинокими прогулками или чтением в десятый раз какой–нибудь книжки, взятой в местной библиотеке. Причиной этого, по–видимому, была робость — болезнь одиноких людей, которая постоянно растет и заменяет контакты с живыми людьми контактами с миром мечтаний, иногда очень странным, иногда прекрасным и весьма экзотичным, но всегда очень далеким от реальной жизни кассирши повятового отделения банка в маленьком затерянном в глуши городке.

Она поставила ведро рядом с умывальником и посмотрела на будильник, который тикал теперь громко и спокойно. Семь часов. Откровенно говоря, он мог бы прозвенеть еще только через десять минут, но Малгожата не любила вставать в последнюю минуту. Теперь у нее было время, чтобы спокойно умыться, съесть завтрак и еще почитать перед уходом. Она подошла к столу, навела на нем порядок, застелила постель и взяла в руки книжку «Не буду Золушкой». Она направилась с ней в сторону полки, остановилась посредине комнаты и перелистнула несколько страниц. Потом, не отрывая глаз от книги, опустилась на стул и начала читать. Опершись локтем о стол, плотно закутавшись халатом, она быстро пробегала глазами по строчкам:

«Изысканные выражения и милая улыбка всегда откроют нам людские сердца, независимо от того, в какой ситуации мы находимся…»

Внезапно без стука отворилась дверь.

— Я ведь сказала вам, чтобы вы проследили за молоком! — Толстая женщина стояла на пороге, с явным презрением смотря на сидящую за столом девушку, которая замерла с книжкой в руке. — Вонь на всю лестницу, а эта сидит и читает, графиня!

«Я уже слышала сегодня эту «графиню» — мелькнуло в голове у Малгожаты, когда она сорвалась с места, уронив книгу на пол. — Клоскова сказала так своей Марысе».

Одновременно она начала говорить толстой женщине:

— Мне очень жаль… («милая улыбка» — вспомнила она). — И она улыбнулась как можно любезнее.

— Что вы тут дурака валяете? И что вы улыбаетесь, как ненормальная? Идите проветривайте там и вымойте плиту. Почему другие должны готовить в такой грязи!

— Но я, правда, не заметила…

— Так купите себе другие очки!

Она хлопнула дверью и исчезла.

Малгожата машинально сняла очки и вытерла стекла полой халата. «Изысканные выражения и милая улыбка всегда откроют вам людские сердца». Она подняла книжку, бросила ее на кровать и направилась к двери, молодая, но сгорбленная, безвольная и немного грустная, смирившаяся с судьбой.

Если бы она знала, что принесет ей этот день, который начался так похоже на все предыдущие, то, быть может, отшатнулась бы в испуге. Но если бы ей было дано знать, как будут развиваться события дальше, то, наверное, она смогла бы побороть этот испуг и пошла бы навстречу тому, что должно было встретить ее в ближайшие часы, без страха, без колебаний, с радостно бьющимся сердцем.

Потому что, как показали последующие события, как тело, так и душа панны Малгожаты Маковской, скрывали в себе больше неожиданностей, чем кто–либо мог предположить, и уж, конечно, гораздо больше, чем предполагала она сама.

Глава вторая

Часы на башне костела показывали уже без пяти минут восемь, когда Малгожата, одетая, запыхавшаяся, быстро идущая, вынырнула из–за поворота узкой улочки, на которой жила, и вышла на рыночную площадь городка. Площадь эта была вымощена булыжником, потому что городок лежал вдали от больших путей сообщения и промышленных районов. Однако невдалеке от нескольких крестьянских телег в эту минуту на ней стояли две машины такси, на которые Малгожата, проходя, с интересом взглянула, потому что они были новенькие, никто еще не успел к ним привыкнуть, воображение связывало их с далекой жизнью больших городов, женщинами в мехах и драгоценностях, мужчинами в белых бабочках и всем тем, что каждую пятницу, субботу и воскресенье жители городка могли наблюдать на небольшом белом экране кинотеатра им. 4‑го февраля.

Начал накрапывать дождь, и Малгожата ускорила шаги, пересекая наискосок площадь и направляясь в сторону небольшого каменного дома с зарешеченными окнами первого этажа и большими двойными дверьми, над которыми висела вывеска. С этого расстояния девушка не могла еще ее прочитать, но она знала эту вывеску наизусть:

«ПОЛЬСКИЙ НАРОДНЫЙ БАНК

Повятовый отдел в Камоцке».

— Привет, Малгося! — Инка вынырнула из двери продовольственного магазина и быстро подошла к ней, протягивая руку.

— Привет! — сказала Малгожата.

Они расцеловались мимоходом, как это обычно делают женщины, которые дружат между собой и часто встречаются, и направились в сторону банка.

Посмотрев на изящные туфельки Инки, ловко перепрыгивающей через лужи, Малгожата подумала вскользь, что Инка, хотя и на полгода старше ее, в каком–то смысле гораздо моложе. Ее более развитый, чем у других людей, критический ум, обычно сопутствующий одиноким людям, говорил ей это каждый день, когда они встречались утром, чтобы вместе просидеть до четырех часов за стеклянной, отделяющей их от клиентов стенкой банка. Может быть, это происходило потому, что все, что носила на себе Инка, было лучше сшито и гораздо больше шло ей, чем то, что носила Малгожата. В Инке было что–то вызывающее, хотя ни одежда ее, ни поведение таковыми не являлись. Но каждое движение, каждое слово ее было результатом постоянной заботы о том, чтобы быть замеченной мужчинами. И, идя рядом с ней под хмурым небом, под моросящим дождем, Малгожата почувствовала легкий укол не зависти, но сожаления. Это не вина Инки, что в ней было столько жизненных сил, которые привлекали внимание людей, возбуждали интерес у мужчин.

По вытоптанным, как у старого костела, каменным ступенькам девушки вошли в вестибюль банка, и Инка толкнула широкую стеклянную дверь.

— Добрый день, паненки…

Пожилой, стоящий в вестибюле охранник улыбнулся при их появлении и поднес руку к фуражке. Его седые волосы и согнутая годами спина вступали в странное противоречие с широким служебным поясом, на котором висел огромный пистолет в новой лоснящейся кобуре.

— Добрый день, пан Станислав!

— Точны, как всегда. Еще бы мужчины умели приходить вовремя. Но наши панове что ни день, то пять–шесть минут любят себе добавить.

Они прошли через пустой зал, еще пахнущий водой и опилками. За перегородкой, отделяющей служащих банка от клиентов, часть персонала уже была на месте. Одни заканчивали завтрак, который не успели съесть дома, другие разговаривали вполголоса, потому что в зале была хорошая акустика и слова, предназначенные для ближайшего соседа, могли разнестись по всему помещению.

Кассы представляли особое государство в этом маленьком государстве — укрепленное и огражденное от остальных. В действительности это была железная застекленная клетка, в которую входили через небольшую зарешеченную дверь. Как предписывала инструкция, Инка открыла эту дверь ключом, взятым из центрального сейфа, а потом заперла ее за собой и Малгожатой. Они повесили плащи и зонтики на вешалку, стоящую у дверей, и почти одновременно уселись. Вместе они повернулись к стоящим за их спинами сейфам. Они сидели напротив друг друга за двумя сдвинутыми столами, а сбоку располагались еще закрытые в эту минуту матовыми стеклами окна.

Малгожата думала об утреннем скандале на кухне. Она ненавидела чистить что–либо больше всего на свете, а смывать с поверхности газовой плиты подгоревшее молоко — больше, чем что–либо другое.

Почти автоматическими жестами обе девушки после открытия сейфов потянулись к полкам, где лежали приготовленные пачки банкнот.

— Поехали! — Инка потерла руки и запустила их в первую с краю пачку. Пальцы ее двигались очень быстро, считая деньги, разделяя их на кучки и опоясывая наклейкой. Время от времени она хваталась за химический карандаш и делала значок на наклейке.

Напротив нее Малгожата, как будто внезапно вырванная из своей обычной медлительности, считала деньги еще быстрей, так быстро, что движения ее пальцев и молча считающих губ было невозможно уловить.

Через несколько минут, когда первая партия наличных была уже приготовлена, обе замедлили движения. Они работали теперь спокойно, как две машины, выполняющие постоянно одни и те же процессы.

— Знаешь… — сказала Инка, не поднимая головы, — в субботу я познакомилась с одним типом на именинах у Ковалевских, начальником по снабжению в госхозе. Двадцать пять тысяч… — она поставила молниеносно галочку карандашом. — Приезжает сюда по понедельникам за выплатой для них. Пятьдесят… — снова сделала пометку карандашом. — Он будет здесь в половине одиннадцатого. Я тебе его покажу.

Она обернула пачку наклейкой, кончиком языка лизнула по клейкой стороне, притиснула ее к матовой. Потом вполоборота, даже не глядя, бросила пачку обратно в сейф.

— Приятный? — спросила Малгожата, стараясь проявить как можно больше интереса, хотя госхозный руководитель ее совершенно не интересовал.

— Очень. Парень что надо… — Инка взяла новую стопку пятисотзлотовых банкнот. — Собственно, он не совсем уж парень. Ему, на мой взгляд, около тридцати двух лет. Мужчина… — Ее рука застыла в воздухе.

— Слушай?

— Что?

— Одолжи мне сто злотых до первого. Пусть рухнет весь мир, но я должна купить себе перчатки. Наверное, он пригласит меня сегодня на прогулку после обеда. Идет дождь, а к зонтику необходимы перчатки. А мои кожаные просто разлезаются по швам.

— Тридцать тысяч… — Малгожата старательно записала цифру на лежащем на столе листке. — Я одолжила бы тебе, дорогая, но ведь ты знаешь. У меня ровно сто до первого на все… Но… пятьдесят я могу тебе одолжить. Как–нибудь перебьюсь несколько дней. А вторую половину, может быть, тебе еще кто–нибудь даст.

Пальцы Инки снова начали свой пробег, на этот раз перебирая красные стозлотовые банкноты.

— Дашь пятьдесят! Это великолепно! А вторую половину мне даст Ковалевский. — Она на секунду приподняла стекло, закрывающее окошко, и выглянула. — Он уже пришел. Деньги у него есть, интересно только, откуда? Может, получил за жену? Ничего удивительного, у нее отец старший лесничий… — Она снова вернулась к работе, потом вдруг опять остановилась. — Слушай, Малгожата! Но ведь сегодня снова идет машина за деньгами в воеводство. Сегодня моя очередь…

— Твоя… — Малгожата усмехнулась. — Первый понедельник после пятнадцатого.

— Боже! Но он должен прийти. Малгося… — Она выпустила из рук пачку банкнот, наклонилась и положила руку на ладонь Малгожаты. — Малгося, съезди за меня. Только один раз, ладно?.. Потом я поеду за тебя сто раз… Сколько захочешь, моя сладкая, хорошо?

Малгожата спокойно высвободила руки, и глаза ее усмехнулись из–под очков, большие, красивые, характерные для человека, страдающего дальнозоркостью.

— В какой это уже будет раз?

— Я знаю. Не надо мне напоминать. Но теперь это уже точно. В последний раз, дорогая, клянусь Богом!..

— Ну хорошо. Но в следующий раз я тебе напомню.

— Не надо. Я сама буду помнить. Ты самая лучшая на свете!

Инка наклонилась над столом и чмокнула ее в щеку. Но на этот раз в поцелуе было гораздо больше чувства, нежели в том, которым она приветствовала Малгожату на площади.

— У меня будут перчатки–и–ии… — запела она высоким, почти детским голоском. — У меня будут перчатки–и–ии! — Она остановилась и приложила пальцы ко лбу. — Только какие? Наверное, серые, к тому пепельному костюму? Я видела такие в магазине.

— Да, лучше всего, наверное, серые. — Малгожата кивнула головой, не отрывая глаз от стопки банкнот, которую перебирали ее ловкие, неутомимые пальцы.


Большие золотые часы на запястье сильной загорелой мужской руки показывали: 9.30. Мужчина сидел за столом и медленно собирал автомат, части которого лежали тут же, на разостланной газете, вычищенные и промасленные.

Через несколько минут автомат был готов. Мужчина одним быстрым, уверенным движением проверил действие магазина и укрепил его. Потом нажал на спусковой крючок. Снова вынул магазин и из лежащего на столе мешочка высыпал на газету несколько десятков пуль. Действуя уверенно и методично, он зарядил автомат, потом оглянулся.

Засаленный, старый прорезиненный мужской плащ висел на стуле. Мужчина разложил его на столе, завернул в него автомат. Посмотрел на часы: 9.40.

Он направился к двери, взяв с собой плащ. На нем была кожаная куртка, бриджи и высокие ботинки мотоциклиста, зашнурованные до колен.

На пороге он оглянулся, проверив в последний раз состояние, в котором оставлял комнату, и вышел. Старательно запер дверь квартиры, два раза повернув ключ в замке. Потом спокойно, тихо насвистывая старую мелодию, вышел на улицу.

Дом, из которого он вышел, был новый, красивый и расположен несколько в стороне. То есть улица, на которой он стоял, находилась в стороне от главной магистрали городка. Мужчина теперь шел быстро, он свернул в узкую улочку и оглянулся. Улица была пуста. Не останавливаясь, он полез в боковой карман брюк и вынул оттуда маленькое металлическое кольцо, к которому были прикреплены несколько ключей. С ключами в руке он подошел к стоящему у тротуара маленькому «фиату», открыл дверку, положил плащ на заднее сиденье, потом уселся и бросил быстрый взгляд в зеркало, в котором отражалась абсолютно пустая улица.

Маленький «фиат» рванулся с места. Он быстро удалялся и наконец исчез, резко повернув на перекрестке.


Старый охранник подошел к окошечку кассы, тихонько постучал по нему и, просунув голову, сказал:

— Машина уже здесь, панна Малгося. Так что? Я могу сказать водителю, что мы уже едем?

— Да, пан Станислав. — Малгося встала, закрыла окошечко и повесила табличку: «Закрыто». Посмотрела на часы. Было уже девять тридцать. — Скажите ему, пусть минутку подождет. Я зайду к директору, чтобы он подписал чек.

— Хорошо. Тогда я подожду у машины.

Он медленно отошел и, пересекая зал, почти незаметным усилием распрямил плечи, так как хорошо понимал, что на этой должности должен производить впечатление мужчины в расцвете сил, физически крепкого и умеющего действовать в любой непредвиденной ситуации.

Малгожата потянулась за плащом.

— Там весь мой резерв: сто сорок тысяч.

— Хорошо! — Инка, не глядя, протянула над столом руку за ключом от сейфа. — Только возвращайся быстрей, потому что после двенадцати начнутся выплаты для всего повята. Снова я не справлюсь и будут нарекания. Сколько ты берешь в воеводстве?

— Полмиллиона, — Малгожата непроизвольно прижала локтем сумочку, в которой лежал минуту назад выписанный чек. — Наверное, хватит?

— Наверное. — Инка посмотрела на свою красивую, может быть, немного слишком большую руку, поднеся ее к глазам и двигая пальцами. — Взносы ведь тоже какие–нибудь будут. Пойдешь со мной после работы выбирать эти перчатки?

— С удовольствием. Но не забудь сказать, принесет ли он тебе сюда цветы. — Малгожата открыла дверь перегородки, махнула ей рукой и вышла, сопровождаемая словами:

— Я поставлю их тебе на столе в вазочке! Ты самая лучшая на свете!


Маленький «фиат» мчался по шоссе, тянувшемуся абсолютно прямой линией через голые весенние поля, тут и там расцвеченные яркой зеленью всходов. Он миновал поворот на боковую, в хорошем состоянии, узкую дорогу. Впереди показался далекий темный лес. «Фиат» увеличил скорость, и лес начал приближаться гораздо быстрее.

Когда появились первые деревья, машина внезапно притормозила. Шоссе бежало теперь в тени высоких старых дубов. Через минуту между ними показалась узкая, ведущая к отдаленной роще дорожка.

«Фиат» поехал еще медленнее и свернул вправо, он проехал по дорожке несколько десятков метров и снова свернул, на этот раз в лес.

Как большой жук, переваливаясь по неровной поверхности земли, он исчез в густых зарослях подлеска. Затем остановился. Его ровно и тихо работающий двигатель замолчал.


Несколькими минутами позднее серая «варшава» пролетела через лес и миновала поворот, направляясь в ту сторону, откуда приехал «фиат». Рядом с хмурым небритым водителем сидел седоволосый охранник Станислав, держа винтовку между колен.

Малгожата Маковская, забившись в угол заднего сидения, читала книжку, придерживая рукой дрожащие очки.

Станислав, который сонно глядел на бегущую под колесами ленту шоссе, повернулся и посмотрел на нее через плечо.

— Что это такое панна Малгожата читает, что даже не отзывается? Детектив или что–нибудь серьезное?

— Что читаю? — Малгожата быстро захлопнула книжку, положила ее на колени и начала протирать платком очки. — Да ничего… просто так… такая повесть.

Она замолчала и слегка покраснела, но в полумраке машины никто не смог бы этого заметить. Она не умела говорить неправду, и эта маленькая ложь принесла ей мимолетное чувство унижения. Но она даже перед собой стыдилась этой глупой книжки, которую читала уже четвертый или пятый раз в течение последней недели, то есть с того дня, когда взяла ее в библиотеке. Эта книжка состояла из сказок о бедных и некрасивых девушках, которых счастливый случай возносил гораздо выше их самых смелых мечтаний в райскую страну богатства, счастья и любви. Книжка называлась «Не буду Золушкой», а каждая сказка заканчивалась коротким комментарием, содержащим советы на все случаи жизни и предлагающим выход из любых самых сложных жизненных ситуаций. Но, к сожалению, ни один из этих выводов и ни один из советов нельзя было употребить, чтобы изменить жизнь кассирши Малгожаты Маковской: девушки некрасивой, робкой и неэнергичной.

— А, это повесть! — охранник Станислав рассмеялся и кивнул головой. — А некоторые и из жизни пытаются сделать повесть, чего только ни придумывают о себе и о других, лишь бы только окрутить какого–нибудь парня или податься на отдых в Закопане и прожить там, сколько только удастся. В нашем банке каждая вторая только об этом и думает. А вы только постоянно читаете эти повести. И всегда вы одна в этом городе, я вижу вас иногда в воскресенье или вечером. И зачем такая жизнь?

— Одни родятся такими, другие иными… — Малгожата улыбнулась беспомощно, чувствуя, что покраснела еще больше. Она почувствовала тупой, короткий укол в сердце. Значит, даже этот пожилой человек, разгуливающий полдня с пистолетом среди клиентов банка и ворчливо им дающий информацию, так легко разглядел ее печаль? В таком случае, наверное, это видели все, и все с жалостью относились к милой Малгосе, которую считали порядочной девушкой. Она ненавидела это слово и мечтала о том, чтобы когда–нибудь, в будущем, заслужить определение «непорядочной». Но, как известно, для порядочного человека это не так–то просто. И она постаралась сказать как можно убедительнее, хотя в душе сама мало в это верила:

— Каждому хорошо на его собственном месте, пан Станислав.

И сразу же пожалела об этих словах, потому что простодушный Станислав ответил с крестьянской прямотой, не отдавая себе отчет в том, что правда может быть болезненной для другого человека и поэтому не всегда следует ее говорить.

— Да что вы говорите, панна Малгожата! Кто поверит в то, что для молодой девушки такая жизнь — удовольствие. Вам бы побольше смелости, панна Малгося, и выглядеть чуть получше. Если бы не это, то вы бы тоже с парнями ходили, как панна Инка или другие. Разве не так, пан Гадомский? — повернулся он к хмурому, молчащему водителю.

Водитель пожал плечами.

— Пусть делают, как хотят. Меня это не касается. Каждая своего дождется. Что вам за всех переживать? Вас ведь никто не жалеет, когда вы в вашем возрасте целый день мотаетесь по банку со своим револьвером вместо того, чтобы сидеть дома и выращивать цветочки.

Станислав что–то ответил, но Малгожата не расслышала, что именно. Она отпрянула в глубь сидения гораздо резче, чем хотела. Внезапно, сама не зная почему, она почувствовала, что расплачется, если кто–нибудь из них скажет еще хоть одно слово о ней.

Но, по–видимому, эта тема была уже исчерпана. Дальше они ехали в молчании. Она подняла книжку и попыталась читать. Вначале это ей не удавалось, но потом текст снова захватил ее без остатка. Не первый раз она оказывалась в стране невероятных мечтаний, где она уже была не робкая, некрасивая девушка из маленького городка, а яркая, воспламеняющая взоры и сердца красавица, держащая в своих маленьких руках судьбы и счастье таких мужчин, которые даже не снились Инке и всем остальным служащим повятового отдела Народного банка в Камоцке.


Когда маленький «фиат» остановился в зарослях, сидящий в нем мужчина какое–то время сидел не двигаясь, внимательно глядя перед собой. Потом он взглянул в зеркало, открыл дверку и вышел. Посмотрел на часы, закурил сигарету и тут же погасил ее, спрятав как сигарету, так и обгоревшую спичку обратно в коробку.

Медленно, не спеша, как бы прогуливаясь по лесу, он обошел машину на расстоянии нескольких десятков шагов. Лес был пустой. Где–то высоко громко прокричала какая–то незнакомая птица.

Человек вернулся к машине, развернул лежащий на заднем сиденье плащ, взял автомат, повесил его себе на плечо и быстро, как будто им стала двигать иная, неожиданная сила, направился в сторону растущих на краю шоссе деревьев.

Он остановился за большим дубом, снова осмотрелся и прислушался. В своей коричнево–зеленой куртке и бриджах он был почти незаметен на фоне покрытой мхом коры. Потом, как бы решив для себя, что наступило время действий, он схватил обеими руками низко растущую толстую ветвь и ловко подтянулся.

Толстая ветвь дуба росла почти перпендикулярно стволу, вытягиваясь в сторону шоссе и нависая над ним. Человек, забравшийся на дерево, начал ползти по ней, очень медленно, стараясь не ломать маленьких веток, распластавшись, как кошка. В том месте, где закончились молодые, светло–зеленые листья, он замер. Потом снова ожил. Движения его были теперь еще более медленными. Придерживая одной рукой ветки, другой он осторожно снял через голову автомат. Через минуту он уже лежал, вытянувшись вдоль ствола, совершенно невидимый снизу, даже с близкого расстояния. Автомат лежал у его щеки.

В прорезь прицела он видел длинную линию телеграфных столбов, которые выбегали из леса на открытые поля. Между ними лежала прямая лента темного мокрого асфальта.

Начался дождь, тихо шелестя молодыми листьями. Несколько капель упали на шею лежащего. Он не пошевелился.


— Будешь пересчитывать? — спросила молодая женщина, которая подала Малгожате полотняный мешок, запертый двумя мощными висячими замками, пузатый и явно тяжелый.

— Да, но только пачками, — Малгожата улыбнулась ей. Они знали друг друга уже так давно, что не возникала даже мысль, что сумма может не совпасть. Она отперла замки мешка и выложила из него на стоящий рядом столик пачки банкнот. Потом начала вкладывать их обратно, считая: «Раз… два… три… четыре… пять… сто тысяч… шесть… семь… сто сорок… двести… четыреста… четыреста восемьдесят».

Банкноты ложились на дно мешка. Наконец она сделала последний взмах рукой, чтобы положить последнюю, лежащую на краю столика пачку пятисоток. Но ее рука остановилась в воздухе, а потом положила пачку обратно на столик. Банкнот, лежащий на самом верху пачки, был наполовину разорван.

— Подожди… — сказала женщина и потянулась за рулоном клеющей ленты, лежащим на ее столике. Малгожата ловко оторвала от него полоску и, лизнув ее кончиком языка, приложила к банкноте. Потом укрепила ее тремя короткими поперечинками и снова всунула обратно в пачку.

— Пятьсот тысяч ровно. Все сходится. — И Малгожата расписалась в квитанционной книжке.

— Поехали, пан Станислав. — Она подала руку женщине и улыбнулась. — В следующий раз приедет Инка. Сегодня у нее свидание.

— Живут же люди… — сказала девушка и вздохнула. — До свидания.

— Привет.

— Это можно брать? — Пожилой охранник взялся за мешок.

— Да. Пошли.

Они прошли через переполненный людьми центральный зал воеводского банка и вышли на улицу. Хмурый Гадомский, не говоря ни слова, включил двигатель. Малгожата открыла дверку и проскользнула внутрь машины. Охранник подал ей мешок, захлопнул дверку и занял свое место рядом с водителем. «Варшава» тронулась с места.

Взглянув несколько раз на витрины проплывающих за окном магазинов, Малгожата погрузилась в чтение. Глава, которую она особенно любила, называлась: «Непредвиденное стечение обстоятельств».

Наверное, уже в сотый раз она начала внимательно изучать ее, насколько это позволяли неровное движение машины и выбоины на улице. Самым привлекательным для нее был расположенный в самом начале главы рассказ бедной девушки, которая попала под колеса машины овдовевшего миллионера и, несмотря на сломанную ногу, сумела произвести на него впечатление своим скромным очарованием и обаятельной улыбкой, не показывая виду, как ей больно, до тех пор, пока силы не оставили ее и она не упала без чувств в его сильные мужские объятия. Та девушка в течение одного мгновения поняла, что она должна перестать быть Золушкой и любой ценой использовать, может быть, единственный в ее жизни шанс.

— Пожалуй, надо закурить… — голос пожилого охранника вернул Малгожату к действительности. Она выглянула из окна. Машина мчалась уже среди полей. Вдали, у горизонта, виднелась линия леса.

«Через десять минут будем дома», — подумала она.

Она усмехнулась. Не в первый раз она ловила себя на том, что под словом «дом» в действительности подразумевала банк.

Станислав вынул из пачки две сигареты и вставил одну из них в рот водителю.

— Потом уже до трех часов не удастся покурить. Пан директор не любит, когда я курю на службе.

— А какое ему до этого дело… — буркнул хмурый водитель. — Если ему не нравится, так пусть не курит.

— Вам легко говорить. Шофер всегда найдет работу.

— А охранник не найдет? Пока есть те, кто крадет, должны быть и те, кто охраняет. А то бывает, что один и тот же и крадет, и охраняет.

— Ну, не говорите ерунды.

Малгожата снова вернулась к книге, которая лежала у нее на коленях. Одной рукой она придерживала подпрыгивающие на носу очки, а другой машинально оперлась на мешок с деньгами, как будто подсознательно боялась, что кто–то может просунуть руку в окно движущегося автомобиля.

Глаза ее с трудом скользили по прыгающему тексту:

«…если ты молодая женщина, будь всегда наготове. Никогда неизвестно, когда наступит тот один–единственный, самый важный момент твоей жизни, минута, когда все решится, потому что ОН ПОЯВИТСЯ ПЕРЕД ТОБОЙ! Не допусти, чтобы он не заметил тебя в эту минуту! Собери все силы и всю женскую мудрость, накопленную тысячами поколений, которые сменились со дня рождения нашей прабабки Евы…»


Над слегка дрожащими светло–зелеными листочками дубовой ветви на краю шоссе показалась маленькая быстро двигающаяся точка. «Варшава» приближалась к лесу.

Дуло автомата поднялось на несколько миллиметров выше, и в прорези прицела появилась машина.


«…Все возможно, — читала дальше Малгожата. — Даже то, что кажется совершенно неправдоподобным! Не дай захватить себя врасплох!»

Она подняла голову и на минуту прикрыла утомленные глаза. Потом открыла их и посмотрела на дорогу через лобовое стекло над плечами сидевших впереди мужчин. Машина была уже на краю леса. Толстая ветка растущего около самой дороги старого крепкого дуба раскинулась прямо над шоссе.


Автомобиль в прорези прицела увеличивался в размерах. Еще доля секунды, и он исчезнет под ветвью, чтобы появиться уже по другую ее сторону и удалиться в направлении расположенного за лесом городка.

Неподвижный, лежащий на спуске палец напрягся.

Наблюдая за синим пламенем, вырывающимся из ствола, вслушиваясь в оглушительный звук выстрелов, человек держал автомобиль в прорези прицела до тех пор, пока тот не исчез под ветвью. Тогда он повернул голову и, лежа, прижавшись к стволу, как лесная кошка, наблюдал.

Автомобиль внезапно накренился, зацепил колесами за белый придорожный камень, подпрыгнул, перевернулся, и скатился в кювет. Раздался высокий испуганный крик, зазвенели на асфальте кусочки разбитого стекла. И наступила тишина.

Перехватив оружие и держа его наготове, человек ждал. Тишина. Одним движением он спустил на глаза большие очки мотоциклиста и соскочил вниз. Едва коснувшись ногами земли, он полез в карман куртки и вытащил оттуда запасной магазин.

Он тихо приблизился к машине с лицом, скрытым за высоко поднятым воротником и стеклами очков, держа оружие наготове.

Быстро оглянулся. Шоссе было пустым. Он поднял автомат и спокойно наблюдал, как новая, длинная очередь насквозь прошивала автомобиль, как будто он был сделан из бумаги.

Потом он быстро опустил оружие, еще раз сменил магазин и подбежал к машине. Выбил автоматом остатки стекла на задней дверце, сунул руку внутрь. Наткнулся на человеческое лицо, потом на книгу, стиснутую в руке, наконец он нашел то, что искал. Он вытащил мешок с деньгами, с трудом протащив его через окно.

Человек стоял теперь, держа автомат под мышкой, ощупывая руками содержимое мешка. Он нашел место, пробитое пулей, и, довольный, смотрел, как из дырки высовывался кусочек стозлотовой банкноты.

Человек повернулся и бегом бросился в направлении к лесу. Добежав до своей машины, открыл дверку, сунул пистолет и мешок под сиденье, а потом вскочил на место водителя.

«Фиат» сорвался с места, как дикий бык, прыгая по корням и ямам. На шоссе он резко свернул и помчался, стремительно удаляясь от разбитой «варшавы».

Человек, сидевший на месте водителя, уверенно управлял автомобилем, но через несколько минут сделал рукой жест, как будто хотел протереть глаза. Он почему–то видел все, как сквозь дымку. Рука его наткнулась на очки мотоциклиста. Он тихо выругался. Быстро сорвал их и бросил на сиденье рядом с собой. Но через несколько мгновений, не глядя, протянул руку и сунул их в карман куртки. Усмехнулся сам себе.

— Такая глупая оплошность… — тихо сказал он, глядя на мелкие капельки весеннего дождя, разбрызгивающиеся на переднем стекле. — Такая глупая оплошность, и все могло бы пойти к черту…

Он нажал на газ. Маленький «фиат» побежал еще быстрее и вскоре исчез за холмом.


На дороге было совершенно пустынно. С хмурого, низко нависшего неба начал накрапывать дождь. Асфальт потемнел и стал поблескивать от воды.

Из–за деревьев вылетела маленькая птичка, присела на разбитый кузов автомобиля, лежащего в кювете, отряхнула с перьев дождь и снова улетела.

Из–за разбитого стекла два неподвижных, искаженных лица убитых мужчин смотрели перед собой широко открытыми глазами. У охранника Станислава в стиснутых губах все еще был зажат окурок сигареты.

Женская рука, схватившаяся за спинку переднего сиденья, была так же неподвижна, как и головы мертвых. Дождь пошел еще сильнее, его капли попадали внутрь машины.

Внезапно пальцы женской руки слегка пошевелились, потом выпрямились, и рука исчезла.

Зажатая в угол изрешеченного пулями сиденья Малгожата подняла руку к волосам. Мелкие осколки стекла посыпались ей на колени и на книжку.

Как во сне, девушка осторожно прикоснулась пальцами к щеке, отдернула пальцы и увидела на них кровь.

— Не дай захватить себя врасплох, — тихо сказала она. — Удивительное дело… Что случилось?.. Не дай захватить себя врасплох…

Она пошевелилась и оперлась о дверку, которая сразу же открылась. Малгожата неуверенно посмотрела на высокую, колышущуюся от дождя траву. Она сделала движение, как будто хотела выйти из машины, но силы оставили ее, и она упала вперед, вытянув перед собой руки.

Она уселась на траве и снова поднесла руки к лицу.

— Что это? — тихо прошептала она и осмотрелась. Книжка «Не буду Золушкой», все еще открытая, была зажата у нее в руке.

— Очков тоже нет… — пробормотала Малгожата. — Что с ними случилось?

Она поднялась, опираясь о погнутое крыло автомобиля. Какое–то время она не могла сдвинуться с места, покачиваясь с закрытыми глазами, шепча что–то, чего не понимала и чего никогда впоследствии не могла припомнить.

Потом сделала два неуверенных шага и оказалась напротив переднего стекла, опираясь ладонями о помятый кузов автомобиля. Она подняла глаза.

Два мертвых неподвижных лица ответили ей безразличным остекленевшим взглядом.

Малгожата отпрянула назад и открыла рот, но не закричала.

— Он же стрелял… — сказала она совершенно беззвучно. — Стрелял в нас… — Она потрясла головой. — Они там сидят…

Она начала отходить назад, не в силах отвести взгляд от страшной картины, чувствуя на щеках мелкие влажные следы от капель дождя.

— Помогите… — прошептала она, оборачиваясь. Перед ней было пустое, исчезающее в лесу шоссе.

— Помогите… помогите… — Она все еще не понимала, что шепчет.

Девушка побежала, упала, поднялась снова и, не выпуская из рук книжки, продолжала двигаться дальше.

— Помогите!!! — Голос к ней вернулся неожиданно. На бегу она слышала свой крик, но не отдавала себе отчета в том, что кричит. Как будто это все было где–то далеко, может быть, даже в другом времени, в воспоминаниях, и кричал кто–то другой, взывая о помощи. Это был высокий испуганный голос, который не мог принадлежать ей, потому что она, Малгожата, никогда так не кричала, и не бежала через лес к шоссе, и не была одна с мертвыми людьми, которые сидели там, в машине, тихие, неподвижные, равнодушные ко всему.

Эхо от ее крика вернулось к ней и затихло. Дождь пошел еще сильнее, и когда она остановилась, чтобы перевести дух, он заслонил от нее лежащий в кювете автомобиль.

Глава третья

Человек взял пачку стозлотовых банкнот, простреленную почти посредине, и, держа ее в руке, отправился в ванную. Он остановился около раковины, разорвал банковскую упаковку и вынул из кармана зажигалку.

Зажигая одну банкноту за другой, он сжег всю пачку, внимательно следя за тем, чтобы ни один клочок сожженной бумаги не упал на пол. Закончив с этим, он открыл кран и подождал, пока вода не смоет последний клочок пепла. Вычистив раковину, он закрыл кран и вытер руки о штаны, потом вернулся в комнату.

По радио звучала тихая приятная мелодия, и человек улыбнулся сам себе, слушая ее. На столе рядом с разобранным автоматом лежали ровно уложенные пачки банкнот, освещенные светом низкой настольной лампы.

Мужчина осмотрелся, подошел к тахте и взял лежащую на ней пачку газет и еженедельник. Отодвинув стопки банкнот, он разложил одну из газет на столе, потом, уложив на ней несколько пачек пятисотзлотовых купюр, ловко завернул их и крепко стянул веревкой. Он произвел эти операции и со всеми остальными, кроме одной–единственной, пачками банкнот, потом подошел к стене и снял с нее большую картину в тяжелой позолоченной раме. Это была плохая копия «Спящей Венеры» Джорджоне.

Он поставил картину на пол и выпрямился. В стене был тайник, так хорошо замаскированный, что на первый взгляд был совершенно не заметен. Мужчина открыл его и спрятал туда пачки с банкнотами, потом, не закрывая его, вернулся к столу и, сунув в карман пиджака, висящего на стуле, единственную оставшуюся пачку денег, уселся за стол.

Разложив на столе красочный еженедельник, он начал медленно, старательно разбирать автомат, протирая каждую часть тряпкой, смоченной в бензине.

Вдруг пальцы его замерли. Радио перестало передавать музыку, и приятный женский голос объявил выпуск новостей.

По мере того, как из репродуктора до него доносились слова первого сообщения, на лице мужчины появилось выражение безграничного удивления, как будто он услышал о воскрешении умерших. Впрочем, оно так и было.


…Кассирша Малгожата Маковская даже не пошевелилась, когда убийца произвел вторую очередь из автомата по перевернувшейся машине. «Я была совершенно оглушена… — сказала нашему специальному корреспонденту мужественная девушка, — до сих пор мне кажется, что это был кошмарный сон!»

И в самом деле, редко когда действительность бывает так похожа на кошмарный сон. Все сиденья автомобиля изрешечены пулями, а два других пассажира банковской «варшавы» убиты на месте, буквально разорваны на части произведенными с близкого расстояния выстрелами из автомата… Тем временем Малгожата Маковская, рядом с которой пролетело в маленьком замкнутом пространстве более шестидесяти пуль, вышла из этой ситуации не просто живой, но лишь с маленькой царапиной на щеке.

Нападение на машину повятовского банка из Камоцка так напоминает другое нападение, которое имело место десять месяцев назад в Силезии, что можно предполагать, что в обоих случаях действует та же самая преступная рука.

Кассирша Маковская, единственный человек, который уцелел во время этого нападения (в предыдущем нападении все люди, находящиеся в машине, погибли), будет, вероятно, главным свидетелем в случае поимки убийцы и уже теперь сможет оказать большую помощь ведущим следствие…


Затем голос по радио приступил к рассказу о конференции по разоружению. Стоящий перед репродуктором человек, казалось, ничего этого не слышал. Он стоял, неподвижно уставившись в угол комнаты. Потом зашевелился, спокойно выключил радио и вернулся к столу. Быстро закончил разбирать автомат, завернул его части в промасленные тряпки и сунул в тайник вслед за пачками денег. Без всякого усилия он поднял картину и повесил ее на прежнее место. Затем, проверив взглядом, ровно ли она висит, начал ходить по комнате, тихо насвистывая. Наконец остановился и, как будто освободившись от всех сомнений, решительно подошел к столу, выдвинул ящик и вынул из него крупнокалиберный пистолет. Он сунул его за пояс и снова полез в ящик. На этот раз его рука вынырнула оттуда с пружинным ножом. Он нажал на пружину. Хорошо смазанное лезвие выскочило почти бесшумно. Широкое острие лоснилось синим блеском. Человек поднес нож к лицу и прикоснулся к лезвию кончиком языка. Явно довольный, он закрыл нож и снова открыл его. Забавляясь подобным образом, подошел к радиоприемнику, поискал танцевальную музыку, уселся в кресло и закрыл глаза. У него еще было в запасе несколько часов.


На зарумянившейся щеке девушки виднелась маленькая наклейка из пластыря. Это было все: единственный след утренней трагедии. Кроме этого ни облик, ни поведение Малгожаты Маковской не свидетельствовали о том, что совсем недавно она пережила самое большое потрясение в своей короткой жизни. Одетая в некрасивое, плохо скроенное платье, в безобразные, тяжелые туфли со стоптанными каблуками, держа на коленях отвратительную сумочку из желтой клеенки и положив на нее руки со сплетенными пальцами, она сидела напротив полковника милиции, вежливо слушая с тупым выражением лица слова, половину из которых не понимала.

По крайней мере, так думал полковник, подобное же чувство испытывал молодой, высокий, одетый в штатское капитан, сидящий у стены и время от времени бросавший взгляды на эту молодую женщину, лишенную всякого обаяния. И хотя во время допросов он старался не обращать внимания на внешность допрашиваемого, эти безнадежно опущенные плечи нервировали его. Он подумал, что в ее позе со стиснутыми коленями есть что–то общее с поведением ученицы прусского женского пансиона, приглашенной к директору. Но так как он никогда не видел прусского женского пансиона, то задумался, откуда это сравнение пришло ему в голову. Под стеклянным белым плафоном, висящим под потолком, кружились мухи, сигаретный дым лениво струился вверх тяжелыми клубами, в комнате было слишком тепло, и это мешало внимательно следить за разговором, вернее, за монологом полковника, так как девушка отвечала только односложно.

Полковник закончил говорить. Девушка не пошевелилась и ничего не ответила, хотя в последних словах офицера заключался вопрос, обращенный к ней.

— Значит, вы уверены, что смогли бы его узнать? — терпеливо повторил он через минуту.

— Да… — ответила Малгожата своим апатичным голосом, который свидетельствовал лишь о том, что она не узнала бы родного отца, даже если бы ей указали на него пальцем.

— Но из того, что вы нам рассказали, вытекает, что вы не слишком хорошо его рассмотрели?

— Хорошо рассмотрела. — Девушка сняла очки, протерла их и снова водрузила на нос. — Очки у меня упали, но я пользуюсь ими только для работы, потому что у меня дальнозоркость. Мои очки только плюс полтора. Когда я не читаю и не считаю деньги, гораздо лучше вижу без них.

— А зачем вы сейчас их надели?

— Потому что… потому что это новые очки… те разбились… Мне хотелось их испробовать, такие ли они, как те. Впрочем, вы сидите близко… А того пана я вижу гораздо хуже, как сквозь туман. — Она показала глазами на молодого капитана.

— Понимаю… — Полковник вздохнул. — Но сейчас речь идет не о ваших очках. Вы показали, что у него были на глазах большие мотоциклетные очки, а поднятый воротник куртки бросил на лицо тень.

— Да.

— Следовательно, там мало что можно было увидеть, правда? Только нижнюю часть лица. Вдобавок вы сами сказали, что не заметили ни одной характерной особенности, которая могла бы помочь при идентификации: шрама, родинки, усов. Я не ошибся, верно? Вы сказали так?

— Да. Я не заметила ничего такого. Ни шрама, ни родинки, ни усов.

— Ив тот момент вы были совершенно ошеломлены происшедшим. В этом, впрочем, нет ничего странного. На вашем месте каждый был бы ошеломлен. Машина перевернулась на скорости семьдесят километров в час. И без помощи бандита можно было погибнуть на такой скорости.

— Да… Наверное…

Полковник снова вздохнул, а потом сказал с мягкостью, в которой было больше усталости, нежели веры, что настойчивые вопросы к чему–нибудь смогут привести.

— Вот видите. Тогда как же, будучи в таком состоянии и не имея возможности хорошо рассмотреть этого человека, вы утверждаете, что смогли настолько хорошо его запомнить, чтобы узнать?

— Не знаю. Но, по–моему, я бы его узнала. Я… у меня он до сих пор стоит перед глазами. Я, наверняка, его узнала бы… — Она замолчала и снова покраснела. — Но, может быть, вы лучше знаете?

В этой последней фразе не скрывалось ни капли иронии. Она на мгновенье выпустила из рук сумочку, которая упала на ее колени, и безнадежно развела руками.

Полковник открыл рот, потом закрыл его и посмотрел на капитана. Капитан в ответ на этот взгляд развел руками, повторил жест Малгожаты и утвердительно кивнул головой с таким выражением, как будто хотел сказать: «Попробуем, мы ведь ничего не потеряем, кроме времени…»


Полковник снова обратился к девушке.

— Я хотел бы, чтобы вы внимательно меня выслушали. Дело обстоит таким образом… — он замолчал, но тут же продолжил.

Капитан слегка усмехнулся. Он знал добросовестность своего шефа и понимал, что тот будет говорить и объяснять так долго, пока не будет абсолютно уверен, что имеет дело с полной идиоткой, которая ничем не может помочь следствию. Видимо, это время еще не наступило.

— Это исключительно хитрый бандит, уважаемая пани. — Полковник украдкой вытер лицо рукавом мундира. — Он не оставил после себя никаких следов. Ни в первый раз, ни во второй. Машина, которой он воспользовался при последнем нападении, была украдена из гаража в Лодзи и найдена три часа назад на окраине одного из предместий нашего города. Настоящий владелец машины, холостяк, находится в эти минуты за границей по путевке. В машине нет никаких следов, кроме старых отпечатков пальцев, которые наверняка не принадлежат преступнику, потому что как руль, так и ручки двери дочиста вытерты, вытерты также и другие места, к которым он, возможно, прикасался. Вдобавок, в воеводском отделе Народного Банка, в котором вы получили деньги, не была зарегистрирована ни одна из переданных вам банкнот. Во время предыдущего нападения ситуация была чуть лучше. Мы узнали из банковских записей номера нескольких пятисотзлотовых банкнот, которые он похитил. Некоторые из них были обнаружены позднее в Сопоте, другие в Здроях, Устке, Юраце. И больше нигде. Убийца, по–видимому, был настолько предусмотрителен, что подумал о том, что номера банкнот могут быть записаны, потому что мы ни разу не нашли никого, кто запомнил бы, как выглядел человек, который расплатился этими деньгами. И к своему стыду, мы должны признать, что это все, чем мы располагаем и что нам удалось установить. Это один из тех случаев, когда убийце благодаря его хитрости и жестокости удалось, при определенном везении, спрятать концы в воду и избежать расплаты за содеянное. Теперь, после второго нападения, исходная ситуация у нас лучше, так как существуете вы. Благодаря невероятному стечению обстоятельств, которое, разумеется, не принималось убийцей в расчет, потому что в противном случае он позаботился бы о том, чтобы убить вас, у нас есть свидетель. От вас мы узнали, что действовал только один человек, что он довольно спортивного вида и, скорее всего, молод или еще в расцвете сил, так как умеет лазить по деревьям и смог соскочить с высоты нескольких метров, имея в руках оружие. Остальное… — он наклонился к Малгожате, — это только образ, запечатлевшийся в вашей памяти. От точности воспроизведения этого образа зависит очень многое. Поэтому мы хотим устроить вам испытание… то есть проверить вашу наблюдательность.

— Мне испытание?

Девушка смотрела на говорившего с таким бессмысленным выражением лица, что капитан чуть не фыркнул от смеха. Но тут же взял себя в руки и по знаку, данному ему полковником, встал и направился к двери.

Малгожата и полковник проводили его глазами и ждали, не произнося ни слова. Капитан приоткрыл дверь и махнул рукой.

В комнату строевым шагом вошли восемь мужчин, одетых в черные кожаные куртки с высоко поднятыми воротниками, которые закрывали им подбородок и бросали тень на лицо. Глаза, часть лба и переносица прятались под большими очками мотоциклистов. Все вошедшие были примерно одного роста и чуть отличались друг от друга цветом волос.

Полковник быстро и незаметно взглянул на Малгожату, которая с изумлением приглядывалась к странному хороводу, который по знаку капитана остановился посредине комнаты и, как по команде, повернулся лицами к столу. Потом по следующему знаку шеренга рассыпалась, и вся восьмерка беспорядочно направилась к двери.

Когда последний из них исчез за порогом, капитан закрыл дверь и медленно вернулся на свое место. Он уселся и закурил новую сигарету, с улыбкой наблюдая за девушкой.

— Это были восемь наших служащих, — объяснил полковник. — Мы выбрали таких, которые внешне немного похожи между собой. Сходство увеличила также одежда, очки, одинаковые у всех. Мне кажется, что только человек, обладающий невероятной наблюдательностью, смог бы поставить их снова в том же порядке, в каком они стояли минуту назад. Вы видели их только в течение короткого времени, так же, как и того бандита. И так же вы не предполагали, что через минуту вам придется их узнавать.

— Да. — Малгожата вяло наклонила голову.

Молодой капитан отвернулся к окну и с большим усердием занялся бахромой белой портьеры, отделяющей кабинет полковника от скрытых вечерней дымкой городских зданий.

— Вот именно! — В голосе полковника была уже полная свобода и радостный оптимизм, а также нечто неуловимое, тот тон, который появляется у взрослых людей, когда им любой ценой нужно объяснить что–то вполне развитому ребенку. — Следовательно, мы пришли к выводу, что если хотим получить уверенность в том, что вам удастся более–менее опознать преступника, должны воспользоваться этим простым тестом. Потому что подобные задания на проверку наблюдательности называются «тестами».

— Да. Что я должна сделать? — В голосе Малгожаты не было ни малейшего удивления, как будто то, что она услышала и увидела за минуту до этого, по ее мнению, было обычной процедурой любого следствия.

— Через минуту… — Полковник одобрительно кивнул головой, как бы выражая ей признательность за готовность помочь. — Потому что, видите ли, пани, почти все люди уверены в своей наблюдательности. Каждому представляется, что у него прекрасная зрительная память и он сможет воспроизвести все, что увидел. Тогда как мы знаем, что стоит произойти банальнейшей дорожной аварии, при которой обычно бывает несколько свидетелей, как их показания настолько отличаются друг от друга, будто они наблюдали совершенно разные аварии.

— Я понимаю.

— Отлично! Теперь мы попробуем проверить вашу память. Я специально разговаривал с вами несколько минут, чтобы та картина сгладилась в вашей памяти и опознание было провести труднее. Хотите попробовать?

— Да…

По знаку полковника капитан встал и снова подошел к двери, открыл ее и вызвал восемь мужчин, ожидавших его распоряжения.

Они вступили в комнату точно так же, как и до этого, и снова встали, повернувшись лицами к столу.

Полковник встал, обошел стол и остановился около Малгожаты.

— Вы можете нам сказать, какие места занимали прежде эти люди? Но сначала скажите, они стоят в таком же порядке, как раньше?

— Нет. — Не вставая, Малгожата сняла очки и скользнула взглядом по шеренге, потом еще раз. Потом покачала головой. — Они стояли иначе.

— Прекрасно! Прошу вас поставить их так, как они стояли раньше.

— Хорошо… — И все еще не вставая с места и почти не глядя на них, она сказала чуть монотонно. — Тот пан, который стоит первым, до этого был четвертым…

Капитан дал знак рукой, и первый человек встал на четвертое место в шеренге.

— А тот пан, который теперь второй, был последним…

Ситуация повторилась.

— И теперь еще тот пан, который сейчас третий, перед этим был шестым…

Мужчины поменялись местами. Она посмотрела на них своим спокойным, бесстрастным взглядом и медленно наклонила голову.

— Теперь все так, как было.

Капитан недоверчиво усмехнулся.

— Вы стояли так?

— Да, товарищ капитан, — почти хором ответили они.

Усмешка исчезла с лица молодого офицера.

— Хорошо, спасибо, вы можете идти.

Все трое молчали, пока дверь не закрылась за последним из выходящих. Тогда капитан повернулся на каблуках и удивленно посмотрел на девушку, которая по–прежнему сидела на стуле, наклонившись вперед, и сжимала в руках свою страшную сумочку.

— Как это вам удалось?

Малгожата подняла голову и посмотрела на него с не меньшим удивлением, чем он на нее. Полковнику пришло в голову, что это первое проявление обычных человеческих чувств, появившееся на ее лице с той минуты, когда она сюда вошла.

— А вы не знали, что они так стояли?

— Откуда же я мог знать?! — Капитан потряс головой, как боксер после неожиданного удара. — Как вы смогли их запомнить? Ведь на первый взгляд они были совершенно одинаковые.

— Каждый немного отличался от других. А я привыкла к этому. Когда работаешь в банке с деньгами, нужно запоминать много разных мелких подробностей. Когда считаешь выплаты, нужно сразу проверить, что между настоящих банкнот нет фальшивой. А они ведь очень похожи на настоящие, а считать нужно быстро, потому что перед кассой всегда стоит очередь… — Пальцы ее оторвались от сумочки и выполнили серию движений таких быстрых, что оба офицера перестали их видеть, заметив только нечто неуловимое, похожее на взмах крыльев пчелы, взлетающей над цветком. Пальцы перестали двигаться и безвольно упали на сумочку. — И вообще, кассирша должна быть очень наблюдательна, правда? Иначе ее зарплаты не хватило бы на покрытие убытков. А мы получаем немного…

Полковник покачал головой.

— Я недооценил вас в первую минуту, — искренне сказал он и улыбнулся ей. — Но это неважно. Главное то, что вам, может быть, и в самом деле удастся узнать этого типа, когда вы его встретите. Капитан Зентек, который ведет следствие по этому делу, наверное, тоже изменил свое мнение и думает так же, как и я?

— Да, шеф.

Зентек все еще не мог прийти в себя. Он смотрел на Малгожату почти подозрительно, как будто хотел проникнуть глазами сквозь маску ее равнодушия и увидеть, где пряталась феноменальная наблюдательность, продемонстрированная ею минуту назад.

— Вот именно! — Полковник потер руки. — Хотя мы не очень верили, что вы справитесь с этим тестом, который мы для вас приготовили, но у нас была маленькая надежда, что, если все пройдет хорошо, мы вместе с вами сможем осуществить наши планы…

Он замолчал.

— Да? — вежливо сказала Малгожата, понимая, что если человек, обращающийся к ней, замолчал, то она сама должна что–то сказать.

— Вот именно. Хотя теперь мы можем предположить, что вам удастся узнать этого человека, но не можем же мы всех мужчин в Польше одеть в такие очки, поднять у них воротники курток и пропустить их через эту комнату. — Он рассмеялся.

— Понимаю, — серьезно ответила Малгожата. — Наверное, это невозможно.

— Что?.. — сказал полковник. — Да, разумеется, это невозможно. Поэтому мы пришли к выводу, что если Магомет не может подойти к горе, то гора должна подойти к Магомету.

— Что, простите?

— Ох, ничего. Это неважно. Мы пришли к выводу, что должны поискать этого нашего приятеля в местах, которые, как нам кажется, он очень любит навещать. Из того, что нам удалось до сих пор установить, следует, что наш приятель особенно любит развлекаться и спускать награбленные денежки на первоклассных морских курортах.

— Да…

Малгожата согласно кивнула головой. Она все еще не могла понять, что хотят от нее эти люди и зачем этот седой офицер так терпеливо рассказывает ей о делах, о которых она не имела ни малейшего понятия и для раскрытия которых никаким образом не могла им пригодиться. Другое дело, если бы они поймали бандита. Тогда… она была уверена, что узнает его. Она подняла голову, потому что полковник продолжал.

— Мы обращаемся к вам с конкретным предложением. Но сначала принципиальный вопрос: вы хотите помочь нам поймать убийцу ваших коллег?

— Да. Но ведь я…

— Минуточку. Наш план очень прост. Так как единственный человек, который может его узнать, — это вы, мы хотим, чтобы вы поискали этого человека.

— Я? — Ее светлые голубые глаза смотрели на него с почти детским удивлением. — Как это я?

— Так, вы. Ведь ни капитан, ни я, да и никто другой его не знает, а вы сами доказали нам, что вы сможете его узнать.

— Но я… Вы ведь сказали, что он развлекается на первоклассных морских курортах, а я… — Она улыбнулась, как будто мысль о том, что она, Малгожата Маковская, могла бы искать преступника на первоклассных морских курортах, показалась ей абсолютно комичной.

Капитан Зентек посмотрел на нее и понимающе кивнул головой.

— Действительно, шеф. Не знаю, как кому, но пани было бы, наверное, нелегко начать вести жизнь фифочки на пляжах в Сопоте или Здроях и проводить вечера на дансингах в Устке… — Он усмехнулся, но сразу же стал серьезнее, потому что ему пришло в голову, что даже такой лишенной всяких претензий девушке может быть неприятно слышать из его уст такие явные сомнения в ее возможностях. — То есть… я хотел сказать, что пани, наверное, не принадлежит к людям, которые ведут такой легкомысленный образ жизни: танцы, вино, сон днем и развлечения по ночам, правда?

— Конечно, нет. Я бы даже не смогла долго просидеть ночью. Мне сразу хочется спать. А кроме того, я и танцевать хорошо не умею. Я мало бываю на вечеринках… иногда только хожу на именины к кому–нибудь из подруг.

— И все–таки мы должны попробовать. — В голосе полковника была настойчивость. — Это может занять даже несколько месяцев, вероятно, время до конца сезона на море. Но это наш единственный шанс. Перед этим преступник похитил только сто тысяч и при расточительном образе жизни эти деньги могли закончиться в короткое время. Теперь у него гораздо больше. Если он любит развлекаться, должен снова всплыть на горизонте.

— Вы сказали — несколько месяцев?

— Да. Мы же не знаем, где и когда он может появиться. Ну и узнаете ли вы его с первого взгляда. Вам должно очень повезти, чтобы встретить его, даже если вы будете в одной и той же местности…

— Но я же работаю. Никто меня не отпустит на несколько месяцев! Все, что я могу сделать, это только иногда в воскресенье… — Она замолчала, понимая, что говорит вещи, лишенные смысла.

— Это я устрою. — Полковник махнул рукой. — Дело настолько важное, что все пойдут нам навстречу, тем более организация, которая потеряла двоих работников и понесла такой значительный финансовый ущерб. Впрочем, тут даже не о чем говорить. Вашим коллегам будет объявлено, что вы выехали в санаторий подлечиться после перенесенного потрясения. Это будет звучать весьма правдоподобно.

— Но ведь я не получила никакого потрясения.

— Наверняка, получили, только еще не почувствовали это. Пребывание на прекрасном морском курорте будет вам очень полезно.

— Но я не смогу и… я не хочу этого.

Полковник наклонился над столом в ее сторону. Он был теперь очень серьезным. Всякое выражение веселья исчезло с его лица.

— Этот человек убил уже пять человек и убьет их еще больше, если нам не удастся его остановить. Мы не можем отказаться ни от одного, даже самого малейшего шанса. А вам в самом деле не о чем беспокоиться. Это дело такого рода, что мы откроем вам определенный кредит: вы получите платья, деньги и все, что необходимо для того, чтобы вы производили впечатление состоятельной особы, которой нет необходимости работать и которая путешествует по курортам в поисках новых впечатлений.

— Но как я могу с этим справиться? Я никогда не смогу туда поехать! Я умерла бы там со страху…

Полковник выпрямился и бросил взгляд исподлобья на молодого капитана и незаметно усмехнулся. Во всяком случае, Малгожата не заметила его усмешки.

— Мы подумали и об этом. Капитан Зентек поедет с вами… разумеется, как ваш брат. Будет заботиться и руководить вашими действиями.

— Слушаюсь, шеф, — буркнул Зентек.

— Вот именно. — Это, как успела заметить Малгожата, было любимым выражением полковника. — Думаю, что лишнего времени у вас нет. Поезжайте сейчас к себе, домой, чтобы собрать все, что вам понадобится для этого путешествия. И прошу вас уладить все свои личные дела, которые этого требуют. Разумеется, вы никому не должны рассказывать о нашем разговоре. Ваш отъезд должен быть окружен тайной. Во–первых, мы не знаем, не попытается ли убийца устранить вас, как единственного свидетеля преступления, во–вторых, успех нашего плана зависит от того, чтобы ему даже в голову не пришло, что вы ждете его в одном из мест, в которых он предпочитает отдыхать после своих кровавых подвигов…

Голос полковника взметнулся вверх. В решающие минуты он имел склонность к несколько патетическому стилю. Но несмотря на это, был прекрасным работником следственных органов и обладал большим воображением. Замысел послать девушку на встречу с убийцей пришел ему в голову сразу же, как только он узнал, что она уцелела после нападения. Он встал, обошел стол и положил руку на плечо Малгожаты.

— Я прошу вас ни о чем не беспокоиться. Не каждому удается разыгрывать из себя праздного гуляку за государственные деньги, — рассмеялся он. — Не нужно быть Золушкой!

Малгожата подняла голову.

— Да…

— Любая другая девушка на вашем месте была бы в восторге от такого предложения.

Малгожата сняла очки, протерла их и посмотрела на полковника взглядом, полным отчаяния.

— Но даже если я буду в восторге от этого, как я смогу искать его в первоклассных отелях и ночных ресторанах? Ведь не буду же я туда заходить, просить людей, чтобы надели темные очки, заглядывать им в лица… Нет, ни за что не поеду…

— Прошу вас так не говорить. Для нас важно не только это. Есть и другая сторона медали. Во–первых, вы будете его искать, а во–вторых, он вас не найдет!

— Как это?

— К сожалению, по радио уже был передан отчет о происшедшем и тот факт, что вы вышли целой и здоровой из этого приключения. Поэтому нельзя удивляться тому, что он захочет устранить вас в порядке самозащиты. Думаю, что одним человеком больше, одним меньше на совести не представляет для него большой разницы, а мертвая Малгожата Маковская — это уже почти гарантия безопасности в этой ситуации. Так мне, по крайней мере, представляется. Но ему не удастся этого сделать. Мы вас слегка изменим, так что, наблюдая за вашим банком, он не узнает вас.

— Как это? Вы измените мою внешность?

— Да. Мы должны это сделать. Цвет волос, манера одеваться… Вам будет легче выдавать себя за ту особу, которой вы должны выглядеть. Но об этом потом. Теперь прошу вас быстро поехать домой, забрать то, что вам необходимо, и возвращайтесь к нам. Капитан Зентек отвезет вас и подождет в том месте, которое вы ему укажете. Мы заберем вас из дома сегодня, чтобы не давать этому негодяю ни малейшего шанса.

— Слушаюсь, шеф, — сказал Зентек, вставая со стула. — А я также должен быть состоятельным человеком, слоняющимся по курортам?

— Конечно, если вы ее брат, капитан. — Полковник усмехнулся на этот раз открыто. — Думаю, что вы отлично подойдете для этой цели. Я слышал, что вы очень любите танцевать. Надеюсь, что панна Малгожата быстро у вас научится этому, не правда ли?

— Слушаюсь, шеф… — Зентек развел руками. — Я на все согласен, лишь бы только поймать этого негодяя.

«Даже на пребывание со мной на курорте…» — подумала Малгожата. И хотя она была, как ее окрестил Зентек, девушкой без всяких претензий, ей сделалось грустно. У нее не было ни малейших сомнений относительно того, что думает о поездке с ней этот красивый молодой офицер, который очень понравился бы ей, если бы она не стыдилась думать о нем. Он бы очень ей понравился…

Глава четвертая

На лестнице горела та же самая, что и всегда, грязная, неяркая лампочка, дающая света ровно столько, чтобы спасти поднимающихся от того, чтобы переломать ноги.

Малгожата начала медленно подниматься, держась за перила. Ее снова охватило ощущение совершенной нереальности происходящего. Ей показалось, что она не была здесь уже много лет, хотя прекрасно знала, что только сегодня утром, без пятнадцати восемь, спустилась по этим ступенькам, отправляясь в банк.

Полдня, проведенные в большом городе, тоже представлялись ей нереальными. Но еще более нереальным было то, что должно было произойти. Через несколько минут она запакует чемодан, оставит в дверях записку для молочника и отправится в неизвестность, в места, о которых слышала, которых не знала и которых боялась, как все люди с буйным воображением боятся действительности: надуманной и пережитой тысячи раз в мыслях, но всегда далекой, а теперь вдруг неожиданно приближающейся.

— Наверное, я буду теперь брюнеткой… — прошептала она, стоя перед своей дверью и роясь в сумочке в поисках ключа. — Брюнетка с голубыми глазами, ведь цвет глаз им изменить не удастся. А может, удастся? Нет, это невозможно.

Она тихо открыла дверь и бесшумно закрыла ее за собой. Она боялась соседских визитов. Такое нападение было огромным событием. а разговор с тем, кто его пережил, был бы для всех огромным впечатлением. Она тихо повернула ключ в замке.

Не снимая плаща, быстро осмотрелась. Вытащила из–под кровати маленький чемодан, положила его на стул и открыла. Потом подошла к окну и открыла его. Нужно проветрить комнату перед отъездом. И остановилась в задумчивости…

— А может, оставить его приоткрытым? — спросила она себя вполголоса. — Иначе все у меня заплесневеет. И дай Бог, чтобы не протекла крыша… — Она посмотрела наверх. — Приеду, а тут все сгнило…

Она постояла минуту в нерешительности, потом махнула рукой. Открыла шкаф и начала просматривать висящие в нем платья. Но ни одно не казалось ей подходящим для Золушки, отправляющейся в большой незнакомый мир.

— Не буду Золушкой… — Она усмехнулась, слушая эхо слов в пустой комнате. Потом вдруг резко повернулась. Книжка? Да. она же была в кармане плаща… Она вытащила ее.

В переплете книги была круглая дырка от пули, прошившей его насквозь. Малгожата сунула в эту дырку палец. Потом вынула его и открыла книжку.

Дырка пришлась на слово «не» и в заглавии остались только два слова:

«БУДУ ЗОЛУШКОЙ!»

Она вздохнула. Что ж, об этом было нетрудно догадаться. Человек рождается Золушкой и Золушкой останется. Чудес не бывает.

Она сделала движение, как будто хотела бросить книгу на кровать, но поколебалась и сунула ее в чемодан. Теперь надо взять полотенце, мыло, зубную щетку и белье. Это было все.

Она выдвинула ящик стола в поисках бумаги и карандаша. Под руку ей попался старый географический атлас, сохранившийся со школьных времен. Малгожата Маковская, класс 11а. Как это было давно!

Побережье было на второй странице. Малгожата провела карандашом по линии, отделяющей голубую поверхность моря от земли, наконец остановилась на Здроях, усмехнулась, подчеркнула это название и нарисовала рядом силуэт стройной девушки с прической–хвостиком и в туфельках на шпильках.

Теперь — записка, и это уже все. Да, окно. Она подошла к окну и, закрывая его, посмотрела вниз. Везде были люди, которых она покидала, быть может, на несколько месяцев.

Та самая молодая девушка, которую она видела сегодня утром перед зеркалом расчесывающей волосы, теперь стояла выпрямившись, явно примеряя новую блузку. Марыся Клосек…

Ей захотелось наклониться и крикнуть: «До свидания, Марыся, до свидания, все. Я страшно рада, что так долго вас не увижу!»

Она тихо закрыла окно, взяла со стола записку, со стула чемодан, вышла, всунула записку в дверь, заперла ее на ключ и быстро сбежала по лестнице.

Хорошо, что она никого не встретила. Панна Малгося, расскажите, долго ли мучался этот старик Станислав? А Гадомский? А как там все было на самом деле? Только расскажите всю правду…

Никого из них не интересовала смерть этих людей. Всех интересовало, как эта смерть наступила. В прошлом году трактор переехал ребенка. Тогда толпа стояла долго: мужчины, женщины и дети разглядывали гусеницу трактора и спорили, что там такое, белое, мозг или кость, растертая в порошок…

Никто никого на самом деле не жалеет.

Когда это дошло до ее сознания, она прониклась к себе жалостью. Она была одна на свете.

Малгожата быстро шла по темной улице по направлению к машине, которая ждала ее за углом с погашенными фарами.

При ее появлении человек за рулем включил зажигание. Машина тронулась с места.

— Я все сделала, — сказала она, слегка запыхавшись, усаживаясь на сидение. — Но ведь все это совершенно бессмысленно, правда? Как вы думаете?

— Мне тоже так кажется… — Зентек, одетый в штатское, не отрывал глаз от дороги. — Но другого выхода нет. Придется нам помучаться. А может быть, вам и в самом деле удастся узнать этого типа? Тогда все оплатится.

— Наверное…

В голосе Малгожаты было столько сомнения, что он оторвал глаза от дороги и с интересом взглянул на девушку.

— Вы думаете, что это мелочь: поймать такого человека?

— Нет. Я не об этом думала. Вы жили когда–нибудь в настоящем первоклассном отеле? Я — никогда. И вообще, даже в Закопане была только раз на автобусной экскурсии. Ее организовал наш социальный отдел. Но мы только измучились, потому что был такой туман, что за целое воскресенье мне не удалось увидеть никаких гор, а уже надо было возвращаться. В Камоцк мы вернулись в три часа утра. А в восемь все должны были быть в банке.

— Я жил в первоклассных отелях. — Зентек кивнул головой. — По службе, разумеется. Не скажу, что это мне очень понравилось. Я предпочитаю кемпинги… — Он снова повернулся и с симпатией взглянул на девушку. — Вы, по–моему, этим так же довольны, как и я? Что? Но ничего не поделаешь. Как–нибудь справимся… сестричка! — и рассмеялся в темноте.

— Вам легко говорить. Вы любите танцевать… и умеете.

— А вы не умеете… — Капитан вздохнул.

Они оба замолчали. Машина увеличила скорость и быстро понеслась через лес. В какой–то момент они увидели издалека в свете фар толстую ветку дуба, протянувшуюся над шоссе.

— Это здесь… — шепнула Малгожата и невольно вздрогнула.

— Знаю… — Зентек кивнул головой.

Лес закончился, и машина ехала теперь среди полей, освещенных светом луны. На небе, там, куда не доходил ее свет, горели звезды. От туч, которые утром висели над Камоцком и окрестностями, не осталось и следа.


Машина, в которой ехали Малгожата и капитан Зентек, миновала этого человека еще на улицах Камоцка.

Он шел быстро: высокий неясный силуэт, избегающий света редко поставленных уличных фонарей.

Приблизившись к дому, в котором жила кассирша Маковская, он замедлил шаг и как бы растворился в полумраке, окружающем вход в здание. Через минуту он был уже внутри.

Войдя в дом, он с минуту постоял, прислушиваясь. Из–за одной двери доносились приглушенные голоса, там была семейная ссора. Не считая этого, вокруг было совершенно тихо. Человек поглубже натянул шляпу, потом поднял и натянул на лицо спрятанные до этой поры под воротником плаща очки мотоциклиста.

Ступая на цыпочках, он начал подниматься по ступеням. Не останавливаясь, он вынул из кармана пистолет, снял его с предохранителя и сунул обратно. Из другого кармана он вынул пружинный нож и, положив его в углубление ладони, сунул лезвием в рукава

Лестница закончилась. Человек осмотрелся и на цыпочках подошел к ближайшей двери. В слабом свете засиженной мухами лампочки он прочитал: «Малгожата Маковская».

Потом он заметил сунутую в дверь записку. Тихо постучал левой рукой. Пальцы его сжались вокруг рукоятки ножа. Постучал еще раз, потом нажал на ручку. Дверь была заперта. Из–за чьих–то дверей доносилось пение. По радио шел концерт.

Человек быстро вынул из кармана связку ключей, взглянул на замок и открыл ее первым же ключом, который взял в руки. Вошел, тихо закрыл за собой дверь, заперев на задвижку по–прежнему без шума.

В коридоре послышались шаги. Человек встал за дверью. Пружинный нож открылся с тихим щелчком. Но шаги стихли в направлении кухни, и раздался приглушенный женский голос:

— Пани Ганская! Идите сюда, а то у вас вся вода выкипит! Хлопнула другая дверь, другой женский голос что–то ответил, потом снова раздались шаги, и все стихло.

Не закрывая ножа, человек потянулся левой рукой к заднему карману брюк и вынул оттуда маленький электрический фонарик. Очки он снова опустил на шею.

Тусклое пятно света начало свое путешествие по комнате, переносясь с места на место. Потом упало на записку, которую он минуту назад вынул из двери.

«Уезжаю на несколько дней в санаторий, потому что врач рекомендовал мне отдохнуть после этого происшествия. Молоко отдавайте пани Ганской, потому что у нее маленькие дети, а заплачено все равно до первого. Большое спасибо. Маковская».

На обратной стороне записки было написано большими буквами:

«ПАНУ МОЛОЧНИКУ!»

Человек постоял неподвижно в темноте, держа листок двумя пальцами, так как тремя другими все еще поддерживал в рукаве открытый нож. Потом положил листок на стол. Круг света скользнул по атласу, лежащему на столе, и замер на смешном рисунке девушки с конским хвостом и в туфельках на шпильках. Рядом было подчеркнуто название:

«ЗДРОИ…»

Фонарик осветил приоткрытый ящик, полный бумаг. Человек сунул нож в карман, положил фонарик в ящик и быстро начал рыться пальцами в ворохе записных книжек, тетрадей и других мелочей.

Наконец его пальцы, обтянутые резиновыми перчатками, наткнулись на конверт, в котором чувствовалась стопка чего–то жесткого. Он быстро открыл конверт. Оттуда высыпались фотографии. Часть из них была сделана фотографом–любителем, часть — в провинциальном фотоателье, несколько снимков явно были для служебных удостоверений. Он перебирал их одну за другой и на четвертой обнаружил надпись, сделанную на обороте ровным, каллиграфическим почерком: «Малгожата Маковская, род. 11 апреля 1938 г. в Камоцке». Ниже был адрес и маленькая круглая печать домового комитета, удостоверяющая подлинность данных. Снимок явно когда–то был сделан для служебной надобности, но потом остался неиспользованным. Человек быстро спрятал его в карман. Остальные засунул обратно в конверт и положил его на то же самое место, закрыл ящик, и фонарик погас.

В темноте он подошел к незанавешенному окну и, не подходя слишком близко к стеклу, посмотрел вниз, как будто хотел измерить расстояние до тротуара и изучить возможность проникновения в комнату этим путем. Везде было темно. Он оперся на подоконник и слегка наклонился.

В эту секунду его залил яркий свет из окна дома, расположенного напротив. Прежде чем он успел отпрянуть, заметил, что в этом окне стоит молодая красивая девушка в одном белье, придерживая рукой портьеру. Он не разглядел хорошо ее лица, потому что лампа находилась у нее за спиной, в глубине комнаты. Но она явно заметила его, потому что свет падал ему прямо в лицо. Это продолжалось, впрочем, только какую–то долю секунды. Он отпрянул тут же. Девушка удивленно смотрела на него, потом, вспомнив, что не одета, тоже отпрянула, набрасывая на плечи халатик. Он стоял в глубине комнаты, в бешенстве сжимая в руке погасший фонарик.

— Она успела увидеть… — прошептал он, покачивая головой со злостью. — Уже темно, а я отпрянул сразу…

Но он не был в этом убежден. Какое–то время он постоял посреди комнаты, морща лоб и прикусив нижнюю губу. Потом повернулся и быстро направился к двери.

В коридоре была тишина. Он отодвинул запор, нажал на ручку двери и закрыл ее за собой, снова всунул в щель записку для молочника и поспешно на цыпочках начал спускаться по лестнице.

Через несколько секунд он исчез в темноте, а когда вынырнул из нее на темную улицу, тот, кто внимательно следил бы за ним, мог бы заметить, что на нем уже нет очков, а воротник плаща опущен. Руки он держал в карманах, а когда вытащил их оттуда, чтобы закурить, перчаток на них не было.

Заметив, что зажигалка слегка дрожит у него в пальцах, он тихо выругался.

С утра сегодня ему не везло. Эта кассирша, оставшаяся живой в продырявленном, как решето, автомобиле, а теперь еще эта свистушка в окне…

Но та, в окне, никак не могла запомнить его лицо.

— Ты слишком нервничаешь, — шепотом сказал он себе.

Но он был человеком довольно педантичным и, вступив на дорогу преступления, верил, что, избавившись от всех следов, человек будет неуловим. После первого раза так и произошло. Теперь, собственно, тоже было так… но план не удалось осуществить полностью. Остался живой свидетель.

Человек усмехнулся, выходя из городка. Эта последняя оплошность должна быть исправлена. Он коснулся пальцами фотографии, лежащей в кармане плаща.

— Здрои, — проворчал он. — Хорошее место. Очень красивое. Хорошо помогает при расстроенных нервах…

Выражение лица у него стало серьезным, он свернул с дороги и нашел свою машину, оставленную в лесочке. Но это уже был не маленький «фиат», а…

Он включил зажигание, и через минуту автомобиль двинулся в сторону далекого города, огни которого светились вдали на линии горизонта. На небе сияла круглая голубоватая луна, освещающая шоссе.

Глава пятая

Во второй половине следующего дня полковник сидел в своем кабинете, склонившись над небольшой картой Польши. Рядом с ним, опершись о стол локтями, капитан Зентек всматривался в маленькие красные кружочки и задумчиво водил по ним карандашом, который держал в руке. Потом выпрямился и бросил карандаш на стол.

— Да, шеф… — сказал он без всякого энтузиазма. — Это все, из чего мы можем выбирать. Этот тип водит машину, и, наверное, у него есть собственная, потому что он, по–видимому, переезжал с места на место по всему Побережью. Первая пятисотка появилась в Сопоте примерно через три недели после нападения, но могла быть пущена в оборот немного раньше, чем попала в банк, который ее зарегистрировал. Вы же знаете, что банкнот может долго вращаться среди людей. Впрочем, он тогда забрал много сотен и пятисоток, номера которых в банке не записаны. А это значит, что мог находиться и в других местах, которых мы не в состоянии установить.

— Хм… — полковник постучал пальцем по карте. — Он мог сделать еще одно: поехать на Побережье, там быстро поменять большое количество пятисоток и немедленно вернуться в центральную часть Польши. Тогда наш выезд туда был бы бесцельным… Но этого могло и не быть, тогда выезд может принести пользу. — Он покачал головой. — Во всяком случае — выбора у нас нет. Нам только нужно определить место, куда вам отправиться. Если этот тип появится там только проездом, чтобы обменять банкноты, например, в железнодорожных кассах или в других местах, где всегда толпы народа, тогда нам не удастся ничего сделать. Трудно рассчитывать на кассиров и продавцов в магазинах, даже если дадим им список номеров банкнот. Впрочем, у нас ведь нет этих номеров..,

— Даже если бы они у нас были, — усмехнулся Зентек, — не каждый кассир так наблюдателен, как наша подопечная.

— Вот именно! — Полковник посмотрел на часы, взял телефонную трубку и попросил: — Соедините меня с пятнадцатым… Попросите ко мне Калусскую. Занята? Да, хорошо, можно через пять минут.

Он положил трубку, капитан вопросительно на него посмотрел.

— Они уже заканчивают с ней. Полковник усмехнулся. — Интересно посмотреть, что им удастся с ней сделать?

Что–то, наверное, удастся. В голосе Зентека слышались одновременно надежда и сомнение. — Хотя и говорят люди, что женщину делает одежда, но…

Он замолчал и махнул рукой. Полковник снова усмехнулся.

Кто–то постучал в дверь. Вошла женщина лет пятидесяти, одетая в милицейский мундир. Она остановилась у порога.

— Вы вызывали меня, товарищ полковник?

— Да. Как там наша кассирша?

— Еще несколько минут, и все будет готово. Парикмахер уже закончил свою работу. Сейчас мы подбираем ей сумочку и перчатки. — Она невольно рассмеялась, но сразу же стала серьезнее. — Она очень нервничает, бедняжка, и если бы я постоянно не разговаривала с ней, наверное, расплакалась бы. С разными я встречалась девушками. Сами знаете, кого здесь не встретишь. Но такой, чтобы дрожала от страха при виде красивого платья и парикмахера, еще не видела. Это просто неестественно, панове.

— Ну и как это все смотрится? — серьезно спросил Зентек.

— Так, ничего. Сами увидите. Гораздо лучше, чем можно было предположить. Если бы она еще умела во всем этом двигаться. Не говорю уже о туфлях, это для нее настоящая драма. Но так вообще… И она снова усмехнулась, припомнив что–то.

— Хорошо вам, товарищ Калусская… — Зентек тоже невольно усмехнулся, хотя совершенно не собирался этого делать. — Вам не надо выезжать с ней на месяц или на два в развлекательную поездку.

— А вы что хотели бы, капитан, чтобы вам государство определило в помощницы Джину Лоллобриджиду да еще наградило медалью за самопожертвование?

Милиционер Калусская, несмотря на то, что была всего лишь сержантом, была чем–то вроде особого учреждения в воеводской комендатуре, и ее отношение к молодым офицерам включало в себя наравне со служебной субординацией фамильярность и материнскую заботу об их жизни.

— Не нужна мне никакая Лоллобриджида, но хотелось бы иметь с собой кого–то, кто мог бы свободно вести себя в тех местах, где появляются набитые деньгами люди. Думаю, что мы потерпим неудачу, и это все.

— Во всяком случае, она очень наблюдательна, — шепнул полковник, рассматривая карту. — Пришлите ее ко мне, товарищ Калусская, как только она будет готова.

Выходя, Калусская подмигнула Зентеку, который отвернулся и быстро наклонился над картой.

— Ясно одно… — Полковник очертил на карте пальцем большой круг. — Переезды с курорта на курорт не имеют смысла. Таким способом мы будем искать его до конца света. Он направится в Устку, когда вы будете находиться в Сопоте, а когда поедете из Сопота в Здрои, он как раз приедет в Сопот. Если он хочет сыпать деньгами в разных местах и одновременно развлекаться, то нужно ждать его в одном месте. Добрый старый метод, хорошо себя зарекомендовавший. В конце концов вы сможете его дождаться. Какое место вам кажется более подходящим?

Зентек с минуту подумал, скользнул глазами по красным кружочкам, расположенным на карте.

— Наверное, Здрои… — сказал он после недолгого размышления. — Да, Здрои.

— Почему?

— Это самое лучшее, — он остановился, подыскивая слова. — В Здроях, в сущности, только одна улица, на которой все встречаются, и несколько ресторанов, которые можно обойти за два часа. Пляж тоже один и удобен для наблюдения. Если мы поселимся в хорошем месте, то есть в «Империале», потому что это самый дорогой и самый лучший отель, и ежедневно будем обходить все ключевые пункты, то должны встретить каждого приезжего. Да. По моему мнению, только Здрои…

— Согласен, — Полковник кивнул головой. — Поезжайте в Здрои.

И здесь очень пригодилось случайно подчеркнутое Малгожатой название местности. Если бы капитан Зентек знал, что в ту же самую минуту, в том самом городе другой человек, тот, кого он так хотел встретить, сидит над такой же картой и вглядывается в ту же самую красную точку; зная будущее, он побоялся бы брать с собой Малгожату Маковскую. Но, к счастью для одних и к несчастью для других героев этой драмы, будущее нельзя предвидеть.

Послышался тихий стук в дверь.

— Прошу. — Полковник поднял голову.

Дверь медленно отворилась.

— Ну что там такое? — прошептал Зентек нетерпеливо. Ему очень не хотелось, чтобы им теперь помешали.

На пороге стояла стройная, красивая девушка в сером, прекрасно скроенном костюме. На ногах у нее были туфли на очень высоких каблуках с такими узкими носами, что, казалось, клюют пол. Короткие пышные черные волосы обрамляли высокий красивый лоб. Большие, может быть, чуть–чуть слишком подкрашенные глаза с отчаянием смотрели на обоих сидящих мужчин.

Полковник поднялся с места.

— Слушаю вас, — удивленно сказал он. — Вы по какому делу?

Девушка ничего не ответила. Она стояла, опершись легонько красивой рукой о притолку.

— Прошу вас… Хм… Входите, пожалуйста.

Полковник повернулся к Зентеку и сказал вполголоса:

— Идите, капитан, вниз и устройте им там головомойку. Пусть караульный вместе со служащим из бюро пропусков немедленно поднимутся ко мне. Нужно выяснить, каким образом человек, не имеющий пропуска, может разгуливать по нашему зданию и стучать, куда ему вздумается, без доклада… — Он посмотрел на девушку. — Прошу вас. Вы ко мне?

Прежде чем Зентек успел встать, девушка оторвалась от двери и сделала несколько неуверенных шагов. Она подошла к столу, положила на него свои тонкие кожаные перчатки и маленькую сумочку того же самого оттенка. Потом неожиданно наклонилась, сняла туфли на шпильках и поставила их рядом с сумочкой и перчатками.

— Я… я не умею ходить на шпильках и… я хочу вернуться домой, — сказала она монотонным голосом Малгожаты Маковской. — Прошу вас отпустить меня. Очень прошу… Сейчас же…

— Это вы? — тихо спросил Зентек. — Да, это действительно она, шеф.

— Я. — Малгожата умоляюще сложила руки. — И прошу вас отдать мне мои туфли. Даже милиция не имеет права отбирать у граждан их обувь…

И она разрыдалась.

— Что они со мной сделали?.. Что они со мной сделали?

Полковник ожил. Он обошел стол и осторожно снял с него туфли. Потом наклонился и осторожно поставил их рядом с девушкой.

— Вы прекрасно выглядите, — убежденно сказал он. — Вы смотрели на себя в зеркало?

— Смотрела ли в зеркало? — Малгожата перестала плакать. Она явно была ошеломлена… И снова подбородок у нее затрясся. — Но это же не я. Я выгляжу не так.

Полковник указал пальцем на туфельки.

— Я даже не предполагал, что у вас такие маленькие ноги.

— Тридцать четыре с половиной, — сказала Малгожата и вытерла глаза тыльной стороной ладони.

— Вот именно. Тысячи женщин отдали бы полжизни за такой маленький размер обуви. И вообще вы очень красивы. Да, исключительно красивы. И сами об этом до сих пор не знали, правда? Вы даже не предполагали этого. Какое счастливое стечение обстоятельств, что… — улыбнулся он ей, — что государство все это финансирует. Хотя, разумеется, у вас будет задание, но тем не менее пляж, солнце; танцев и отдыха вас при этом никто не лишает. За работу, Золушка! Желаю вам успеха. Когда нам удастся поймать преступника, вы вернетесь домой и будете вспоминать эти несколько недель, проведенные у моря, с большим удовольствием. Золушка, прошу вас надеть туфельки!

И Малгожата Маковская тоже неожиданно улыбнулась сквозь слезы. Она наклонилась и всунула свои маленькие ножки в узкие лодочки шпилек.

Но ни полковник, ни капитан Зентек не услышали и не заметили, что губы ее тихо двигаются.

— Не буду Золушкой, — прошептала девушка. — Не буду… Но как это сделать? Боюсь, боюсь, боюсь…

Когда она выпрямилась и посмотрела на них, Зентек с удивлением увидел, что у нее огромные голубые глаза, которые смотрели так невинно и умоляюще, что он внезапно почувствовал желание позаботиться об этой беззащитной, наивной девушке и уберечь ее.

Он потряс головой, чтобы избавиться от этого странного ощущения. В эту самую минуту он заметил, что полковник наблюдает уже не за девушкой, а за ним.

И, возможно, ему это только показалось, но он мог бы поклясться, что в глазах полковника было явное веселье.

— Хорошо, — холодно сказал капитан Зентек. — Раз вы уже готовы, приступим к обсуждению подробностей нашего плана.

— Да. — Малгожата Маковская кивнула красивой черноволосой головкой, и капитан быстро начал рыться в бумагах на столе своего шефа, хотя не мог понять, что он там ищет.

Но ему не хотелось, чтобы кто–то из них увидел, как он покраснел до ушей.


Глава шестая

Служащий отеля внес в номер чемоданы, поставил их посреди комнаты на ковре, потом подошел к окну и отодвинул шторы. Комната осветилась ярким солнечным светом, а когда служащий открыл окно, створки которого бесшумно распахнулись, она наполнилась отдаленным шумом моря и голосами людей на пляже.

Служащий отошел от окна и застыл в позе, полной почтения.

Женщина, которая вошла в комнату, была молодой, черноволосой, стройной и красивой. Она расстегнула пуговку летнего дорожного костюма, сняла перчатки и осмотрелась. На секунду служащему показалось, что эта красивая женщина чем–то испугана. Но, когда она вынула из сумочки и с улыбкой протянула ему десятизлотовый банкнот, он поклонился и молча вышел. Идя по коридору, он усмехнулся про себя. Ему было только пятнадцать лет, но женская красота произвела на него большое впечатление. Впрочем, молодые девушки, как правило, были с ним гораздо любезнее, нежели те, которые были старше лет на десять–пятнадцать. Старушки были добры к нему, но имели обыкновение расспрашивать, ходит ли он в школу и как учится. Оказавшись внизу, он уселся за свой стол, наблюдая за прогуливающимися через открытые двери отеля.

Тем временем молодая женщина, которая осталась одна в комнате, осмотрелась еще раз, недоверчиво подошла к кровати, уселась на ней и подпрыгнула несколько раз, как ребенок, пробуя пружинность матраца. Потом встала и подошла к открытому окну. Солнце осветило ее лицо, она закрыла глаза, но сразу же открыла их снова и сосредоточенно стала смотреть в голубую даль моря, где у самого горизонта на восток плыл маленький, как игрушечный, кораблик, сопровождаемый полоской черного дыма.

Она смотрела долго, пока глаза у нее не начали слезиться. Потом повернулась и потянулась к своей маленькой сумочке, из которой вынула темные очки. Когда она надела очки, внимательный наблюдатель после некоторых колебаний смог бы узнать в ней прежнюю Малгожату. Она посмотрела на море еще немного, а потом вернулась к кровати. Затем начала обходить комнату, слегка прикасаясь ко всем предметам. Остановилась перед монументальным ящиком телевизора, открыла дверь ванной комнаты, заглянула и удивленно покачала головой. Она вошла туда и повернула два вращающихся зеркала, в которых отражался ее элегантный силуэт. Стоя перед одним из них, она легким красивым движением поправила волосы и улыбнулась себе. Вернувшись в комнату, она остановилась у кровати и подняла телефонную трубку. Аппарат был белого цвета, и вместо шнура у него была плотно скрученная спираль, которая растянулась, когда Малгожата поднесла трубку к уху.

— Центральная, слушаю, — раздался любезный голос в трубке.

— Что? Нет, ничего, прошу прощения. — Испугавшись, она быстро положила белую блестящую трубку на место.

Наверху она только теперь заметила очень красивую люстру с тремя рожками. Она подошла к стене и нажала одну из имеющихся там кнопок, потом — вторую, потом — третью. Но люстра не загоралась. Девушка пожала плечами и подошла к чемоданам.

Она стала вынимать оттуда одно за другим белье, пижамы, блузки. Она слегка оглядывала их, бросая на кровать, тихо напевая и постоянно удивленно качая головой.

Кто–то тихо постучал в дверь.

— Прошу…

Она выпрямилась и улыбнулась. Но это был не капитан Зентек. В дверях стоял невысокий лысый мужчина в белой куртке. Он поклонился и, держа ладонь на ручке двери, сказал:

— Добрый день, уважаемая пани. Вы звонили, правда? Хотите причесаться и помыть головку после путешествия, не правда ли?

— Я?.. Нет… — Она испуганно покачала головой. — Я только вошла, — извиняющимся тоном сказала она.

Раздался другой стук.

Молодая, изящная, немного излишне подкрашенная девушка, также в ослепительно белой одежде, улыбнулась Малгожате.

— Добрый день! Маникюр, не правда ли?

Малгожата открыла рот, но прежде чем она успела ответить, раздался третий стук.

— Что подать уважаемой пани? Что–нибудь из еды или из напитков? Может быть, мороженое, потому что сегодня очень жарко? — Официант с убийственными бакенбардами остановился в ожидании, с салфеткой, переброшенной через руку.

— Но я в самом деле… не звонила. — Малгожата протестующе покачала головой.

Стоящая в дверях тройка в белых одеждах обменялась быстрыми взглядами.

— Наверное, нам показалось, — с улыбкой сказала девушка. — Извините.

— К вашим услугам… — добавил парикмахер.

И все трое исчезли.

Когда дверь за ними закрылась, Малгожата медленно подошла к стене и посмотрела на кнопки, которые нажала за минуту до этого. Над каждой из них была нарисована своя картинка: нож с вилкой, расческа и ножнички.

Девушка опять покачала головой и вернулась к чемодану. На дне его лежала книжка. Она взяла ее, уселась на край кровати, по–хозяйски, отогнув угол покрывала, и погладила шершавую поверхность обложки, посредине которой виднелось отверстие, проделанное пулей.

«Еще немного, и меня бы не было на свете… Уже никогда… Я не приехала бы сюда. Меня похоронили бы вместе с теми двумя. Пан директор произнес бы короткую речь, что мы погибли на посту. Инка положила бы цветы на могилу и, наверное, поплакала бы немного. А потом поехала бы на свидание…» — Она подняла голову и посмотрела в окно.

— В газете написали, что это чудо, — громко сказала она. — Чудо, что я осталась жива. Значит, что я на самом деле должна была быть убита. А если я живу, это значит, что… что… — Она посмотрела на книжку. — Нет, я не должна быть Золушкой. — Она встала и снова подошла к зеркалу. — Как это произошло? Все равно. Ты находишься здесь, Малгося, и у тебя нет другого выхода, кроме как перестать быть Золушкой из маленького городка.

Она выпрямилась, но лицо в зеркале ответило ей испуганными, широко открытыми глазами, а губы девушки в зеркале тихо сказали:

«Я умру со страха. Я знаю, что умру со страха. Я никогда не смогу быть не такой, как я есть. Никогда в жизни».

Малгожата вздохнула и закрыла глаза. Девушка в зеркале, разумеется, исчезла. С минуту она стояла неподвижно, потом подняла веки и, не глядя больше в зеркало, подошла к расположенному на стене щитку с кнопками. Открытой ладонью она нажала все три кнопки сразу и отпрянула на середину комнаты.

А когда раздался стук и в открывшейся двери появились те же самые три особы, которых она перед этим отослала, Малгожата свободно улыбнулась им. Потом, растягивая слова и стараясь сделать выражение лица, которое могла бы иметь очень богатая, скучающая и привыкшая к обслуживанию и комфорту особа, сказала:

— На этот раз я действительно звонила. Прошу причесать меня, сделать маникюр и… и принесите мне, пожалуйста, рюмку бургундского.

Она все еще с улыбкой смотрела на них, но сердце ее заколотилось от страха. Никто не усмехнулся. Они поклонились.

— Хорошо, уважаемая пани.

— Сию минуту, уважаемая пани.

— Уже несу, уважаемая пани.

И снова исчезли. Выпрямившаяся фигура девушки внезапно как бы обмякла, плечи опустились. Но через несколько секунд она снова выпрямилась.

— Бургундское… — сказала она открытому окну и голубому небу. — Это неплохое слово, Малгожата, — бургундское…


Комната, в которой в эту минуту стоял капитан Зентек, очень напоминала ту, в которой расположилась Малгожата, с той только разницей,, что отделана была в более темных тонах.

Зентек быстро взглянул на себя в зеркало, пригладил волосы и поправил воротник мягкой белой рубашки. Потом вышел, заперев за собой дверь на ключ. Над его комнатой блестели три металлические цифры: «101».

Коридор второго этажа был широк и устлан толстым красным ковром, приглушающим звук шагов. Капитан прошел по нему и, оказавшись на противоположной стороне лестничной клетки и лифта, остановился у двери под номером 117. Тихо постучал.

— Прошу, — долетел до него приглушенный голос Малгожаты.

Зентек заколебался на секунду.. Ему показалось, что, когда он подходил к двери, оттуда были слышны какие–то другие, мужские голоса. Он нажал на ручку.

— Мне пришло в голову, что мы можем сейчас…

Он оборвал фразу на половине и как вкопанный остановился при виде того, что делалось в комнате. Малгожаты вообще не было видно, просматривались только некоторые фрагменты ее фигуры. Голова была спрятана в серебристом шлеме сушилки для волос, тело — покрыто белым полотенцем. Одна стопа находилась в тазике с горячей водой, вторую держала в руках сидящая на маленьком стульчике девушка, которая быстро манипулировала в эту минуту странной формы ножничками и даже не подняла голову, когда он вошел, занятая без остатка своей работой, как хирург, выполняющий сложную операцию. На маленьком столике около сидящей Малгожаты стоял высокий узкий бокал, до половины наполненный пурпурным, искрящимся на солнце напитком.

— Ох, прошу прощения. Я не знал… — Зентек сделал движение, как будто хотел отпрянуть назад.

— Сейчас я буду готова, братик, — донесся до него веселый голос. — Подожди меня внизу, хорошо? Как только я буду готова, сразу спущусь!

— Ладно. Я, разумеется, подожду тебя в холле.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Какое–то время он стоял перед ней, бессмысленно вглядываясь в блестящие цифры номера, и внезапно фыркнул от смеха.

Он повернулся и пошел по коридору, а потом спустился вниз по лестнице, спиралью окружающей широкую застекленную шахту лифта. Он все еще смеялся, только оказавшись под огнем любопытных глаз регистратора, портье, лифтера и боя в красной курточке, с трудом постарался придать своему лицу скучающее, безразличное выражение. Бой через секунду сорвался и выбежал из отеля при виде подъезжающего автомобиля, на верху которого громоздилась пирамида чемоданов. Сезон в Здроях только начинался, и прекрасная погода привлекала сюда большое количество гостей.

Зентек осмотрелся. Холл отеля сиял чистотой, и с первого взгляда было видно, что «Империал» готов принять всех, у кого хватит средств провести отдых в самой роскошной обстановке, какую можно отыскать на протяжении ближайших двухсот километров.

Капитан осмотрелся с удовольствием. Для человека, недавно получившего полмиллиона злотых, «Империал» был идеальным местом пребывания. Если, разумеется, этот человек приедет сюда…

Зентек вздохнул в душе, но потом настроение у него снова улучшилось. Во всяком случае, выбор места был правильным. Теперь не оставалось ничего другого, только ждать и дать девушке как можно больше возможностей для наблюдения за прибывающими на курорт.

Он поднял голову. Бой и портье как раз внесли чемоданы и поставили их у входа в лифт. За ними в холл вошла пара полных седых людей: мужчина и женщина, красные, запыхавшиеся в слишком теплой дорожной одежде. Они подошли к регистрационной стойке. Мужчина четко назвал свою фамилию и номер заказа. Служащая наклонила голову и с улыбкой подала портье ключ от номера.

Капитан снова углубился в свои мысли. К счастью, много людей можно было сразу отбросить. Вот такой, к примеру, полный пожилой мужчина не смог бы соскочить с находящегося в четырех метрах над землей ствола дуба, держа, к тому же, в руках автомат.

Глава седьмая

Песок был горячий и сухой. Погрузив в него руки, Малгожата наткнулась на маленькую розовую раковинку, осторожно взяла ее и положила на ладонь.

— У Инки есть много таких ракушек, нанизанных на нитку… — сонно сказала она. — Она носит их иногда как бусы с летними платьями…

— Кто эта Инка? — Капитан Зентек не повернул головы. Он зевнул и закрыл глаза. Солнце было в зените, и жаркий воздух окутывал их белые тела, лежащие на большой махровой простыне, разложенной в нескольких десятках шагов от моря.

— Подруга. — Малгожата сдула песок с раковинки и положила ее на свою пляжную полотняную сумку. Посмотрела наверх и сощурилась. — Двенадцать… В это время у нас всегда полно клиентов…

— Да… — Зентек открыл глаза и приподнялся на локте. На пляже было достаточно много людей, но они уже проделали две прогулки по его территории полчаса назад, теперь уже вряд ли можно было ожидать нового наплыва отдыхающих. Кто собирался прийти, уже пришел. Через час начнется массовый уход. — Почему именно в двенадцать? — спросил он без всякого интереса.

Двое последних почти бессонных суток давали о себе знать.

Ему ужасно хотелось спать, а спокойный шум лениво накатывающихся на берег волн, которые затем с тихим однообразным шелестом расплывались на его песчаной поверхности, действовали на него как колыбельная.

— Потому что в двенадцать съезжаются люди с разных предприятий и заводов всего повята. Так уж сложилось. Постоянно приходят одни и те же люди. Но я совсем их не знаю, вы знаете… Только руки…

— Как это руки? — Он уселся, вынул из сумки бутылку с маслом и намазал себе плечи, одновременно думая о том, что ни за что на свете не хотел бы оказаться сейчас в кабинете полковника на одном из совещаний, на которых было необходимо концентрировать внимание, потому что шеф говорил быстро и требовал, чтобы ему задавали вопросы, если кто–то чего–то не поймет. Эту мысль он немедленно отогнал от себя, потому что ставил службу превыше всего и даже такие чувства, которые против своей воли испытал минуту назад, считал нелояльными по отношению к обязанностям офицера милиции.

— Да, руки. Окошечко кассы расположено так низко, что заслоняет голову клиента. Я вижу только руки, документы и средние пуговицы пиджаков, — рассмеялась она. — Боже, как тут хорошо! Не знаю, что вы подумаете обо мне, но если бы не то, что они… эти двое, Станислав и наш водитель, погибли, то я совсем не огорчалась бы, что этот человек стрелял в меня. Но вы, наверное, мне не верите…

Она взяла у него бутылку с маслом и вылила оттуда немного на ладонь, потом начала старательно втирать липкую жидкость в тело.

— Умоляю тебя, не говори мне «вы». Мы не можем об этом забывать.

Малгожата откинулась на полотенце и, лежа навзничь, закрыла глаза. Он посмотрел на нее и покачал головой. В очень открытом купальном костюме она выглядела выше, стройнее и изящнее, чем даже в одежде. Перед его глазами мелькнул тот ее образ, который впервые предстал перед его глазами два дня назад: сгорбленная, некрасивая, необаятельная сидела она напротив полковника, повторяя только «да» и «нет». Как это было возможно?

— Вас что–то беспокоит?

Только в эту минуту он увидел, что девушка смотрит на него из–под полуприкрытых век.

— Нет. — Он решительно покачал головой. — Я просто постоянно думаю о том, что мы приехали сюда и будем здесь ждать его, а он может не появиться тут в течение ста ближайших лет.

— Да, это было бы нехорошо, — спокойно сказала она тоном, который явно говорил о том, что она ничего не имела бы против этого. Потом она открыла глаза. — Вы хотите отсюда уехать? Здесь так красиво! То есть, я хотела сказать, что здесь так хорошо, что на его месте я бы обязательно приехала сюда. Я даже не думала, что наше море выглядит так же, как море в фильмах.

— Мы приехали сюда не восхищаться Балтийским побережьем а найти убийцу, который может сюда не приехать. И в этом состоит самая главная проблема.

— И что вы хотите сделать?

— Не говори мне «вы». Даже наедине ты должна к этому привыкать.

— Тогда: что хочешь сделать?

— Ничего. У нас нет другого выхода. Полковник тоже так думает: у нас гораздо больше шансов встретить его, не меняя места пребывания. Но не будем говорить сейчас об этом. Нужно, чтобы ты отдохнула после дороги и после всех этих событий и… — он усмехнулся, — перемен. Это наше первое и последнее свободное утро здесь. Потом мы постоянно будем среди людей, будем заводить как можно больше знакомств, будем стараться быть на виду и видеть всех остальных. Ты понимаешь, правда?

Он посмотрел на девушку. Она не слушала его. Ее широко открытые глаза вглядывались во что–то за его спиной. Лицо было напряженным.

Капитан молниеносно обернулся, готовый к прыжку или к отражению возможного нападения.

Из воды прямо напротив них вынырнула из волн странная голова, до половины спрятанная под маской для подводного плавания.

— Что? — прошептал Зентек, хотя расстояние и шум волн и так не позволили бы выходящему из воды человеку услышать ни слова, даже сказанного нормальным голосом.

Малгожата ничего не отвечала. Пловец снял маску и вышел из воды. Это была девушка. Она медленно шла вдоль линии прибоя, распущенные волосы спадали ей на плечи, и только теперь стало видно, что это совсем молоденькая девушка, почти ребенок.

Малгожата глубоко вздохнула.

— Это не он. — Черты ее лица смягчились. Она посмотрела на Зентека и сконфуженно улыбнулась. — Я с самого начала знала, что это не он, но я испугалась этой головы над водой. — Она потерла лоб рукой. — Наверное, это уже не пройдет у меня. Со вчерашнего дня я смотрю на людей совершенно иначе… Меня притягивают очки. Я постоянно сравниваю, сравниваю и вспоминаю…

— Это прекрасно! — Капитан явно был доволен. — Об этом ведь и шла речь! Все это пройдет, когда мы в конце концов его поймаем.

— Да, тогда все пройдет, — тихо сказала девушка и искоса посмотрела на Зентека. — Но для вас это, наверное, будет очень счастливый день. Вы вернетесь к своей работе, к своей семье, к жене… Наверное, вы уже скучаете, правда?

— Во–первых, у меня нет ни семьи, ни жены, а во–вторых, то, что я здесь делаю, это тоже моя работа, а в–третьих, не знаю, что я сделаю, если ты не перестанешь говорить мне «вы»! Завтра все Здрои будут знать, что мы с тобой вовсе не брат с сестрой, а от этого только один шаг до сплетен и до того, чтобы кто–то начал задумываться, что мы здесь делаем вместе.

— Ну, они, наверное, подумали бы… — Малгожата замолчала и покраснела. В душе она поблагодарила провидение за то, что солнце светило прямо в глаза, что весьма затрудняло наблюдение. Впрочем, капитан в эту минуту на нее не смотрел. — Извини. Я не могу сразу привыкнуть, но я буду очень стараться, чтобы не испортить нам работу.

Она замолчала. Зентек посмотрел на часы, лежащие между ними, снова лег навзничь и замер. Они лежали так, вслушиваясь в шум волн и тихий шелест ветра, который поднялся и зашумел в листьях растущих на острове деревьев.

— О чем ты думаешь? — неожиданно спросил он.

— Об этом пловце.

— Почему? Ведь ясно, что эта девушка не может быть тем, кого мы ждем.

— Я не об этом думала. А о том, что если бы это был он, то уже сегодня вечером мы вернулись бы домой, правда?

— Ну, разумеется. Не было бы повода продолжать сидеть здесь.

— Вот именно.

— Что «вот именно»?

— Завтра, ровно в восемь, я сидела бы с Инкой в нашей кассе и открывала бы окно. Первый клиент мог бы уже ждать, а мог бы прийти через четверть часа, и Инка успела бы мне рассказать, с кем познакомилась в кино или на именинах у Ковальских. А этот пляж, этот отель, эти ракушки и вы… и ты… исчез бы, как сон… — Она замолчала, но когда Зентек ничего не ответил, добавила через минуту: — Я боюсь.

— Чего? Ведь он не знает, что ты здесь, а потом, сейчас тебя не узнала бы даже родная мать. Я сам никогда бы не поверил, что человек может так измениться.

— Я не его боюсь.

— А чего?

— Вечером мы пойдем на дансинг, правда? А я совсем не умею танцевать.


— Боюсь, — прошептала она и хотела податься назад, но рука Зентека, на которую она опиралась, была решительной и непреклонной. Малгожата прекрасно выглядела в вечернем платье, но сошла по лестнице неуверенно и, увидев через открытую дверь зал ресторана, утопающий в полумраке, со множеством людей, которые уже заняли места за столиками, остановились.

Капитан усмехнулся и наклонился к уху девушки.

— Это совсем не страшно. Ты привыкнешь к этому скорее, нежели предполагаешь. С этим так же, как с умением плавать: нужно иметь достаточно смелости, чтобы прыгнуть в воду. А потом уже все идет само собой.

— Я умею плавать с детства, — сказала Малгожата драматичным шепотом. — Но у нас есть река, а здесь… — она не закончила фразу.

В этот самый момент мимо них прошел высокий красивый молодой человек привлекательной наружности. Он шел один, оглядываясь по сторонам, по всей вероятности, также был здесь первый день, так как кожа его еще не приобрела бронзовый оттенок. Он остановился в дверях ресторана и скучающим взглядом скользнул по столикам. Потом отвернулся в поисках пепельницы, где мог бы погасить сигарету, которую держал в руках. Когда его взгляд упал на Малгожату, он внезапно выпрямился и совершенно открыто скользнул по ней восхищенным взглядом. Отойдя в сторону, он еще раз обернулся, как будто не мог оторвать взгляда от девушки.

— Почему он так на меня смотрит? — шепотом спросила Малгожата, уже без сопротивления позволив увлечь себя к двери, ведущей в ресторан.

— Почему? — Зентек остановился, в поисках свободного столика. — Вслед такой девушке каждый обернется… О, сядем за этот…

И он направился к маленькому столику у стены, отделенному колонной от остальных. Малгожата шла перед ним, чувствуя на себе взгляды мужчин и женщин, мимо которых они проходили. Головы мужчин поворачивались ей вслед, когда с опущенной головой, зарумянившись, она старалась как можно быстрее дойти до места. Ей казалось, что все это длилось целый час. Наконец она упала на стул, который придвинул ей Зентек.

— Ты так говоришь, чтобы меня подбодрить…

Она замолчала, потому что сразу появился официант и положил перед ними меню, оправленное в тонкую темно–красную обложку с тиснением «Империал». Девушка взяла меню в руки и коснулась пальцами его переплета, потом повертела в руках.

Зентек тихо кашлянул. Она быстро подняла голову.

— Чем могу служить? — Официант, улыбаясь, наклонился к ней.

— Ох, я ничего… — Малгожата покачала головой. — Я не могу…

— Тогда, может быть, сначала я принесу две водочки и какую–нибудь закуску? — сказал официант. — А вы тем временем обдумаете все, правда?

И он исчез, заметив согласный кивок Зентека, прежде чем девушка успела запротестовать.

— Мы что — будем тут пить водку?

— Думаю, что одна рюмка крепкого напитка на тебя хорошо подействует. Это всегда улучшает самочувствие.

— Но я…

Она замолчала. Вдалеке, у бара, она снова увидела того самого молодого человека, и ей показалось, что он внимательно за ней наблюдает. Но поклясться в этом она не могла бы, потому что в ту минуту, когда она–заметила его, бармен как раз поставил перед ним рюмку, и молодой человек повернулся в его сторону.

Оркестр заиграл неожиданно быстро и громко. От столиков стали подниматься пары. Паркет быстро заполнялся. Малгожата посмотрела на Зентека и уже открыла рот, чтобы что–то сказать, но в эту минуту у столика появился официант.

— Вот все, что вы заказывали…

Она недоверчиво смотрела на быстро появляющиеся на столике блестящие приборы и тарелочки. Черная икра, уложенная в небольшую пирамидку, на которой желтели пластинки лимона, заинтриговала ее. Она быстро наклонилась, но сразу же выпрямилась и посмотрела на спутника. Однако Зентек осматривался в зале и не заметил этого.

Официант подкатил маленький столик на колесах и с улыбкой отошел. Малгожата протянула руку и сняла белую салфетку, в которую было завернуто серебряное ведерко, стоящее на столике.

— Там есть лед? — тихо сказала она, касаясь Зентека. — Зачем?

— Холодная водка гораздо лучше.

Капитан вынул из ведерка бутылку и налил водку в рюмки.

— За успех наших поисков…

Малгожата взяла у него из рук свою рюмку и подняла ее. — Я должна выпить сразу все?

— Выпей. Ты слишком нервничаешь. Это тебе поможет.

Она послушно кивнула головой. Он окинул ее быстрым взглядом и на секунду задумался, как могли они оба — полковник и он не заметить, что она так хороша собой. У нее были белые красивые плечи, контрастирующие с темным вечерним платьем. Да, но тогда, во время допроса, ее тело было скрыто чем–то, как бы специально предназначенным для того, чтобы прятать ее от глаз наблюдателей. В эту минуту он не мог поверить, что это одна и та же девушка.

— Твое здоровье, Золушка.

Он быстро поднял рюмку и выпил. Малгожата решительно сделала то же самое.

Он взглянул на нее. Она сидела совершенно неподвижно. Ее рука медленно опустилась на стол, ставя пустую рюмку. Она тихо закашлялась и смущенно улыбнулась.

Зентек налил в бокал минеральной воды. Она поблагодарила его наклоном головы и выпила.

— О Боже… — тихо сказала она. — И это только начало.

— Ты не должна больше пить водку, если не хочешь. — Он подвинул ей икру. — Речь совсем не идет о том, чтобы мы израсходовали здесь как можно больше денег со счета нашего министерства. Речь идет о том, чтобы…

— Как это едят? — Она не слушала его и была довольна, как ребенок.

— Это… можно намазать на хлеб и выжать туда несколько капель лимонного сока. Вот так…

— Это икра, правда?

— Да, черная.

— А есть еще красная?

— Да. У нее зерна больше.

— Я знаю… — Она кивнула головой с явным удовольствием. — Я читала об этом…. в одной книжке. — Она подняла на него глаза и вдруг неожиданно фыркнула от смеха. — Правда, как это смешно? Никогда в жизни я не видела икры.

— Я надеюсь, ты не думаешь, что офицеры милиции каждый день едят икру за завтраком ложками?

— Хорошо… — Малгожата откусила кусочек хлеба с икрой и сидела, задумавшись. Ей было весело. Он заметил, что ее глаза блестят. — Ты… ты можешь налить мне еще одну рюмку?

Он налил. Они снова выпили.

— Это очень плохо, водка. Не понимаю, как люди могут продавать даже одежду, чтобы напиться. У нас в доме есть один человек. Его зовут… — Она замолчала. — Нет. Не буду вспоминать сейчас о Камоцке. У меня горячо вот здесь.

Зентек молча улыбнулся, глядя на нее. На минуту он даже забыл, что их сюда привело. Но, к его удивлению, сама Малгожата напомнила ему об этом и сделала неуверенный, широкий жест рукой, обводя столик и танцующие на паркете пары, потом сказала вполголоса, как бы заканчивая свою невысказанную мысль:

— Как мы его найдем? Ведь здесь столько людей, а это только один ресторан из всех, которые есть в Польше.

И она рассмеялась без всякого повода и посмотрела на него.

— Я вижу, что тебе не следует давать слишком много водки. — Капитан старался говорить серьезно, но в конце фразы и он улыбнулся. — На сегодня достаточно.

— Почему? Ведь если мы здесь находимся, то я должна вести себя так же, как вели бы себя те, за кого мы себя выдаем. Она бы, наверное, больше пила, правда?

— А кем, по–твоему, является та особа, за которую ты себя выдаешь?

— Это очень, очень, очень красивая девушка, у которой много денег, и ей незачем работать. У нее богатый отец, и она единственная дочь. И родители все ей позволяют. А она уже совершенно испорчена. И уже много раз пила водку в ночных ресторанах, у нее нет никаких проблем. Как ты думаешь?

— Наверное, так… — серьезно сказал он после некоторого колебания. — Но эта модель для нас не самая подходящая.

— Почему?

— Потому что, поступая подобным образом, мы никогда ничего не будем видеть, зато нас будут видеть все. А нам ведь нужно совсем другое. Я думаю, что ты должна быть спокойной и уравновешенной.

— Да, — покорно ответила она. — Боже, как здесь хорошо. Знаешь, если бы даже я сейчас его увидела, то, может быть, немного пожалела об этом, но как бы там ни было, я уже ела икру и вела с тобой беседу за столиком.

— Вела со мной что?

— Беседу. Мы разговаривали, обсуждали великосветские новости и так далее. Как в книжках…

И она начала тихо смеяться, глядя ему в глаза, но сразу же отвела взгляд. И вдруг снова увидела того молодого человека.

Он сидел у бара и курил сигарету. Глаза его скользили по залу, но постоянно возвращались к отдаленному столику в углу.

— Может быть, мы потанцуем, чтобы воспоминания были такие, какие должны быть. — Зентек сделал движение, как будто хотел подняться с места.

Она остановила его, накрыла ладонью ею руку, придержав ее на поверхности столика.

— Ты же знаешь, что я не умею! То есть умею, но очень плохо. Даже не знаю, что сейчас играют.

— Это не имеет значения. Мы должны находиться на паркете, потому что оттуда можем рассмотреть всех с близкого расстояния.

Он встал, изящно согнул руку и легко поклонился. Но когда Малгожата поднялась, серьезная и немного испуганная, в дверях ресторана появился человек в ливрее, несущий черную табличку. На ней мелом были написаны номер «101» и слово «Телефон».

— Это мне… — Зентек еще раз быстро поклонился. — Прошу прощения. Я сейчас вернусь…

— Слава Богу, — прошептала девушка, с облегчением улаживаясь обратно на стул.

Со стороны бара эта сцена была видна очень хорошо. Сидящий там молодой человек проводил глазами Зентека, заметил портье с табличкой, соскользнул со стула и, лавируя между столиками, подошел к Малгожате.

Она заметила его, когда он остановился в двух шагах от нее и поклонился, приблизился еще на шаг и сказал:

— Прошу прощения, не могу ли я пригласить вас на этот танец? Мне кажется, что я смог найти свободную минутку в вашей жизни?

— Что? — не поняла она. — Что, простите?

— Я хотел сказать, что вы, наверное, никогда не бываете одна. Впрочем, это совершенно понятно… — Он развел руками, как бы беря в свидетели всех присутствующих. — Только один этот танец… Но я не хотел бы быть навязчивым…

— Но я…

— Прежде чем тот пан закончит разговаривать по телефону мы уже вернемся…

— Так вы видели?

— Да. Я просто не мог этого не видеть. Я постоянно смотрел в вашу сторону.

И он поклонился еще раз.

Малгожата, боясь показаться смешной, не зная, как себя вести, не находя никаких слов, встала. Он быстро пошел впереди, прокладывая ей дорогу в сторону танцующих. Хочешь не хочешь, ей пришлось пойти за ним.

Они начали танцевать. Через несколько шагов она сбилась с ритма и чуть споткнулась. Он поддержал ее.

— Прошу прощения, — тихо сказала она, чувствуя, что краснеет, и думая, что в последний раз танцевала на именинах Инки. Мало танцевала, потому что из двенадцати человек было семь девушек и только пять молодых людей. Почти все они были из банка, коллеги.

— Это я должен просить прощения. Как легко вы танцуете! — Он сказал это таким восхищенным голосом, что она подняла глаза и недоверчиво посмотрела на него.

— Ну что вы. Я совсем не умею танцевать. Почти никогда не танцую…

— Не любите танцевать?! Это невозможно.

— Может быть, и люблю. Но так все время складывается…

— Наверное, ваш муж не любит танцевать, — с пониманием сказал он.

— Муж? — Малгожата засмеялась и чуть не споткнулась во второй раз.

— Ну, тот пан, который пошел к телефону. Это не ваш муж?

— Нет. — Она взяла себя в руки, вспомнив, что делает здесь. — Это мой брат.

— Родной?

— Самый что ни на есть.


Тем временем капитан Зентек вошел в телефонную кабину в холле и тщательно закрыл за собой стеклянную дверь.

— Это вы? — спросил знакомый голос с другого конца провода.

— Да, шеф.

— Хорошо меня слышите?

— Прекрасно.

— Я вас также. Говорите коротко, что слышно?

— Пока, разумеется, ничего. Акклиматизируемся.

— Вам можно позавидовать. Как подопечная?

— Совершает удивительные, совершенно неожиданные поступки, — Зентек невольно усмехнулся в трубку.

— Как и все девушки. Мужчина в изменившихся обстоятельствах остается самим собой. Женщине достаточно одеться по–другому, как она совершенно меняется. Можно сказать: хамелеон. Но я не об этом хотел с вами поговорить.

— Слушаю, шеф.

— Наше отделение там, у вас, с сегодняшнего дня будет получать всевозможные инструкции для вас. Комендант будет ждать вас ежедневно в семь утра у себя. Это, по–моему, час, когда все отдыхающие еще спят. Думаю, что тогда вряд ли кто ходит по улицам. Если захотите связаться со мной, делайте это через него. Если не будет необходимости идти в отделение, позвоните ему по телефону. Он ждет вашего звонка. А завтра будет у себя в семь часов.

— Я понял шеф. В семь утра.

— И еще одно…

— Да, шеф?

— Не влюбись случайно. Это, правда, не противоречит правилам, но, по–моему, парализует внимание.

— Не беспокойтесь, шеф. Мое внимание поглощает только одно.

— Хм… — сказал полковник. — Когда я был в вашем возрасте, не всегда мог устоять перед… Но это неважно. Другое время, другие люди. Желаю успеха.

— Благодарю вас, шеф. До свидания.

Он повесил трубку, усмехнулся и вышел из кабинки.


— Вы — прелесть, — сказал молодой человек. Оркестр на минуту перестал играть, но, прежде чем они успели сойти с паркета, зазвучала новая мягкая мелодия. — Я очень рад, что это ваш брат.

— Почему это так вас радует?

— Почему! — Он слегка прижал ее к себе и наклонился к ее уху. — Потому, что всегда жаль, когда кто–то имеет все права на такую красивую девушку.

Малгожата покраснела и отстранилась.

— Прошу вас так со мной не разговаривать…

Она сказала это так тихо, что он едва смог уловить эти слова.

— Прошу прощения. — Молодой человек сразу стал серьезнее, слегка отстранился и, осторожно ведя ее в танце, заглянул ей в глаза. — Прошу вас, не сердитесь на меня. Но вы, правда, так хороши собой… О, уже вернулся ваш брат!

Они перестали танцевать и направились к столику, за который уселся Зентек, оглядываясь в поисках девушки. Когда она подошла, капитан поднялся с места. Быстро взглянув на ее лицо, он одновременно ответил наклоном головы на поклон незнакомого мужчины. Она раскраснелась, а глаза у нее блестели, может быть, еще больше, чем несколько минут назад. Именно эта перемена в ее взгляде удивляла больше всего. В течение двух дней она так изменилась, что невольно ему пришли в голову где–то прочитанные слова о «зеркале души». Что, и душа у нее успела уже измениться?

Все это промелькнуло у него в голове, когда, пододвигая Малгожате стул, он смотрел на молодого человека, стараясь чтобы выражение его лица было как можно почтительнее.

— Вы, кажется, один, не правда ли? И у вас нет столика?

— Нет… — Молодой человек легко поклонился еще раз и ответил на улыбку улыбкой. — Сижу пока у стойки бара и жду, когда что–нибудь освободится, тогда я смогу спокойно поужинать.

Зентек показал ему на стул.

— В таком случае, может быть, вы сядете с нами и закажете себе что–нибудь?

— Благодарю вас, но мне не хотелось бы вам…

— Это ерунда! Впрочем, мы не останемся здесь долго. Мы только сегодня приехали, и сестра немного устала.

— В таком случае…

Молодой человек приблизился, и капитан протянул ему руку.

— Зентек.

— Завадский. С вашей сестрой я тоже еще не имел удовольствия познакомиться.

В конце концов, они уселись. Какое–то время все трое молчали.

— Вы выпьете с нами, не правда ли? — И, не ожидая ответа, Зентек налил молодому человеку водки в третью рюмку, которую поставил на стол официант, вынырнувший как из–под земли.

— Тебе тоже, сестренка?

— Да… но только одну…

— Вы давно в Здроях?

— С сегодняшнего дня, как и вы.


— Доброй ночи.

— Доброй ночи… доброй ночи… — Все трое остановились у лестницы на втором этаже. Завадский стал подниматься наверх, обернулся на повороте еще раз и помахал им весело рукой. Они ответили ему и направились по коридору к себе.

— Мне сегодня звонил полковник, — сказал Зентек.

— И что?

— Спрашивал, что мы тут делаем. Сказал, что пока акклиматизируемся. Ты уже не боишься?

— Гораздо меньше. Было очень приятно. И танцевать совсем не так трудно, как я думала.

— Только, пожалуйста, не влюбись с первого взгляда. По крайней мере, до того времени, пока мы не завершим нашего дела.

— В кого? — Она посмотрела на него своими огромными, голубыми, невинными глазами.

— Ну, например, в нашего нового приятеля, пана Завадского.

— Нет, что ты. Ты нравишься мне в сто раз больше, а он совсем не нравится. Знаешь, что он мне сказал?

— Что сказал?

— Что я очень хороша собой… Правда.

Капитан кашлянул.

— Я думаю точно так же. Но уже пора спать. Доброй ночи.

— Доброй ночи…

Он быстро отошел и, дойдя до конца коридора, оглянулся. Она стояла, держа ладонь на ручке двери, и, улыбаясь, смотрела на него.

Он тихонько крикнул ей:

— Спать, спать!

Малгожата кивнула головой, нажала на ручку и исчезла в глубине комнаты.

Стоя перед зеркалом в своей короткой пижаме лимонного цвета, она склонила голову в поклоне и, приблизив губы к губам той, другой, в зеркале, прошептала: «Вы прелесть… пре–лесть… вы очень хороши собой…» Потом выпрямилась и сказала своим обычным, но веселым голосом:

— Малгося, идиотка, как ты себя ведешь? Спать, потому что завтра с паном капитаном Зентеком, твоим братом, ты будешь охотиться за тем человеком, который был настолько глуп, что тебя не убил… Не позаботился об этом. Если бы позаботился, я даже не узнала бы, какой вкус у черной икры… Когда ты его увидишь, капитан Зентек его арестует, а ты вернешься домой, и снова будет, как раньше.

Она подошла к кровати и откинула одеяло. Поставила ногу на постель и замерла в этой позе, задумавшись. Водка тихо шумела у нее в голове, и ей казалось, что комната медленно качается.

— Как раньше?.. Разве это возможно?.. Мне кажется, что я изменилась за один этот день.

Она медленно легла в кровать, накрылась одеялом и через минуту уже лежала неподвижно, думая о том, из чего делают такие легкие одеяла. Прикоснулась к нему пальцами. Но мысли ее возвращались к капитану Зентеку.

«Да… наверное, я изменилась… Вы прелесть… вы очень хороши собой… Я знаю, что будет потом. Я вернусь, войду в мою комнату, поставлю чемодан, а потом буду во сне плакать. А потом снова привыкну. А пан капитан тоже вернется к своей работе. Но не будет плакать, только сразу забудет, что я когда–то существовала…»

Она погасила свет и тихо повторила:

— Сразу забудет…

Глава восьмая

Солнце проскользнуло в комнату капитана Зентека, и его лучи упали на его глаза, прежде чем телефон зазвонил. Капитан уселся на кровати и посмотрел на часы: 6.30.

В эту самую минуту телефон зазвонил.

— Алло? Да. Благодарю вас. Я как раз проснулся. Да. Благодарю.

Он повесил трубку. Голос служащей из регистратуры, которая позвонила, чтобы разбудить его в условленное время, был милым, полным заботы и совершенно лишенным деловитости, к которой он привык.

Зентек встал и направился в ванную, задумавшись о том, почему там, где собираются люди, располагающие большими деньгами, все так любезны? Как же сделать так, чтобы люди были добры к другим даже без надежды на то, что их любезность будет оплачена?

Он думал об этом и тогда, когда спускался по лестнице. Он прошел через холл и после минутного колебания отказался от мысли поехать на машине, пошел пешком. Согласно данной информации, отделение милиции должно было размещаться в двухэтажном доме в третьей улице направо. Солнце уже припекало, поэтому он снял пиджак и набросил его на плечи. Свернув, он сразу заметил вывеску и надпись. Улица была пуста. Несмотря на это, он прошел мимо отделения и заглянул в ворота. Они выходили во двор, который соединялся с отделением, и после секундного колебания капитан вошел туда.

Двор был маленький, и из него две двери вели в здание. Одна из них была наполовину открыта, и был виден стул, на котором висела перина, освещенная солнцем. Другая дверь, тоже наполовину приоткрытая, была зарешеченной. Зентек подошел к этой второй двери и, не стуча, вошел туда.

Он не ошибся. За дверью был маленький коридор. На звук его шагов отворилась дверь, и из нее выглянул невысокий плечистый мужчина в серых милицейских брюках и служебной рубашке.

— Добрый день… — Зентек остановился. — Я хотел бы поговорить с комендантом отделения.

Тот взглянул на него и кивнул головой.

— Это я. Прошу вас.

Он отошел от двери, впуская пришедшего. Капитан вошел. Комната была небольшой, от улицы ее отделяло матовое стекло, за которым проглядывала необходимая решетка.

— Меня зовут Зентек, — начал капитан.

— Знаю, знаю. Садитесь, капитан. Я был в прошлом году на повышении квалификации в Варшаве. Но вы меня, наверное, не помните. Хорунжий Шиманский.

Они подали друг другу руки. Шиманский подошел к двери и повернул в замке ключ.

— Сюда теперь никто не должен прийти. Но ничего нельзя предвидеть. Лучше, чтобы вас тут не видели.

Капитан молча согласился с этим и уселся.

— Что я могу для вас сделать?

— Я хотел бы… — Зентек остановился. — Вы знаете, зачем я здесь нахожусь?

— Знаю. Товарищ полковник проинформировал меня. Панна Маковская и вы охотитесь здесь, если можно так выразиться, на того убийцу.

— Вот именно. Я хотел бы, если это возможно, чтобы вы контролировали все поступающие сведения о прибывших и проверяли их аудентичность и так далее. Речь идет о мужчинах. Думаю, что мы можем ограничиться людьми в возрасте между восемнадцатью и сорока пятью годами. Работы, конечно, будет много, но это представляется мне необходимым.

Хорунжий задумчиво кивнул головой.

— Да, много бумаг и телеграмм. Но если необходимо, значит, необходимо. В этом месяце это еще не будет такой трагедией, а вот в августе… — Он развел руки. Потом наморщил лоб. — Думаю, что некоторых можно исключить, например, инвалидов и многодетных, которые приезжают сюда с семьями. Трудно предположить, чтобы отец пятерых детей охотился с автоматом за автомобилями Народного Банка, чтобы обеспечить своим малюткам счастливое детство…

— Хм… — Зентек покрутил головой. — История криминалистики знает и такие исключения. Но думаю, что вы правы. В конце концов этот контроль должен служить для возможного выявления подозрительных лиц. Кроме того, я хотел бы, чтобы наши люди интересовались теми, кто много и легко тратит деньги. Это тоже будет нелегко.

— Все, что нужно сделать тщательно, будет трудно, так как у нас очень мало людей. Но в Здроях, к счастью, не так много мест для развлечений. Справимся, капитан. Можете быть спокойны: тот, кто будет бросать деньги направо и налево и чья профессия не предполагает таких возможностей, будет выявлен. Сегодня я дам вам список прибывших.

— Больше всего меня интересует «Империал». Мне кажется, что если этот тип сюда приедет, то вряд ли найдет лучшее место жительства. «Империал» стоит на две, три категории выше, чем все остальные отели и пансионаты.

— Да, конечно.

— И самый дорогой. Кроме того, там еще есть свободные места, по крайней мере, будут до конца месяца, следовательно, нет опасений, что ему откажут. — Зентек встал. — Может быть, мы договоримся так, пан хорунжий: вы будете вести контроль за приезжими мужчинами, как мы условились, но тех, которые будут жить в «Империале», будете сразу проверять и по месту их постоянного жительства, и начинать нужно уже сегодня. Можно это сделать?

— Можно. — Шиманский тоже поднялся. — Во сколько вы хотите со мной встретиться?

— Может быть, в четыре, хорошо?

— В четыре.

— Где?

— Вы знаете Здрои, капитан?

— Не очень. Но когда–то уже был здесь несколько дней.

— Знаете, где находится Соколья горка?

— Это возвышение над морем в лесу? С такой балюстрадой?

— Да. Уговоримся встретиться на краю леса, около пляжа. Там бывает очень мало людей, потому что там нет песка, только камни, а потом кусты. Загорать негде… А если кто–нибудь будет, тогда ищите меня в лесу. Впрочем, я буду смотреть, когда вы пойдете по аллейке в ту сторону.

— Хорошо. Тогда — до четырех.

И Зентек вышел. Солнце припекало уже сильнее. Когда он оказался на центральной улице, из садов, вилл, пансионатов и из «Империала» уже начали плыть к морю разноцветные толпы отдыхающих. Он подумал «плыть», потому что это движение в одном направлении было похоже на движение, поток воды. Он даже не предполагал, что в Здроях в это время находится столько отдыхающих.

Вчера казалось, что их намного меньше.

Но это, наверное, была вина огромного пляжа, на котором эти толпы размешались относительно свободно.


Малгожата уже не спала, когда он постучал к ней. Одетая в белое полотняное платье, превосходный покрой которого делал честь вкусу товарища Калусской, опекающей портниху, она сидела на ковре и ела завтрак, размешенный на подносе, который девушка поставила на пол под открытым окном.

— О, это ты! — радостно сказала она. — Я стучала к тебе, но никто не ответил. Я испугалась. Подумала, что было бы, если бы внезапно осталась тут одна.

Он уселся на полу рядом с ней и начал есть хлеб, намазанный маслом.

— Подожди, я вымою чашку и налью тебе кофе. — Она быстро встала и пошла в ванную.

Зентек намазал себе еще один кусочек хлеба.

— Я еще ничего сегодня не ел, — сказал он в виде оправдания. — Еще до семи часов я ушел, чтобы кое–что сделать.

Она вопросительно подняла брови, но не сказала ни слова. Только через минуту спросила:

— Что мы сегодня будем делать?

— Немного осмотримся. Пойдем на прогулку. День солнечный. а для нас это очень важно.

— Потому что люди в темных очках, правда?

— Конечно. В холле я прочитал, что в Пясках сегодня разыгрывается финал теннисного турнира. Туда, наверное, съедется много отдыхающих из этой части Побережья. Может, съездим туда?

Хотя он произнес это в форме вопроса, это было утверждение.

— Во сколько?

— Через два часа. Это каких–нибудь двадцать минут езды по шоссе. Около четырех мы вернемся обратно.

— Хорошо. Мне… Мне придется там что–то делать?

— Нет, ничего.

Он встал с чашкой в руке, допил кофе и поставил ее на столик.

— Ты готова?

— Да.

— Тогда пойдем. Посмотрим, что слышно на прекрасном курорте Здроях, а потом отправимся в путь.

— Уже иду. — Она быстро подошла к шкафу и вынула оттуда маленькую белую шапочку. Потом подошла к зеркалу, надела ее, поправила едва заметным движением и повернулась к нему, — Смешно, правда?

Зентек смотрел на нее. Потом кивнул головой.

— Боже мой… — тихо сказал он.

— О чем ты думаешь? — она снова повернулась к зеркалу и поправила шапочку еще раз без видимых изменений.

— О чем? — Он думал, что девушка, из которой постарались сделать красавицу, теперь и в самом деле красавица. — Думаю, — быстро добавил он, — о том, что сейчас делает мой шеф. Ну, пойдем!


А шеф капитана Зентека, сняв милицейский китель и повесив его на стул, повернулся к сидевшему напротив его стала мужчине в мундире поручника милиции.

— Именно поэтому мы и послали за вами, поручник. Вы из другого воеводства. Зентек вас не знает. Появитесь там, как говорится, инкогнито. Впрочем, вы ни с кем не будете контактировать Единственным вашим заданием будет охрана этой девушки. Дело в том, что она поехала, чтобы узнать убийцу. Но я все время думаю о том, что будет, если убийца узнает ее раньше? Он знает, что кассирша Маковская жива и является единственным свидетелем его преступления. Я дал бы голову на отсечение, что этот человек в эту минуту ищет ее с такой же интенсивностью, с какой она ищет его. Вашим заданием будет наблюдать за людьми, которые приближаются к ней и к Зентеку. Вы будете приглядываться к ним снаружи, и у вас будет лучший пункт наблюдения, чем у Зентека, в отношении которого убийца, если узнает Малгожату, может усомниться, действительно ли он ее брат. Вы откроетесь только в тот момент, когда в этом будет абсолютная необходимость. Идите и пакуйте багаж! Желаю вам успеха!

Он протянул руку. Человек, сидевший напротив стола, встал, пожал ее и направился к дверям.

Через четверть часа багаж его был уже запакован, он сунул на дно чемодана пистолет, запер его на ключ и, взяв в руку, вышел из комнаты.

Через несколько минут он уже сидел за рулем автомобиля, который должен был отвезти его в Здрои, где в отеле «Империал» его уже ждал заказанный номер.

В это самое время мужчина в другой комнате запаковал багаж, сунул на дно чемодана пистолет, взял чемодан в руку и вышел из комнаты.

Через несколько минут он уже сидел за рулем автомобиля, который должен был отвезти его в Здрои, где в отеле «Империал» его уже ждал заказанный номер.

И в то же самое время третий мужчина запаковал багаж, сунул на дно чемодана пистолет, запер его и вышел из комнаты.

Через несколько минут он уже сидел за рулем автомобиля, который должен был привезти его в Здрои, где в отеле «Империал» его уже ждал заказанный номер.

Все три автомобиля оказались на шоссе почти одновременно, но на расстоянии, которое пока не позволяло им увидеть друг друга. Это происходило в те минуты, когда в Здроях панна Малгожата Маковская, зарегистрированная в книге постояльцев отеля «Империал» как Малгожата Зенткувна, а также капитан Народной милиции Казимеж Зентек, зарегистрированный в той же книге как Казимеж Зентек, владелец частного предприятия, спустились в холл гостиницы.

При виде их с одного из кресел поднялся молодой человек, с которым они познакомились вчера вечером.

— Добрый день! — сказал Зентек. — Я вижу, что вы ранняя пташка!

— Я хотел пойти на пляж. — Завадский поклонился Малгожате, которая подумала, что в течение всей своей жизни не получила столько поклонов, потому что это были настоящие поклоны, а не дружеские кивки головой при приветствиях и прощаниях. — Но подумал, что идти одному не очень хочется… Поэтому просто сидел здесь, рассчитывая на благоприятное стечение обстоятельств.

— Мы идем на маленькую прогулку и хотим сделать кое–какие дела. — Зентек задумался. — Но примерно через два часа мы поедем в Пяски на финал теннисного турнира. Вернемся около четырех и хотели бы пойти на море, когда солнце будет уже не такое жаркое и людей поменьше. Сейчас самые длинные дни в году, и до шести часов можно спокойно полежать на пляже. Может быть, вы хотите выбраться с нами в Пяски? Место в машине есть…

— Но, может быть, это причинит вам какое–то беспокойство…

— Ерунда… — Зентек махнул рукой. — Если только вы интересуетесь теннисом, то поедемте…

— В таком случае точно через два часа буду здесь вас ждать.

— Вас к телефону, — громко сказала служащая в регистратуре.

— Меня? — Завадский сделал шаг по направлению к ней.

— Нет, не вас, пан доктор. Другого пана, — и она кивнула головой в сторону Зентека. — Прошу вас. — Она подала ему трубку стоящего на стойке телефона.

— Так вы — врач? — спросила Малгожата.

— Да. — Он развел руками. — Стыдно признаться, но я очень люблю свою специальность, хотя люди обычно приходят к нам с жалобами.

— Ничего удивительного, что вы любите… — Она обернулась. Зентек молча стоял, прижав трубку к уху. — Пойдемте на солнце. Брат может разговаривать еще несколько минут.

Но Зентек разговаривал очень недолго.

Через минуту он уже вышел, а когда она попрощалась с Завадским, капитан, подождав, пока их новый знакомый отойдет на достаточное расстояние, сказал:

— Мне звонил комендант здешнего отделения милиции.

В его голосе, кроме видимого безразличия, послышалось еще что–то такое, что заставило Малгожату внимательно на него посмотреть. Глаза ее расширились.

— Да?

— Я просил его, чтобы он проверил тщательно все данные о жителях «Империала». Разумеется, еще не поступили данные с их места жительства, но…

— Говори… — прошептала Малгожата. Она ждала, затаив дыхание. От того, что он скажет, зависело, не придется ли ей уже сегодня проститься с этим прекрасным солнечным миром и вернуться назад в Камоцк.

— Пан Завадский назвал свою профессию — врач, а место работы — Лодзь?

— Да.

— Так вот, на территории Лодзи и воеводства нет ни одного врача с такой фамилией. Здешний комендант успел проверить в списке врачей.

— Список может быть неполным, — быстро сказала она, чтобы что–то сказать.

— Да, конечно. Поэтому не следует придавать этому решающее значение. Но я говорю об этом потому, что очень хотел бы увидеть пана доктора Завадского в больших черных очках. То есть хотел бы, чтобы ты его увидела в больших черных очках. Нужно это как–нибудь устроить, если он не наденет их сам. Жаль, что мы с ним расстались. Но я хотел тебе сразу об этом рассказать. Впрочем, ничего страшного. Скоро мы с ним снова встретимся.

— Да, конечно, — Малгожата послушно кивнула головой.

Они медленно шли по солнечной улице. Но девушке внезапно показалось, что солнце светит совсем не так ярко, как недавно.

— Он не похож на убийцу, — сказала она, помолчав немного.

— А как выглядит убийца?

На этот вопрос она ответить не смогла.


Глава девятая

На теннисном корте наступил один из решающих моментов игры. Трибуны замерли. Малгожата, сидя здесь уже около двух часов, все еще не могла разобраться в этой игре, кто выигрывает, кто проигрывает. Проигрывали те, которые казались ей более живыми, быстрыми и ловкими. В эти минуты шла уже третья игра. Она уже перестала делать вид, что интересуется игрой. Держа бинокль в руках, она медленно водила им, ряд по ряду, вдоль противоположной трибуны, где голова к голове сидели тысячи людей. И почти каждый из них был в черных очках, потому что солнце светило прямо в глаза.

— Отлично! — громко сказал Завадский. Несколько сотен рук принялись аплодировать. Ряды людских голов перестали мерно двигаться вправо и влево.

Игра продолжалась. И снова: все головы влево, секунда без движения, все головы вправо. Лица в бинокле: женщина, женщина, мальчик, двое мужчин в темных очках… Нет, не он… Толстяк вытирает платком лоб, поднимает очки… тоже не он…

Игра продолжалась. Зентек, сидящий по другую сторону от девушки, оторвался на минуту от корта и искоса посмотрел на нее. Голова ее медленно двигалась. Тонкая, загорелая рука спокойно держала бинокль.

«Когда она успела загореть?» — подумал он и прикоснулся к собственным плечам, которые все еще горели после вчерашнего пребывания на пляже. С того времени, как закончил офицерскую школу, он почти не бывал на солнце. Ему казалось, что с тех пор прошли десятки лет. Семь лет? Нет, восемь.

Он вернулся к игре. Высокий накал. Головы на трибунах приподнялись. Возьмет, не возьмет? Взял. Отбитый мяч пролетел высоко над сеткой.

Малгожата отняла бинокль от лица и на минуту закрыла глаза. Снова аплодисменты.

Воспользовавшись шумом, она слегка наклонилась к Зентеку. Завадский, сидевший с другой стороны, не мог ее услышать.

— У меня в голове все перемешалось. Они все в очках. А я ничего не помню. Не знаю уже, как он выглядел… Забыла… Я больше не могу на них смотреть. Вижу только очки и головы, как на качелях.

— Тише… Отдохни минуточку. — Зентек невольно положил руку на ее ладонь, но сразу же отдернул ее. — Ты плохо себя чувствуешь?

Малгожата без слов утвердительно кивнула головой.

— Сейчас будет конец одиночной игры. На парную мы уже не останемся…

Она благодарно улыбнулась.

Игра закончилась. Противники подали друг другу руки. Люди на трибунах стали подниматься.

— Мороженое!!! Вода!!! Оранжад, конфеты, сигареты!!!

— Сестра немного устала, — сказал Зентек Завадскому. — Если вы не будете возражать, мы не будем смотреть продолжение игры.

— Ну, разумеется! — Они начали пробиваться к выходу. — Меня тоже, честно признаюсь, не очень это интересовало. Все–таки в теннис у нас играть не умеют! Панна Малгожата, как я успел заметить, тоже не очень интересовалась игрой. Правда? Я видел, что вас больше интересовали наряды присутствующих на игре, нежели то, что делается на корте.

— Наряды? — Малгожата на секунду остановилась. — Да! Ну это легко можно было предположить… — Она рассмеялась. — Когда встречаются столько женщин, каждой необходимо увидеть, в чем одеты другие. Такие уж мы все…

К счастью, они приехали поздно, и их машина была припаркована с краю длинного, в несколько километров, паркинга.

— Если вы позволите, я на минуточку заскочу в киоск за сигаретами.

Завадский быстро отошел в сторону киоска, раскрашенного, как клоун.

— Мы никогда его не найдем, — тихо сказала Малгожата, усаживаясь на сиденье рядом с включающим зажигание Зентеком. — Это было бы чудо. Тогда он был в куртке и в очках, которые закрывали ему пол–лица, и быстро двигался… Я не узнаю его, если он будет одет, как все другие люди, и будет ходить нормально.

— Увидим. Не беспокойся раньше времени. Он может быть сейчас за тысячу километров от нас, но может быть уже очень, очень близко.

Малгожата хотела что–то ответить, но ничего не успела сказать, так как в ту самую минуту, когда Зентек замолчал, рядом с ней появилась голова доктора Завадского.

— Все! — воскликнул он, слегка запыхавшись. — К счастью, у них здесь был «вавель». В Здроях их невозможно достать. Должны поступить только завтра…

Машина тронулась. На повороте улицы, в том месте, где она соединялась с широким полотном варшавской автострады, им пришлось остановиться, чтобы пропустить сначала одну, потом другую, потом и третью машину, которые выехали из–за поворота.

В каждом из этих автомобилей сидел только один человек, ведущий свой автомобиль в направлении еще невидимого отсюда моря или, скорее, в сторону растущих по берегу деревьев и стоящих между ними домов, обозначенных на карте названием: «Здрои».

Но ни Малгожата, ни Зентек, ни сидящий на заднем сидении и раскуривающий в настоящий момент сигарету пан Завадский не знали, что во всех этих трех автомобилях на дне чемоданов, под бельем, лежат плоские пистолеты.

Машины проехали и исчезли за следующим поворотом. Зентек медленно тронулся с места, свернул на автостраду и поехал за ними.

Он устал от жары и ехал медленнее, чем обычно. Если бы не это, можно было бы обогнать все эти три автомобиля, едущие перед ним. Тогда, возможно, кто–то, кто должен был погибнуть этой ночью, не погиб бы, потому что капитан был хорошим водителем, и, имея свободное место в машине, всегда брал тех, кто путешествует автостопом. Но даже самый опытный офицер следственной службы не может предвидеть будущего, если не располагает никакой информацией.

И Зентек понятия не имел, что в нескольких километрах перед ними медленно идет вдоль шоссе молодая симпатичная девушка в джинсах, с рюкзаком за плечами.

Девушка облизала запекшиеся губы. Калитка была открыта. Она сбежала с насыпи шоссе и вошла в усадьбу. Ни во дворе, ни в открытых дверях домика никого не было видно. Девушка подошла к колодцу, сбросила рюкзак, взявшись за скрипящий журавль, опустила ведро в колодец и стала ждать, пока туда наберется вода.

На потревоженной поверхности воды нельзя было увидеть никакого отражения. Девушка выпрямилась, вытянула ведро и напилась прямо из него, стараясь не облиться.

Она была одета в легкую блузку, надетую прямо на голое тело, и, когда вода из ведра выплеснулась ей на грудь, вздрогнула. Потом поставила ведро, взяла рюкзак и вернулась на обочину шоссе. Она хотела сесть, чтобы вынуть из рюкзака последнюю булку из тех, которые взяла с собой в дорогу, но заметила издали черный низкий автомобиль, идущий в направлении, в котором она хотела поехать.

Она сорвалась с места и встала на краю шоссе с поднятой рукой. Она была такой красивой, смуглой, черноволосой, что ее можно было заметить издалека.

Поэтому человек, сидящий за рулем приближающегося автомобиля, сразу обратил на нее внимание. Он затормозил и высунулся из окна:

— Куда?

Она ответила на его улыбку улыбкой.

— В Здрои.

Потом прищурилась и отбросила волосы со лба. Она абсолютно точно знала, что думает сейчас этот мужчина, глядя на нее из окна автомобиля. Знала также, что он ей ответит.

— Садитесь, пожалуйста…

Он открыл дверку и ждал, пока девушка, положив рюкзак на заднем сидении, не усядется около него. В эту минуту мимо них проехала одна машина, затем другая, и, когда он уже трогался с места, заметил в зеркальце третью машину. Она была с открытым верхом, и в ней сидели три человека: впереди мужчина и женщина, молодая и, кажется, красивая, хотя он и не успел разглядеть ее лица. Сзади был еще один пассажир.

Какое–то время они ехали в молчании. Девушка с интересом осматривалась. Первый раз в жизни она сидела внутри «мерседеса».

— Это магнитофон? — спросила она, показывая пальцем.

— Да. Издалека?

— Издалека.

— Надолго?

— Не знаю.

— Без определенных планов?

— Без них… — Она посмотрела на него и беззаботно рассмеялась. — Поссорилась с матерью. Да что там! Каникулы!

— Вы еще учитесь в школе?

— Уже нет. Начала работать. На почте. То есть… работала там. — Она снова рассмеялась.

— Бросили работу?

— Бросила.

— Почему?

Она пожала плечами. Это были очень красивые плечи.

— Почему?.. Вы попробуйте поработать на почте в Камоцке, тогда узнаете, почему.

— В Камоцке… А что плохого на почте в Камоцке?

— Скучно. Чертовски скучно!

И как бы давая понять, что разговор о Камоцке не заслуживает продолжения, она выглянула в окно и с интересом стала рассматривать чистые свежевыкрашенные домики, огороженные ровными плетнями, мимо которых они проезжали.

— Что ж, в Здроях, наверное, будет интереснее, — сказал он, чтобы продолжить разговор, и одновременно подумал: «Вряд ли с ней будет много хлопот. Нужно только не отвлекаться на всякие трели–морели».

И снова повторил: «Трели–морели, трели–морели…»

Она была хороша собой, не очень умна и очень хотела, чтобы ей не было скучно. Дансинг, пляж, какой–нибудь бар, немного денег, данных на расходы… Вопрос нескольких часов. Интересно, можно ли в этом «Империале» привести в номер на ночь девушку?.. Одновременно он постарался продолжить разговор:

— Вы едете к знакомым?

— Нет. У меня здесь нет знакомых.

— Вы совсем одна?

— Как перст!

Она отвернулась от окна и, подняв руку, показала ему красивый смуглый пальчик.

— И вам нравится быть одной?

— Не всегда. — Она хотела что–то сказать, но они как раз проехали мимо большой вывески, стоящей на двух столбах, — щита, на котором было написано:

«ЗДРОИ ПРИВЕТСТВУЮТ ВАС!»

— Мы уже почти на месте. — Он сбавил ход и показал глазами на море, видневшееся вдалеке между двумя холмами, поросшими лесом. — До центра и пляжа еще три километра, но Здрои начинаются уже здесь.

— Тогда я выйду. Я предпочитаю остаться здесь.

Он затормозил. Машина остановилась около рыбацких домиков.

— А не лучше будет остановиться поближе к морю?

— Может быть, и лучше, но здесь будет дешевле.

Он рассмеялся.

— У такой красивой девушки, как вы, должно быть все, что она захочет.

— Будет. Можете быть спокойным!

Она выскочила из машины и махнула ему рукой.

— Большое спасибо!

— Не за что!

Он быстро вынул бумажник и взял из него визитную карточку.

— Если вам будет скучно одной, прошу разыскать меня. Там есть мое имя, — добавил он зачем–то. — Я буду жить в «Империале».

— В «Империале», — повторила она.

Держа визитную карточку в зубах, она надевала рюкзак. Освободив одну руку, она посмотрела на карточку. Потом кокетливо наклонила головку.

— Мне всегда скучно, когда я не развлекаюсь… — Ее взгляд скользнул по элегантному кузову автомобиля. — Это «мерседес», правда?

— «Мерседес».

Она посмотрела на водителя.

— Я позвоню!

Он еще раз улыбнулся ей.

— До свидания! — Машина двинулась и снова остановилась. — Как ваше имя, чтобы я знал, кто мне звонит?

— Девушка из Камоцка!

— Я запомню!

Машина тронулась. Стоя на краю шоссе, девушка еще раз посмотрела на визитную карточку:

«ЯН РОГАЛЬСКИЙ

инженер»

Глава десятая

Когда смуглая фигурка с рюкзаком за плечами уменьшилась в размерах и исчезла за поворотом, инженер Ян Рогальский поудобнее уселся на широком, обитом кожей сиденье «мерседеса» и, тихо напевая, продолжил свой путь. Он вел машину почти автоматически, размышляя о том, позвонит девушка или нет.

Он погладил серебристый руль, «мерседес» всегда производил чарующее впечатление на представительниц женского пола. Иногда Рогальский испытывал ощущение, что это «мерседес» был приятелем этих девушек; а не он, человек, который его вел. Но в конце концов это не имело большого значения. Девушки ложатся в постель не с автомобилями, а с их владельцами.

Еще один поворот, сейчас откроется вид на море. Он нажал на газ, но тут же сбавил ход.

Прямо перед ним у обочины шоссе стояли два автомобиля, и рядом с ними двое мужчин, которые при виде его подняли руки, пытаясь остановить подъезжающую машину.

Он затормозил и выглянул в окно.

— Я прошу у вас прощения, — сказал один из мужчин. — Видимо, я плохо рассчитал, и на последнем буквально километре у меня закончился бензин. — Он развел руками и смущенно улыбнулся. — Этот пан был готов одолжить мне немного, но в канистре у него пусто, а у нас нет шланга, чтобы перекачать немного из бака.

— Ну, разумеется!

Инженер Рогальский выскочил из машины и через минуту все трое переливали бензин из запасной канистры в стоящий впереди автомобиль.

— Сам не знаю, как это могло произойти, — сокрушался водитель машины. — Либо я плохо рассчитал, либо мне не залили полный бак.

— Не о чем говорить, — Рогальский махнул рукой, ожидая, пока мужчина закончит переливать бензин.

— Вы, панове, тоже едете в Здрои? — спросил незадачливый водитель, вытирая тряпкой испачканные руки и распрямляясь.

— Да… — сказал второй мужчина, на которого Рогальский до той поры не обратил внимания. Это был мужчина примерно тридцатилетнего возраста, красивый, с фигурой спортсмена и проницательными голубыми глазами. — По крайней мере, я. В отель «Империал».

— И я тоже в «Империал», — Рогальский любезно улыбнулся.

— И я! — мужчина оживился. — В таком случае я имею честь пригласить вас обоих, если по приезде у вас не будет ничего более интересного, на небольшой коктейль в три часа в благодарность за водительскую солидарность!

— Но… — Инженер развел руками. — Это был наш долг, не правда ли? — Он повернулся к мужчине с голубыми глазами, который молча подтвердил его слова кивком головы.

Рогальский заметил, что, когда прозвучал этот вопрос, мужчина был занят осмотром «мерседеса». В этом не было ничего удивительного, потому что машина была новая и очень красивая. Но выражение его глаз не понравилось инженеру. Оно было слишком колючим и вместе с тем каким–то детским.

— Принимаем ваше предложение при условии, что это будет вечер знакомства!

Он протянул руку одному, а потом другому.

— Рогальский! — двукратно сказал он и услышал ответ.

— Врублевский, — четким чистым голосом сказал мужчина, у которого было слишком мало бензина.

— Каплинский, — сказал человек со светлыми глазами. Пожатие его руки было слишком коротким, безразличным, но в нем чувствовалась сила.

— Тогда до трех! — Рогальский сел в машину и включил зажигание. Когда машина тронулась, он услышал голос Врублевского:

— Внизу, в баре!

В зеркале он увидел оба автомобиля, которые медленно пристроились вслед за ним. Он нажал на газ. Ему нравилось демонстрировать преимущество своего «мерседеса» перед другими автомобилями. Тяжелая черная машина мягко прошла поворот шоссе, и перед глазами водителя появилось море.

Он проехал по улице, потом по асфальтной дорожке и остановился у отеля с огромной надписью:

«ИМПЕРИАЛ»

Не успел он открыть дверку автомобиля, как в дверях отеля появился бой, за ним портье в ливрее, делающей его очень похожим на адмирала южно–американского флота.

В холле за стойкой регистрации сидела та же самая служащая, которая была в прошлом году, когда он уезжал. Она ничуть не изменилась. Даже прическа у нее была та же самая. Рогальский довольно улыбнулся. Он любил возвращаться в места, которые знал и любил, и встречать там людей, которых давно знал.

— Добрый день, пан инженер! — Она встала и позволила ему поцеловать свою руку, хотя было видно, что она не привыкла к этому, по крайней мере, в отношении проживающих в отеле. Она была некрасива, слишком худа, в возрасте около сорока пяти лет. Но Рогальский думал в этот момент о возможностях использования своего номера в ночное время. А без хороших отношений со служащими отеля вряд ли возможно было бы нарушить установленные правила.

— Добрый день, уважаемая пани! Как ваше здоровье?

— Ах, как всегда… — Она сделала неопределенный жест рукой, который мог означать, что она как всегда здорова или что как всегда здоровье ей докучает. — Как бежит время, пан инженер! Но вы совсем, совсем не изменились!

— И вы тоже! Вы, как всегда, очаровательны!

— А пан инженер, как всегда, говорит комплименты! — Она покраснела. — Комната 68, как в прошлом году, не правда ли?

— У вас прекрасная память!

— Нет… Я просто посмотрела в прошлогоднюю книгу регистрации.

В этот момент через открытые двери отеля два боя внесли чемоданы, а через минуту появились Врублевский и Каплинский.

— Вот мы все и съехались! — усмехнулся Врублевский.

Он повернулся к регистраторше и назвал свою фамилию. Каплинский сделал то же самое.

— Да, номера для вас заказаны. Комнаты номер 77 и 79.

— Будем жить рядом. Благодарю вас.

Они уже хотели направиться в сторону лифта, когда на лестнице показалась Малгожата Маковская, а за ней Зентек и Завадский.

— Добрый день! — громко сказал Рогальский. — И вы здесь!

Завадский быстро поднял голову, вопросительно взглянул на трех человек, смотрящих в сторону лестницы, и внезапно улыбнулся:

— Добрый день, пан инженер! Уже прошел год, не правда ли?

Они пожали руки. Зентек и Малгожата медленно направились в сторону входной двери, держа в руках купальные полотенца, но остановились.

— Вы позволите, панна Малгожата, — сказал Завадский и представил знакомого. Стоящие рядом мужчины также были представлены.

— Куда вы идете? — спросил Рогальский, глядя на полотенце, переброшенное через плечо Завадского. — В такое время на пляж?

— Да. Мы были на финале теннисного матча в Пясках и хотим сейчас немного поплавать, а пообедаем в пять часов. Так, по крайней мере, решила пани, — он показал на Малгожату, — а ее брат и я согласились. Впрочем, погода чудесная и, может быть, сейчас даже лучше, чем днем, по крайней мере, не так жарко.

— Может быть, и мы туда придем! — Рогальский приветственно поднял руку и помахал им. — Но нужно немного освежиться после путешествия и… у нас еще в три часа назначена некая церемония в баре. Если вы не будете иметь ничего против, увидимся позже.

Говоря это, он смотрел на Малгожату с таким искренним удивлением, что она поспешно отвернулась и подошла к дверям, улыбаясь про себя. Зентек пошел за ней.

Завадский догнал их недалеко от отеля.

— Это очаровательный тип! — сказал он, смеясь. — Я познакомился с ним здесь в прошлом году. Может быть, слишком слаб в отношении к женскому полу, но ведь это не такой уж большой грех. Притом он исключительно компанейский человек. Поет, танцует, показывает фокусы, у него великолепный автомобиль и куча денег. Он инженер, по–моему, у него частное бюро…

— О Боже, совсем забыл! — внезапно сказал Зентек, останавливаясь. — Хорошо, что вы сказали об этом частном бюро…

— Что случилось? — Малгожата остановилась перед ним. — Ты забыл о чем–то?

— Да, совсем забыл, что сразу же после приезда должен был позвонить Мрочеку. Он ждет и не знает, высылать товар или держать до моих распоряжений.

— И что ты теперь будешь делать? — спокойно и деловито спросила она, как будто товар, Мрочек и распоряжения, которые должен был дать Зентек, были для нее близкими и знакомыми понятиями.

Капитан повернулся к Завадскому.

— Может быть, вы будете так любезны и побудете около часа с моей сестрой, пан доктор?

— Ну разумеется.

Завадский не выглядел излишне обремененным этой неожиданно свалившейся на него ответственностью.

— Если мне удастся сразу связаться с ним по междугороднему, — Зентек повернулся к Малгожате, — то я приду к вам на пляж. А если нет, тогда встретимся через полтора часа в отеле за обедом.

— Хорошо… — Она улыбнулась ему. В этой улыбке, которая для Завадского означала только сожаление сестры, что брат не может оторваться от своих дел даже в такой солнечный день, капитан заметил нечто большее. В ней было что–то такое, что можно было бы выразить словами: «Желаю тебе успеха», если бы она могла их произнести.

Он повернулся и быстро отошел, оставляя их одних. И хотя мысли его были заняты делами, которые в ближайшем будущем следовало сделать как можно более успешно, однако воспоминание об этой улыбке сопровождало его гораздо дольше, чем он мог предположить.


Жена рыбака сидела под навесом и размеренно–спокойно шила большой немного искривленной иглой. На коленях у нее лежали темно–синие старые брюки с разорванной сверху донизу штаниной. Они были из брезентовой ткани, каждый стежок требовал определенных усилий. Быть может, поэтому рыбачка не заметила подошедшей и подскочила, услышав рядом с собой:

— У вас есть место для ночлега?

— Господи! — Но она быстро успокоилась и уселась обратно. — Почему нет… — Быстрый взгляд серых глаз скользнул по голове, блузке, брюкам и остановился на обуви девушки. — Двадцать пять злотых…

Стоящая девушка задумалась на мгновенье, потом сняла с плеч рюкзак.

— Хорошо.

— Деньги вперед, — сказала рыбачка, втыкая иглу в брезент.

— Хорошо.

Девушка вынула из кармана брюк кожаный кошелек и вынула оттуда две десятки. Потом отсчитала остальное мелочью. Протянула руку, но потом отдернула ее.

— Я хотела бы сначала взглянуть на комнату.

— Ладно, — сказала рыбачка.

Она встала и вышла из–под навеса. Девушка подняла рюкзак и вошла следом за ней в темноту сеней.

Комната была большая. На одной из стен висела большая картина, на которой была изображена яхта, борющаяся в бурном море. Посредине стоял стол, накрытый белой скатертью, которую рыбачка сняла и старательно сложила. В углу находилась кровать накрытая голубым покрывалом, с тремя подушками, уложенными в пирамиду. На столике у окна стояло зеркало в тяжелой серебряной раме.

— Хорошо, — сказала девушка. — А где можно умыться?

— Там… — рыбачка показала на ширму, разрисованную золотистыми выцветшими пальмами, над которыми бежала надпись: «Порт Гамбург, 1900». Девушка заглянула туда: вода в голубом кувшине, рукомойник на белых металлических ножках, белое ведро.

— Хорошо.

Она подала рыбачке деньги.

— Только вернуться вы должны до одиннадцати, — сказала хозяйка, поворачиваясь к двери. — Потом мы идем спать и спускаем собак. Если вы не будете ночевать, а ваши вещи тут останутся, это все равно считается, потому что комната занята.

— Хорошо.

Женщина вышла. Девушка сняла блузку и стоя посмотрела на себя в зеркало. Потом отодвинула ширму и начала мыться. Когда закончила, подошла к рюкзаку и начала выкладывать его содержимое на кровать. Из трех летних платьев она выбрала одно и вышла из комнаты, набросив на себя блузку и натянув джинсы.

Вернулась она с утюгом и начала гладить. Через пять минут одела еще теплое платьице и посмотрелась в зеркало. Быстро причесала короткие черные волосы и вынула из кармана джинсов, лежащих на стуле, визитную карточку.

— Ян Рогальский… — тихо сказала она. — Очень хорошо. — Еще раз взглянула в зеркало и, напевая модную песенку, сделала несколько быстрых танцевальных движений. — Посмотрим… — Она сунула визитную карточку в карман платья. Потом посмотрела на часы. И вышла, продолжая напевать.

Рыбачка сидела на том же самом месте, на котором девушка увидела ее, когда пришла. Не подняв головы, она сказала:

— Завтра надо зарегистрироваться, если вы хотите дольше остаться.

— Хорошо. Я еще посмотрю.

Быстрым, пружинистым шагом девушка направилась к калитке. Она шла быстро, потому что у нее сложилось впечатление, что до отеля «Империал» отсюда довольно далеко, и она не ошиблась.


Море было совершенно спокойным. Стараясь удержать равновесие на скользящем по поверхности водном велосипеде, Малгожата одновременно пыталась увидеть, что делается на дне, близком и освещенном лучами солнца. Но велосипед создавал вокруг себя небольшие волны, и ей мало что удалось увидеть.

Она ехала вдоль пляжа, на котором, несмотря на позднее время, было много народа.

— Вот видите, — крикнул Завадский, который сидел сзади. — Это совсем не так трудно, как кажется сначала!

— Сейчас я упаду и сразу утону!

В этот момент велосипед угрожающе накренился. Девушка вскрикнула.

— Не утонете! Я был бы плохим врачом, если бы позволил здоровым, красивым девушкам умирать в моем присутствии.

— А если они будут умирать из любви к вам и… — она не закончила фразу. Обернулась, потеряв при этом равновесие, и велосипед медленно перевернулся набок. Но Малгожата уже не видела этого. Вода сомкнулась у нее над головой.

Завадский придержал велосипед и, смеясь, смотрел на воду. Девушка не всплывала. Он осмотрелся, нахмурился. Подплыл к тому месту, где она скрылась под водой. Перевернувшийся велосипед держался на поверхности воды благодаря пустым поплавкам. Но девушки не было и следа.

Он осмотрелся вокруг еще раз и поплыл, толкая велосипед перед собой.

Вода была прозрачной, но здесь было не так мелко, как им казалось сверху. В этом месте глубина была около пяти метров. Он нырнул и осмотрелся. В желто–зеленом свете проникающего сквозь толщу воды солнца он ничего не заметил. Дно было ровным, песчаным. Невдалеке спокойно плыла в неподвижной воде колонна маленьких медуз. Завадский оттолкнулся от дна и вынырнул на поверхность. Он глотнул воздух и осмотрелся вокруг, вытирая глаза, заливаемые соленой водой, стекающей с волос и бровей.

— Я здесь! — долетел до него далекий, чистый женский голос. Она стояла на берегу, смеясь и поправляя шапочку. Потом вбежала в воду и сильными, уверенными движениями поплыла в его сторону.

Завадский быстро подплыл к велосипеду и ждал ее, опираясь спиной об один из поплавков. Через минуту она была уже около него.

— Теперь я в самом деле должен вас утопить, — искренне сказал он. — Как вы меня напугали! Зачем вы говорили до этого, что не умеете плавать?

— Потому что на море я не умела. Я плавала только в реке. Там у нас есть река… Я научилась, когда была совсем малышка…

— Поплывем на пляж.

Они медленно поплыли к берегу, толкая перед собой велосипед.


Когда Зентек вернулся в отель, он подошел к регистрационной стойке и попросил ключ от номера.

— Что? Вы изменили свои намерения? — служащая улыбнулась. — Такой хороший сегодня день…

— Не знаю, что со мной, — Он оперся о стойку. — Но у меня что–то закружилась голова. Всегда так себя чувствую в первые два–три дня отпуска. Видимо, смена давления.

— Наверное. Многие наши гости испытывают подобные недомогания в первые дни.

— Вот именно. Наверное, будет лучше, если немного полежу.

— Это никогда не помешает, когда человек плохо себя чувствует. Может быть, вам что–нибудь прислать в номер? Чай?

— Нет, благодарю вас.

Он медленно отошел к лифту, провожаемый ее сочувственным взглядом.

Но, оказавшись у себя в комнате, он быстро изменил медленный ритм своих движений. Молниеносно наклонился над запертым чемоданом, отпер его ключом, который находился на цепочке, вшитой в карман его брюк, и пошарил на самом его дне. Там была связка отмычек. Капитан сунул ее в карман, закрыл чемодан и направился к двери.

Коридор в это время был пустым. Зентек быстро подошел к двери в комнату Завадского. Два быстрых движения около замка, и дверь тихо отворилась.

Он вошел и закрыл ее за собой.


Они уселись на купальных полотенцах. Малгожата сняла шапочку и потянулась к сумочке. Она вынула из нее свои большие, немного скошенные темные очки.

— А вы не носите очков, пан доктор?

— Меня зовут Хенрик, и если вы не сочтете это излишней фамильярностью с моей стороны, я попросил бы вас не называть меня здесь доктором. Во–первых, я не хотел бы, чтобы вы когда–нибудь оказались моей пациенткой, потому что желаю вам цветущего здоровья. А во–вторых, если кто–то нас услышит, остаток отпуска я проведу на пляже, делая искусственное дыхание.

— Хорошо… — Малгожата серьезно кивнула головой. — Больше не буду. О чем я вас спрашивала? Ага! Почему вы никогда не носите темных очков, пан Хенрик?

— Просто так. Не чувствую никакой потребности в них. Мир гораздо лучше выглядит, когда видишь его собственными, незатемненными глазами.

Она немного отодвинулась и испытующе на него поглядела.

— А жаль! Вам было бы в них, по–моему, очень, очень хорошо…

Неожиданным движением она сняла очки и надела их на него. Он не запротестовал. Сидел, глядя на нее, и улыбался.

Несколько минут девушка всматривалась в него, потом рассмеялась.

— Видимо, мне не так уж хорошо в них, — сказал Завадский. Также смеясь, он снял очки и подал их девушке.

— Ох, нет! — наклонилась она к нему. Глаза у нее блестели, с губ не сходила радостная, детская улыбка. — Вы выглядите в них замечательно! — Она вскочила на ноги. — Видите: солнце, вода, пляж, все для нас! Боже мой, как я проголодалась! Если бы вы знали, как я рада!

И, не отдавая себе отчета в том, что делает, не в состоянии удержать распирающей ее радости, неожиданно поцеловала его в щеку. Сразу придя в себя, она покраснела и опустила глаза.

— Ой, прошу прощения, пан доктор…

— За что? — Завадский начал быстро складывать полотенце. — Если речь об этом, то я день и ночь к вашим услугам!

Перебросив полотенце через плечо, он взял ее под руку и, чувствуя рядом с собой ее горячее, почти обнаженное тело, направился вместе с ней к кабинкам, где они оставили свои вещи.


Зентек осмотрелся, потом подошел к стоящему на стуле чемодану. Он был заперт. Зентек открыл его поспешно подобранным ключом и быстрыми умелыми движениями начал просматривать его содержимое. В какой–то момент он выпрямился, держа в руках маленький плоский футляр. Он нажал на кнопку, перед его глазами предстала самая красивая из всех, которые ему приходилось видеть, коллекция миниатюрных орудий взлома «ангельский волос» в стеклянных трубочках и других известных только специалистам печаток, служащих для крапления карт.

С минуту капитан приглядывался к коллекции с миной знатока, который напал на редкий и разыскиваемый экземпляр для своей коллекции. Потом закрыл футляр, вложил его обратно в чемодан. Повернулся и быстро вышел из комнаты.

В холле он задержался у телефонной кабины, но решил отказаться от ее услуг. Перед отелем была телефонная будка. Он вошел в нее, с облегчением увидел, что у него есть монета в пятьдесят грошей, и набрал номер.

Они возвращались с пляжа по аллее, поросшей хвойными деревьями, которые спускались до самого берега.

— А ваш брат, как я заметил, занят делами даже в отпуске. Пошел звонить по делам и пропал.

— С ним часто так бывает, — Малгожата говорила совершенно свободно, так свободно, что это удивляло ее. Никогда до этого она не умела хорошо врать. — Мы… то есть он… у нас небольшая фабрика пуговиц. Вы же знаете, как теперь с торговлей. Постоянно есть какие–то еще не улаженные сделки… О, вот и он нашелся!

Она ускорила шаг, махнув ему приветственно сумкой. Они встретились на перекрестке аллей.

— Ну что? Дозвонился?

— Да. — Он посмотрел на нее озабоченно, и ей показалось, что он старается передать ей взглядом что–то такое, чего не может сказать вслух. — Не только дозвонился, но, представь себе, что сразу после того, как вышел из отеля, встретил тетку Клару с маленькой Казей. Я был бы здесь на полчаса раньше, но ты же знаешь тетку…

— Заговорила тебя насмерть.

— Почти. Они шли к себе, и она сказала, что если немедленно ее не навестим, то… Она не видела тебя два года и сказала, что хочет с тобой встретиться. Думаю, что нам лучше сделать это сразу, еще до обеда. Поедим чуть позднее, зато спокойно. Тетка смертельно обидится, если мы к ней не приедем.

— Ну, раз должны… Только, умоляю тебя, не будем там задерживаться. Я просто умираю с голода! Пан доктор свидетель, что я говорила это уже на пляже.

Зентек повернулся к Завадскому.

— Прошу извинить нас, пан доктор. Но семейные дела… — он развел руками. — Даже здесь они преследуют человека. Кто–то сказал, что Бог дал нам наших родственников, но слава Богу, что мы можем сами выбирать своих приятелей? Не помню… — Он повернулся к Малгожате. — Она снимает комнату у какого–то рыбака. Адрес я записал. Прошу тебя, пойдем, а потом отправимся обедать. Мы должны еще раз извиниться перед вами, пан доктор. Но мы можем встретиться после обеда? В парке должны быть какие–то выступления в шесть часов. Что вы об этом думаете?

— Превосходно! — Завадский поклонился Малгожате. — Буду ждать в парке. — Он подал Зентеку сумку. — Здесь вещи вашей сестрички. Благодарю вас, панна Малгожата, за такую прекрасную прогулку.

Одаренный самой красивой из улыбок, он пошел к отелю.

Когда он уже достаточно удалился, Малгожата взглянула на идущего рядом с ней капитана.

— Когда увидишь тетку, кланяйся ей… — тихо прошептала она. Потом рассмеялась. — Совсем как в криминальном романе. А что это еще за тетка?

— К сожалению… У меня нет теток. И уж наверняка, нет общих теток с тобой. — Он посерьезнел. — Ну что?

— Я сама надела на него темные очки.

Она была такой сияющей, когда говорила это, что он остановился, глядя на нее с надеждой.

— Продолжай!

— Голову даю на отсечение, что это не он!

— Ты уверена?

— Абсолютно. Насколько человек вообще может быть в чем–то уверен.

— Посмотрим… — неохотно проворчал капитан. — Посмотрим.

Он полез в карман и вынул оттуда листок бумаги.

— Это что, адрес тетки?

Он покачал головой. После секундного колебания капитан подал листок девушке.

Она взяла его в руки и, сняв очки, начала читать, отстранив листок от себя.

«Хенрик Завадский — врач, проживающий, согласно вашей информации, в г. Лодзи по улице Гданьской, 4–44, не прописан по этому адресу и никогда там не проживал, так же как и никто другой с такой фамилией.

ДОКТОР Завадский также не зарегистрирован ни в г. Лодзь, ни в воеводстве.

Паспорт ВГА № 846788, который, по вашим данным, выдан был у нас, выдан не был.

Подпись: Маевский, комендант НМ, г. Лодзь».

Малгожата молча отдала капитану листок и пошла вперед, наклонив голову.

— Что с тобой? — спросил он, догоняя ее. — Ты переживаешь, что его не узнала? Но ведь это теперь уже неважно.

Она остановилась.

— Я переживаю, что если… каким–то чудом… это окажется он… то… то…

— То что?

— То мы находимся здесь в последний раз этим летом…

И снова пошла вперед. А Зентек пошел за ней, удивленный и полный противоречивых мыслей.


Хенрик Завадский быстро шел по аллее, стараясь как можно быстрее дойти до отеля. Он был голоден.

Он улыбался про себя, тихо напевал и помахивал мокрым полотенцем.

Еще один поворот аллеи, и он увидел впереди отель.

Увидев в лесу легковой автомобиль, он удивился, но не обратил на него особого внимания. Вздрогнул только тогда, когда передняя и задняя его дверки открылись одновременно, и оттуда вышли два человека в милицейских мундирах.

Они спокойно стояли, ожидая, когда он приблизится к ним. Молча смотрели на него и не двигались,

Завадский сделал безразличное лицо и немного свернул влево, чтобы обойти автомобиль, стоящий посередине аллеи.

Он прошел мимо стоящих, ни один не двинулся с места. Сделал еще два шага.

— Пан Завадский…

Голос был спокойный, уверенным, но в нем чувствовался приказ.

Завадский остановился. Он стоял, не оборачиваясь, ожидая, идут ли к нему. Бегающие глаза осматривали лес. Но это было бесполезно. Двое вооруженных людей находились в двух шагах от него.

Они тихо приблизились и встали по бокам. Он по–прежнему не поворачивался.

— Пан Завадский, просим вас в машину… — это сказал третий человек, который, по–видимому, до этого времени сидел в машине.

Завадский обернулся.

— Я врач, — неуверенно сказал он. — Вы, наверное, ошиблись…

Человек, который стоял теперь у машины, был одет в штатское.

Он подошел к стоящему и сунул руку в карман расстегнутого пиджака. Предмет, который он вынул оттуда, был слишком хорошо знаком глядящему на него Завадскому.

— Попрошу ваши ручки, пан доктор!

И пан доктор послушно вытянул перед собой обе свои тонкие, красивые, загорелые руки. Наручники тихо защелкнулись.

Вся группа повернула, и все спокойно сели в машину.

«Варшава» развернулась и медленно поехала по тенистой аллее в сторону Здроев.

Глава одиннадцатая

Остаток дороги они прошли в молчании, и если бы Малгожата не была в такой задумчивости, она, наверное, заметила бы, получая в регистратуре ключ от номера, что вошедшая за ними в отель девушка, которая тоже приблизилась к регистратуре, бросила на нее мимолетный взгляд, а потом повернулась, схватившись рукой за регистрационную стойку, и уставилась на них с Зентеком удивленными, недоверчивыми глазами.

Но Малгожата не заметила этого. Если бы заметила…

К сожалению, это «если бы» не имеет никакого значения. Быть может, убийца тогда провел бы этот вечер иначе. Даже, наверняка, провел бы его иначе. Но тогда…

Но это «тогда» тоже не имеет никакого смысла. Надо оставить события в том виде, в каком они произошли. Смерть кружила этот вечер над Здроями на своих тихих, невидимых крыльях, но ни убийца, ни его жертва еще не знали о ее приближении.

— Слушаю вас, — сухо сказала служащая. Молодые, очень красивые девушки с таким вызывающим видом не принадлежали числу ее любимых человеческих типов.

— Что? Ах, да! — Девушка повернулась к ней. Залезла в карман платья и вынула оттуда уже слегка запачканную визитную карточку.

— Этот пан живет здесь?

Служащая взяла карточку, внимательно на нее посмотрела, потом смерила девушку недоброжелательным взглядом.

— Да…

— А какая у него комната?

— Пан инженер Рогальский сейчас находится в баре, и если паненка хочет его видеть, то прошу вас пойти туда.

Служащая повернулась к девушке спиной и стала развешивать на доске оставленные гостями ключи.

Не говоря ни слова, девушка направилась к дверям ресторана.

Служащая регистратуры заколебалась, не вернуть ли ее назад. Было бы неплохо сказать ей: «Вы что–то забыли! — Что? — Сказать спасибо!». Но она не стала этого делать. По–прежнему развешивала на место ключи, стиснув зубы. Кто знает, что может ответить такая восемнадцатилетняя, избалованная мужчинами фифочка, которая не заботится ни о чем и ни о ком, уверенная в том, что стройные ноги и красивые прищуренные глаза откроют ей дорогу всюду, где находятся мужчины.

Девушка сильным движением толкнула входную дверь и вошла в ресторан.

Бар находился в его противоположном углу. Инженер Рогальский, сидя со своими новыми приятелями, выпил как раз четвертую рюмку коньяка. Он поставил ее и сказал:

— Интересно, явится ли сюда одна паненочка, с которой я сегодня познакомился. Я подвез ее по дороге, она путешествовала автостопом. Высадил ее в самом начале Здроев… Очаровательная кошечка, клянусь. Конечно, не идет ни в какое сравнение с тем ангелом, с которым был сегодня на пляже пан доктор Завадский, но… Она должна позвонить мне…

— Да, лучше синица в руках, чем журавль в небе, — сентенционно произнес пан Врублевский, поднимая рюмку.

— Вот именно! — Рогальский, несмотря на свою полноту, соскользнул со стула, как молодой голодный уж со скалы, увидев беззащитную зеленую лягушку. — Легка на помине! Вот как раз идет моя знакомая!

Девушка подошла и остановилась перед ними.

— Пришла, как и обещала! — улыбнулась она. — Думала, что после дороги мне захочется спать, но там так скучно у этой рыбачки! И я подумала, что, может быть, найду вас…

— Вы правильно подумали! Это два моих приятеля, а это, хм… моя сегодняшняя дорожная знакомая!

Она наклонила головку и скользнула по ним глазами. Лицо ее вдруг стало серьезным.

— Может быть, это от утомления? — вслух спросила она сама себя. — А может быть, у меня что–то с головой? Сначала мне показалось, что в холле я встретила одну мою знакомую из Камоцка, а теперь кажется, что и вас я где–то видела…

Но при этих словах глаза она уже опустила, и они не поняли, к кому они относятся. Потом продолжала:

— Но это невозможно. Она выглядела совершенно иначе. Но я могла бы поклясться головой. Кого–нибудь другого она, может, и сумела бы обмануть, но не меня. Мы живем с ней в соседних домах, и я вижу ее каждый день, круглый год. — Она радостно посмотрела на них. — Это та кассирша, которую чуть не убили бандиты во время нападения на банковскую машину, об этом еще столько писали в газетах на прошлой неделе. Если это она, то одета, как будто сама ограбила какой–нибудь банк. Чудо, а не платье!

— А, наверное, вам показалось! — Каплинский кивнул бармену. — Вы чего–нибудь выпьете?

— Только чуточку!

Она подошла к бару и вскочила на высокий стульчик. Все мужчины сгруппировались вокруг нее.

— А потом?

— Еще чуточку. — Она рассмеялась. — А вы хотите здесь просидеть до вечера? Ведь еще столько солнца на улице. Я думала, что вы пойдете искупаться, и специально надела купальный костюм.

— Это неплохая мысль! — Врублевский оживился. — Я сам об этом думал. После путешествия неплохо поплавать. По–моему, вода в море теплая, как парное молоко.

— Прекрасно! Значит, идем?

— Идем!

— Тогда пошли.

Врублевский бросил бармену банкнот, и все встали.

В холле Рогальский показал девушке на кресло.

— Вы подождете нас минуточку здесь? Мы возьмем купальные принадлежности и спустимся.

— Отлично!

Она уселась у столика, на котором были разложены иллюстрированные киножурналы, и через минуту углубилась в краткое жизнеописание одной из молодых звезд французского кино.

Телефон в регистратуре зазвонил. Девушка не подняла головы. Она так углубилась в чтение, что служащей пришлось обратиться к ней дважды:

— Вас к телефону!

— Меня?

Она быстро встала и подошла к телефону.

— Да. Слушаю… — Помолчала немного, потом рассмеялась. — Люблю ли?! Я обожаю танцевать! Когда? Ну хорошо, путь будет в одиннадцать. Но почему на пляже?.. Ну хорошо… да… да… Но мы должны будем танцевать до утра, потому что моя хозяйка спускает на ночь собаку. Отлично, ха, ха, ха… А вы знаете, что я все время вспоминаю и не могу припомнить, где я вас видела. Но вы не беспокойтесь, я обязательно вспомню! Нет, конечно, я им не скажу. Слово! Хорошо, жду.

Она повесила трубку и медленно вернулась на место, улыбаясь. Снова открыла журнал.

Мужчины сошли почти одновременно. Она рассмеялась, увидев их. Вместе они направились к дверям отеля, провожаемые взглядом служащей регистратуры и восторженным взглядом боя, который как раз спустился с какого–то этажа и уселся за свой столик при входе.

Телефон зазвонил. Малгожата, которая стояла у окна, глядя невидящими глазами в сторону моря, повернулась. Зентек схватил трубку и сказал:

— Да, это я…

Он долго слушал, что ему говорили в трубке. Малгожата, наклонившись вперед, следила за выражением его лица, а когда заметила на нем появившееся недовольство, выпрямилась и отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Снова подошла к окну. Но на этот раз видела море, далекую яхту на горизонте и толпы людей, гуляющих на пятачке около отеля. День еще не кончился, но городок мягко освещали лучи послеполуденного солнца.

— Хорошо. Я все понял. До завтра.

Капитан положил трубку на место и встал. Она повернулась к нему.

— Что? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ, потому что его чуть сгорбленные плечи ей уже все сказали.

— Ты была права, это не он. Пан доктор Завадский — не пан и не доктор, а просто достаточно известный гостиничный вор и карточный шулер. Он происходит из хорошей семьи, прекрасно воспитан, знает три языка. Легко может втереться в самые различные круги отдыхающих. Его метод заключается в том, что он сначала приглядывается, а потом ворует в ситуации, когда выставить против него обвинение было бы величайшей бестактностью. Умеет выбрать время. А самое смешное заключается в том, что не было никакой необходимости примерять ему темные очки. Три дня тому назад он вышел из тюрьмы, где отсидел полгода за попытку использования крапленых карт. Получил так мало, потому что свидетели не хотели показывать против него… Когда тот бандит стрелял в тебя, Завадский спокойно сидел за решеткой и готовился к выходу на свободу. Впрочем, мокрая работа никогда его не привлекала. Он не состоит ни в какой бандитской шайке, и сам, скорее, тихий человек, если исключить его профессиональные склонности. У него самое лучшее алиби на свете, если речь идет о нашем деле… — Зентек потер лоб ладонью. — Да, это было бы слишком, хорошо, чтобы оказаться правдой. Мы приехали в то место, которое сами выбирали, распаковали чемоданы, и, бац, убийца сразу же попадет к нам в руки. Так не бывает. Мы можем его вообще не встретить или встретить, но не сразу, в первый же день…

И он снова потер лоб рукой.

— Не переживай, — Малгожата подошла к нему и положила руку ему на плечо. Он этого не заметил, по–прежнему стоял задумавшись, видимо, пытаясь что–то решить. — Ну, слышишь! — Она погладила его по голове и сразу же отдернула руку.

Он очнулся и удивленно посмотрел на нее.

— Что вы… что ты делаешь?

— Извини, — она отступила на шаг. — Мне просто стало тебя жаль.

Она смотрела на него глазами, в которых еще не было любви, но уже была забота.

— Пойдем в парк на концерт. Ведь мы должны там быть.

— Хорошо. — Зентек неожиданно улыбнулся. — Не стоит волноваться. Тебе, во всяком случае. Что бы ни случилось, у тебя прекрасный отдых, правда?

— Дивный отдых. Не могу к этому привыкнуть. Все эти люди, которые смотрят на меня… знаешь. Мне постоянно кажется, что у меня чернильное пятно на носу или платье порвалось по шву.

— Почему?

— Потому что я на самом деле довольно некрасива и никто никогда не обращал на меня внимания. Все мои подруги имели успех в сто раз больший, нежели я…

— И ты никогда не мечтала, что когда–нибудь все изменится?

— Не мечтала? Какое это имеет значение? У меня есть одна книжка, видишь…

Она подошла к кровати и взяла в руки книжку, потом подала ее Зентеку и остановилась у окна, наблюдая, как он повертел ее в руках, потом коснулся пальцем отверстия на переплете.

— Она была тогда с тобой?

— Да. Я как раз читала раздел о том, что девушка всегда должна быть настороже, потому что в любую минуту может… может… — она замолчала, — все может измениться.

— Но ведь и в самом деле изменилось!

— По–моему, нет. Если мы найдем этого человека раньше, я вернусь в Камоцк раньше, чем хотела бы. Если найдем его позже или не найдем совсем, вернусь туда чуть позже. Получу у вас свои вещи, переоденусь в них и уеду. А потом до конца жизни буду сидеть в кассовом окошке с восьми до трех, а в воскресенье либо ходить на прогулку, либо читать, как не быть Золушкой… Либо мечтать, чтобы какой–нибудь новый бандит напал на банковский автомобиль и чтобы я снова пережила это нападение и снова могла поехать в Здрои, чтобы найти его. А осенью буду читать много детективов, потому что для прогулок будет слишком сыро… Ты не представляешь, что такое маленький городок осенью или зимой. В ресторане пьяницы рассказывают о своей жизни, хвалятся несуществующими знакомствами. В кинотеатре идут фильмы, о которых я еще год назад читала в журналах. В Доме Культуры поют и танцуют то, что уже не существует, какие–то народные танцы, которых никто не знает. Впрочем, я не умею ни петь, ни танцевать. Ты ничего этого не знаешь.

— Может быть, и знаю, — задумчиво сказал Зентек. — Я сам из маленького городка…

— Хорошо, если знаешь. Вы сделали со мной ужасную вещь: на минутку дали мне увидеть мир, как дали бы игрушку ребенку, а потом отберете. Даже лицо я должна буду вам отдать и вернуться к прежнему.

— Но почему?

— Потому что в Камоцке на меня бы показывали пальцами. Они знают меня, знают, что я совсем другая. Это… это выглядело бы, как переодевание… Даже мужчины никогда бы не поверили в то, что я на самом деле другая. А кроме того, я сама бы не смогла так одеваться, мне было бы незачем это делать, и вообще, я не умею этого делать, не умею нравиться. Может быть, потому я так выглядела, когда ты со мной познакомился? Сама не знаю. Но одно, по–моему, знаю…

Она замолчала.

Зентек тоже ничего не сказал. Он стоял и смотрел на нее. У него было такое впечатление, что он первый раз видит ее на самом деле. Она не ошибалась. И он тоже в душе считал прежнюю Маковскую истинной Малгожатой, а эту красивую девушку, которая стояла теперь перед ним, глядя на него большими грустными глазами, только вызванным к жизни в целях облегчения следственной работы образом, созданным товарищем Калусской. Но как было в самом деле?

— Мне уже не хочется туда возвращаться. — Малгожата подошла к тахте и уселась, обхватив колени руками. — Может быть, найду какую–нибудь работу здесь или в Варшаве. Я всегда боялась людей, не умела разговаривать, даже если в комнате было всего два человека. Краснела сразу же по любому поводу… В этом вы мне помогли: я научилась быть смелой, я не хочу остаться на всю жизнь в моей комнатке. И я буду смелой. Ну что, мы идем в этот парк?

— Да, конечно.

Зентек очнулся от мечтаний.


Они шли медленно, смеясь. Присутствие девушки возбуждало мужчин. Они даже не ощущали усталости после долгого путешествия, хотя все трое встали сегодня очень рано и много часов провели за рулем.

Остановились перед домиком, где она жила.

— До свидания!

Она по очереди подала им всем руку. Пожатие ее ладони было сильным, как у мальчишки.

— До завтра! До девяти часов!

Рогальский задержал ее руку в своей:

— Встретимся на пляже, там, где были сегодня?

Она закрыла за собой калитку и, повернувшись, крикнула через плечо:

— В одиннадцать, надеюсь, пан помнит!

Быстро перебежала двор и вошла в дом, помахивая сумочкой.

Они отправились назад по обочине шоссе.

— В одиннадцать? — сказал Каплинский. — Ведь мы же условились с ней на девять часов?

— А почему она сказала «пан»? Могла ведь сказать «Панове»? — Врублевский подозрительно посмотрел на них и фыркнул от смеха. — Мне пришло в голову, что кто–нибудь из нас ухлестывает за ней в одиночку, ничего не говоря остальным.

— Ну, если кто–то имел бы на это право, так, наверное, я. — В голосе Рогальского прозвучала обида. — В конце концов, это я ее нашел и ко мне она сегодня пришла.

— Неважно, к кому они приходят, — Каплинский задумался. — Важно, с кем уходят.

— И это тоже не так важно, как кажется. Кто теряет одну женщину, приобретает всех остальных.

— Мне кажется, что я уже где–то слышал эту фразу… — Рогальский поморщился. — Это не из какой–то пьесы?

— Не знаю… Как вы думаете, панове, сколько ей может быть лет?

— Восемнадцать. Самое большее — девятнадцать.

— Прекрасный возраст для женщины… Что, пан инженер? — Врублевский задел локтем задумавшегося Рогальского, — О чем вы думаете?

— Думаю о том, что морская вода возбуждает аппетит. Пойдемте быстрее. Мне кажется, настало время что–нибудь перекусить. Солнце уже заходит, а мы не хотим жить одной поэзией.

— Вы правы.

И они ускорили шаг. Начинались длинные летние сумерки. Когда они добрались до отеля «Империал», умылись и спустились в зал ресторана, было уже совершенно темно.

Они возвращались в толпе лениво идущих курортников. Концерт их несколько утомил. Малгожата, которая уже подсознательно все время отыскивала вокруг себя людей в темных очках, шла теперь молча, не поднимая головы и не глядя по сторонам.

— Посмотри, — тихо сказал Зентек.

Она остановилась. Они сошли несколько в сторону от человеческой волны, плывущей по направлению к Здроям. Капитан поднял руку.

— Что? — спросила она, не понимая.

— Посмотри на небо…

Огромная красная луна висела над морем. Девушка покачала головой.

— Я даже не заметила этого, — тихо сказала она, когда они снова направились к отелю. — К счастью, эти люди уже сняли свои проклятые очки. — Она снова опустила голову. — Все это как в сказке. Я не умела танцевать, а оказалось, что умею. Потому что в сказке все легко и все удается. Хорошие люди всегда живут долго и счастливо, все приключения кончаются хорошо, а все ведьмы и драконы в конце всегда погибают.

Он ничего не ответил. Идя немного сзади, он смотрел на ее слегка загорелые плечи, выступающие из глубокого выреза летнего платья.

— О чем ты думаешь? — вдруг спросила она.

— О чем? О том, что… что делает мой шеф. Может быть, они уже что–то знают? У нас ведь нет никакой информации. А обычное следствие тоже может принести хорошие результаты…

Он тяжело вздохнул и замолчал. Он не любил и не умел лгать. Хорошо, что ему на этот раз удалось.

— У меня снова разболелась голова, — прошептала она. — Это все для меня слишком трудно…


Когда они вошли в холл, Рогальский остановился и остановил остальных.

Над дверью в ресторан кто–то прикрепил огромную афишу. Он подошли ближе:

«ОТКРЫТИЕ ЛЕТНЕГО СЕЗОНА!

БОЛЬШОЙ БАЛМАСКАРАД!!!

КОНКУРС КРАСОТЫ!!!

ТЫСЯЧА АТТРАКЦИОНОВ!!!

ДВА ПРЕКРАСНЫХ ОРКЕСТРА!!

Холодные и горячие закуски!!!

МАСКИ!!!

КОСТЮМЫ!!!

БАР — «У Пирата»!!!

БАР — «У Нептуна»!!!

Приглашения в регистратуре!!!»

— Ну как? Пойдем, правда? — Рогальский хлопнул в ладоши, обрадованный, как ребенок. — Всегда люблю всякие переодевания.

— В таком случае… — пан Врублевский взглянул на часы, — давайте переоденемся на ужин. Встретимся через четверть часа или лучше через двадцать минут, как?

— Согласны.

Они взяли ключи и направились по лестнице вверх. Потом разошлись по своим комнатам.

Но только двое из них занялись сразу своим гардеробом. Третий уселся на тахте и включил ночную лампу. Потом вынул бумажник. Из внутреннего отделения достал завернутый в бумагу снимок. Не разворачивая его, встал, подошел к ящику стола и открыл его. Там лежали всякие мелочи и среди них — карандаш.

Он уселся снова и развернул бумагу. Показалась фотография Малгожаты Маковской, такой, какой она была еще неделю назад. После минутного размышления он провел тонкую линию посередине ее лица. Потом старательно дорисовал на одной половине головы другую прическу, увеличил губы, подвел брови.

Потом замер, с недоверием глядя на фотографию. Сделал еще какой–то мелкий штрих, потом отодвинул снимок от себя и еще раз внимательно на него посмотрел.

Да, не было никаких сомнений. Малгожата Маковская и Малгожата Зенткувна — это был один и тот же человек.

Он встал, спрятал снимок в бумажник, но после короткого размышления вынул фото и сжег над умывальником. Больше оно было ему не нужно.

«Жаль» — сказал он сам себе. Но в этом не было сожаления, только простое утверждение. Малгожата Зенткувна очень нравилась ему.

Он снова посмотрел на часы. Малгожате придется подождать. Он посмотрел в зеркало. Она не сможет его узнать. Он был тогда в больших очках, воротник куртки был высоко поднят, да и прическа была другой. Но в таком случае что она делает в Здроях?

«Наверное, они спрятали ее здесь, потому что предполагали, что я буду ее искать. Рассчитывают на то, что им удастся меня найти, прежде чем я доберусь до нее. Они спрятали ее в Здроях».

Он усмехнулся. Изо всех мест в Польше милиция, чтобы спрятать девушку, выбрала именно то, куда он приехал сразу после этой стрельбы.

Но это не просто случайное совпадение. Та девушка через полтора часа придет на опушку леса на пляже.

Задумавшись, тихонько насвистывая, он начал переодеваться. «Империал» был фешенебельным отелем. Темный костюм, белоснежная рубашка, галстук вечером были обязательны.

Он с удовлетворением посмотрел на себя в зеркало. Он любил большой свет, тихо играющий оркестр, приглушенное освещение, прекрасных женщин в красивых нарядах и деньги — столько денег, чтобы не думать о завтрашнем дне и тратить их без оглядки, на то, что подскажет воображение…


Она стояла перед зеркалом и поправляла волосы.

— Прошу! — она даже не обернулась, услышав стук. Перед ней. в зеркале, дверь отражалась целиком.

Дверь открылась, и вошел Зентек, высокий, плечистый и очень молодой в этом темном костюме.

— Голова уже не болит?

— Уже нет.

— Пойдем ужинать. — Он уселся в кресле и закурил. — Завтра официальное открытие сезона: бал–маскарад на корабле. Мы, конечно, пойдем. Там будут оркестры, иллюминация и все люди, которые приехали в Здрои, по крайней мере, все те, среди которых мы должны найти нашего приятеля.

— Я никогда в жизни не была на балу. А уж на корабле и подавно. И никогда не думала, что попаду туда. Потом я, наверное, не смогу уснуть!

— Пока мы должны идти на ужин. Нужно быть среди людей.

— Мы и так постоянно среди людей. От этого у меня сегодня даже голова разболелась. Когда мы одни, она сразу проходит.

Она вздохнула. Зентек встал.

— Но мы еще больше должны бывать на людях, чем до сих пор, — сказал он и понимающе подмигнул ей. — Устала уже. Золушка?

— Ох, нет. Не буду Золушкой.

— И что же?

— Ничего. Я просто подумала, как было бы хорошо, если бы мы могли когда–нибудь приехать сюда и не искать никакого убийцу.

— Боюсь, если бы не поиски убийцы, мы не могли бы сюда приехать. По крайней мере, я. Месяц пребывания в таком отеле — это моя годовая зарплата… — Он развел руками. — В жизни ничего не бывает даром, Малгося.

— Когда я была маленькой, все внушали мне, что самые прекрасные вещи в жизни всегда даются даром, — она сказала это так тихо, что ему пришлось наклониться к ней, чтобы услышать.

От ее кожи исходили тонкий запах загара, который он не мог определить, но который напомнил ему годы детства, когда, лежа вместе с другими мальчишками над Вислой, он прикладывал нос к руке и вдыхал именно этот запах, запах опаленной солнцем кожи, песка, водорослей… Он выпрямился и кашлянул. И быстро сказал:

— Жаль, что тебе не объяснили тогда, что это за вещи.

— Объяснили. Я была прекрасно информирована: цветы, солнце, луна, любовь… и многое другое.

— Но за цветами, солнцем, луной и любовью совсем не обязательно ездить в Здрои. Они есть повсюду, даже в Камоцке.

— Я не уверена в этом. Я не смогла их там найти.

— Разве в Камоцке нет цветов?

— Есть. Наверное, есть.

— И солнце светит?

— Светит.

— И луна?

— Тоже.

Они замолчали. Она, чуть приоткрыв губы, ждала его последнего вопроса. В комнате был полумрак.

Зентек подошел к выключателю. Зажегся верхний свет.

— Пойдем вниз, — сказал он немного слишком громко и весело. — Надо немного осмотреться!

— Хорошо. Пойдем.

В зале ресторана только часть столиков была занята.

Малгожата остановилась в дверях.

— Я совсем не голодна…

— Это даже лучше. — Он легко взял ее под руку. — Присядем на минутку около бара.

— В Камоцке тоже есть бар… — Она усмехнулась, зная, что он поймет ее.

— Ты все еще не перестала думать о Камоцке?

— Ни на минуточку. А кроме бара там есть еще и кинотеатр.

Она высвободилась и пошла между столиками, одновременно рассматривая тех, кто сидел в зале.

Капитан шел вслед за ней и скорее чувствовал, нежели замечал, что головы всех мужчин поднимаются и поворачиваются ей вслед. Так было с первой минуты их появления здесь, но теперь, он сам не знал почему, это ему совсем не нравилось.

— Хорошо воспитанные девушки, — вполголоса сказал он ей, когда она подходила к бару, — не бросают вам таких провоцирующих взглядов.

— Как это?! — она удивленно остановилась, но сразу же продолжила свой путь. — Если я не буду смотреть по сторонам, то не смогу никого увидеть, не правда ли?

— В конце концов вечером это не имеет такого значения. Ни один из них не сидит в темных очках. Мне нужно, чтобы все к нам привыкли и чтобы нам удалось завязать как можно больше знакомств. Мы должны притягивать к себе людей, но они не должны об этом знать.

— Это слишком мудро для меня…

Малгожата замолчала. Они прошли в противоположный конец зала и уселись около бара, где еще никого не было.

— Что тебе взять, сестричка?

Малгожата склонилась над меню, лежащим под стеклянной поверхностью стойки, и свободно прочла:

— Манхэттен а ля Империал!

— Сию минуту… А для уважаемого пана?

— Чистая водка и капелька грейпфрута.

В эту самую минуту двери зала открылись, и внутрь вошли трое мужчин.

— Есть! — тихо сказал Рогальский и сразу направился в сторону бара. Двое остальных пошли за ним.

— Добрый вечер! — Рогальский низко поклонился, целуя руку Малгожаты. — А где наш приятель Завадский?

— Ему пришлось неожиданно выехать. — Лицо Зентека выглядело обеспокоенным. — Служебные дела. Какая–то телеграмма из больницы, где он работает.

— Ну, наверное, завтра–послезавтра вернется…

Оркестр начал играть. Врублевский опередил остальных и первый склонился перед Малгожатой.

Когда они отошли и вместе с другими парами начали танцевать, Каплинский повернулся к Зентеку.

— Ваша сестра, действительно, красавица. В первую минуту я даже подумал, что это какая–то кинозвезда.

— Вы знаете… Она еще так недавно была гадким утенком, что я сам не могу к этому привыкнуть. Впрочем, для меня она ни красива, ни уродлива, просто… но вы, наверное, понимаете…

Оркестр заиграл острый, быстрый ритм «ча–ча–ча», и капитан с беспокойством взглянул на паркет. Но для беспокойства не было никаких причин. Малгожата прекрасно справлялась с танцем, и, когда повернулась к нему, он увидел ее веселое лицо. Она, действительно, была хороша в эту минуту, так хороша, что он почувствовал острый укол в сердце, когда она, смеясь, подала руку своему партнеру.

Когда она вернулась к столику, запыхавшаяся, опирающаяся на руку Врублевского, этот укол повторился. Только на этот раз он был еще острее.

— Ну что? Пойдем отсюда? — спросил он, не понимая, зачем это говорит.

Малгожата ответила ему удивленным взглядом, но сразу же постаралась взять себя в руки.

— Да, если ты хочешь…

— Мы тоже, пожалуй, пойдем, не правда ли? — Рогальский украдкой зевнул. — Все–таки мы проехали сегодня порядочный кусок нашей страны, а если речь идет обо мне, то я с самого приезда не присел ни на минуту. Надо выспаться, а завтра утром на пляж!

— Завтра вечером будет бал… — сказал Врублевский. — Вы собираетесь туда?

— Непременно! — Зентек был в прекрасном настроении. — Нельзя же пропустить такое развлечение. Я приехал сюда, чтобы, как говорится, ввести малышку в свет…

— Ах, панна Малгожата не требует никакого проводника. Такая красота — это самый лучший входной билет в свет… — Каплинский поклонился. — Доброй ночи!

— Доброй ночи! Доброй ночи!

В холле, расставшись со всеми остальными, Малгожата остановилась.

— Ты… ты не мог бы немного прогуляться со мной сейчас? — робко спросила она. — Я хотела бы отдохнуть. Здесь везде так шумно. — Она показала глазами на дверь, ведущую в ресторан, откуда до них доносилась громкая музыка.

— Прекрасно. Но тебе не будет холодно в этом платье?

Она молча покачала головой.


Девушка посмотрела на часы. Было без двадцати минут одиннадцать. Она тихо закрыла дверь комнаты и вышла. Уже наступила ночь, но полная луна стояла над морем, и все вокруг было видно.

Она прошла через двор. Пес за домом поднялся, зазвенев цепью, гавкнул и снова улегся на свое место. Девушка вышла на шоссе, тихо закрыв за собой калитку, потом оглянулась. Из–за угла выехал автобус. Фары осветили ее стройную фигурку в облегающем белом платье. Она подняла руку. Автобус замедлил ход и остановился.

— В Здрои? — спросила она, поставив ногу на ступеньку.

— Здрои! — заспанная кондукторша кивнула головой. — Садитесь побыстрее.


Они медленно шли по аллее, ведущей к морю, той самой, по которой днем шел Хенрик Завадский, думая, что возвращается в отель. Оба молчали.

Аллея закончилась. Малгожата остановилась на вершине холма, с которого открывался вид на бескрайнее спокойное серебряное море, освещенное луной. На небе не было ни одного облачка. Теплый воздух поднимался от песка, пахло соснами, которые росли у них за спиной.

Зентек молча подошел и остановился рядом с девушкой.

— У меня дома есть старый будильник, — сказала она. — Сколько раз мне снилось что–то хорошее, и он всегда начинал звонить, и я просыпалась.

— Почему ты об этом вспомнила?

— Потому что я думаю о том, когда он зазвонит. Или сегодня, или завтра, а может, послезавтра…

Она замолчала. Зентек тоже ничего не сказал. Они неподвижно стояли на холме, затерявшиеся между огромными пространствами неба и моря, освещенные фальшивым лунным светом.

Она услышала, что стоящий за ней мужчина вздохнул.

— Луна, — сказал он изменившимся голосом, который должен был казаться веселым. — Одна из тех самых важных вещей, которая дается нам даром… Мы можем пользоваться ей без ограничений, не вводя государство в расходы…

— Да, конечно…

Она медленно наклонила голову и спрятала лицо в ладонях.

Зентек, который смотрел на луну, повернулся к ней и тихо спросил:

— Что с тобой?

— Ничего…

Малгожата подняла голову. Она не плакала. Глаза, которыми она посмотрела на него, были сухи и спокойны.

— Со мной ничего. А может быть, что–то есть? Наверное, это потому, что я очень счастлива и не могу этого понять…

— Ты счастлива? — спросил он не своим, неожиданно охрипшим голосом.

— Да. Потому что я влюблена.

И так просто сказав это, она подошла к нему и положила голову ему на грудь, обняв его руками. Он закрыл глаза. Какое–то время он пытался бороться с собой. Потом уткнулся лицом в ее темные, посеребренные луной волосы.

— Не существует никаких преступников, — она говорила так тихо, что голос ее был едва слышен за шелестом маленьких волн набегающих на песок. — Ничего такого нет и не будет… Я не верю в это. Все это было только для того, чтобы мы с тобой встретились, понимаешь?

Она подняла голову и рассмеялась, как ребенок.

— Ты можешь меня поцеловать? — спросила она.

Они возвращались лесной аллеей, шли молча, обнявшись, почти невидимые под кронами деревьев, за спиной у них светила луна, а впереди мигали огни Здроев.

«Значит, это правда… — думал Зентек. — Значит, это бывает так… Я, наверное, сошел с ума… но я не могу с этим справиться. Не представляю себе, как я смог бы жить без нее… Но она есть… Она есть…»

Внезапно тихий отзвук шагов прервал его мысли.

Он почувствовал, что Малгожата выпрямилась и выскользнула из–под его руки.

По аллее кто–то шел. Когда он приблизился, они увидели белое платье и услышали прерывистое дыхание.

«Женщина… — подумал он. — Молодая девушка…»

Шаги утихли.

— Куда она шла? — вполголоса спросила Малгожата.

— Она торопилась… — Зентек снова привлек ее к себе. — Как ты думаешь, куда девушки спешат в такое время?

— На свидание с молодым человеком? — тихо рассмеялась Малгожата. — Скажи: «Пусть она найдет то, что ищет».

— Зачем?

— Я задумала что–то. Ну скажи…

— Пусть найдет то, что ищет, — повторил он.

Она остановилась и приподнялась на цыпочки.

— Поцелуй меня еще раз… А потом еще раз, а потом тысячу раз!

Девушка, которая миновала их в темной аллее, оказалась на краю пляжа.

Она остановилась и огляделась.

Из темноты вынырнула какая–то фигура.

— Это вы?

— Да, я… — сказал он и подошел еще ближе.

— А знаете… — Девушка пошла ему навстречу. — Я уже вспомнила, откуда я вас знаю! Я видела вас в окне у той… А–а–ах…

Она замахала руками, пытаясь разорвать кольцо рук, стиснутых у нее на горле.

Глава двенадцатая

Раннее утреннее солнце уже взошло и около часа стояло на небосклоне. Но капитан Зентек спал в темноте за шторами, которые не пропускали света.

Телефон около кровати зазвонил. Не открывая глаз, Зентек потянулся за трубкой и в полусне приложил ее к уху.

— Да, — сказал он, сдерживая зевок. — Это я… — Он с минуту послушал, что ему говорят, потом глаза у него широко открылись и закрылись снова. — Хорошо! Через десять минут я буду там! Пришлите машину и поставьте ее недалеко от отеля. Я не хочу ехать на своей и не хочу, чтобы вас видели заезжающим за мной… Пока!

Он бросил трубку на рычаг, вскочил с постели, вбежал в ванную и пустил на голову струю холодной воды.

Через несколько минут он уже сбегал по ступенькам отеля. Выходя, он замедлил шаг и осмотрелся. За стойкой дремал дежурный. Капитан нажал на дверную ручку, она отворилась мягко и бесшумно.

Он вышел наружу. Было тепло. С моря дул легкий ветерок. Зентек быстро дошел до первого перекрестка, увидел стоящую за углом машину, узнал водителя в милицейском мундире, сел туда. Машина тронулась с места.

Через три минуты они были уже на краю пустого в это время пляжа. Он выскочил и, увязая в мягком песке, сбежал в направлении маленькой группы людей в милицейских мундирах, стоящей вокруг лежащего на земле неподвижного предмета.

Они молча поздоровались с Шиманским за руку. Капитан наклонился над лежащей.

— Задушена…

— Да. И речи не может быть, что она утонула. Впрочем, платье совершенно сухое. Ну и это… — Хорунжий показал на фиолетовые полосы на шее лежащей. — Следы его пальцев.

— Есть какие–нибудь отпечатки?

— Пока не обнаружили. Видимо, он был в резиновых перчатках. Это означает умышленное убийство…

Зентек потер ладонью лоб. Еще раз взглянул на убитую.

— По–моему, я видел ее здесь вчера поздним вечером. Тогда было уже около одиннадцати. Она очень торопилась. Я встретил ее на аллее. Было темно. Но, по–моему, это именно то платье… У нее были при себе какие–нибудь документы?

— Да. У нас даже есть для вас нечто неожиданное.

Шиманский подал капитану маленькую дамскую полотняную сумочку. Он молча вынул из нее паспорт и, открыв его, указал пальцем на место, где четким каллиграфическим почерком было написано слово: «Камоцк».

— Мария Клосек, — прочитал Зентек. — Родилась в Камоцке. Жила в Камоцке на улице…

Он быстро заглянул в сумочку. Там были разные мелочи: немного денег в кошельке, платок и несколько фотографий. Он взял одну из них и сравнил с искаженным лицом убитой.

Красивое, улыбающееся лицо… Он посмотрел на часы. Была половина пятого.

— Это, видимо, тоже его работа, — тихо сказал он. — Такие совпадения невозможны. Поэтому обо всей этой истории, кроме нас, никто не должен пока узнать.

Внезапно, вспомнив о чем–то, он спрятал фотографию в карман, быстро отдал хорунжему сумочку и побежал в сторону автомобиля, стоящего на краю леса.

— Позвоните мне, где она жила и с кем проводила время! — И он залез в машину. — В «Империал», — тихо сказал он. — Только, ради Бога, быстрее.


Человек открыл глаза и с минуту лежал неподвижно, глядя в потолок. Потом посмотрел на часы. Было пятнадцать минут пятого.

Он встал и в пижаме подошел к двери. Приложил к ней ухо и с минуту стоял, прислушиваясь. Но в отеле была абсолютная тишина. Он вернулся к окну, потянул за шнур шторы, и солнечный свет залил комнату.

Он постоял и посмотрел на море, виднеющееся вдали. Потом потянулся, подошел к чемодану, открыл его и вынул оттуда пару тонких резиновых перчаток, сунул их в карман пижамы, потом вынул из чемодана пружинный нож и сунул его в другой карман.

Он снова подошел к двери. В это время у людей самый крепкий сон, и даже самые загулявшиеся вернулись уже с дансингов и ночных прогулок на яхтах по морю…

На цыпочках он прошел мимо комнаты, где дремала дежурная горничная. Она спала на стуле, свесив голову на грудь, задевая подбородком верхнюю часть белого фартука.

Без малейшего шума он прошел вдоль стены коридора, останавливаясь и прислушиваясь. Комната Малгожаты Зенткувны была еще далеко…

Человек сунул руку в карман, открыл нож и сунул его лезвием в рукав пижамы.

Снова двинулся вперед. Остановился. Внизу стукнула входная дверь. Кто–то быстро бежал по лестнице, перескакивая через три ступени подряд…

Стоящий повернулся и на цыпочках, в несколько прыжков, преодолел расстояние до своей комнаты. Едва он успел закрыть за собой дверь, как бегущий по лестнице уже оказался в коридоре. Он быстро прошел расстояние, отделяющее его от комнаты Малгожаты, нажал на ручку двери и исчез за ней.

Человек в пижаме тихо закрыл дверь, подошел к чемодану и снова спрятал туда нож и перчатки. Потом снова лег в кровать. У него было много времени… Теперь не было никакого смысла что–либо предпринимать. Он натянул одеяло на голову. Как он устал!

Но взвинченные нервы не давали ему уснуть. Он сел на кровать и закурил. Потом встал, вошел в ванную и пустил горячую воду. Он знал, что сон уже не придет к нему. Только сегодня поздно ночью, когда доведет дело до конца, — он уснет.


Зентек тихо нажал на дверную ручку, вошел и остановился на пороге. Он почувствовал, что ноги подгибаются под ним. Девушка лежала навзничь, с головой, откинутой назад. Одна рука бессильно свисала с кровати.

Он подошел, наклонился над ней и, задержав дыхание, приложил ухо к ее груди.

Она открыла глаза и улыбнулась, горячо обняла его руками.

Он выпрямился, потом уселся рядом с ней на кровать и закрыл глаза.

Она положила теплую маленькую ладонь на его руку.

— Доброе утро, — тихо сказала она. — Ты пришел? Это хорошо…

Он погладил ее по голове, стараясь, чтобы она не почувствовала, как дрожат у него пальцы, потом встал.

— Ты знаешь эту особу? — спросил он. Полез в карман и вынул оттуда фотографию.

Малгожата уселась на кровати и протерла глаза. Взяла в руки фотографию и спросила, не глядя на нее:

— Который час?

— Еще рано, нет и пяти…

— Еще нет пяти! О Боже! — Она посмотрела на снимок, потом отодвинула его от себя и закрыла глаза. — Да. Это Марыся Клосек… Откуда это у тебя?

Зентек посмотрел на нее. Сердце у него уже не колотилось так учащенно. Жива. С ней ничего не случилось. Но убийца был в Здроях. А они знали о нем не больше, чем в первый день. А он?.. Мог ли он узнать ее? А может быть, это просто случайное совпадение?

— Это мне прислали из Варшавы, — спокойно сказал он. — Они там ведут следствие во всех направлениях. Полковник спрашивает хорошо ли ты ее знаешь.

— Знаю ли? Конечно, знаю. Мы ведь живем рядом. Даже её окно выходит прямо на мое… Ей восемнадцать или девятнадцать лет. Знаю, что у ее матери было много хлопот с ней в последнее время. Она много времени проводила с молодыми людьми, поздно возвращалась домой, пила водку. Ничего удивительного, ведь отец у нее умер уже лет десять назад. Такая же девушка, как и тысячи других. Даже не самая плохая. Если кто–то, действительно, ею займется, все будет хорошо…

— Да…

Зентек не сказал того, что хотел. Он тихо встал и на цыпочках подошел к двери. Она смотрела на него удивленными, испуганными, ничего не понимающими глазами.

Капитан положил ладонь на дверную ручку, послушал секунду. Потом внезапно открыл дверь.

Стоящий за ней человек отпрянул и сконфуженно улыбнулся.

— Добрый день! — вполголоса сказал он. — Такая прекрасная погода, что… что я подумал, может быть, кто–нибудь из вас захочет искупаться перед завтраком? Поскольку мне не хотелось никого будить, я решил пройти от комнаты к комнате и послушать, не встал ли уже кто–нибудь из вас.

— Мы уже не спим… Но сестра еще лежит. Я как раз сам пришел к ней с подобным предложением. И, по–моему, мне удалось ее уговорить. Если вы хотите нас подождать, мы будем в холле через полчаса.

— Прекрасно! — сказал Каплинский с энтузиазмом, быть может, немного излишним. — Я обязательно вас подожду! — И он быстро удалился.

Зентек открыл дверь и повернулся к Малгожате.

— Ты слышала?

— Да.

— Так пойдем?

— Хорошо. — Она зевнула, прикрыв рот рукой, и засмеялась. — Через полчаса внизу. Наверное, я успею, — она снова рассмеялась, потому что ей неожиданно пришло в голову, что не придется идти в кухню, открывать кран и набирать воду в ведро, а потом возвращаться в свою комнату, чтобы умыться. — Молоко не выкипит… — сказала она, когда он уже стоял в дверях.

— Что?

— Ничего… ничего! Что ты можешь знать о молоке! Возьми эту фотографию.

Он вернулся, взял фотографию Марии Клосек и сунул в карман.

— Буду ждать тебя в холле.

Он вышел из комнаты. Но вопреки сказанному не пошел вниз, а начал тихо прохаживаться по коридору. Отель все еще был погружен в тишину. Зентек посмотрел на часы. Пяти еще не было. А столько уже сегодня произошло.

После его ухода Малгожата упала на кровать и закрыла глаза.

Так она лежала несколько минут, борясь с остатком сна и с желанием спрятать голову под теплым одеялом.

— Раз… два… три…

Она вскочила с кровати и подошла к открытому окну. Море искрилось лучами солнца, отраженными на мягких волнах. Девушка глубоко вздохнула, опираясь ладонями о подоконник. Потом медленно повернулась и, чувствуя на плечах мягкие прикосновения теплого ветерка, пошла в ванную. По дороге она сняла пижаму и, не оглядываясь, бросила ее на ковер.

Когда через полчаса она открыла дверь комнаты, то была уже в белом платье, застегнутом сверху донизу на большие деревянные пуговицы.

Прогуливающийся по коридору Зентек молча покачал головой.

— Что с тобой? — спросила она недоумевающе.

— Ты выглядишь, как мечта бедного капитана милиции, которому приснилась кинозвезда!

— А ты, как мечта убогой кассирши из маленького городка, которой приснился настоящий мужчина!

И, совсем развеселившись, она начала сбегать по лестнице. Он пошел за ней. Но улыбка исчезла с его лица. Платье Малгожаты было того же цвета и похожего покроя, что и платье девушки, найденной сегодня утром на пляже.


Мяч был огромным, разноцветным и очень легким. Даже Рогальский, чье брюшко выдавала пляжная одежда, манипулировал им с удовольствием.

Малгожата, стоя лицом к морю, в какой–то момент отбила мяч вверх и крикнула:

— Я устала! Пойдемте в воду!

И они побежали за ней, поочередно бросаясь в бледно–зеленые гребни набегающих волн.

Они плыли вдоль берега, смеясь и брызгая друг на друга.

В определенный момент Зентек, который находился недалеко от девушки, улучив минуту, сказал ей, когда другие не могли бы его услышать:

— Слушай… Когда вернемся на берег, пройдемся вдоль пляжа. Смотри внимательно. Это очень важно. Он может быть сегодня здесь…

Она посерьезнела и сразу повернула к желтой линии песка.

Берега Малгожата достигла первая и вышла на песок. Стоя, она смотрела на плывущих мужчин. Рогальский, который был ближе всех, первым оказался около нее.

— Как вы прекрасно плаваете! — с восхищением сказал он. — Как дельфин!

— Пойдемте есть мороженое…

Малгожата взяла его за руку и издали кивнула головой Зентеку, который как раз встал и шел к берегу.

Втроем они пошли в сторону кафе, а остальные двинулись за ними, размахивая руками и вытираясь.

Малгожата с сожалением посмотрела на пустую серебристую вазочку и положила ложечку на блюдце. Она подумала, что с удовольствием съела бы еще одну порцию, но постыдится заказать и не будет этого делать.

— Вечером бал, — сказал Врублевский. — Я совершенно не знаю, где взять костюм. Ведь нужно будет как–то вырядиться.

— И у меня тоже ничего нет… — она невольно посмотрела на Зентека. — Нужно что–то сделать.

— Но откуда же взять костюмы? — Каплинский посмотрел по сторонам, как будто надеясь, что кто–то в этой разноцветной толпе за столиками кафе вдруг подойдет к ним, предлагая целый комплект разнообразных нарядов. Но, разумеется, никого подобного не нашел, поэтому снова вернулся взглядом к собственному столику.

— Если речь идет о каком–либо волшебном способе достать их, то я предлагаю свои услуги. — Рогальский выпрямился в своем кресле. — Панна Малгожата, вы видите эту ложечку в моей руке?

— Да–а–а… Вижу…

— Точно?

— Точно.

Все замолчали, глядя на эту маленькую ложечку, которую он держал в пухлой руке, поворачивая так, чтобы все могли на нее насмотреться.

Пухлая ладонь закрыла ложечку.

— И вы все уверены, что она у меня здесь?

— Ну, разумеется! — Малгожата была серьезна. — Я сама видела, что вы ее здесь спрятали, правда? — повернулась она к остальным.

— Это удивительно. — Рогальский медленно раскрыл руку, распрямляя пальцы со словами: «Абра — кадабра, хом!»

В ладони было пусто.

— Где же она?!

Он нагнулся через столик к Малгожате и с невинным видом вынул ложечку у нее из–за уха. — Прошу вас!

Все рассмеялись. Рогальский, вдохновленный успехом первого фокуса, произнес:

— Можно и не такое сделать, если нужно. Может быть, вы, Панове, имеете при себе какие–нибудь крупные деньги, например, пятисотки?

Хотя мужчины улыбались только из вежливости, Малгожата была захвачена этим, как ребенок. Она повернулась к Зентеку.

— Посмотри, может быть, у тебя есть?

Он полез в карман купального халата. Другие сделали то же самое. Рогальский забрал у каждого по банкноте и, держа их все в руке, сказал:

— Здесь две тысячи злотых, потому что и я добавил свою пятисотку… Как вы все видите, я никуда не могу их спрятать. Поэтому мы делаем из них комок… вот такой… и втираем его в руку… А теперь прошу внимания! В этой руке у меня ничего нет… А в этой должны быть четыре пятисотки, не так ли?

— Да, так…

Малгожата даже наклонилась, чтобы лучше видеть.

— Это совсем необязательно!

Он начал медленно вытягивать из кулака банкноты и расправлять их.

— Но ведь это двухсотзлотовки!

— Неужели?! Как ужасно!

И он выложил четыре двухсотзлотовых банкноты на стол и показал обе пустые ладони.

— Ничего не понимаю… — Малгожата широко открыла глаза. — Это ужасно!

— Превосходно! — Врублевский рассмеялся. — У пана инженера есть еще одна специальность. Но где наши деньги? — спросил он с комичным испугом.

— Нам придется их поискать. Хотя совершенно не представляю, где они могут быть? Ведь ни тут… — он показал им левую ладонь. — ни там их нет. Но нужно попытаться найти, иначе что вы обо мне подумаете? Только где же они могут быть?

Он осмотрелся и снова потянулся к уху Малгожаты.

— Я что–то здесь нашел, но, наверное, это не те деньги…

Он медленно расправил банкноты и триумфально положил на стол пятисотку, потом вторую, потом третью, четвертую. Прижал их своей пухлой ладонью, потом рассмеялся и поднял ее над головой вместе с другой рукой, сплетя их в триумфальном жесте победившего боксера.

Все смотрели на банкноты. Вдруг послышался звон упавшего стакана. Все головы повернулись в ту сторону.

— Прошу прощения, — тихо сказала Малгожата. — Я не заметила, как это получилось…

— Какая мелочь! — Каплинский кивнул официантке. — Будьте добры, подберите это стекло. Люди здесь ходят босиком и могут пораниться.

— Хорошо. — Официантка пошла за метелочкой. Малгожата опустила ладонь, которую поднесла ко рту.

— Очень… очень интересно, — сказала она, пытаясь усмехнуться. Ее полные испуга глаза вернулись к стопке банкнот. Лежащая наверху пятисотка когда–то была порвана. Ее склеили длинной полоской прозрачной ленты, которая была укреплена тремя короткими поперечными полосками.

Девушка закрыла глаза и оперлась о плетеный поручень кресла.

— Что с тобой? — Зентек наклонился к ней.

— Ничего. Не знаю, что со мной? Может быть, это от жары? Я плохо себя чувствую…

— Тогда пойдем. — Он кивнул проходящей официантке. — Получите с нас, пожалуйста.

Глава тринадцатая

Они сидели рядом на тахте в комнате Малгожаты.

— Ты абсолютно уверена, что банкнота та же самая? — спросил он, легко ударяя пальцами по банкноту, который держал перед ней.

Она утвердительно кивнула головой.

— Абсолютно. Коллеги всегда смеялись надо мной, что я так тщательно заклеиваю: одна полоска вдоль, и три поперек. — Она провела пальцами по банкноте. — Ты же знаешь, что у меня хорошая память. Я склеила его в банке, в воеводстве, перед самым отъездом и запаковала с остальными в мешок. Он был на самом верху одной из пятисотзлотовых пачек, и поэтому он, наверное, сразу его вынул. Но почему ты так волнуешься? Ты же хотел этого! Хотел, чтобы он сюда приехал, а теперь, когда у тебя есть доказательство, что он здесь, ты выглядишь так, как будто этого вовсе не хотел…

— Дело не в этом… — Он встал и начал ходить по комнате. Подошел к окну. День снова уже клонился к вечеру. — Скоро начнется бал. Он находится здесь. Я думаю о том, узнаешь ли ты его? Хорошо бы тебе увидеть их сегодня в масках.

Она подняла голову. Он не понял отчаяния в ее глазах и дрожи, которая появилась в голосе.

— Но ведь его здесь может не быть! Этот банкнот еще не доказательство. Ты не представляешь, как быстро путешествуют деньги. Он, может быть, никогда и не был в Здроях…

Зентек подошел к ней и остановился. С минуту он молча смотрел на ее расстроенное личико, потом, как бы приняв окончательное решение, сказал:

— Он находится в Здроях.

— Откуда ты знаешь?

Он поколебался еще мгновенье.

— Сегодня утром я показал тебе фотографию Марии Клосек. правда? Я сказал, что ее мне прислал из Варшавы полковник.

— Ну да.

— Это неправда.

— Неправда? Не понимаю…

— Марию Клосек нашли сегодня на рассвете на пляже. Милицейский патруль, который шел по аллее в сторону пляжа, заметил лежащее на краю леса тело…

— Почему ты не захотел мне об этом рассказать? — вскочила она с тахты. — Она мертва?..

— Да.

— Что с ней случилось?

Вопрос прозвучал так тихо, что капитан не расслышал его. Но он и так знал, что спросила Малгожата.

— Она была убита.

— Убита… — На этот раз это было совсем тихое, почти беззвучное движение губ.

— Нам уже не удастся этого избежать, — ласково сказал он. положив ладонь на ее руку. — Теперь все будет зависеть от тебя. Если тебе удастся узнать его сегодня, мы обезвредим его раз и навсегда.

Малгожата отпрянула. Рука капитана бессильно упала.

— Я боюсь…

— Если ты его опознаешь, тебе уже никогда не нужно будет бояться.

— Марыся Клосек… Марыся Клосек… Он ее убил?

— Дорогая, успокойся.

— Как он ее убил?!

— Не думай больше об этом. Это сейчас не имеет никакого значения…

Она подбежала к нему, схватила его за плечи и крикнула:

— Скажи, как он ее убил!!!

— Она была задушена, — вынужден был сказать он.

Руки девушки упали.

— Задушена.

Она тяжело упала на тахту. На ее закрытых глазах отражался свет уходящего дня, который медленно гас за окном.

— Да, задушена! — голос Зентека был твердым, в нем чувствовалась решительность. — Ты хотела знать всю правду, и ты теперь знаешь. Истерика тут не поможет. Мы должны сделать все, чтобы обезвредить его, прежде чем…

Внезапно его голос утратил свою решительность. Он замолчал на середине фразы.

— Ты с самого начала знал, что он приехал сюда, чтобы меня убить… — тихо сказала она, не обращая внимания на его слова. — Это был ваш истинный замысел, который вы от меня скрыли: привезти меня сюда и держать, как приманку. Ты водишь меня среди людей не для того, чтобы я его узнала, а чтобы он меня узнал. Потому что ты совсем не веришь в то, что я могу его узнать. И никогда в это не верил… Ты думаешь, что ты схватишь его, когда он попытается на меня напасть. Потому что я для тебя ничего не значу…

— Малгося…

— Не говори ничего! — Он услышал в ее голосе истеричную, высокую нотку и почувствовал свою внезапную беспомощность. Он судорожно искал слова, способные объяснить ей, что… Но она не слушала его, она была на грани взрыва. — Я тебе не верю! Понимаешь, не верю! Он убьет меня… — Она замолчала. На ее лице появился ужас, который она еще не осознавала. Но капитан понимал, что через минуту может произойти что–то страшное.

— Я не могу принудить тебя верить мне, — сказал он спокойно, так спокойно, как будто они говорили о чем–то весьма незначительном. — Так же, как не могу заставить тебя верить милиции. Послушай, Малгося, о наших личных делах мы поговорим попозже, хорошо? Тогда, когда ты успокоишься… Впрочем, я… я не могу говорить о них, если ты так обо мне думаешь. Мы говорим только о преступнике. Ты боишься. Но здесь не поможет ни плач, ни скрежет зубов. Могу тебе сказать только одно: ты не перестанешь бояться до тех пор, пока он находится на свободе. Я думаю, что после убийства Клосек и после того, как ты опознала склеенный тобой банкнот, мы сможем схватить его и без твоей помощи. Мы знаем, что он находится в Здроях, а это много значит. Количество приезжих, которых можно заподозрить, не настолько большое, чтобы нельзя было проверить алиби всех, проверить их имущественное состояние, выделить несколько действительно подозрительных и с помощью различных следственных методов убедиться, что один из них — убийца. Но это может продлиться довольно долго. Кроме того, мы не можем никого лишить свободы на основании немотивированного подозрения. Поэтому он по–прежнему пребывает на свободе и имеет определенную свободу действий. А пока он находится на свободе…

Телефон зазвонил. Двумя прыжками капитан оказался около него.

— Да? Слушаю… Понимаю. Я буду у вас через десять минут. Хорошо. Мы все обговорим… Хорошо. Пока!

Он положил трубку. Малгожата подбежала к нему.

— Кто это звонил? Не уходи никуда…

— Ничего не случилось… Это комендант местного отделения. Я связался с ним сразу, как только мы вернулись с пляжа. Я, видишь ли, придаю большое значение этому балу. Он не будет там остерегаться. Он ведь не знает, что нам нужно, чтобы ты увидела его в темных очках… или в маске, похожей на очки. У нас очень мало времени, а я хочу иметь как можно больше таких масочек и устроить все так, чтобы они были на лицах у как можно большего числа людей. Помни, что существует такая возможность… — Он замолчал, потом быстро договорил: — Не хочу сейчас от тебя ничего скрывать: существует возможность, что этот бандит — это кто–то из трех наших сегодняшних приятелей.

— Почему?

— Потому, что у него была пятисотка. А получить такой банкнот, например, как сдачу в магазине или в какой–нибудь кассе невозможно. Это самый большой банкнот, и как сдачу получить его невозможно.

— А он не мог получить его в сберкассе?

— Во–первых, они все приехали только вчера и можно предположить, что еще не снимали своих денег с книжки. Впрочем, это можно сразу проверить. Но, по–моему, я не ошибаюсь. Это состоятельные люди, у них свои автомобили, остановились они в первоклассном отеле. Трудно допустить, что им не хватило наличных через сорок часов. Кроме того, кто–то ведь должен был бы сдать в кассу этот банкнот, что тоже требует времени. Нет, я думаю, что его кто–то из них привез с собой.

— Но он мог получить его в том месте, где он живет.

— Да, хотя мало правдоподобно… Уверенности у нас нет. Впрочем, ни один прокурор не захочет составить обвинительное заключение на таком основании, как обладание банкнотом, о котором свидетель говорит, что собственноручно его склеил. Ведь существует возможность, что какой–то другой человек склеил его таким же способом, что и ты.

— Но я ведь помню, что…

— Да, помнишь. Но там, где в игру входит обвинение человека, такого рода доводы почти не принимаются во внимание, если нет других, более сильных доказательств. Больше того, даже если ты его узнаешь, это тоже не будет иметь решающего значения для суда. Человек может ошибаться, и хороший адвокат докажет, что ты была тогда в таком состоянии, что не могла его запомнить…

— Зачем же ты меня сюда привез в таком случае?

— Потому что если ты его узнаешь, это будет для нас основой. Зная, что это он, мы сможем получить все необходимые доказательства. Кроме того, возьмем его под постоянное наблюдение. Это помешает ему совершать следующие нападения и вынудит начать тратить деньги. Он ведь награбил довольно много. И он приведет нас к этим деньгам рано или поздно. Кроме того… — Он махнул рукой. — Ты же понимаешь, что, зная, кто этот преступник, мы легко с ним справимся. Но пока мы только знаем, почти наверняка, что он находится в Здроях.

— А… а он знает, что я здесь?

— По–моему, нет… — он заколебался, но она не обратила на это внимания. — Откуда он может это знать? Впрочем, я рассчитываю на то, что уже сегодня вечером мы все будем знать.

— А если он знает?! Не ходи никуда! Я не хочу оставаться одна…

— Но я должен… — Он нерешительно оглянулся. — Запрись на ключ и жди меня здесь. Не открывай дверь ни под каким предлогом. Потом, на балу, я не оставлю тебя одну ни на секунду.

— Но там будет темно… на корабле… Много людей, и он может…

— Мы постараемся окружить тебя такой опекой, чтобы у тебя волос не упал с головы. Впрочем, он, наверняка, не знает, кто такая Малгожата Зенткувна.

— Но…

Она хотела еще что–то добавить, но больше ничего не сказала. Спрятала лицо у него на груди. Зентек ласково обнял ее. Когда она подняла голову и, прижавшись к нему, посмотрела в сторону темнеющего окна за его спиной, он не мог увидеть выражение ее глаз. Он не знал, что они полны ужаса.

Зентек отпустил ее. Он подошел к двери и остановился, держась за ручку.

— Я постараюсь вернуться через четверть часа. Держись, малышка! И не открывай никому ни под каким предлогом!

Она наклонила голову. Потом подняла ее и попробовала улыбнуться, но, когда он закрыл за собой дверь, подбежала к ней, повернула ключ в замке и оперлась о нее, закрыв глаза и тяжело дыша.

Глава четырнадцатая

— Не знаю, как вы предполагаете, товарищ капитан, — сказал хорунжий Шиманский, — но, по–моему, этот бал надо обставить нашими людьми в костюмах и не спускать глаз с этих троих. Если панна Маковская узнает убийцу, она должна вытащить его на прогулку. Корабль будет стоять у причала, и, наверняка, люди будут туда–сюда ходить по трапу. Я был там год назад и все это видел. Когда они окажутся в укромном, заранее обговоренном месте, тогда она должна дать ему понять, что откуда–то его знает и что на самом деле не ваша сестра. Скажет это ему под большим секретом. Голову даю на отсечение, что он захочет сразу воспользоваться таким случаем, а тут мы выскочим из засады, и дело будет закончено. Вдобавок, пойманный на месте преступления, он не сможет долго отпираться. Чистая работа, и здесь есть только плюсы и никаких минусов.

— Да, это очень хороший план. Жаль только, что мы не сможем им воспользоваться, — сказал Зентек и, покачал головой.

— Почему?

— По двум причинам. Во–первых, милиция не может вести следствие, подставляя граждан под смертельный удар.

— А другая?

— Достаточно этой одной. Для меня будет достаточно, если панна Маковская узнает убийцу. Потом мы уже сами найдем доказательства. Он от нас не скроется, можете быть спокойным. У вас уже есть маски?

— Да. С этим было чертовски много хлопот, но с минуты на минуту все будет готово. Я устроил так, что как только приступят к танцам, будут внесены несколько коробок с этими масками и какие–нибудь девушки наденут их на всех присутствующих. Мы согласовали это с руководителем мероприятия.

— Это надежный человек?

— Да… — Он открыл ящик стола. — Вот такие это маски. — Подал ее капитану. — Я велел принести сюда четыре первых на всякий случай, может быть, вам удастся примерить их еще в отеле, и тогда панне Малгожате было бы легче. К тому же, тогда был бы не нужен этот балаган на корабле.

Зентек взял четыре простые черные маски, они завязывались сзади на тесемочки, и сунул их в карман.

— Ну я пошел. А что с этой Клосек? Ничего еще не узнали?

— Пока ничего, но люди уже на месте. Может, позвоню вам еще перед балом. Пока мы ищем место, где она остановилась, потому что не была зарегистрирована, это уже проверено.

— Я хотел бы знать, видели ли ее с кем–нибудь в городе. Но это, наверное, будет не так просто.

Хорунжий покачал головой.

— У меня очень мало людей. А тут еще этот бал. Может быть, я позвоню в повят, чтобы прислали еще несколько человек.

— Хорошо. Ну, до свидания на балу. А если что–нибудь у вас появится, звоните сразу. Я буду либо у себя, либо у панны Маковской.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

Зентек взбежал по лестнице и уже положил ладонь на дверную ручку, как вспомнил, что дверь заперта изнутри. Он тихо постучал.

Никакого ответа не последовало. Он постучал еще раз, потом нажал на ручку.

Дверь открылась.

Второй раз в этот день, проклиная свое легкомыслие, с замеревшим от страха сердцем, он переступил порог этой комнаты, осмотрелся. Пусто. Он подбежал к двери в ванную, и там никого не было.

Он вернулся в комнату, на столе лежал листок бумаги. Он взял его в руки. Там было несколько строчек, написанных мелким нервным почерком. Он посмотрел на подпись, потом быстро прочел написанное:

«Я боюсь. Не сердись на меня. Я больше не могла этого выдержать. Я трусиха, и ты, конечно, меня не простишь. Но я знаю, что ты меня не любишь. Ты держал меня здесь только как приманку, чтобы его поймать. Но я больше не могу.

Я не пойду на этот бал. Ты меня уже не увидишь. Не сердись… Я сама уже не понимаю, что пишу. Забудь обо мне, потому что я ничего не стою…

Малгожата».

Он подмял голову и задумался.

— Может быть, это и лучше… — тихо сказал он.

Потому что, хотя он и не хотел себе в этом признаться, смертельный страх за жизнь Малгожаты Маковской не отпускал его с той минуты, когда в лучах восходящего солнца он увидел на пляже то, что еще вчера было Марией Клосек, молодой, красивой девушкой, которая слишком торопилась жить и поэтому так рано покинула этот мир.


— Пожалуйста, Камоцк, семьдесят два злотых сорок грошей. Пересадка в Быдгоще.

Из низкого окошечка рука кассирши протянула билет.

— Во сколько поезд? — спросила Малгожата.

— Еще около часа.

— Благодарю вас.

Малгожата отошла от кассы и уселась на лавке. Никто из тех, кто видел ее хотя бы три часа назад, не узнал бы ее сейчас. В отеле «Империал» остались не только платья, туфли и белье. Она была причесана именно так, как когда–то вошла в кабинет полковника. Ни следа губной помады. Только кожа потемнела от загара и волосы, черные, блестящие, хорошо ухоженные, были как бы позаимствованы у другой женщины.

Мимо проходили люди. Носильщик пронес два огромных чемодана. Какая–то женщина с ребенком на руках сказала что–то нервным голосом, обращаясь к человеку, который сидел рядом с ней. Малгожата не обращала на все это никакого внимания. Она сидела сгорбившись, согнув ноги в коленях, как ученица прусской гимназии.


Он подошел к телефону и набрал номер.

— Это я. Слушайте… Маковская ушла. Может быть, уже уехала. Она оставила письмо. Вы должны проверить, где она. Нет… не могу уйти. Самое важное теперь найти, где они находятся… Сейчас я пойду проверю. Что? Она ушла самое позднее пятнадцать минут назад. Да. Сразу позвоните мне.

В дверь постучали.

— Прошу, — крикнул Зентек, не выпуская из рук трубки.

Человек на другом конце провода явно не понял, о чем идет речь, потому что сразу сказал:

— Ну, конечно, товарищ капитан. Я уже послал человека на вокзал. Она ведь не на машине, правда?

— Наверное, нет…

— У меня есть для вас кое–что. Мария Клосек перед смертью находилась в обществе трех человек, живущих в вашем отеле: с Каплинским, Врублевским и Рогальским.

— Да… — Зентек невольно усмехнулся, хотя ему совершенно не хотелось этого делать. Эти три человека как раз вошли в комнату. — Ну, до свидания. Возвращайся скорей. Целую тебя.

— Что? Целую? — переспросил хорунжий Шиманский.

Только услышав звук положенной на рычаг трубки, он с пониманием кивнул головой.

Зентек встал.

— Мы, собственно, пришли к панне Малгожате, чтобы посоветоваться, потому что напрокат нам удалось взять только костюмы монахов, — сказал Рогальский. — Все одинаковые. На всякий случай мы взяли один и для вас. Но я вижу, что панны Малгожаты нет…

— Благодарю вас. Я как раз был очень занят. Сестра вышла на минуту. — Он развел руками и улыбнулся. — Последние приготовления, как вы понимаете. Но и я подумал о вас…

Он вынул из кармана маски. Телефон снова зазвонил. Он подошел и снял трубку.

— Да?

— Панна Маковская находится на вокзале. Купила билет до Камоцка. Через полчаса поезд.

— Да, сестренка, я очень рад… Приезжай как можно быстрее.

— Куда я должен приехать?

— Скажи мне, где ты будешь? — Зентек, стоя у аппарата, сделал приглашающий жест, указывая мужчинам на кресла. Они как раз надевали маски.

— Я заеду за вами на нашей «варшаве». Встану недалеко от отеля на том перекрестке. Хорошо?

— Хорошо. Целую.

— И я вас целую, — рассмеялся Шиманский.

Зентек положил трубку и встал. Они сидели напротив него все трое, и лица их были скрыты под черными масками, так напоминающими формой очки мотоциклистов.

— Как жаль, что здесь нет моей сестры, — сказал он. — Думаю она очень хотела бы вас увидеть. — Внезапно он рассмеялся и развел руками. — К сожалению, я должен выйти на несколько минут. Через час, панове, встретимся на балу, не правда ли?

Он взглянул на них еще раз.

— Эти маски вам очень к лицу. Вы выглядите, как группа преступников из криминального фильма. А кстати, как все–таки меняет человека какой–то наряд…

— Правда? — сказал Каплинский и снял маску. Другие последовали его примеру.


Малгожата сидела совершенно неподвижно. Но вдруг услышала знакомый голос. Она вздрогнула. Посмотрела в сторону. Рядом стояли милиционер в форме и…


— Знаете что? — сказал Хенрик Завадский милиционеру, который его сопровождал. — На те деньги, которые в течение последних лет государство потратило на мое содержание и железнодорожные билеты, наверное, можно было бы построить целую школу.

Милиционер пожал плечами.

— Сейчас вам снова влепят несколько лет, так и еще на что–нибудь набежит, — сказал он с мрачным юмором. — Так держись!

— На этот раз мне много не дадут. Эти отмычки… Я ведь ничего не пробовал ими открывать.

— А фальшивые документы, пан Павликовский?

— Это правда. Но других документов у меня не было. Я как раз собирался выправить себе настоящие документы, когда ваши коллеги прервали мой отпуск. Может быть, у вас есть сигаретка?

Милиционер вынул пачку и дал ему.

— Прошу вас. — Он недовольно покрутил головой. — Такой интеллигентный, красивый мужчина, как вы, пан Павликовский… Вчера я все смотрел на вас в отделении. Зачем вам все это? Неужели вы не заработали бы на жизнь честным трудом?

— Привычка, капрал. — Павликовский глубоко затянулся. — Но, может, вы и правы. Я сам стал над этим задумываться.

— Это вы только так говорите. Каждый из вас так говорит, когда попадется.

— Нет. Вам бы я не стал врать. Вы не судья, не прокурор. Отвезете меня и все. Я начал задумываться, не изменить ли мне образ жизни, когда сюда приехала одна девушка… с братом…


Малгожата вздрогнула и отвернулась. Они стояли недалеко, но он не сможет ее узнать, если она не будет смотреть на него.

— Когда я с ней познакомился, со мной что–то произошло. Вы можете мне верить или не верить. Это такая девушка, о которой я думал всю свою жизнь, что может быть, такая где–то есть, но человеку никогда не удается с ней встретиться. Красивая, как картинка, и сразу чувствуется, что это порядочная девушка. По–настоящему порядочная девушка. Сразу видно, что такая не изменит, не бросит человека даже в самой трудной ситуации. Такая девушка… Ради такой девушки мужчина может прыгнуть в огонь. Да что там в огонь, может даже начать работать честно. Если бы она меня полюбила, то… — он махнут рукой. — Но что об этом говорить, если я возвращаюсь в тюрьму. Во всяком случае, мужчина, которого она полюбит, может быть спокоен и днем, и ночью. Такая никогда не подведет…

Когда он закончил, женщина, сидящая на лавке неподалеку, встала и тихо вышла. Он не заметил, что она плакала.

— Мне хотелось бы встретить ее еще когда–нибудь… — мечтательно закончил он.

Он бросил окурок на пол и раздавил его подошвой.

— Насколько я знаю уголовный кодекс, то через два–три года сможете встретиться, — флегматично сказал милиционер.

Объявили о приходе поезда в направлении Быдгоща.

— Ну что, пойдем? — спросил Павликовский.

— Да, пожалуй. Только без всяких штучек. — Милиционер легонько постукал по кобуре пистолета. — Я не надел на вас наручники, потому что думаю, что у вас достаточно ума в голове, чтобы не рисковать.

— Я спортом не занимаюсь. — Павликовский пожал плечами. — Пошли.

И они отошли в сторону перрона.

В эту самую минуту женщина, которую Павликовский не узнал и о которой говорил с таким жаром, вышла с вокзала на улицу. Она быстро вытерла слезы и почти бегом кинулась в направлении отеля «Империал».

Глава пятнадцатая

Все разошлись по своим комнатам. Зентек подождал минуту, потом сбежал вниз и, кинув ключ на стойку регистрации, вышел, быстро направляясь в сторону перекрестка, где ждала его милицейская «варшава».

Он сам не знал, хочет ли он вернуть Малгожату назад. Во всяком случае, он хотел увидеть ее садящуюся в поезд. И уж, наверное, хотел, чтобы в том же самом купе ехал кто–то из людей Шиманского. Потом нужно будет немедленно позвонить полковнику. Они не могут лишить ее опеки, пока тот человек находится на свободе. Он знал, что после убийства Марии Клосек полковник не будет протестовать. В конце концов, они должны действовать сами, если Малгожата не хочет больше оставаться в Здроях. Они не имели права ее задерживать. С другой стороны, он должен был привезти ее обратно и дать ей возможность увидеть этих трех мужчин. Иначе весь этот маскарад был лишен смысла. Он решил, что еще перед балом пошлет телефонограмму в центр с поручением собрать все имеющиеся данные, касающиеся Рогальского, Врублевского и Каплинского.

Машина ждала. Он вскочил в нее.

— На вокзал!

Из окон «Империала» три человека наблюдали за его отъездом каждый из своей комнаты. Все трое были заняты в этот момент одеванием длинных белых монашеских костюмов с капюшонами, похожими на капюшоны ку–клукс–клановцев. Они были совершенно закрытыми, только для глаз были сделаны овальные отверстия.

Рогальский заметил Зентека, выходившего на улицу, повернулся к зеркалу, натянул капюшон, потом полез в чемодан, вынул оттуда пистолет и, подняв монашескую одежду, сунул его за пояс брюк.

Каплинский стоял у окна, закусив губы. Только увидев выходящего Зентека, он быстро повернулся, полез в чемодан и вынул оттуда пистолет. Движение, которым он сунул его за пояс, было очень похоже на то, какое сделал Рогальский.

Врублевский, уже одетый в капюшон, стоял у окна в своей комнате и смотрел на улицу. Увидев выходившего Зентека, он вынул из чемодана пистолет и сунул его за пояс.

Телефон на стойке зазвонил. Служащая подняла трубку.

— Пан Зентек? Комната 101, но его сейчас там нет, он как раз вышел. Пожалуйста, не за что. — И она положила трубку.

Дверь одной из комнат отворилась, и оттуда вышел человек в капюшоне. Он быстро прошел отрезок коридора, отделяющий его от номера 101‑го, остановился и оглянулся. В прорезях были видны только глаза. В руках человека блеснул ключ. Дверь открылась тихо и закрылась в ту самую минуту, когда запыхавшаяся Малгожата Маковская вошла в дверь отеля.

В комнате Зентека была темнота, которая нарушалась только светом уличного фонаря. Человек в капюшоне, двигаясь очень быстро, подошел к шкафу. Засветился маленький электрический фонарик. В кармане пиджака Зентека были ключи от машины, платок, спички…

В свете фонаря был виден круглый жетон сотрудника Народной милиции.

В эту самую минуту зазвонил телефон.

Фонарь погас. Человек поколебался, потом поднял трубку.

— Да? — сказал он приглушенным голосом.

— Я вернулась. — В голосе Малгожаты все еще чувствовались слезы. — Прости меня… Я… пойду на этот бал…

Слушая, человек посмотрел в окно. Перед отелем, в ряду других автомобилей, стояла машина Зентека.

— Я сейчас в машине, — сказал он. — Я буду ждать тебя в ней.

— Хорошо. Я иду. Только сначала мне надо причесаться. Я выгляжу, как Бог знает кто… Что мне надеть на себя?

— Иди в том виде, в каком есть. Мы должны торопиться.

— Хорошо. Почему у тебя такой голос?

— Я уже одет в маскарадный костюм с капюшоном. Быстрей, Малгося. — Он положил трубку, потом подошел к шкафу, вынул из кармана ключи, вышел из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.


— Десять минут назад пошла в сторону отеля, — доложил сотрудник милиции в штатском. — Они стояли в дверях зала ожидания.

— Как это? И вы не пошли за ней?

— У меня не было такого приказа. Я должен был подождать вас.

— В отель… — тихо сказал Зентек, вскакивая в ожидающую его машину. — Быстро! Ради Бога, быстрей!

Они оба увидели Малгожату, залезающую в машину и усаживающуюся около человека в капюшоне. И оба, как по команде, направились к дверям.

В коридоре они встретились. Посмотрели друг на друга через прорези для глаз, а потом сняли капюшоны.

— Панна Малгожата уже уехала с братом, — сказал один. — Я видел, как они отъехали.

— Я не знал, что она была в отеле. — сказал другой. — Вы уже едете на бал?

— Разумеется.

— Возьмем мою машину.

Они быстро сбежали вниз и подошли к автомобилю в то время, когда какая–то машина резко затормозила около них с визгом колес. Из нее выскочил Зентек, он успел сделать только шаг по направлению ко входу в отель, когда один из монахов схватил его за руку.

— Как это? Это не вы поехали с вашей сестрой?

— А где она?

— Отъехала в вашей машине с монахом в капюшоне!

Малгожата, не обращая внимания на направление, в котором они ехали, даже не заметила, когда машина выехала из города и, увеличив скорость, углубилась в лес.

— Ничего не говори… — сказала она, опираясь на его плечо. — Я сама все знаю. Как я могла это сделать? Извини меня… Я так перед тобой виновата… Как хорошо, что ты снова со мной… Ты еще любишь меня после всего этого? — и, не ожидая ответа, добавила так тихо, что он едва услышал ее голос из–за шума двигателя: — Потому что я тебя люблю больше всего на свете. Не думай, что я перестала бояться. Я боюсь. Но мне уже все равно… Ты его сегодня схватишь, правда?

Она посмотрела на него. Медленно, не отводя глаз от дороги он повернулся к ней и быстрым движением снял с головы капюшон.

— Я боюсь, что это будет не так просто, — сказал он.


— В какую сторону они поехали?! — Зентек потряс его, как будто плечистый пан Каплинский весил столько же, сколько ребенок.

— Туда… Садитесь, капитан! Я поручник Каплинский из Главной Комендатуры и приставлен для охраны панны Маковской.

— Быстро! — Зентек наклонился к ведущему машину Каплинскому. — Включите сирену! Здорово вы ее охраняли! Быстрей!

Сирена громко завыла. Они мчались освещенной улицей. Машины. едущие навстречу, торопливо съезжали с дороги. Машина миновала последние освещенные точки окон и углубилась в лес. Перед ними была пустая дорога…

— Что… что происходит? — вдруг спросил человек на заднем сидении машины.

— Тихо! — Каплинский, не поворачиваясь, сделал рукой знак и снова схватился за руль. — Милиция. Мы преследуем убийцу.

— Что ж, я хотел иметь маскарад с переодеваниями, вот и попал на него, — с покорностью сказал Рогальский и закрыл глаза, потому что машина как раз объезжала на безумной скорости крестьянскую телегу, которая без огней тащилась по краю дороги.

Они проехали один поворот, потом второй. Сто двадцать километров. Снова поворот. Машина угрожающе накренилась и выехала на прямой отрезок дороги, освещенный светом фар.


— Мне чертовски жаль, — сказал Врублевский, не отводя глаз от дороги, — что я должен вас убить. Вы мне нравитесь. Жаль, что я не сделал этого тогда. Незнакомые люди — это всего лишь незнакомые люди. Вы очень хороши собой. Вы должны жить. Но, к сожалению, у меня нет другого выхода. К тому же у меня впечатлительная натура. Прошу поверить мне, что одно дело — убивать людей издали из автомата и совсем другое — собственноручно на близком расстоянии… В этом есть какая–то интимность, которой следует избегать, потому что потом это отягощает воспоминания…

— Перестаньте, пожалуйста, — тихо сказала Малгожата.

Рядом с ней была ручка двери. Она могла открыть ее. Может быть, успела бы выскочить…

— При такой скорости прыжок из автомобиля — это верная смерть, — сказал он поясняющим тоном. — Только терпеть, возможно, придется дольше. Сломанный позвоночник и так далее…

— Перестаньте!!! — Она закрыла лицо руками, но сразу же опустила их. Она боялась не видеть его.

— Прошу прощения. Видимо, я был не слишком любезен. Но в конце концов это не имеет значения. Никто не знает, где вы находитесь. А я через несколько минут буду уже на балу. Сейчас мы свернем на боковую дорогу в лес. Машину я припаркую в темноте у причала. Завтра или послезавтра вас найдут. Машину найдут, разумеется, раньше…


— Быстрей! — Зентек прикусил губы. — Неужели вы не можете ехать быстрей?! — Он наклонился, и ему показалось, что где–то в отдалении он видит маленькие красные огни над задними колесами едущего перед ними автомобиля. Но это ему только показалось.

Внезапно в двигателе послышались перебои. В эту минуту из–за угла вынырнул автомобиль, направляющийся к Здроям.

— Заблокируй дорогу! — закричал Зентек.

Двигатель по–прежнему работал с перебоями. В последнюю минуту Каплинский повернул руль и нажал на тормоз. Машина встала поперек дороги. Подъезжающий автомобиль резко затормозил. Они побежали в его сторону и, когда он остановился, быстро отворили дверки с обеих сторон.

— Вылезайте! Милиция! Нам нужна ваша машина! — Каплинский замолчал от неожиданности, потому что в машине за рулем сидел араб, а рядом с ним негр с кольцом в носу, а на заднем сидении — гурии в шароварах. Только через секунду он вспомнил о маскараде.

— Что такое? — спросил человек за рулем, не двигаясь с места. — По какому праву?..

Зентек открыл рот, но в эту самую минуту Рогальский наклонился и через открытое окно просунул в машину пистолет.

— А ну быстро отсюда! Сию минуту!

На этот раз испуганные пассажиры молча выскочили на шоссе.

— Вы не видели недавно какую–либо машину? — крикнул Зентек, садясь за руль.

— Да, — сказала одна из женщин. — Минуту назад! Он ехал с погашенными огнями.

Остальные слова заглушил звук двигателя. Каплинский повернулся назад.

— Что это за пистолет? — резко спросил он. но этот вопрос не потребовал ответа, потому что пан Рогальский как раз приложил его к сигарете, которую держал во рту и нажал на спуск. Оттуда вырвалось маленькое пламя. Это была зажигалка.


— К сожалению, наши банковские машины забирают не так уж много денег. — Врублевский снова готовился к повороту. — И поэтому мне, видимо, придется еще не раз повторять эту неприятную операцию.

Малгожата, оцепеневшая от страха, слушая его слова, вдруг вздрогнула. В какие–то доли секунды она снова пережила то нападение, увидела лица старого Станислава и водителя, смотрящие невидящими глазами из–за разбитого стекла… И еще нападение перед этим… Зентек сомневался в ней… Если бы она его слушала, жила бы и дальше, а этот холодный, страшный человек был бы схвачен… Он убьет ее и уедет, чтобы убивать дальше…

Она собралась и молча прыгнула влево. Упала на руль и повернула его вправо.

— Сумасшедшая! — крикнул он и хотел ударить ее, но не успел, потому что машина встала на дыбы, перевернулась и, как ракета, метнулась в сторону окружающих шоссе деревьев.

Потом раздался страшный, душераздирающий крик, удар и тишина.

— Там! — закричал Каплинский.

Машина затормозила так неожиданно, что сидящий на заднем сидении Рогальский пролетел между сидящими и повис на сиденьях.

Зентек выскочил из машины и побежал к автомобилю. Слыша за собой крики, он несся вперед, добежал до машины и остановился…

Врублевский лежал лицом на руле, а на его подвернутой под голову руке расплывалось кровавое пятно…

Малгожата, скорчившись, сжимала обе его руки в своих ладонях. Глаза у нее были закрыты. И она была так же неподвижна, как и Врублевский.

Зентек протянул руку, чтобы коснуться тела девушки, но отдернул ее. Рядом с ним Рогальский перекрестился.

— Зачем она туда вернулась? — в отчаянье сказал капитан, не отдавая себе отчета в том, что говорит вслух. — Зачем она вернулась?..

И внезапно закрытые глаза Малгожаты Маковской открылись.

— Потому что я глупая девушка из Камоцка… — тихо сказала она. Она пошевелилась и села. — Я никогда в жизни не поеду больше ни в одной машине… — Она потрясла головой. — До третьего раза… Она посмотрела на него. — А может быть, я уже на небесах?

— Нет, это я на небесах, — сказал Зентек, наклоняясь к ней.


Прошу актеров повторить убийство

Я слышал, что иногда преступники в театре бывают так глубоко потрясены, что под воздействием игры признаются в своих злодеяньях. Убийство, хоть и немо, говорит своим языком.

Я попрошу актеров повторить убийство…

В. Шекспир. Гамлет

Глава первая

Было прохладное весеннее утро, одно из тех, когда погода постоянно меняется: то посылает дождь, то короткое прояснение.

Выглянув через левое окошко такси, Анна увидела голубое чистое небо, посмотрев же направо, прямо над сквером, мимо которого они проезжали, низкую и быстро проплывающую черную тучу.

Анна откинулась на сиденье, невольно прикоснулась к капюшону своего непромокаемого плаща и смущенно улыбнулась. Этот молодой, так странно выглядевший человек таскался за ней почти три часа, и это доставило ей удовольствие, хотя теперь, когда она уже потеряла его из виду, Анна не призналась бы в этом даже сама себе. Улыбка исчезла с ее лица так же быстро, как и появилась.

— Идиотка… — шепотом сказала она себе, стараясь говорить так тихо, чтобы водитель не мог ее услышать. — Это будет нелегкий день.

Она закрыла глаза и мысленно добавила: «Да. Наверное, так и будет. Это может быть самый трудный день в моей жизни…»

Машина резко повернула, она открыла глаза. Перед ней было невысокое, потрескавшееся здание вокзала. Анна посмотрела на часы. Без десяти минут десять. Можно было особенно не спешить. Поезд из Закопане придет только минут через двадцать.

Она расплатилась с таксистом, быстро взбежала по ступеням, ведущим в здание вокзала, и осмотрелась вокруг. Около касс стояли небольшие очереди за билетами. Она прошла через зал наискосок и подошла к одному из автоматов, продающих перронные билеты. Роясь в сумочке в поисках нужной монетки, она взглянула в зеркальце, вмонтированное в стенку автомата. В нем показалось усталое лицо без улыбки, сжатые губы и полные беспокойства глаза. Она машинально поправила выбившиеся из–под капюшона пряди светлых волос и выпрямилась, нетерпеливо стукнув пальцами по корпусу автомата. И только тогда заметила, что в другой руке все еще держит монетку.

Она быстро сунула ее в отверстие, прочитала инструкцию и нажала на кнопку. Автомат щелкнул, и в маленьком пластмассовом корытце появился билет. Анна еще с минуту смотрела на него, не отдавая себе отчета в том, что больше уже ничего не произойдет. Потом быстро протянула руку, взяла билет и направилась к выходу на перрон. Было уже две минуты одиннадцатого.

— Поезд из Закопане еще не пришел, правда? — спросила она контролера с явным беспокойством. Если утром она невнимательно посмотрела на расписание и Марыся уже успела приехать, это было бы роковым стечением обстоятельств.

— Нет, — контролер тщательно прокомпостировал перронный билет и посмотрел на ее. — Но сейчас, наверное, подойдет. Объявления еще не было.

Она облегченно вздохнула. В эту самую минуту вокзальный репродуктор известил резким женским голосом:

— Пассажирский поезд из Закопане прибывает на четвертый путь! Повторяю: пассажирский поезд…

Анна ускорила шаги, выходя из зала. Но поезда еще не было, и она остановилась, запыхавшись, у ближайшего фонаря. Дыхание постепенно успокаивалось. Она снова мимолетно подумала об этом молодом человеке, но мысль эта появилась и исчезла в какую–то долю секунды, потому что вдали, среди сети проводов и семафоров, появился низкий зеленый электровоз, а за ним — цепочка вагонов. Поезд был так далеко, что его шум сюда не доносился, потом он приблизился. Анна расстегнула плащ и сняла с головы капюшон.

В эту минуту светило солнце, и от луж на перроне поднимались маленькие облачка пара. Поезд был уже близко.

Электровоз медленно подтянул цепочку вагонов до конца перрона и остановился.

Анна миновала оба почтовых вагона и остановилась перед спальным, из которого как раз вышел кондуктор и протянул руку, чтобы помочь сойти какой–то старушке. За старушкой была видна группа пассажиров, столпившихся в проходе. Они начали спускаться вниз и поочередно оказывались на перроне. Семь. Восемь. Все.

Она подошла ближе к двери вагона, чтобы не дать себя унести человеческой толпе, которая уже двигалась по перрону. Потом быстро обернулась. Возможно, в конце поезда есть еще один спальный вагон.

Кто–то легко коснулся ее плеча. Она быстро повернулась и во второй раз сегодня облегченно вздохнула.

Перед ней стояла молодая девушка, одетая в дорожный костюм и расстегнутый непромокаемый плащ. В одной руке она держала маленький чемодан, в другой сумочку. Она наклонилась вперед и, не выпуская из рук багажа, слегка коснулась губами щеки встречающей.

— Привет, Аня! Я боялась, что ты не получила телеграмму и не придешь. Хорошо, что ты здесь.

Когда они стояли вот так напротив друг друга, с первого взгляда можно было понять, что их соединяет близкое родство. Они были почти одинаково сложены, и обе были одинаковые: светлые волосы, светлая кожа, светлые глаза.

— Привет, малышка! Ты не поехала в спальном? — Анна постаралась придать своим словам вид ничего не значащего любопытства и с удовольствием убедилась, что это ей удалось.

— Я решила ехать в последний момент, и мест уже не было. Пойдем…

Девушка, уже не улыбаясь, потянула ее в сторону выхода. Они медленно двинулись среди густой, обремененной багажом толпы, которая обтекала их с двух сторон. Какое–то время они молчали.

«Почему она ничего не говорит?.. — подумала Анна, не глядя на сестру. — Потому что собирается сделать или уже сделала самую большую глупость в своей глупой жизни».

Она старалась побороть охватившую ее злость, но не выдержала и, искоса взглянув на сестру, твердо сказала:

— Вечером я получила твою телеграмму. Я знаю, что ты не любишь различного рода корреспонденции. Ты просила, чтобы я пришла встретить тебя на вокзал. Я пришла. Что случилось?

Девушка пожала плечами.

— Марыся… — сказала Анна тихо и удивилась, что сестра услышала ее среди шума толпы.

— Да?

— Я спрашиваю: что случилось?

— Ты же знаешь, что случилось.

— Знаю и не знаю. Знаю, что могло случиться. Что может случиться. Не хочешь же ты сказать, что бросаешь Романа из–за этого… сопляка?

Мария остановилась, поставила чемодан и начала искать в сумочке билет. Анна нетерпеливо смотрела на ее красивые пальцы, перебирающие десятки предметов внутри сумочки. Она подумала, что еще никогда не была так зла на свою сестру, как сейчас.

— Можешь это назвать и так, — сказала Мария, продолжая поиски. — Бросить мужа из–за красивого мальчишки. Тебе, вероятно, это так и представляется. У меня нет к тебе никаких претензий. Это я его люблю, а не ты. Вот он! — она вынула билет и подала Анне, которая машинально взяла его. Потом она подняла чемодан, и они пошли дальше. Носильщик, обвешанный вещами, неожиданно разделил их, крича: «Прошу прощения! Прошу прощения!» Потом они снова шли рядом в толпе к выходу.

— В конце концов для тебя это просто слова… те или иные, а для меня это самая важная вещь в жизни, — сказала Мария.

Анна подала контролеру оба билета, и они оказались перед вокзалом. Она схватила сестру за локоть. Они стояли теперь в стороне, у решетки, и толпа двигалась в некотором отдалении от них.

— Это неправда! Он не может быть для тебя самым важным. Подумай о Романе!

— Я думала. И думаю, но это ничего не меняет. Впрочем, я сказала Роману о Хенрике…

— Ты сказала ему?!

— Да, ведь это он мне велел уехать куда–нибудь на недельку и все обдумать. Ты же знаешь, какой он спокойный. Я поехала в Закопане. Но мне не понадобилась неделя, чтобы все решить. Я вернулась. Дала тебе телеграмму, потому что хочу, чтобы ты была при этом. Это для меня не так просто. Роман был всегда так добр ко мне.

— Да, он был всегда добр к тебе! — сказала Анна, не в силах сдержать неожиданную ненависть к девушке, которую воспитала и любила не только как сестру, но и как дочь. — Это правда, он был слишком добр к тебе! Слишком добр! Слишком!!!

Она повернулась и быстро пошла к стоянке такси. Младшая сестра побежала за ней, догнала и преградила ей путь.

— Не оставляй меня одну! — со страхом сказала она. — Он ведь поймет…

— Наверное! — Анна хотела обойти ее, но не пошевелилась. Не могла. Не могла оставить ее одну. Мария, как будто поняла это, сказала быстро и умоляюще:

— Он добрый. Ты увидишь, как он спокойно это воспримет. Он сам говорил мне, что на двадцать лет старше меня и что… Он не раз так говорил. Пойдем со мной, он любит тебя.

Анна опустила голову, потом снова подняла ее. В ее глазах не было ни желания, ни беспокойства, только отчаяние.

— Ты испортишь жизнь и себе, и ему, — тихо сказала она. — Почему такие прекрасные, талантливые, трудолюбивые мужчины, как Роман, берут всегда в жены таких идиоток, которые думают только о новых нарядах и новых любовниках?

— У меня не было любовника. Я не хотела быть такой, какой ты говоришь, и поэтому сказала ему… Я хотела быть честной по отношению к нему…

Они медленно пошли к стоянке такси.

Такси, уносящие прибывших пассажиров, уже разъехались, и появились новые, пустые машины.

— Хотела быть честной! Ты могла сделать так, чтобы он никогда не узнал об этом. Это нечестно: доставлять страдание человеку, чтобы облегчить себе жизнь.

— Значит, честнее было бы его обманывать?

Анна ничего не ответила. Они уже стояли около машины. Он нервно рванула дверку, которая сразу поддалась, и села в машину Мария сунула ей свой чемодан, который старшая сестра, снова совершенно машинально, поставила себе на колени. Когда дверки закрылись и машина тронулась с места, Мария наклонилась вперед и обратилась к водителю:

— Дубовая, двенадцать.

— Дубовая? — Он на секунду повернулся к ней. — А где это?

— На Окенце. Маленькая улица, застроенная виллами. Последний дом перед лесом. Поезжайте. Потом я вам покажу.

И она откинулась на сиденье.

— Но зачем ты хочешь меня в это втянуть? — спросила старшая сестра. Она машинально барабанила пальцами по краю чемодана.

— А кого? — искренне ответила Мария. — Ведь у меня на свете есть только ты. Ты воспитала меня, Аня, и…

— И ты хочешь, чтобы Роман поблагодарил меня за то, как я хорошо тебя воспитала?! — она помолчала. — Я не должна ехать туда с тобой, — неуверенно добавила она. Она знала, что поедет, что должна поехать. Что бы ни случилось в жизни ее сестры, она всегда возьмет на себя столько ответственности, сколько сможет.

— Ты должна! — Марыся взяла ее за руку. Анна хотела выдернуть руку, но не выдернула. — Ты объяснишь ему. Он тебе верит…

— Тебе тоже верил…

Обе молчали. Машина медленно ехала в длинной колонне автомобилей и остановилась перед красным огнем светофора.

— Посмотри, — тихо сказала Мария, показывая на маленькую овальную табличку, прикрепленную на боковой стенке между сидениями:

«Частное такси — 2224».

Анна подняла голову. С минуту она смотрела в пространство, ничего не понимая. Потом услышала голос сестры.

— Такси номер 2224… совсем как у меня… Даже странно… Мне было двадцать два года, когда я вышла за него, а теперь мне двадцать четыре…

Анна посмотрела на нее внезапно повлажневшими глазами.

— Марыся, Марыся, Марыся… — сказала она и опустила голову. Мария заметила две слезинки, которые упали на поверхность чемодана и сразу же превратились в блестящие мокрые пятнышки.

— Не плачь, ну, не плачь, — сказала она приглушенным голосом.

— Неужели ты в самом деле должна это сделать? Если он дал тебе время на размышление, подумай еще. Потом будет уже поздно.

И она снова замолчала, не закончив фразу. Потому что знала, что уже слишком поздно. Ничего уже нельзя было изменить. Роман…

Она не хотела думать о Романе. Повернула голову к Марии, которая твердо сказала:

— Должна… Ты можешь мне верить или нет. но я в самом деле люблю Хенрика. И знаю, что Роман сам бы не захотел, чтобы я осталась с ним, любя кого–то другого. Впрочем, он позволил мне сделать выбор. И я выбрала. — Она замолчала, а потом добавила с неожиданным отчаянием: — Я не могу поступить иначе… не могу…

Водитель с любопытством посмотрел в зеркальце, в котором были видны два молодых женских лица. Он увидел, что младшая из женщин, закрыв лицо ладонями, положила голову на плечо старшей и прижалась к ней.

Глава вторая

Вилла была небольшая, двухэтажная, расположенная среди ухоженного молодого сада, явно заложенного в тот момент, когда было окончено строительство дома. От улицы ее отделяла сетка и растущая вдоль нее живая изгородь, которая частично загораживала открывающийся вид. Асфальтированная дорога, ведущая сюда из города и тянущаяся между виллами, стоящими в окружении молодых садов, в этом месте заканчивалась и переходила в обычную грунтовую, которая проходила через не застроенные ещё поля и, миновав небольшой, чудом сохранившийся тут лесок, а скорее березовую рощицу, соединялась с далеким шоссе. По нему мчались маленькие, с этого расстояния, грузовики и легковые автомобили.

На улице было очень тихо. Городской шум доносился сюда в виде постоянного, никогда не кончающегося гула, но он был таким монотонным, что уже через минуту ухо переставало его воспринимать и он становился частью этой тишины. Соседствующий с виллой дом, стоящий на краю улочки, был отделен от нее не застроенным еще участком и находился в каких–нибудь ста метрах. Нигде вокруг не было ни одной живой души.

Со стороны города подъехало такси, остановилось, и через минуту оттуда вышли две женщины. Они подошли к калитке. Тяжелая темная туча закрыла солнце, и улочка в одно мгновенье приобрела какой–то мрачный вид.

Мария нажала на ручку двери. Нажала еще раз и полезла в сумочку, поставив чемодан на тротуаре. Она вынула связку ключей и вставила один из них в замок. Открыла калитку и вошла первая, забыв о чемодане.

Анна наклонилась, взяла чемодан и пошла за ней, закрывая ногой калитку. Она посмотрела на окна виллы, они были закрытыми. Ей не удалось заметить там ни малейшего движения. Она вздрогнула.

Идущая перед ней Мария машинально задевала связкой ключей кусты роз, растущие по обеим сторонам дорожки. Первые капли дождя, большие и редкие, упали на землю.

Они поднялись по широким плоским ступеням и остановились на крыльце виллы. Анна снова вздрогнула и посмотрела на крепкую входную дверь, сделанную из гладко обработанного дуба и снабженную табличкой, гласящей: «МАРИЯ И РОМАН РУДЗИНСКИЕ»

«С сегодняшнего дня одно из этих имен перестанет тут фигурировать», — подумала она. В стеклянную крышу над их головами внезапно забарабанил ливень. Прогремел гром.

Мария после короткого, почти незаметного колебания нажала на кнопку звонка, который тихо зазвенел в глубине дома. Они стояли в ожидании.

За ними, в глубине улочки, такси, заслоненное пеленой дождя, развернулось и отъехало.

Мария еще раз нажала на кнопку звонка. Они снова подождали.

— Может быть, он вышел? — сказала Анна. — Ведь в это время он всегда в мастерской.

Мария пожала плечами.

— Я ему тоже послала телеграмму, что приезжаю. Он не ушел бы, не поговорив со мной. — Внезапно она дернулась и схватила сестру за руку. — Слушай, а если он там, но не хочет мне открывать? — спросила она испуганно. — Может быть, он не хочет меня впустить? Что я буду делать?

— Поедешь ко мне, — быстро сказала Анна и обернулась. От такси не осталось и следа. Дождь лил по–прежнему. До самого горизонта небо было покрыто низкими тяжелыми тучами.

— Хорошо! Поедем! — Мария повернулась и хотела взять чемодан. Но рука ее медленно остановилась. — Но у меня же есть ключи, — тихо сказала она. — Не знаю, что это со мной. Наверное, я сошла с ума…

Она быстро сунула ключ в замок, и дверь бесшумно открылась. Мария остановилась на пороге, вглядываясь вглубь пустой прихожей.

— Я не пойду, — тихо сказала она. — Он там и не хочет со мной говорить.

Анна легко отодвинула ее и вошла первая. Не поворачиваясь, она слушала, что Мария идет за ней, и закрыла за собой дверь. Теперь они стояли в полумраке, очень похожие друг на друга, неподвижные, прислушивающиеся.

Анна набрала в грудь воздуха.

— Ромек! — громко сказала она, пожалуй, немного слишком громко. Тишина. — Его плащ висит, — вполголоса сказала она, показывая на вешалку. — В таком случае, он здесь? Он взял бы его с собой, ведь с самого утра сегодня плохая погода. Ромек!..

Мария подошла к полуоткрытой двери в одну из двух передних комнат.

— Ромек! — Она заглянула туда и сразу убрала голову. — Нет. Его нет. Наверное, он ушел в куртке.

Она быстро подошла к другой двери.

— Здесь его тоже нет.

Анна стояла посредине прихожей, наблюдая за ее передвижениями.

Мария подошла к третьей двери, расположенной по другую сторону прихожей.

Она задержалась на секунду, держа ладонь на ручке двери, потом нажала ее и заглянула внутрь. Открыла дверь шире и остановилась на пороге.

— Добрый день, Роман, — тихо сказала она прерывающимся голосом. — Почему ты не отвечаешь? Мы звоним, кричим и… Ромек!

В ее голосе было что–то такое, что Анна вздрогнула, потом быстро подошла к двери и остановилась около нее.

Это была большая светлая столовая, в которой стоял сервант, стол и стулья, которым было около пятидесяти лет. Анна не обратила ни малейшего внимания на странную меблировку. Она бывала здесь часто и знала, что все это принадлежало родителям Романа Рудзинского. Он не избавился от этой тяжелой и слишком громоздкой мебели, скорее всего, сохранив ее в память об умерших, хотя Марыся очень протестовала.

Роман Рудзинский сидел у окна, положив голову на руки. Он выглядел так, как будто уснул минуту назад. Лица его не было видно.

Взгляд Анны скользнул на пол, где валялась разбитая чашка. За спиной она слышала прерывистое дыхание сестры. Чувствуя, как ее собственное сердце неровно бьется в груди, она подошла к сидящему.

— Ромек, это я, — тихо сказала она. — Я приехала с ней. чтобы…

Он ничего не ответил и не пошевелился. Анна мягко положила руку на его плечо.

Она подумала, что сидящий хочет стряхнуть ее ладонь со своего плеча. Но это было не так.

Хватило этого легкого прикосновения, чтобы тело Романа Рудзинского тяжело упало со стула на пол.

Анна отшатнулась, судорожно вдохнув воздух.

За собой, как будто на огромном расстоянии, она услышала высокий, пронзительный, почти нечеловеческий крик Марии:

— Рома–а–ан! Рома–а–аан! Рома–а–аан!!!

Она медленно обернулась.

— Если это ты его убила, — тихо сказала она, с удивительным спокойствием, которого не могла себе объяснить, — имей, по крайней мере, столько достоинства, чтобы держать себя прилично.

Крик девушки оборвался на середине.

— Я?.. Я не убивала его, — прошептала Мария и посмотрела на нее испуганными глазами. — Как я могла его убить?

— Но умер он из–за тебя, правда? — сказала она, встав на колени около неподвижного тела и прикоснувшись ладонью к его лбу. Он был холодным, таким холодным, что у нее мелькнула мысль, как мертвое тело может быть настолько холоднее всего того, что его окружает…

— Нет, не из–за меня. Нет. — Голос Марии стал гораздо громче.

А потом она закричала высоким, прерывающимся голосом. — Не–ет!!! Не–е–ет!!! Не–е–еет!

— Перестань, — сказала Анна, поднимаясь с колен. — Лучше подумай о том, что ты скажешь милиции. Я должна пойти к телефону и позвонить туда.

— Милиции?.. Но ведь он… Он не…

Анна прошла мимо нее и направилась к двери. Когда она оказалась в прихожей, Мария побежала за ней.

— Не оставляй меня там. Не оставляй меня…

— Не бойся. Не оставлю тебя, — усталым голосом сказала Анна и подняла телефонную трубку.

Глава третья

Капитан Зентек сидел в своем микроскопическом кабинетике и бессмысленно смотрел на небольшую стопку листов, минуту назад принесенных машинисткой. Он знал на память содержание этого протокола. Трое молодых людей вышли в полдень из дома, немного пошатались, потом зашли выпить по рюмочке. Одной рюмочкой дело, естественно, не закончилось, они продолжали пить и в конце концов в десять часов вечера решили поехать в Беляны. В автобусе они отказались платить за билеты. Начался скандал с кондуктором, потом драка, кондуктор оказался в больнице, а трое молодых людей за решеткой. Дело закрыто. Они получат то, что им положено, и, выйдя из тюрьмы, может быть, в дальнейшем не станут так легко ввязываться в такие скандалы. Все они признались сразу же, жалели о происшедшем, сказали, что ничего не помнят, что во всем виновата водка. На остальных листах были записаны показания пассажиров, избитого кондуктора, характеристики с места работы, заключение для прокурора…

Зентек, вздохнув, взял ручку и поставил свою подпись на последнем листке. Все это было очень просто, не требовало ни малейших усилий и не давало никакого удовлетворения. Правда, может быть,

И хорошо, что в стране совершается так мало умышленных убийств. Скорее неумышленные. Водка, неожиданные, ненужные драки между совершенно незнакомыми людьми, пьяная гордость… Но Зентек с семнадцати лет мечтал, что будет офицером милиции, который… Теперь ему было уже тридцать лет, и он с чувством легкого сожаления, в котором не хотел признаться даже себе, с каждым днем все больше убеждался в том, что в работе офицера, ведущего расследование, было гораздо меньше того, о чем рассказывали криминальные повести, и гораздо больше тяжелой, обычной, рутинной работы, не требующей никаких взлетов и озарений, а скорее просто честности, тщательного выполнения ежедневных заданий и умения работать в коллективе. Впрочем, ему нравилась эта работа. И если ему приходилось встретиться лицом к лицу с какой–либо криминальной загадкой, он чувствовал себя гораздо более счастливым, нежели при выполнении остальных служебных обязанностей. Только настоящие криминальные загадки встречались исключительно редко.

Он еще раз просмотрел подписанные листы, чтобы проверить, все ли там в порядке. Потом скрепил бумаги скрепкой и вложил в бумажник папку с очередным номером. Затем осмотрелся и потянулся за следующей стопкой листов. В этот момент зазвонил телефон.

Зентек быстро поднял трубку. За окном снова начался дождь, хотя несколько минут назад еще светило солнце. Но в кабинете было душно, и капитан много дал бы, чтобы оказаться в эту минуту на улице, в поле, в лесу, где угодно. До отпуска было еще четыре, нет, пять недель.

— Это вы, Зентек? — сказал знакомый голос в трубке.

— Да, шеф.

— Немедленно придите ко мне. Звонят из Окенца, там произошла какая–то непонятная история. То есть история понятная, но они не очень хотят сами ей заниматься. Известный человек, знаете ли…

— Убийство?

— Нет. Самоубийство. Но я хочу, чтобы туда кто–то подъехал.

— Да, шеф. Еду.

Через пятнадцать минут он был уже на месте. А через час, стоя у окна спиной к большому кусту сирени с распустившимися цветами, молча смотрел, как два человека, одетых в белую одежду, склонились над носилками, подняли их, а вместе с ними неподвижное тело, накрытое простыней.

Зентек перевел взгляд с носилок на человека, который, не обращая ни малейшего внимания на происходящее в его присутствии, собирал в этот момент со стола в пробирку разлившийся напиток. Носилки слегка ударились о фрамугу двери, лежащее на них тело заколыхалось. Один из несущих тихо выругался. Потом дверь тихо закрылась, явно с помощью кого–то, кто стоял в прихожей.

— Когда вы сможете мне сказать, пан доктор, все, что мне хотелось бы знать?

Стоящий закрыл пробирку и всунул ее в кожаную сумку, предварительно обернув носовым платком.

— Прежде всего, вы хотите знать, капитан, сам он покинул этот свет или кто–нибудь помог ему в этом, не правда ли? — усмехнулся он. — Возможно и то и другое, но… — и он заколебался.

— Но что? — Зентек отошел от окна и остановился напротив него. — Что–то вам не нравится?

— Не знаю, — доктор пожал плечами. — В моей профессии нельзя поддаваться впечатлениям и внушениям, а только фактам. — Он легонько постучал пальцами по кожаной сумке, а потом посмотрел на стол. — К счастью, это не мое дело, а ваше. На мой взгляд, что–то здесь не складывается, но, как я уже сказал, мне не хотелось бы делать никаких предположений… Я поеду сейчас вместе с носилками, и там сделают вскрытие. Нужно будет провести анализ этого, — и он снова легонько постучал по сумке, — и сравнить с тем, что находится у него в желудке. Думаю, что сразу можно предположить, что мы там найдем. Это значит — девяносто девять процентов за то, что это цианистый калий. Все классические проявления: запах, синие губы. — Он покачал головой. — Через два–три часа попробую более точно вам рассказать обо всем.

— А что вам не понравилось, доктор? — повторил Зентек.

— Вот это…

Вытянутый, пожелтевший от никотина палец показывал на стол.

— Сахарница?

— Да.

Зентек усмехнулся.

— Я сразу об этом подумал. Вы, как обычно, интересуетесь следствием?

— Как обычно. Меня интересует, что могло произойти в комнате, где найден объект вскрытия. Впрочем, всегда важно знать, кого ты режешь и при каких обстоятельствах был найден труп. Это никогда не повредит.

— Когда примерно он умер?

— Во всяком случае, наверняка, сегодня утром. Не раньше. Думаю, что мне удастся точнее определить время смерти. А откуда у него мог взяться цианистый калий?

Зентек пожал плечами.

— Представьте себе, доктор, что у него дома была целая банка этого препарата. Причем совершенно легально. Это известный химик. Профессор. Я звонил к нему на работу. Там сказали, что он держал большое количество этого препарата дома. Он был ему постоянно для чего–то нужен. У него тут в подвале лаборатория.

За окном раздался звук клаксона. Врач потянулся за шляпой, лежащей до сих пор на одном из стульев.

— Это меня. Я поехал. Как с вами связаться, капитан?

— Я буду либо тут, — Зентек заглянул в записную книжку, — телефон 61027, либо в комендатуре. Телефон вы знаете, правда?

— Само собой. До свидания.

Зентек проводил его до дверей, закрыл за ним, вернулся и остановился посередине комнаты. Взгляд его скользнул по висящим на стене двум старинным немецким натюрмортам. Огромный омар, лежащий на золотистом блюде, свисающий на темном фоне заяц и корзина, полная светло–красных яблок, на несколько минут отвлекли его внимание. Потом он взглянул на стол.

Это был большой, тяжелый и темный стол. Он бы предназначен для того, чтобы стоять в столовой дома гораздо более обширного, чем эта маленькая, светлая вилла. Поверхность его была матовой и гладкой. На одном конце стола лежала маленькая соломенная циновка, а на ней стояло блюдце. На блюдце была ложечка. Рядом, в нескольких сантиметрах от блюдца, стояла открытая серебряная сахарница.

Вдоль всей поверхности стола тянулся мокрый след, который обрывался на краю. Именно под этим местом на полу лежала разбитая чашка.

Зентек обошел стол и остановился за стулом, на котором сидел Роман Рудзинский в ту минуту, когда настигла смерть. Да. Чашка могла выпасть у него из руки и покатиться по столу, остатки напитка вылились, а чашка разбилась, упав со стола на пол.

Зентек наклонился и внимательно посмотрел на поверхность сахарницы. В одном месте явно кто–то погрузил туда ложечку и зачерпнул немного сахара.

Это было все. Капитан выпрямился и направился к двери.

Милиционер, сидящий на стуле в прихожей, сорвался с места.

— Где сейчас находятся эти две пани?

— Там, гражданин капитан, — сказал он и показал рукой на дверь, расположенную напротив.

Зентек кивнул головой, направился к ведущей вниз лестнице и начал медленно опускаться по ступеням. Это была винтовая лестница. Через минуту он оказался перед маленькой дверью, теперь полуоткрытой и ведущей в широкий подвал, вернее, в слегка углубленную в землю комнату. Он вошел туда, не принимая никаких мер предосторожности, так как отпечатки пальцев были здесь уже сняты, и осмотрелся. Он был уже здесь полчаса назад, но тогда еще не испытывал этого возбуждения, которое охватило его после разговора с доктором.

Он подошел к длинному лабораторному столу и, вытянув руку, отворил дверки маленького шкафчика, стоящего в углу. На белом фоне на ней был нарисован череп в цилиндре, с сигаретой, зажатой в зубах, от которой исходили кольца дыма, нарисованные красным мелом. Здесь Роман Рудзинский держал яды, и шкафчик обычно был заперт на ключ. Но все ключи висели в углу комнаты, так что практически в любое время шкафчик можно было открыть. А поскольку в доме не было маленьких детей, а посторонние не имели, по всей вероятности, доступа в лабораторию, этот ключ не имел никакого значения. Яд мог взять отсюда сам Рудзинский. Впрочем, его мог взять оттуда любой, кто знал о его существовании.

Зентек закрыл глаза. Хотя у него еще не было никаких доказательств, кроме очень туманного предположения, он уже знал, что видит только поверхностное. Это была видимость… А какой была правда? Кто еще был актером, участвующим в этом драме?

В комнате наверху ждали разговора с ним две женщины: жена умершего и ее сестра. Они могли знать все, могли и ничего не знать…

Он потряс головой и распрямился. В комнате над ним кто–то медленно прошел с одного места на другое. Звук шагов был похож на удары маленьким молоточком. Дамские туфельки на шпильках.

— У меня здесь телеграмма, — вполголоса сказал он и полез в карман, где лежала сложенная бумага. — Наверное, надо будет начать с этого. Впрочем, посмотрим.

Он взглянул еще раз на череп в цилиндре и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Глава четвертая

Мария неподвижно сидела на тахте. Она уже не плакала. В доме слышались шаги, какие–то люди открывали и закрывали двери, разговаривали приглушенными голосами, передвигали вещи. В голове она чувствовала совершенную пустоту. Ей казалось, что с той минуты, когда она вместе с Анной перешагнула порог этого дома, прошли столетия.

Она выпустила из рук мокрый от слез платочек и посмотрела на часы. Подходило к двенадцати. Неполных два часа…

Анна стояла у окна и, отодвинув занавеску, смотрела на сад, заливаемый в эту минуту потоками дождя. Низкие тучи висели над городом, видневшимся на туманном горизонте. Она думала о дне, очень отдаленном от нынешнего. Так же шел дождь, и в доме была такая же атмосфера: чужие, тихо ступающие люди, охватившее всех ощущение трагедии, которая недавно произошла и заполнила собой все помещения. Это был день смерти матери. С этого дня они остались одни. Марыся, еще маленькая, и она, девятнадцатилетняя девушка, взявшая на себя огромную ответственность, хотя прекрасно понимала, что это превышает ее силы. Потом были трудные годы, настолько трудные, что она сама не знала, как удалось им пережить их относительно спокойно. А потом Марыся окончила школу, пошла учиться дальше, и в нее влюбился профессор. В день их свадьбы Анна была самым счастливым человеком на свете. «Интересно, — подумала она вдруг, — что тогда тоже шел дождь».

Когда в дверь постучали, они обе вздрогнули. Мария быстро подняла голову. Анна повернулась от окна и замерла, держа руку на занавеске.

— Прошу, — тихо сказала ее младшая сестра и машинально поправила волосы.

Мужчина, который вошел и бесшумно закрыл за собой дверь, скорей был похож на молодого ученого, чем на милиционера. В его чертах не было самоуверенности, которая в глазах Анны была неотьемлемой принадлежностью представителя власти. Он приятно улыбнулся и сказал вполголоса:

— Добрый день. Моя фамилия Зентек. я капитан милиции, прислан сюда из Главной комендатуры. Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такой грустной ситуации, но… — он развел руками. — Я постараюсь отнять у вас как можно меньше времени. Кто из вас был женой умершего профессора Рудзинского?

— Умершего… — повторила Мария. — Умершего… — повторила она еще раз, как будто значение этого слова никак не могло дойти до нее. — Это я.

— А вы сестра этой пани, не правда ли? — Он коротко взглянул на Анну и одновременно чуть–чуть наклонил голову, как будто хотел извиниться за то, что вмешивается не в свое дело.

— Да, — Анна подтвердила это легким кивком головы и улыбнулась ему. — Может быть, вы хотите поговорить с моей сестрой наедине? Если нет, я предпочла бы остаться с ней.

— Речь идет только о некоторых мелких формальностях, необходимых для подписания окончательного протокола следствия. — Зентек извиняюще улыбнулся, как будто предупреждая то, о чем собирался сказать. — И если вы не имеете ничего против этого, я бы хотел поговорить с каждой из вас отдельно.

— Разумеется. — Анна направилась к двери. — Я буду ждать, пока ты меня не позовешь, — спокойно сказала она. — Я буду рядом, — она показала рукой на стену. Потом взялась за ручку двери и улыбнулась сестре. Поколебалась еще минуту, как будто хотела что–то сказать. Но не сказала ни слова и вышла. Марыся не заметила ее улыбки и минутного колебания. Она смотрела на Зентека.

— Пожалуйста, садитесь. — Неопределенным жестом она показала на стоящие у стены стулья.

— Благодарю вас.

Но тем не менее он не принял этого приглашения, а подошел к окну и не торопясь выглянул.

— Это ваша собственная вилла, не так ли?

Она молча кивнула головой.

— По–видимому, совсем новая?

— Строительство закончено в прошлом году.

Он вернулся, взял стул и перенес его от стены, поставив так, чтобы сидеть прямо напротив хозяйки дома.

— Прошу простить, что я буду говорить о таких болезненных вещах, но, к сожалению, я должен это сделать. Поэтому я хотел бы попросить вас как можно подробнее ответить…

Он повысил голос и посмотрел на нее. Она не пошевелилась Зентек посмотрел на ее бледное красивое лицо и подумал, что она должна очаровательно выглядеть в обычной обстановке. Да, но сейчас обстановка была необычная. Он кашлянул и слегка наклонился к ней.

— У вас было только два комплекта ключей от дома, правда?

Вопрос явно был неожиданным, потому что Мария Рудзинская вздрогнула, и на секунду ему показалось, что в глазах ее мелькнул испуг. А может быть, это ему только показалось, потому что она сразу же ответила:

— Да, только два.

— И вы уверены, что никогда не существовало никаких других ключей? Хотя бы от автоматического замка? У нас часто продают замки с тремя ключами, а потом один из них лежит где–нибудь в каком–нибудь ящике. Прошу вас вспомнить, не было ли у вас чего–либо в этом роде?

— Нет, — решительно потрясла она головой. — Были только два комплекта: один на кожаной тесемочке, другой — на металлическом кольце. — И, предупреждая его вопрос, добавила: — Мой муж так разделил их специально, потому что я очень рассеянна и несколько раз случалось так, что я забирала с собой оба комплекта в сумочке.

— Понимаю. А ваша прислуга, например, не могла иметь своего комплекта, чтобы иметь возможность, приходя утром, не будить никого из домашних? Ведь обычно так бывает, не правда ли?

— Нет, потому что она жила здесь, с нами. Впрочем, это были специальные замки. На нашей улице были несколько случаев краж, и поэтому муж недавно привез из–за границы специальный замок и ключи. Он хотел иметь уверенность, что никто чужой не сможет попасть в дом. А прислуга жила здесь, пока я ее не уволила.

— А когда вы ее уволили?

— Две недели назад и не успела еще обзавестись новой. Мой муж очень не любил чужих людей, и ему было очень тяжело привыкать. Но вы спрашивали не об этом. — Она смущенно улыбнулась.

— Ничего, это не имеет значения. Я спрашивал о ключах потому, что дом был заперт изнутри. Даже все окна были тщательно заперты. Ключи профессора мы нашли в боковом кармане его пиджака. а ваши ключи были с вами в Закопане. и с их помощью вы попали в дом. не правда ли?

— Да.

— Из этого следовало бы, что в минуту смерти ваш муж находился в доме совершенно один.

— Я… я ничего не знаю, простите… — Мария невольно вздрогнула. — Когда мы открыли дверь, в доме никого не было, только он…

— Да. — Зентек задумался. — Разумеется, можно принять во внимание возможный визит кого–то извне. Этот некто мог его отравить.

— Отравить? Романа?..

В ее голосе было столько недоверия, что капитан быстро сменил тему.

— Мы должны принять во внимание все, даже самые неправдоподобные возможности, — и, не делая паузы, спросил: — Ваш муж был рассеянным человеком? Ведь он был профессор, а говорят, что рассеянность профессоров вошла в поговорку.

— Рассеянным? Нет. — она протестующе покачала головой. — Наоборот. Он был очень собранный и пунктуальный. — По ее тону капитан почувствовал, что покойный профессор Рудзинский был в глазах своей жены человеком даже слишком деловым и пунктуальным. — Он никогда ничего не терял. Любил, чтобы все было всегда на своем месте.

— Понимаю, — Зентек кивнул головой. — Значит, вы исключаете возможность ошибки со стороны профессора?

— Ошибки? Какой ошибки?

— Профессор мог быть занят в лаборатории и, например, мог так задуматься, что сам по ошибке всыпал себе яд в чай, вместо сахара. В конце концов цианистый калий — это тоже белый порошок, правда, более мелкий.

— Нет, это невозможно. Я не могу этого себе представить.

— Ну он же мог перепутать чашку или всыпать в нее то, что было под рукой. Такие вещи иногда случаются, когда человек чем–то очень занят или захвачен какими–то важными мыслями, которые не дают возможности подумать о чем–то ином.

Он заметил, что при последних словах она серьезно на него посмотрела и тихо сказала:

— Муж никогда не брал яд в столовую. Никогда вообще не выносил его из лаборатории. Он не мог ошибиться.

— В таком случае, видимо, следует сделать вывод… — капитан замолчал, а потом продолжал безразличным голосом: — Если профессор был дома и не мог совершить ошибки, то, по всей вероятности. он всыпал яд в чашку, отдавая себе отчет в том, что он делает.

Она закрыла глаза. И когда снова открыла, он не заметил в них слез, которые надеялся увидеть. Глаза были совершенно сухими задумчивыми, и, хотя в этот момент она смотрела на Зентека, капитан знал, что она не видит его, потому что у нее перед глазами стоят картины и дела, о которых они еще не говорили.

— Я понимаю, — тихо сказала она.

— В таком случае вы также поймете, для чего я должен задать вам. еще один вопрос: не догадываетесь ли вы о причинах, по которым ваш муж принял это самое трудное для человека, последнее решение?

Он замолчал. Она не отзывалась, по–прежнему глядя в никуда. Этот вопрос был очень важным. Еще важнее был ответ. Но вместо него он услышал вопрос, заданный по его адресу:

— А почему вы думаете, что я могла бы знать эти причины?

Зентек развел руками.

— Но вы же были самым близким для него человеком. Обычно в таких обстоятельствах мы спрашиваем людей, которые знали покойного лучше всех. А, во–вторых, мне пришло в голову, что, быть может, — он полез в карман и вынул оттуда сложенный бланк телеграммы, — эта телеграмма могла иметь что–либо общее с самоубийством профессора Рудзинского. Мы нашли ее у мертвого. По–моему, она была отправлена вами.

И он быстро прочитал:

«Все обдумала. Приезжаю завтра утром. Марыся».

— Это от вас?

— Да.

Зентек наклонился и бесшумно прочитал исходные данные, двигая губами, как человек, который хочет выучить текст на память.

— Телеграмма отправлена вчера после полудня на почте в Закопане, не так ли?

Она молча кивнула головой.

Зентек осторожно сложил бланк и сунул его обратно в карман, потом снова наклонился к ней.

— Мой вопрос звучит так: не думаете ли вы, что эта телеграмма, — он говорил, ровно и тщательно выговаривая слова, как учитель, который хочет помочь стоящему у доски ученику, — могла нарушить психическое равновесие вашего мужа?

— Я… я не знаю. — Голос ее сломался, и она неожиданно расплакалась. Зентек встал, потом снова уселся. Он ждал, не двигаясь. Постепенно плечи девушки перестали вздрагивать. Тихо, давясь слезами, она сказала:

— Да, вы правы… это я его убила, я, я!

— Что вы имеете в виду? — мягко спросил капитан.

Она выпрямилась и вытерла глаза.

— Он умер из–за меня, — в отчаянье сказала она. — Он, конечно, сам всыпал себе этот яд, но если бы не я, он жил бы и до сих пор.

— Вы уверены в этом?

Она снова молча кивнула головой.

— Расскажите мне обо всем, хорошо? Так будет лучше всего. Как вы знаете, милиция не может привлечь к моральной ответственности человека, если он не совершил никакого поступка, послужившего непосредственной причиной несчастья. Подлежит наказанию только доведение до самоубийства. Но вам никакая ответственность не грозит. Правда только поможет нам в быстром проведении следствия.

— Впрочем, вы и так узнали бы обо всем, правда? Это… это очень заурядное дело. Мы женаты два года, и недавно в моей жизни появился другой человек. Я боролась с этим, но в конце концов поняла, что именно это и есть настоящая любовь, а то… — Она замолчала и посмотрела на него неуверенно. Но явно пришла к выводу, что должна рассказать все, как есть. — Роман был на двадцать лет меня старше. Когда два года назад он признался мне, что любит меня и хочет, чтобы я вышла за него замуж, он сам сказал, что, наверное, я слишком молода и не смогу прожить с ним много лет. Но тогда я не любила никого другого, а он был очень добр ко мне, и я думала… — Она замолчала. — Никогда нельзя верить, что… — она снова замолчала. — Я никогда никого не любила и, может быть, даже думала тогда, что то чувство, которое я испытываю к Роману, и есть любовь? Не знаю… Но недавно я поняла, что это не так. Мой муж был очень умным человеком. Он всегда понимал меня. Я думала, что и на этот раз он меня поймет. Я не могла его обманывать. Он не заслужил этого. Впрочем, я бы и не смогла этого сделать. Я хотела уйти к человеку, которого люблю. И все рассказала Роману.

Она покачала головой и вытерла платком глаза, в которых снова заблестели слезы.

— И что тогда произошло?

— Роман совсем не казался подавленным, я не могла даже предположить, что он сделает что–то такое. Он велел мне уехать одной на неделю, куда захочу, и подумать. Он сказал, что я слишком молода и что часто женщины в моем возрасте принимают внезапную страсть и небольшое чувство за большую страсть и огромную любовь. Он не хотел, чтобы я ушла, тем более… — она снизила голос почти до шепота, — что между мной и Хенриком ничего еще не было, только… — И она добавила с каким–то удивлением: — Нужно действительно любить кого–то, чтобы даже не думать ни о ревности, ни о собственной гордости, ни о том, что всегда в уходе жены есть что–то унизительное, а думать только о счастье другого человека…

— И вы уехали?

Она кивнула головой и, предупредив его следующий вопрос, продолжила:

— В Закопане. Я должна была вернуться в среду. Тогда между мной и Романом должен был произойти последний разговор, и Роман обещал мне, что бы я ни решила, он всегда мне поможет. Но мне не нужно было так долго там находиться, чтобы понять, что муж не прав, принимая мое чувство за мимолетный каприз. Я знала, что на самом деле люблю Хенрика. Я не могла сидеть там бессмысленно целую неделю. Поэтому я послала ему телеграмму, что возвращаюсь сегодня. Но не написала в ней, что я решила, а только, что все обдумала… Я хотела приехать сюда с вокзала вместе с сестрой и поговорить с ним. Но он, наверное, догадался. Но как он мог догадаться?..

— Если я правильно понял, вы сказали мужу, что любите Хенрика. правда? Ваш муж знал, кто скрывался под этим именем?

— Да. Хенрик Шульц был его ассистентом. Я познакомилась с ним как с ассистентом Романа. Но он уже несколько месяцев им не является. Он нашел работу на фабрике, производящей соду.

— Он сделал это из–за вас или, вернее, из–за вашего мужа?

— Не знаю. Я не спрашивала его об этом. Я не хотела с ним об этом разговаривать. Он только говорил мне, что предпочитает работать на производстве, потому что это более самостоятельная работа. Роман, то есть мой покойный муж, не считал Хенрика за самого способного из своих ассистентов. Может быть, он ошибался, но… — она развела руками. — Правда, я не хотела с ним об этом разговаривать. Я знаю, что мой муж так думал, не зная о том, что я люблю Хенрика. И… и я не вижу, какую связь это может иметь со смертью моего мужа.

— Наверное, никакой. Если я спрашиваю о мелочах, то только для того, чтобы потом к ним не возвращаться и ориентироваться во всем деле. Исходя из времени, когда нас поставили в известность о случившемся, я сделал вывод, что вы приехали не утренним скорым поездом, а пассажирским в десять с минутами. Это так?

— Да.

— Муж не встречал вас на станции. Это вас не удивило?

— Нет, хотя до сих пор он всегда приходил встречать меня. Но я не сказала ему часа приезда и подумала, что, наверное, он был утром, а потом уже ждал дома, не зная, изменила ли я свое намерение и не осталась ли там еще на день или два. Впрочем, в этой ситуации он вообще мог не прийти встречать меня, правда? Вся наша прежняя жизнь распалась, и мы стали друг для друга иными после того разговора, когда я рассказала ему о Хенрике.

— А сестра ждала вас на перроне, да?

— Да.

— Вы дали ей телеграмму, разумеется?

— Да.

— И потом вы поехали прямо сюда?

— Да.

— На такси?

— Да.

— Вы, конечно, не запомнили номера такси. Каким образом вы могли бы его запомнить?

Мария развела руками с тем же самым грустным, полным невольного очарования движением. Потом неожиданно выпрямилась.

— Сейчас… — поколебавшись, сказала она. — Ведь об этом был какой–то разговор. — Она провела ладонью по лбу. — Ах, да! Я вспомнила. Аня, то есть моя сестра, сказала… Нет, это я ей сказала… Сказала что–то о том, что мне было двадцать два года, когда я выходила замуж, а теперь мне двадцать четыре, и этот номер мне запомнился.

— Номер такси?

— Да. Этот номер был на такой маленькой табличке в середине автомобиля. Уже знаю! Две тысячи двести двадцать четыре! Вы понимаете? Двадцать два — двадцать четыре.

— Двадцать два — двадцать четыре, благодарю вас. И еще один вопрос, может быть, немного щекотливый, но в свете этих событий обязательный: вы не предполагаете, что в жизни вашего мужа могла существовать другая женщина? Если не с давних пор, то, может быть появилась в течение последних дней? Бывает так, что мужчина, которого хочет оставить женщина, делает нечто вроде спектакля, даже если в самом деле и не испытывает в этом никакой потребности.

— Нет, я в это не верю. Наверное, нет. Если бы Роман хотел так поступить, он не предложил бы мне поехать в Закопане. Может быть, после развода со мной он захотел бы показать всем, что его это задело меньше, чем люди могли бы предположить, он и нашел бы себе кого–нибудь. Хотя я в этом тоже сомневаюсь. Это был человек не того сорта. И уж, наверное, не сделал бы этого теперь.

— Понимаю. — Зентек встал. — Большое вам спасибо. Это все.

Она кивнула ему головой и посмотрела на окно.

— Если у меня возникнут к вам еще какие–либо вопросы сегодня или завтра, где я могу вас найти? Вы останетесь здесь?

Она протестующе покачала головой.

— Ни за что! Одна, здесь? Нет. Я поеду к сестре.

— И там я смогу вас найти, правда? Еще раз благодарю вас. Ах. да, еще один, совершенно формальный вопрос: где вы останавливались в Закопане?

Мария, которая сделала движение, как будто тоже хотела подняться со стула, упала обратно и тихо вздохнула.

— В «Ройяле», — сказала она устало. — Я не знала, где остановиться, но по дороге в Закопане встретила в вагоне мою старую приятельницу, которая как раз ехала к мужу. Она уговорила меня, и с вокзала мы вышли вместе.

— Вы находились там в обществе вашей приятельницы и мужа?

— Да. Мне было очень плохо, и я чувствовала себя очень одинокой. Если бы окаю меня никого не было, я бы сошла с ума. Я сама постоянно искала их общества. Впрочем, они, наверное, догадывались, что в моей жизни происходит что–то важное и неприятное, потому что были со мной очень добры и вчера проводили меня на вокзал.

— Я мог бы узнать их имена?

— Козловские. Инженер Ян Козловский и его жена Малгожата. Но они останутся там до конца месяца.

— Это не имеет значения. — безразличным голосом сказал Зентек.

Она удивленно на него посмотрела.

— Зачем вы спрашиваете меня обо всем этом?

— Простая формальность.

И он развел руки своим любимым, немного беспомощным жестом и слегка поклонился ей. Она ответила грустной улыбкой.

Он тихо вышел и закрыл за собой дверь, остановившись в прихожей, немного подумал. Потом постучал в дверь расположенную рядом с той, из которой он только что вышел. Капитан Зентек был человеком, который не выносит никаких насильственных действий и излишней экспрессивности в поведении. Услышав вполголоса произнесенное приглашение, он вошел.

Глава пятая

— Мое имя Анна Страховская. — ответила молодая женщина, отворачиваясь от окна, у которого она стояла в той же самой позе, в какой он застал ее до этого в комнате ее сестры. — О чем вы еще спрашивали?

— Я просил вас назвать адрес и место работы, если вы работаете.

— Разумеется, работаю. — она легко пожала плечами.

Зентек стоял напротив нее, украдкой разглядывая ее. Может быть, она не была так красива, как младшая сестра, но характер у нее несомненно был более сильный. Он заметил, что на ее лице уже не было заметных следов событий этого утра. Зато он увидел легким след пудры и почти незаметный слой туши на ресницах. Она спокойно перешла на середину комнаты и уселась около маленького столика.

— Прошу вас, садитесь.

Даже находясь в чужом доме, она держалась гораздо более по–хозяйски, нежели ее сестра, которая была в нем хозяйкой.

— Благодарю вас. — Он уселся и вынул блокнот.

— Я живу на Вспульной, 104, номер квартиры — 28. Работаю в Народной библиотеке, в отделе старинных изданий.

— По образованию вы историк?

— Да, я закончила исторический факультет. Мария — моя младшая сестра. Других родственников у меня нет. Это все, что я могу вам рассказать о себе.

— Я хотел бы, если можно, услышать несколько разъяснений касающихся этого печального события.

— Пожалуйста. — Она подняла брови с легким нетерпением. — Но я не думаю, что…

— Когда вы получили телеграмму от сестры? — спокойно прервал он ее.

— Вчера вечером.

— Вы могли бы рассказать подробно, что вы делали с минуты получения телеграммы и до минуты, когда оказались с сестрой в этом доме?

— Пожалуйста, если вы думаете, что это необходимо, — В ее голосе, однако, чувствовалась абсолютная уверенность что эти сведения ему совершенно не нужны.

— Да. Это будет мне необходимо для составления протокола и установления всех обстоятельств дела.

— Я не знала, что милиция, расследуя случаи самоубийства, так интересуется тем. что делали после него или перед ним люди, совершенно не связанные с умершим.

Зентек развел руками.

— Прошу вас относиться к этому как к моей личной назойливости. — сказал он с легкой усмешкой. — А в свое оправдание я могу сказать что, во–первых, вас нельзя назвать человеком, совершенно не связанным с умершим, а во–вторых, у нас еще нет стопроцентной уверенности, что это самоубийство.

Говоря это, он смотрел на нее и с тихим удовлетворением убедился, что выражение лица Анны Страховской внезапно изменилось.

— Как это? Ведь он не… Вы думаете, что это не самоубийство?

— Этого я не сказал. Но в случае внезапной смерти милиция всегда должна иметь уверенность что мы имеем дело именно с самоубийством. Иначе следствие нельзя считать законченным. Отсюда мои. как вы это определили, ненужные вопросы.

— Я понимаю. — ее голос немного смягчился. Он заметил, что она попыталась улыбнуться. Но ей это явно не удалось. — Вы спрашивали меня, что я делала с той минуты, когда получила телеграмму. Я была уже в постели, когда ее принесли. Поскольку Марыся не написала, каким поездом она приезжает, я подумала, что она приедет скорым, который приходит в Варшаву около шести утра. Я поставила будильник, но спала так плохо, что он мне не понадобился…

— Прошу прощения, что прерываю вас. Причиной вашей бессонницы была именно телеграмма от сестры?

Несколько секунд, что трудно было бы назвать временем, необходимым для размышления, Анна Страховская не отвечала, потом кивнула головой.

— Да.

— Почему? Ведь сам факт возвращения вашей сестры из Закопане, по–видимому, не являлся для вас причиной особого волнения?

— Нет. Разумеется, нет. Но я предпочла бы об этом не говорить. Это дела, которые меня не касаются.

— Они касаются вашей сестры, не так ли?

— Да.

— Прошу меня извинить, но именно дела вашей сестры, которая была женой умершего, интересуют меня больше всего. Поэтому я должен настаивать, чтобы вы ничего от меня не скрывали.

Она молчала, Зентек развел руками.

— Я вижу, что вы не хотите об этом говорить. Попробуем облегчить этот разговор. Может быть, ваша бессонница была результатом того обстоятельства, что вы, как любящая старшая сестра и единственная родственница Марии Рудзинской, начали опасаться за ее будущее, видя, что девушка хочет совершить большую глупость, а, может быть, даже трагическую ошибку, разведясь с умным, добрым, состоятельным и любящим мужем только для того, чтобы уйти к молодому человеку, о котором вы были не самого высокого мнения и который, по вашему мнению, в подметки не годился умершему?

— Вы уже знаете…

Она наклонила голову, но сразу же выпрямилась.

— Знаю.

— Это было не совсем так, — тихо сказала она.

Вся отчужденность, с которой она до сих пор к нему относилась, внезапно исчезла.

Зентек понял, что перед ним очень усталая, страдающая женщина, которая теперь расскажет даже больше, чем он хотел.

— Расскажите мне, искренне и спокойно, обо всем так, как вы это видите. Думаю, что это будет полезно и для вашей сестры. Прошу поверить, что в милиции работают такие же люди, как и все остальные. И расспрашивание вас не является для меня удовольствием. Я хотел бы, чтобы все дело было как можно быстрее закончено, и чем быстрее мир о нем забудет и чем меньше будет атмосферы сенсации вокруг него, тем лучше будет для всех заинтересованных лиц и для памяти умершего. До получения от сестры телеграммы вы ориентировались в ситуации?

— Не полностью. Я бывала здесь только тогда, когда, меня приглашали. Это совсем не значит, что мой зять плохо ко мне относился и что Марыся не хотела меня видеть. Просто после их женитьбы я пришла к выводу, что моя роль опекунши в жизни сестры окончена и я не должна вмешиваться в ее личные дела. Поэтому достаточно много работая (а кроме занятий в библиотеке я пишу диссертацию) и относительно редко с ними обоими встречаясь, я не могла слишком много знать о жизни Марыси. Но я не была бы ее сестрой, если бы не знала, что в последнее время в жизни малышки что–то произошло. Видите ли, пан капитан, я воспитала ее и прожила с ней много лет в одной комнате. Я знаю каждую интонацию ее голоса и знаю, о чем она думает, даже если она ничего мне не говорит. Но я даже не предполагала, что дело зашло так далеко. Если бы я знала…

— Вы попробовали бы вмешаться?

— Безусловно, — решительно сказала она. — Даже если бы то, что сегодня произошло с Романом, вообще не произошло бы, я считала бы, что это преступление со стороны Марыси. Она была для него больше, чем жена. Он был человеком одиноким и намного старше ее. Мне всегда казалось, что он, в каком–то смысле, относится к ней и как к дочери. Он очень заботился о ней. Для меня это особенно ужасно: он поверил в нее и начал для нее жить. Ничего удивительного, что он расстался с жизнью, когда понял, что она бросает его ради этого… этого… — она замолчала.

— Но всего этого вы еще не знали, получив телеграмму, правда?

— Нет. Но я уже догадывалась, что Марыся завязала роман с Шульцем. Я видела их два раза на улице. Они, к счастью, меня не заметили. Потом Марыся позвонила мне, что уезжает. Я ни о чем не спрашивала, хотя поняла по ее голосу, что… — она снова замолчала. Потом тихо добавила: — Я неправильно себя вела.

— И вы не попытались поговорить об этом с профессором Рудзинским? У вас были не слишком хорошие отношения?

— Напротив. Мы очень любили друг друга. Но я же не могла ему ничего сказать… Впрочем, я об этом думала. Никто на моем месте не поступил бы так. Я думала, что если даже Марыся и завела с кем–то мимолетный роман, то у нее хватит ума не говорить об этом мужу. В конце концов ни одна женщина так не делает, если не хочет уйти. Мне в голову не могло прийти, что она собирается уйти от него. В течение нескольких дней, когда она отсутствовала, Роман ни разу мне не позвонил, а я была уверена, что если бы он что–то знал или хотя бы подозревал, обязательно поговорил бы со мной. Неожиданная телеграмма Марыси меня разволновала. Я не могла уснуть. Она всегда была самовольна. Может быть, это моя вина, потому что я слишком избаловала ее, когда она была малышкой. — Она потрясла головой, как будто хотела освободиться ото сна. — Но вы меня спрашивали не об этом?

— Это не имеет значения. Я благодарю вас. Вы объяснили мне некоторые подробности, которые были мне не совсем ясны. Теперь, может быть, вернемся для порядка к моему первому вопросу: что вы делали с минуты получения телеграммы? Вы не могли уснуть и…

— Да, я не могла уснуть. Потом немного задремала и встала, когда зазвонил будильник. Я оделась и поехала на вокзал, но Марыся не приехала. Оказалось, что есть еще один поезд из Закопане, пассажирский в десять часов. Я уже не хотела возвращаться домой и подумала, что неизвестно, что этот день может принести, поэтому нужно хотя бы позавтракать. Поэтому я пошла в кондитерскую и выпила кофе, а потом, чтобы убить время, гуляла по улицам…

— Утро было не слишком подходящее для прогулок. Время от времени, по–моему, шел дождь. По крайней мере, с семи часов, когда я встал, — вполголоса заметил Зентек.

— Да. Меня немного намочило, но я не могла сидеть на месте. Вы понимаете это ощущение: меня «носило» по городу.

— Понимаю. Это понятно в такой ситуации. А в какой кондитерской вы были? Я не предполагал, что в такое время в Варшаве можно где–нибудь позавтракать, кроме как в вокзальном буфете. Кафе открываются гораздо позже.

— Я была в отеле «Савой», внизу, на аллеях Ерусалимских.

— Ах, да. Я забыл. Там открывают в шесть. А потом вы вернулись на вокзал?

— Да. Я зашла так далеко, что чуть не опоздала и должна была поймать такси, но успела. Я вышла на перрон и, когда увидела, что Марыся не вышла из спального вагона, пережила минутное облегчение. Я подумала, что, может быть, к счастью, она одумалась. Но она все–таки приехала. Подошла ко мне сзади и коснулась моего плеча. Мы сразу начали ссориться. Тем более что уже на перроне она сказала мне о своем решении. Тогда я взорвалась. Я жалею об этом даже сейчас. Она совершенно разбита. В конце концов это не ее вина, что он так поступил. Тысячи людей разводятся, и самоубийство не является единственным выходом, чтобы… — она замолчала, — Я не хотела сказать ничего плохого о профессоре Рудзинском, — быстро сказала она. — Это был очень, очень порядочный человек. Я мало встречала таких людей, как он. К сожалению, он не смог вынести этого удара. А я тоже не смогла помешать тому, что собиралась сделать моя сестра. Но как я могла это сделать? Я только в такси узнала, что Роман уже в курсе всех событий и она возвращается, чтобы окончательно его оставить ради того… Все уже свершилось.

— Вы по–прежнему отговаривали ее от этого шага?

— Конечно, отговаривала! Даже на перроне и в такси! Я верила, что еще можно что–то исправить. Я знала Романа и думала, что он был бы готов ее простить. К сожалению…

— Да. Благодарю вас. Если у меня будут еще какие–нибудь вопросы к вам, я смогу отыскать вас дома, правда?

— Да. Сейчас я заберу отсюда Марысю, и очень сомневаюсь, что мы сегодня куда–нибудь пойдем…

Капитан поднялся.

— До свидания.

Она чуть заметно поколебалась, а потом протянула ему руку.

Глава шестая

В прихожей Зентек остановился. Дежурный милиционер поднялся, как автомат, при его приближении.

— Эти две женщины могут свободно покинуть дом и взять с собой любые вещи, которые сочтут необходимыми, — сказал капитан. — После их ухода опечатайте дом и заберите ключи в комендатуру. Попросите их оставить и второй комплект ключей.

— Так точно, гражданин капитан.

— А впрочем, нет. Оставим им ключи и не будем опечатывать дом. Я только позвоню в Институт химии, чтобы приехали и забрали отсюда цианистый калий и другие химические препараты, которыми можно воспользоваться, как ядами, — усмехнулся он. — Скажите этим женщинам, что они могут приходить сюда, когда захотят. Мы не будем чинить препятствий.

— Так точно, гражданин капитан.

Зентек подошел к телефонному аппарату. Он соединился с Институтом химии и поговорил с директором. Потом набрал номер комендатуры.

— Вы должны быстро найти в городе таксиста с номером… — он замолчал, потому что дверь комнаты, где он разговаривал с Анной Страховской, открылась. Молодая женщина вышла оттуда, проходя, взглянула на капитана, стоящего с трубкой в руках, и вошла в комнату, где ждала ее младшая сестра.

— Алло! Алло! — нервно сказал человек на другом конце провода. — Это вы, капитан Зентек? Почему вы молчите?

Дверь в комнату Марии Рудзинской закрылась.

— Не всегда человек может говорить, когда хочет, — заметил Зентек. — Речь идет о водителе такси номер двадцать два — двадцать четыре. Пусть его найдут. Я хотел бы поговорить с ним через час в комендатуре.

— Это подозреваемый? — спросил голос. — Задержать его?

— Да нет, что вы! Из того, что мне известно, следует, что это самый невинный из всех водителей. Я хотел бы с ним поговорить о пассажирках, которых он вез сегодня утром с вокзала. Но ничего ему не говорите об этом, ладно?

— Все понял. Что еще, капитан?

— И передайте полковнику, что я зайду к нему с докладом в конце дня.

— Понятно: такси двадцать два — двадцать четыре, водителя через час привезти в комендатуру и сказать шефу, что будете у него перед концом рабочего дня.

— Правильно. Благодарю.

Зентек осторожно положил трубку на рычаг и постоял, задумавшись. Потом поднял ее снова и снова положил. С доктором следовало поговорить не по телефону. Он не любил этого. Впрочем, он, наверное, еще находится на вскрытии.

— Машина ждет у дома? — спросил он милиционера.

— Так точно, гражданин капитан.

— Хорошо. Доложите мне позднее, были ли люди из Института химии и забрали ли яды и уехали ли эти женщины.

— Так точно, гражданин капитан.

Зентек снял с вешалки свой непромокаемый плащ, надел шляпу и вышел.

На пороге он остановился и внимательно осмотрел замок. Французский. Мария Рудзинская говорила правду. Разумеется, говорила правду.

Но капитан Зентек был человеком педантичным и любил проверять любую полученную информацию.

Через двадцать минут он открыл дверь, снабженную табличкой:

«ОПЕРАЦИОННАЯ»

Он заглянул туда, потом тихо вошел и остановился у порога. Доктор снял маску и выпрямился.

— Посторонним вход воспрещен, — весело сказал он. Потом повернулся к ассистентам в масках. — Все готово. Доведите дело до конца!

Потом он подошел к Зентеку.

— Ну что? — спросил капитан, оглядываясь, но стараясь при этом не смотреть на стол, на котором…

— Вам нужно срочно знать, что содержится в остатках пищи?

— Срочно.

— Тогда пойдемте. — Доктор указал ему головой на боковую дверь и направился вперед. В дверях он обернулся: — Впишите данные, продиктованные мной, в протокол и сразу дайте мне подписать. И прошу приложить туда результат анализа содержания желудка. Он уже должен быть готов.

— Все будет сделано, пан доктор.

Доктор и Зентек вошли в небольшую белую комнату, где не было никакой мебели, кроме стенного шкафа и ряда умывальников.

— Мы провели исследование. — Доктор снял халат, маску и начал мыть руки. — Все указывает на цианистый калий. Разумеется, смерть наступила мгновенно. Он ничего перед этим не ел, то есть не ел ничего в последние десять–двенадцать часов. Наверное, только ужинал. Обнаружен хлеб с маслом, яйцо и какой–то сыр, но это было уже очень трудно определить. Ужинал он. скорее всего, между девятью и десятью часами вечера.

— Алкоголь?

— Ни капли.

— Когда он примерно умер?

— Не раньше семи тридцати утра и не позже восьми! Хороший результат, не правда ли? Какая точность! — засмеялся он и начал вытирать руки.

— Значит ли это, доктор, что вы можете дать показания перед судом, не говоря «правдоподобно» или «со всей точностью»?

— О Боже! — вздохнул врач и повесил полотенце в шкаф, стоящий здесь же. — Если я говорю, что «не раньше» или «не позже», значит, могу дать такие показания даже перед всем народом!

Раздался стук в дверь. Вошел ассистент, несущий два листка бумаги.

— Протокол, пан доктор. А это анализ содержимого пробирки и содержимого желудка.

— Хорошо. Спасибо.

Доктор потер руки, взял поданную ассистентом ручку и размашисто подписал протокол.

— Можно это забрать?

— Пока не надо.

Когда ассистент вышел, доктор подал Зентеку оба листа. Капитан наклонился над ними, но через секунду поднял голову.

— Мне не приходилось никогда прислуживать во время мессы, — сказал он, — а здесь, как мне кажется, сплошная латынь.

— Правильно! — Доктор взял у него оба листка. — Следственный офицер, говорящий по латыни, сам был бы интересным объектом для вскрытия. Мы нашли бы в нем сокровища, которые и не снились Али–Бабе! К счастью, это пока нам не грозит. Если вы хотите, капитан, услышать то, что здесь написано, сказанное в простых, солдатских словах, то это звучит следующим образом: жидкость, собранная на столе, имела такой состав: чай плюс сахар, плюс цианистый калий. Часть этого коктейля оказалась в пищеводе, во рту и на губах профессора Рудзинского, послужив причиной того, что он немедленно расстался с этим лучшим…

— …из миров! — закончил капитан и снова взял листки бумаги в руки. — Интересно, — сказал он. — Интереснее, чем это казалось вначале.

— Почему? Ведь мы с самого начала об этом знали. Я был уверен, что ответ из лаборатории будет именно таким.

— Все равно. Это очень усложняет дело.

— Что усложняет? Я сказал, что это цианистый калий, и это оказался цианистый калий! Сказал, что там сахар, и там оказался сахар!

— Цианистый калий — это ерунда. — Зентек протянул руку. — Спасибо, доктор. Не раньше семи тридцати и не позже восьми, то есть между половиной восьмого и восемью?

— О Боже! — повторил врач. — Сколько раз вам это повторять?

— Никогда не бывает слишком много. — Капитан усмехнулся. Он был очень систематичным человеком и хотел лишний раз убедиться. — До свидания. Еще раз спасибо.

— Не за что. Для меня это было сплошным удовольствием! Но на вас трудно угодить. Цианистый калий — ерунда! В следующий раз я дам вам попробовать! Не такая это ерунда, как вам кажется! Привет!

Через десять минут Зентек был уже у себя, в своем маленьком кабинетике, который он покинул несколько часов назад. Он уселся и положил ручку на лист бумаги, подперев голову рукой. Но ничего не написал. Дежурный, который постучал в дверь кабинета, застал его в той же самой позе.

— Таксист здесь, гражданин капитан.

— Давайте его сюда.

Он выпрямился и одним движением сгреб бумаги с поверхности стола в ящик.

Человек, который показался на пороге, был одет в синий пиджак. В руках он держал кепку.

— Садитесь, пожалуйста, — любезно сказал Зентек, но водитель не двинулся с места.

— По какому делу вы меня вызвали? — спросил он. — Если речь идет о тех вчерашних пьяницах, то я не хотел их брать и никогда таких не возьму, какие бы у них ни были удостоверения. Они сказали, что для меня это плохо кончится, и, как я вижу…

— Садитесь, пожалуйста, — снова сказал Зентек, — и забудьте об этих пьяницах.

Водитель сел. Он пошевелил губами, как будто хотел что–то сказать. Капитан наклонился к нему над поверхностью стола.

— Вы были сегодня на Главном вокзале?

— Что?

— Я спрашиваю, были ли вы сегодня на Главном вокзале? То есть заезжали ли вы сегодня на Главный вокзал?

— Конечно. Даже несколько раз. А что, нельзя?

— Можно. У нас к вам нет никаких претензий. Я хотел бы только знать, были ли вы на вокзале в десять часов с минутами?

Водитель по–прежнему смотрел на капитана подозрительно.

— А что, я должен это помнить? Я не смотрел все время на часы.

— Наверное. Но пассажиров вы как–то запоминаете, не так ли?

— Ээ. я их столько вожу…

— Меня интересуют две женщины, которые сели в машину в десять часов с минутами и попросили отвезти их на Дубовую.

— Да, помню. Такая маленькая улица.

Внимательно посмотрев на него, Зентек заметил, что в лице водителя внезапно вспыхнул интерес, но тут же погас. Лицо его снова стало безразличным. Капитан понимал это: люди не любят давать показания. Сколько раз дела тянулись бесконечно только потому, что кто–либо, даже совершенно честный человек, не хотел рассказать милиции о своих наблюдениях, чтобы его не «таскали по судам».

— А этих женщин вы помните?

— Молодые какие–то, по–моему, блондинки.

— А вы случайно не слышали, о чем они разговаривали?

— Это меня не интересует. Я веду машину и все.

— Разумеется. И никогда ничего не слышите, особенно если об этом спрашивает милиция.

Водитель ничего не сказал.

— Ну? Так как там было? Вы ничего не вспоминаете? Вы ведь еще не старый человек. К вам в машину садятся две молодые женщины, и вы даже не взглянули в зеркало, чтобы посмотреть на красивые мордашки.

— Я женат, — упрямо сказал водитель, но при этом усмехнулся, зная, что в разговоре с другим мужчиной эти слова звучат совершенно неправдоподобно.

— Поймите же, — Зентек тоже усмехнулся, — что никто от вас ничего не хочет. Нас интересуют эти две женщины. Меня интересует, как они вели себя в машине. Ссорились ли, или шутили, или молчали и смотрели в окна. Всякая такая ерунда, вы понимаете? Попробуйте припомнить, как это было. Все это останется между нами. Вы можете быть спокойным.

Водитель внимательно посмотрел на него.

— А что, они преступницы? — с сомнением спросил он. — Выглядели вполне порядочными женщинами.

— Значит, вы все же к ним присматривались.

— Ну постольку поскольку…

— И что?

— И ничего. Одно только меня удивило. Человек, который ездит на такси, много всего видит, вы же понимаете. Иногда и не такие чудеса случаются. Но обычно ночью, когда люди уже под банкой.

— Ну и какие же чудеса произошли у вас в машине сегодня утром?

— Никаких. Только они обе плакали. Сидели и полдороги плакали. Я думал, что какое–то несчастье у них произошло, умер кто или еще что–нибудь. Но, наверное, нет, потому что они немного ссорились.

— А вы слышали, о чем они разговаривали?

— Нет. Может быть, несколько слов, не помню. Впрочем, они говорили очень тихо. Всхлипывали.

— А потом что?

— Ничего. Вышли из машины в конце этой Дубовой. Красивый дом. Я пригляделся к нему, когда разворачивался, потому что там дальше нет дороги. Они стояли на крыльце. Уже начался дождь. Я даже подумал, не крикнуть ли их.

— Зачем?

— Потому что на счетчике у меня был двадцать один злотый, а эта, младшая, дала мне пятьдесят и сразу пошла к калитке.

— И вы ее окликнули?

— Нет. Я подумал, что если она дала мне пятьдесят, так, наверное, знает, что делает. Впрочем, если бы у меня была такая вилла, то я тоже давал бы возможность людям заработать. Видно было, что она не бедная.

— И это все?

— Все.

Зентек записал его фамилию и адрес, задал еще несколько вопросов, на которые получил не слишком интересные ответы, и, улыбнувшись, распрощался с водителем.

Когда дверь за ним закрылась, капитан встал и снял с вешалки плащ. Он ни в чем еще не был уверен, но наверняка знал, что хочет познакомиться с этим человеком.

Глава седьмая

Лаборатория была очень светлой. Четыре больших окна выходили в сад, находящийся внутри четырехугольника, который образовывали здания. Хенрик Шульц сидел на парапете одного из окон. В руках у него была стопка бумаг, покрытых какими–то символами, и присматривался к человеку, стоящему у большой черной доски. Третий из присутствующих сидел за большим, покрытым инструментами столом и также смотрел в сторону доски.

Все трое были молоды и одеты в белые халаты.

— Подиктуй мне, Хенек, — сказал стоящий. — Мы проверим этот первый образец, а потом посмотрим. Где–то тут есть ошибка.

— Конечно, есть! — сказал сидящий за столом. — С шести часов мы бьемся тут и… — он махнул рукой. — Диктуй ему, Хенек. а я буду проверять на бумаге. — Он взял ручку.

— Начали! — сказал Шульц. — HCl плюс…

Раздался стук в дверь. Человек у доски нетерпеливо опустил руку, в которой держал мел, и крикнул:

— Входите!

Дверь открылась, и старый посыльный просунул в нее голову. Он заметил Шульца и сказал ему:

— Пан директор звонил, что просит пана магистра зайти к нему.

— Сейчас?

— Да.

Шульц слез с парапета и положил бумаги на стол.

— К директору? — с сомнением спросил он. — А вы не ошиблись, пан Ковальский?

— Нет. Я сам снял трубку в дежурке на первом этаже.

— Хорошо. Я иду.

Посыльный закрыл дверь.

— Чего директору от меня нужно?

— Он выплатит тебе аванс! — с шутливым восторгом заметил сидящий за столом. — Вернешься, и пойдем его обмывать. Через пятнадцать минут обеденный перерыв.

— Ну, мы пойдем дальше без тебя, — сказал стоящий у доски человек.

— Нет, подождите. Это не продлится больше нескольких минут. Наверное, снова какая–то техническая поправка в этом новом агрегате.

Они кивнули головами. Он вышел. Прошел по нескольким длинным коридорам. Перед тем как войти в кабинет директора. Шульц поправил галстук. Потом сделал несколько шагов и остановился перед матовой табличкой, на которой было написано: «ГЛАВНЫЙ ДИРЕКТОР»

Он вошел туда. Секретарь в приемной кивнул головой на обитую кожей дверь.

— Директор ждет.

Шульц неуверенно постучал в дверь. Потом, не слыша ответа, отворил ее. Остановился на пороге и поклонился. Напротив директора сидел человек, который при звуке отворяемой двери повернул голову. Шульц окинул его беглым взглядом. Он был ему незнаком. Он снова посмотрел на директора.

Директор встал.

— Это и есть магистр Шульц, — обратился он к сидящему, который тоже поднялся с места. — Пан магистр, этот пан хочет с вами поговорить об одном… хм… частном деле. Вы оставайтесь здесь, панове, а я немного пройдусь по предприятию. У меня есть кое–какие дела… да, дела. В понедельник всегда следует немного осмотреться в своем хозяйстве.

И он вышел. Шульц отодвинулся, чтобы пропустить его, и закрыл за ним дверь. Потом повернулся к человеку, стоящему у стола.

— Моя фамилия Зентек, — тихо сказал тот. — я послан сюда из комендатуры Народной милиции.

Шульц поднял брови.

— Из милиции? Я слушаю вас.

— Вы не ожидали моего визита?

— Не понимаю вас.

Шульц все еще не двигался с места. Зентек любезно указал ему на стул. Магистр подошел и уселся.

— Это значит, не ожидали, — повторил гость, как будто хотел убедиться в чем–то, что должно быть для него совершенно ясным и без того. — Никто вам сегодня не звонил из города?

— Нет. Никто. Вы не могли бы выражаться яснее?

— Конечно, конечно, — Зентек улыбнулся. — Только, как бы это сказать, вы меня немного удивили. Я думал, что вы уже что–то знаете.

— Но о чем?

— Вы, кажется, хорошо знали профессора Рудзинского. Впрочем, я напрасно спрашиваю. Вы же были его ассистентом. Правда?

— Да. Был. Знаю его.

Зентек молча посмотрел на него. Молодой ученый спокойно сидел на стуле, глядя на него без особого интереса. Капитан кашлянул.

— Я вижу, что должен вам все объяснить. Так вот, когда сегодня утром я прибыл на виллу профессора Рудзинского, то застал его мертвым.

— Что?! — Шульц сорвался со стула.

— Да. Он выпил слишком большую, если можно так выразиться, дозу цианистого калия, растворенного в чае.

— Боже, — сказал молодой химик и закрыл глаза. — Когда Марыся об этом узнает… — он оборвал фразу.

— Если вы имеете в виду жену профессора, то я нашел ее около трупа. Она приехала утром из Закопане. С ней была ее сестра и…

— Приехала? Как это приехала? Это невозможно! — все самообладание Шульца исчезло. Он встал и, схватив Зентека за плечи, потряс его.

С неожиданной ловкостью и силой капитан высвободился и мягко, но решительно посадил Шульца обратно на стул.

— Прошу вас успокоиться, — тихо сказал он. — Я пришел к вам сюда, потому что дело очень серьезное. Я прошу вас взять себя в руки и постараться помочь мне, как можно подробнее отвечая на мои вопросы. Впрочем, сначала я хотел бы услышать, что вы можете сказать о том, что произошло. Только прошу вас, ведите себя как взрослый человек. Кроме того, я хотел бы добавить, что мне известно, какие чувства связывают вас с супругой Рудзинского.

Воцарилось молчание. Шульц закрыл глаза и с минуту сидел совершенно неподвижно. Он был очень бледным. Зентек внимательно посмотрел на его красивое лицо и короткие волосы. «Ученые стригутся теперь, как еще несколько лет назад стриглись молодые мальчишки», — подумал он и невольно коснулся своих собственных немного длинных волос. Но Зентек был родом из маленького городка и был несколько консервативен в своих вкусах.

Шульц открыл глаза.

— Цианистый калий, — чуть слышно сказал он. Он выпрямился. — Мария вернулась, — сказал уже громче. — Ну да… Вы хотите попросту знать, не я ли убил профессора Рудзинского. Вы думаете, что мы, химики, лучше остальных людей знаем, как можно убить при помощи яда, — он замолчал. — Ну что ж, вы правы. Вы предполагаете, что мотивом могла послужить моя любовь к его жене. — Было видно, что он старается сохранить самообладание. — Да, я убил его. Этого вам достаточно?

— Конечно, — Зентек кивнул головой. — Моим заданием, как вы понимаете, было выяснение всех обстоятельств смерти профессора и поиски убийцы. Ваше признание упрощает мое задание и освобождает всех заинтересованных лиц от массы хлопот. Но я все же попросил бы вас, чтобы вы поподробнее рассказали мне обо всем. Позднее, когда вы уже подпишете протокол, я смогу передать дело прокурору.

— Что… Что, вы хотите, чтобы я говорил об этом здесь?

— Да. Какое это имеет значение, где разговаривать, правда? Разумеется, я должен буду забрать вас в комендатуру. Но мне хотелось бы, чтобы вы мне здесь коротко рассказали обо всем.

Шульц, уже совершенно спокойно, кивнул головой.

— Как хотите.

— В таком случае, я вас слушаю.

— Ну что ж. Думаю, что убийца ничего не может сказать в свое оправдание. Может быть, только то, что мы не любили друг друга: ни он меня, ни я его. Это был жесткий человек.

Он замолчал. Но Зентек не пошевелился. Он ждал, внимательно глядя на него своими спокойными, голубыми глазами. Шульц набрал в грудь воздуха.

— Когда Мария рассказала ему о себе и обо мне, он потребовал от нее, чтобы она уехала на неделю и после возвращения дала ему ответ, останется ли она с ним или уйдет ко мне. Я знал, что он не позволит ей самой сделать этот выбор. Это было только первое побуждение. Он мог выиграть. Она осталась бы с ним навсегда, если бы ему удалось ее сломить. Я очень любил ее. И боялся, что он все еще имеет на нее слишком большое влияние. Я боялся, что Мария может вернуться к нему. Она не позволила мне поехать с ней. Я дал ей слово, что останусь тут. Но я не мог спать по ночам. Я знал, что если Рудзинский не исчезнет с моей дороги, все может случиться…

Он снова замолчал. И снова Зентек не пошевелился.

— Я позвонил ему сегодня ночью… то есть под утро, в четыре часа… и попросил о встрече. Я не знал еще тогда, что я сделаю. Но знал, что я его убью. Но цианистый калий я на всякий случай взял с собой. Я не хотел этого… правда. Ведь он мог согласиться отдать мне Марию. Я хотел его просить, умолять, сделать все, что он захочет, только бы он отдал ее мне и не оказывал на нее давления. Я думал, что мне удастся его уговорить. Думал, что все обойдется без трагедии. Поверьте мне. Ведь никто не убивает, если только его к этому не вынуждают.

— Когда как, — спокойно заметил Зентек. — Чаще всего люди убивают, потому что им кажется, что они должны это сделать. Никто не должен убивать. Если бы был должен, то не подвергался бы наказанию. Абсолютная необходимость совершить какой–либо поступок не наказывается ни в какой из стран мира. К сожалению, убийство своих ближних еще не признано неотъемлемым правом граждан. Пожалуйста, продолжайте.

— Да. Рудзинский спокойно сказал мне, чтобы я приехал, раз мне этого хочется. И я приехал…

— Да?..

— Наш разговор длился около получаса. Он вначале пытался отнестись ко мне как к мальчишке. Я не позволил ему этого. Временами мы говорили весьма возбужденно. Но его самообладание, видимо, многого ему стоило, потому что он вдруг схватился за сердце и сел. Тогда я подумал, что у меня нет другого выхода. Я сделал вид, что жалею о происшедшем. Начал обращаться к нему «дорогой профессор», просил простить меня. Потом пошел в кухню и налил ему чаю. Всыпал в чашку цианистый калий, сам не понимая, что делаю. Подал ему чашку. Рука у него дрожала, но он сразу выпил чай. Я смотрел на него, когда он подносил чашку ко рту. Это было страшно… Потом он упал, как будто кто–то его ударил палкой. Он был мертв. Это произошло в течение секунды…

Он снова набрал в грудь воздух и замолчал.

— Ну дальше, — сказал Зентек, — я слушаю вас.

— Потом, — Шульц задумался, — потом я вытер все предметы, к которым прикасался, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Тихо закрыл за собой дверь. Она захлопнулась. В шесть утра у меня была назначена здесь встреча с двумя приятелями. Мы занимаемся решением одной очень важной проблемы. Уже два месяца нам не удается ее разрешить. Я приехал минут за пятнадцать до назначенного времени. И сразу принялся за работу.

— Во сколько вы приехали сюда?

— Примерно без четверти шесть.

— И это все?

— Все.

— Та–ак. И с шести часов вы отсюда не выходили?

— Нет. Мы без перерыва работали до той минуты, когда пришел посыльный и вызвал меня к директору.

— А ваши коллеги будут готовы подтвердить, что вы не расставались с ними с шести часов утра?

— Конечно. Но зачем это вам нужно? В конце концов вас интересует, что я убил Рудзинского, а не то, чем я занимался после этого.

— Разумеется, разумеется. И все было бы как нельзя лучше, если бы не тот факт, что в Варшаве вы не единственный химик.

— Я вас не понимаю.

— У нас в милиции тоже есть свои химики, и они совершенно определенно заверили нас, что профессор Рудзинский не мог умереть до половины восьмого утра.

— Это, должно быть, ошибка.

Но в голосе Хенрика Шульца уже не было той уверенности, с которой он описывал ход убийства.

— Боюсь, что нет. В ваших же интересах я предпочитаю верить им, а не вам. Поэтому давайте честно скажем себе, что вы не могли убить профессора, даже если бы хотели. Если ваши слова подтвердятся, то вы будете иметь то, что в криминальных романах называется «железным алиби», — Зентек слегка усмехнулся. — Впрочем, по совершенно иным причинам я ни на минуту не подозревал вас в отравлении Рудзинского.

— Вы меня — нет?..

Шульц встал, но сразу же опустился на стул снова.

— Вы меня не подозревали? — шепотом спросил он.

— Нет.

Шульц провел по лбу ладонью. Потом взглянул на сидящего напротив него человека. В глазах его было отчаяние.

— Что бы вы об этом ни думали, она этого не делала! — воскликнул он. Потом взял себя в руки и добавил уже тише: — Она не способна совершить преступление. Если бы вы ее знали, понимали бы это…

Зентек развел руками.

— Поскольку вы являетесь представителем одной из точных наук, я хотел бы обратить ваше внимание на то, что не сказал ни слова на тему ее вины. Я мог бы даже совершенно спокойно сказать, что я не знаю, кого вы имеете в виду. И что самое удивительное, с той минуты, когда я вошел в эту комнату, я ни разу не сказал, что профессор Рудзинский был убит. Это вы, без всякого давления с моей стороны, признались в совершении преступления, в котором вас никто не обвинял. И когда мы пришли к выводу, что вы не могли совершить этого преступления, вы теперь пытаетесь с помощью эмоций доказать мне, что его также не совершила еще какая–то иная особа. Кого вы имели в виду?

— Как это? — прошептал Шульц. — Вы не имеете права издеваться надо мной!

— Конечно, у меня нет такого права. Поэтому я не издеваюсь.

— Значит, она не… — он снова замолчал.

Капитан покачал головой.

— Я помогу вам, — мягко сказал он. — Вы имели в виду, если я правильно понял ход вашего размышления, Марию Рудзинскую, жену умершего. Это так?

— Да.

— Так вот, согласно нашим, правда, еще не проверенным данным, пани Рудзинская приехала в Варшаву сегодня в 10.05 утра. По крайней мере, мы знаем, что в это время она находилась на Главном вокзале. В восемь часов же профессор Рудзинский был уже мертв.

Шульц медленно поднял руку к шее, расстегнул пуговицу рубашки и ослабил узел галстука.

— Слава Богу! — тихо сказал он. — Слава Богу! Значит, он предпочел совершить самоубийство, нежели расстаться с ней. Это ужасно. Но очень похоже на него. Он не знал компромиссов. Боже мой, бедная Мария…

— Пани Мария пока жива и здорова, чего нельзя сказать о ее муже, — сухо заметил капитан. Он встал. — Я хотел бы еще немного поговорить в вашими коллегами. Вы меня подождете здесь?

— Я?

— Да, разумеется, вы, — Зентек снова слегка усмехнулся.

Совершенно неожиданно Шульц тоже усмехнулся.

— А что было бы, если я бы вас обманул? Вы вернулись бы сюда, а меня нет. Сбежал…

— Не дальше ворот, — капитан усмехнулся. — Там находятся двое моих людей, у которых имеется достаточно подробное описание вашей особы. Если бы вы вышли отсюда один, они попросили бы вас дождаться меня.

— Понятно. Значит, вы все–таки меня подозревали?

— Я всего лишь скромный офицер милиции, а не ясновидец, пан магистр. Кроме того, не только преступники совершают глупости. Мне не хотелось бы вам напоминать, что десять минут назад вы упорно старались мне внушить, выказывая при этом незаурядные актерские способности, что это вы убили профессора Рудзинского. Кто знает, что вам могло бы прийти в голову еще? Поэтому прошу простить мне те мелкие средства предосторожности, которые я вынужден был принять. Не будете ли вы столь любезны назвать мне двух ваших приятелей?

— Конечно, конечно!

Разговор с обоими молодыми химиками принес ожидаемый результат. Они подтвердили слова Хенрика Шульца.

— Ну что ж, пан магистр, — сказал капитан, спускаясь вместе с ним по главной лестнице здания. — Наверное, будет лучше всего, если вы сейчас поедете домой, не правда ли? Я думаю, после всего, что случилось, работа вряд ли пойдет вам впрок.

Шульц, который шел с опущенной головой, буркнул что–то в ответ. Было видно, что он внезапно утратил всю свою энергию. Его красивое, приятное молодое лицо в течение последнего часа стало лицом совсем другого человека, гораздо более старшего и более опытного.

— О чем вы беспокоитесь? — спросил Зентек. — Ваши товарищи по работе готовы показать под присягой, что с шести утра вы не расставались с ними.

Шульц остановился, держа руку на широких мраморных перилах лестницы, и поднял глаза.

— А как, как она это восприняла?

— Очень мужественно, без истерики и разных ненужных спектаклей, которые так любят женщины. В связи с этим у меня есть к вам одна просьба…

Капитан взял его под руку и направился вниз с ним вместе.

— Я слушаю вас.

— Пани Рудзинская перенесла все это правда очень мужественно, но было видно, что она находится на границе своих возможностей. Поэтому я хотел бы, чтобы вы не пытались с ней связаться сегодня, даже по телефону. Вы меня поняли?

— Да, понял, — почти безвольно. — Я поеду к ней завтра. Она остановилась у своей сестры, правда?

— Да. Она, наверное, не скоро вернется в ту виллу…

Они стояли уже на тротуаре. Шульц невольно огляделся, но никого не увидел. Как бы отвечая на вопрос, капитан сказал:

— Мои люди сидят в автомобиле.

И он показал на незаметную серую «варшаву», стоящую в нескольких десятках метров от ворот.

— Я должен найти такси, — Шульц беспомощно оглянулся.

— Я подвезу вас.

Капитан мягко взял его под руку и помог дойти до автомобиля.

Глава восьмая

Лестничная клетка была тесной. Этот дом был построен за много лет перед войной и по странному стечению обстоятельств уцелел. Зентек медленно поднимался на четвертый этаж. Дождь уже давно перестал. Вторая половина дня была жаркой и душной. Посмотрев на табличку у двери, он прочел на ней:

«АННА СТРАХОВСКАЯ»

Он облегченно вздохнул, медленно поднял руку к звонку и нажал на белую костяную пуговку, минуту подождал. Снизу доносились приглушенные голоса улицы. Он услышал быстрые шаги внутри квартиры, и дверь отворилась.

На пороге стояла Анна Страховская. Она была одета в темно–красный халат, плотно облегающий ее маленькую фигурку. Только теперь капитан увидел, что она невысока ростом и худощава. Раньше ему казалось, что она более плотного телосложения.

«Интересно, — подумал он. — Люди, имеющий сильный характер, всегда на вид занимают меньше места. Но тогда мне не показалось, что у нее сильный характер…»

Он молча поклонился, ожидая, что хозяйка посторонится и впустит его.

— Это вы? — спросила она с легким удивлением. Она не казалась недовольной или испуганной.

— Я. Можно к вам?..

— Пожалуйста.

Только теперь в ее голосе зазвучало сомнение. Она отошла на шаг. Капитан снял шляпу и втиснулся в темную прихожую. Он осмотрелся, стараясь, чтобы глаза привыкли к полумраку. Заметил вешалку и пристроил туда свою шляпу. Хозяйка закрыла за ним дверь и встала с ладонью на дверной ручке, не двигаясь с места. Зентек опустил руку и ждал.

Анна придержала рукой полу халата и быстро подошла к застекленной двери в конце прихожей, открыла ее и сказала:

— Пришел этот пан из милиции.

Никто ей не ответил. Она повернулась к Зентеку.

— Пожалуйста, заходите. Вы к сестре или ко мне?

— К вам обеим, если это не причинит вам особенного беспокойства.

Он остановился в открытых дверях. Перед ним было открыто окно, а за ним темный массив стоящего напротив дома. Мария сидела на простой тахте, очень низкой и покрытой темно–голубым покрывалом. Голову она повернула к вошедшему. Легким кивком головы она ответила на его поклон.

— Прошу прощения, что я должен еще раз сегодня побеспокоить вас.

Она молчала. Ему даже показалось, что она сделала легкое, нетерпеливое движение головой. Может быть, это только вливающийся в окно ветерок пошевелил ее волосами.

— Чего вы хотите? — Анна показала ему на стул и уселась рядом с сестрой.

Зентек не стал садиться.

— Час назад я навестил магистра Хенрика Шульца на его работе. И прошу вас вообразить, что не успел я даже представить ему подробно все случившееся, как он немедленно признался в отравлении профессора Рудзинского.

— Признался… — сказала Мария так тихо, что они едва услышали ее.

Внезапно, прежде чем сидевшая рядом с ней Анна успела вскочить с места, она подскочила к открытому окну, поставила ногу на подоконник и…

Быстрота, с какой капитан Зентек пролетел через всю комнату, схватил ее и упал вместе с нею на диван, была поистине ошеломляющей.

— Пусти! — Мария боролась, как сумасшедшая. Зентек схватил ее за плечи и уложил. Девушка несколько раз конвульсивно дернулась. Потом она успокоилась.

Только в эту минуту Анна вскочила с места, подбежала к окну, закрыла его и встала перед ним, распахнув руки.

Зентек поднялся, потом подал девушке руку и помог ей подняться. Она встала, подбежала Анна. Глаза у нее были испуганные, она прижала Марию к груди и начала быстро, нескладно говорить:

— Тихо, тихо, перестань! Он лжет… он лжет…

— Не лжет, — вздохнул Зентек, отряхивая брюки и предусмотрительно занимая положение между женщинами и окном. — Вы не дали мне закончить фразу. Пан Шульц действительно признался в убийстве профессора, но мы знаем, что он не мог его совершить.

— Не мог…

Мария высвободилась из объятий сестры, сделала два неуверенных шага, обессиленная уселась на тахту. Анна подошла к ней и встала рядом.

Зентек смотрел на них совершенно неподвижно: одна сидела с лицом, спрятанным в ладони, другая стояла выпрямившись рядом с ней в своем кроваво–красном на солнце халате. Они напоминали ему какой–то скульптурный дуэт в мраморе. Он только не мог вспомнить, где он его мог видеть.

— У пана Шульца есть то, что называется «железным алиби», по крайней мере, так я его проинформировал, — сказал он.

— Но почему?.. — Мария подняла голову, она не смогла закончить эту фразу.

Капитан же немедленно ответил своим деловым, вежливым и спокойным голосом:

— Скорее всего, он в первый момент подумал, что это вы убили своего мужа. И поэтому решил взять вину на себя. Не хотел, чтобы вы подверглись наказанию, убив другого мужчину из любви к нему. Очень логично, если посмотреть на все это с его стороны. Я бы сказал даже, что это очень благородно. Впрочем, надо признать, что в благородстве вы ему не уступаете. Минуту назад вы хотели выскочить с четвертого этажа только потому, что я сказал вам о вине пана магистра Шульца. Из этого можно сделать два вывода: первый, что вы должны очень любить друг друга, и второй, что наша любимая Народная милиция, представленная здесь моей скромной персоной, — настороже.

— Перестаньте, пожалуйста! — резко сказала Анна. — Вы не имеете права говорить в моем доме все эти глупости! Это не относится к процессу следствия, если вы ведете какое–то следствие. Прошу вас спрашивать о том, что вас интересует. А потом прошу вас уйти!

— Разумеется. Прошу прощения, но мне казалось, что я должен проинформировать вас о ходе следствия в так близко касающемся вас деле. В конце концов несколько минут назад я спас жизнь вашей безрассудной сестре и, хотя это относится к моим обязанностям, я не могу рассчитывать на какую–то благодарность с вашей стороны, но мне кажется, что…

Он не закончил и развел руками, как обычно, по–мальчишески и беззащитно.

— Вы правы, — сказала Анна почти так же резко, как и до этого. — Я прошу прощения.

— Благодарю вас. Прошу вас поверить мне, что моя работа не принадлежит к самым приятным. Все стараются ввести меня в заблуждение. Буквально все. И это повторяется все время. А я ведь не детектив из сказки. — Он замолчал. — Но несмотря на это, иногда мне все же удается докопаться до правды. Сам не знаю, как это происходит… До свидания. Я уж пойду. Мне кажется, что нужно еще немного, чтобы выяснить все это дело, но… у меня еще много работы. — Он поклонился. Мария ответила ему машинальным поклоном. Он повернулся к дверям, потом слегка кашлянул.

— Вы, может быть, покажете, где выход?

Она не ответила, посмотрела на него широко открытыми глазами, в которых был дикий, почти звериный страх, медленно поднесла руку ко рту и заслонила его, как бы стараясь сдержать крик.

Зентек повернулся и тихо вышел.

Когда он медленно спускался по лестнице, на его губах все еще играла улыбка. Но он не был счастлив и был не уверен, не стоит ли перед угрозой компрометации себя как профессионала.

Глава девятая

Капитан Зентек вошел в кафе и осмотрелся. Было довольно пусто. За двумя или тремя столиками сидели люди, разговаривая приглушенными голосами. Какие–то старушки сидели, склонившись над чашками чая. В другом конце сидели две молодые девушки и скучающий мужчина, играющий ручкой черного зонтика, который он не оставил в гардеробе. В баре женщина со слишком черными и слишком блестящими волосами занималась, как всегда, протиранием бокалов. Два официанта, сидящие за служебным столиком утомленные и скучающие, записывали что–то в своих блокнотах.

Капитан медленно пересек зал и остановился, опершись локтем о стойку бара.

— Заведующий здесь?

Черноволосая барменша подняла голову, не переставая протирать бокалы.

— А зачем он вам?

Зентек еще больше наклонился и вынул из кармана милицейский жетон, незаметно показав его ей. Барменша поставила бокал, из–под пирамиды черных уложенных волос блеснул короткий любопытный взгляд.

Она сделала жест пухлой ладонью.

— Там его кабинет. Наверное, он у себя.

— Благодарю вас, — сказал капитан.

Она ничего не ответила. Он неторопливо направился к двери, спрятавшейся за портьерой. Нажал на ручку и вошел без стука.

Толстый, седеющий человек поднял голову над стопой счетов, лежащих перед ним на столе.

— Что вы себе…

— Милиция, — спокойно сказал капитан. Он вынул удостоверение, неторопливо показал его и уселся. — Вы заведующий этим кафе?

— Да.

— Послушайте, пан заведующий, у меня есть к вам одно дело. Сегодня рано утром здесь, по–видимому, была одна женщина. Я хотел бы убедиться, действительно ли она здесь была. Как вы думаете, кто–нибудь из вашего персонала мог бы ее опознать?

— Она пришла сюда с вами?

— Нет, но вот ее фотография. Сейчас у вас в зале тот же персонал, который был утром?

— Да. Они сменяются в шесть вечера. Во сколько это могло быть?

— Примерно между шестью тридцатью и семью, не могу вам назвать точное время.

— Проще всего пригласить сюда обоих официантов и пусть посмотрят.

— Только не обоих сразу, хорошо?

— Хорошо, пан капитан.

— Вы меня знаете?

— Разумеется, — спокойно сказал заведующий. — Это моя профессия.

Зентек усмехнулся, заведующий встал и вышел. Через минуту он вернулся, ведя за собой одного из официантов.

— Пану капитану нужно, чтобы мы сказали, была ли эта женщина сегодня утром около семи утра в нашем кафе.

Официант наклонился над лежащим на поверхности стола снимком. Какое–то время смотрел на него. Зентек молча приглядывался к нему.

— Да, вроде бы это она. Была тут такая с самого утра. Посидела немного и ушла. Но я ее не обслуживал, ото сделал Янковский.

Он выпрямился. Еще раз посмотрел на фотографию. Потом кивнул головой, как бы желая подтвердить, что не ошибся.

— Тогда пригласите сюда Янковского, — буркнул Зентек.

Официант взглянул на заведующего.

— Позовите его, пан Вацек.

— Хорошо, пан заведующий.

Официант вышел.

— Дисциплина, как в армии, — усмехнулся Зентек.

— А что делать? Вы же знаете это место. Днем тихо и спокойно, а ночью! Нужно иметь лошадиное здоровье. Рядом вокзалы и огромный отель, — Он посмотрел на фотографию. — Знаю их почти всех, но этой, по–моему, не видел. Воровка?

— Нет, — капитан протестующе покачал головой. — Историк.

Заведующий не понял. Он наморщил лоб. В эту самую минуту вошел Янковский.

— Вы меня вызывали? — спросил он, покосившись на Зентека.

Заведующий кивнул головой в сторону капитана, который, не говоря ни слова, пододвинул фотографию. Официант взял ее в руки, присмотрелся к ней и положил обратно на то же самое место, с которого брал.

— Была здесь она сегодня? — спросил заведующий.

— Столько людей сюда приходит, пан заведующий…

— Этому пану нужно это знать.

— Была. По–моему, с самого утра. Красивая и не такая уж молодая, правда? Очень вежливая. Да, я ее помню, пан заведующий. Она заказала кофе и два рогалика с маслом.

— Сколько тогда могло быть времени? — спросил Зентек.

Он слушал очень внимательно, но мысли его были далеко. Он знал, что должен еще узнать в «Орбисе»… А потом пойти поговорить с полковником. У этого разговора будет неожиданный исход. Об этом он тоже уже знал. Он чуть слышно вздохнул, но сразу же пришел в себя. Диалог между заведующим и официантом начинал становиться любопытным.

— Пришла вскоре после шести или перед шестью. Кофе выпила весь, а к рогаликам даже не притронулась. Заплатила и вышла.

— И сколько было времени, когда она ушла?

— Трудно сказать. Она сидела у нас, может быть, с полчаса. По–моему, не дольше.

— Это все, что мы можем вам сказать, — заведующий сделал официанту знак, что он может уйти.

— Похоже, что все… пан заведующий.

Зентек уловил чуть заметное колебание в последних словах говорящего.

Когда официант уже был у двери, он спокойно сказал:

— Вы, кажется, хотели что–то еще добавить, пан Янковский?

— Что?

Человек остановился и повернулся к нему.

— Мне так показалось.

— Э, нет. Такая ерунда, что и не стоило вспоминать. Обычное дело, — официант был явно зол на себя.

— Я капитан милиции из Главной комендатуры, — Зентек неодобрительно покачал головой. — Мы очень не любим, когда от нас скрывают информацию, которую должны дать. Я не в прятки пришел играть с вами. Итак, вы что–то еще знаете?

— Да, пан капитан. Ясное дело. Мне только показалось, что…

— Говорите, — спокойно сказал Зентек. — Мы уж сами как–нибудь решим, пригодится нам это или нет.

— Это был этот Франек, пан заведующий, — сказал официант человеку за столом. — Вы знаете, какой?

— Какой Франек? — спросил Зентек.

— Да есть тут один такой, — заведующий поморщился. — Часто приходит сюда. Даже слишком часто.

— Ну? — Зентек неожиданно встал и подошел к официанту. — Это очень важное дело и любая информация, которую мы получим, останется только между нами, понимаете?

— Это так? Потому что, видите ли, пан капитан, эти ребята не очень любят шутить. И если они узнают, что человек рассказывает о них там, где не нужно… Тогда могут быть неприятности. Не у вас, а у меня.

— Я понимаю. Спите спокойно. Вам нечего бояться. Они ни о чем не узнают.

— Очень прошу вас, пан капитан, чтобы не узнали. Потому что, видите ли, этот Франек ходит сюда с девицами и подсовывает их гостям из провинции. Много служащих сюда приезжают в командировки из разных мест и обычно не знают, чем бы заняться вечером, а как выпьют, то все начинают искать дамского общества, поскольку они мужчины. Тогда эти дамы каким–то чудом оказываются там, где их ищут. Вы понимаете?

— Понимаю. Что дальше?

— Так вот, этот Франек пришел сегодня примерно в то же самое время, что и она. Где–то прошлялся всю ночь и зашел выпить пивка. Когда эта женщина вошла, он спросил меня, знаю ли я ее. Я сказал, что не знаю и что никогда ее не видел, и сразу же его предупредил, чтобы он оставил свои штучки, потому что она выглядит порядочной женщиной. Нам не нравится, когда такие вещи происходят здесь, потому что милиция в последнее время очень…

Заведующий громко закашлял.

— Это значит, милиция в последнее время очень следит, чтобы ничего такого здесь не было. И нам это тоже не нужно. Он все понял и только издали на нее смотрел. Было видно, что она ему понравилась, а, может быть, у него были какие–то свои планы. Я его не спрашивал об этом. Нас интересует только то, что делается в кафе, а вне его каждый человек может вести себя как угодно, мы не вмешиваемся в его дела.

— Это прекрасно, — заметил капитан. — Так что с этим Франеком?

— Как только она расплатилась и встала, он бросил мне десятку на столик и, даже не подождав сдачу, пошел за ней. Его не было часа два, может быть, больше. Потом он вернулся и выпил еще одно пиво. Я спросил его: «Пан Франек, ну как там дамочка?»

Он меня обругал потихоньку, а потом рассказал, что полгорода за ней исходил, и так и эдак пытался с ней заговорить, но ничего из этого не вышло. Явно порядочная какая–нибудь. Злой был, как черт. Потом расплатился и вроде бы поехал домой, спать. Такие ведь тоже должны отсыпаться, не правда ли, пан капитан?

— Наверно. — Зентек встал. — А как его зовут, этого Франека?

— А кто его знает, пан капитан. Говорят «Франек», и все тут. Они там не торопятся называть фамилии. Друзья называют его «Тучка». У каждого из них есть какое–то прозвище: то «Тучка», то «Сухой» или как–нибудь по–американски. У девиц тоже разные прозвища, они дают их друг другу: «Никита» или «Сильвия», хотя все просто «каськи», пан капитан.

— Франек — Тучка, — сказал Зентек, как бы про себя. — Хорошо. Спасибо. — Официант вышел. Капитан оглянулся.

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

— Разумеется. А я немного пройдусь по залу.

Заведующий направился к двери. Зентек улыбкой поблагодарил его. Когда дверь закрылась, он поднял трубку и набрал номер.

— Юрек, это ты? Говорит Зентек. Да, я на месте. У меня есть к тебе один вопрос. Мне нужна фамилия молодого человека, который известен в кафе отеля «Савой» как Франек–Тучка.

Он с минуту слушал. Потом вынул блокнот и записал в нем что–то, прижимая трубку плечом.

— Да. Спасибо. Достаточно. Привет.

Он положил трубку и направился к двери, провожаемый к выходу заведующим, быстро вышел из кафе, успев поймать быстрый любопытный взгляд черноволосой барменши.

На улице было очень тепло. Он не спеша подошел к своей неприметной серой «Варшаве» и сказал водителю:

— Бюро «Орбис». Дирекция.

Машина рванула с места. Зентек сидел на заднем сиденье, удобно раскинувшись и закрыв глаза. Он знал, что не успеет повидаться с полковником до конца рабочего дня. Но знал также, что полковник его подождет. Это было важное дело.

Машина остановилась. Капитан вошел в здание и по покрытым толстым ковром ступеням направился наверх, в кабинет главного директора. Он мог получить информацию в бюро. Но ему не хотелось, чтобы информация о его визите сюда стала известна. Никогда не известно, кто с кем знаком в этом удивительном миллионном городе, где все знают друг о друге все, а иногда даже больше чем все.

Директор принял его сразу.

— Мне бы хотелось, пан директор, чтобы сведения были получены так, чтобы никто не догадался, что они нужны милиции.

— Нет ничего легче. — Представительный мужчина с сединой на висках нажал кнопку на столе. Когда вошла секретарша, он сказал:

— Нам поступила рекламация из спортивного клуба. Я хотел бы, чтобы вы немедленно принесли мне сведения о занятых местах в спальных вагонах из Закопане в Варшаву.

— На какой день, пан директор?

— Ночь со вчерашнего на сегодняшний день.

— Хорошо, пан директор.

Они немного подождали. Она появилась снова, принеся два зеленых листка. Положила их на стол.

— Благодарю вас.

Она удалилась, даже не взглянув на незаметного, не самым лучшим образом одетого человека, сидящего напротив директора.

Когда она вышла, директор взглянул на принесенные ею листки и показал пальцем:

— Вот видите, пан, здесь, где штемпелем проставлена большая буква «Д», это дамские купе. В первом вагоне были заняты только два места в одном купе второго класса. Верхние места были свободны. В первом классе ехала только одна женщина. Во втором вагоне ехала вообще только одна женщина. Впрочем, это не имеет значения, потому что оба вагона были заполнены менее чем наполовину.

— Понятно. А не было в этот день какой–нибудь брони, от которой в последнюю минуту отказались? Вы понимаете, о чем идет речь: иногда «Орбис» закупает все места, а потом оказывается, что отменяется какая–нибудь заграничная экскурсия и вагон идет пустой, хотя до этого многим людям было отказано в покупке билета.

— Нет. — Директор наклонился над бумагами. — Все купленные билеты и бронь должны были быть записаны здесь. Это исключено.

— Благодарю вас.

Капитан встал, пожал директору руку и вышел. Он выглядел еще более задумчивым. Ничего не совпадало. Неужели человек, планирующий умышленное убийство, может совершить такую простую ошибку? Нет. Наверняка, нет.

Но сначала все нужно проверить и исключить все несовпадения.

Он уселся в машину и назвал маленькую улочку в отдаленном предместье.

Через двадцать минут машина остановилась перед маленьким домиком, расположенным на задворках длинного ряда серых зданий. На покосившейся крыше сидели голуби, которые при виде подходящего Зентека взвились, сделали небольшой круг и с тихим воркованием уселись обратно.

Капитан подошел к двери и громко постучал.

Старая женщина, грязная, худая, одетая в платье неопределенного цвета и выцветший фартук, неожиданно появилась в темном проеме.

— Вы что ищете?

— Я хотел бы поговорить с Франеком Ремишевским. Он здесь?

— А по какому делу?

— Да есть у меня к нему одно дельце. — Зентек снова вытащил из кармана свой жетон.

— Милиция?

— Милиция.

— Что вам снова от него нужно?

Она не казалась испуганной, только сердитой. Зентек не знал — на милицию или на Франека.

— Пока ничего не нужно. Я хочу с ним поговорить по одному делу. Он дома?

— Спит.

— Так разбудите его. Я подожду здесь.

Она оглянулась.

— Войдите.

Повернулась и первая вошла из коридора в темную комнату. Франек Ремишевский спал под грязным толстым одеялом, но сразу же открыл глаза, услышав в коридоре шаги. Он сел на кровать и быстрыми темными глазами внимательно взглянул на вошедшего.

— Из милиции, — сказала женщина. — Хочет поговорить с тобой.

Франек кивнул головой.

— Хорошо. Пусть мама уйдет.

Она вышла, но перед этим подняла со стула разбросанную одежду сына. Зентек сел.

— Ну? — сказал Тучка. — Я спал…

— Но не со вчерашнего вечера, правда?

— Наверное, нет. Кто бы столько мог выдержать в постели?

— Вот именно. Дело простое. Я хотел бы узнать, что вы делали сегодня, Ремишевский?

— Ничего не делал.

— Прекрасное занятие. Но расскажите мне поминутно это ваше ничегонеделанье: где были, с кем разговаривали, кого встречали, все.

— За весь день?

— Ну хотя бы между шестью и десятью утра.

— Это уже лучше. А о чем идет речь?

— О том, чтобы вы точно припомнили, что делали сегодня между шестью и десятью утра.

— Это я уже слышал. Но зачем это вам нужно?

— Хотим это знать.

— Но человек не должен сразу вам все выкладывать.

— Не должен. Мы можем поговорить позднее в Главной комендатуре. Только не знаю, будет ли вам удобнее спать там под арестом. Таких одеял у нас там нет.

— Я ничего плохого не сделал. Что вы меня пугаете арестом?

— Я вас не пугаю, Ремишевский. Хотите — говорите, нет — нет. Машина ждет.

— Могу и поехать, — Ремишевский пожал плечами. — Ничего вы мне не сделаете. И нечего меня пугать. Впрочем, покажите мне удостоверение. Без этого я не поеду.

— Очень разумно.

Капитан вынул удостоверение и подал ему. Франек медленно прочитал то, что было там написано, шевеля губами, и повернулся к Зентеку.

— Так вы капитан из Главной комендатуры?

— Как видите.

— Но, клянусь Богом, я ничего плохого не сделал!

— В жизни или сегодня утром?

Франек откинулся на подушку.

— Что случилось?

— Это я вас спрашиваю.

— Не понимаю. Но раз вы хотите знать, то пожалуйста. Не будем упрямиться. В половине седьмого я заглянул в «Савой» выпить кружечку пива. Вы, наверное, хотите узнать, где я был до этого?

— Не хочу.

— Не хотите?

— Нет. Я хочу знать, что вы делали сегодня между семью и десятью утра. Не больше.

— Ну хорошо. — Франек пожал плечами. — Я заглянул в «Савой» выпить кружечку пивка, а потом вышел и прогулялся по городу.

— Один?

— Один.

— Без всякой причины? Только затем, чтобы пройтись?

Франек подозрительно посмотрел на него, потом усмехнулся.

— Это законом не карается.

— Что не карается законом?

— Вы знаете что.

— Нет, не знаю. Зато знаю, что карается. У меня нет времени, Ремишевский. Одевайтесь и пойдемте. Там в комендатуре мы с вами обстоятельно поговорим. Заранее могу вам сказать, что мы найдем достаточно материала, чтобы вас продержать все лето.

— Никого нельзя держать без санкции прокурора.

— Мне рассказывал один прокурор, что вы снитесь ему по ночам, как барышне жених. Жить без вас не может. Он очень обрадуется, когда мы вас ему покажем.

— Пошел за одной бабенкой, которая завтракала в «Савое».

— И долго вы за ней ходили?

Смуглое красивое лицо Франека еще раз осветила улыбка. Это была не слишком приятная улыбка, но Зентека в этот момент интересовало совсем другое.

— Часа три. Сам не знаю, что это на меня нашло. Она была старше меня и не так, чтоб очень. Но я увязался за ней.

— И что–нибудь из этого вышло?

— Да что вы! Ничего. — Франек еще раз усмехнулся, полез под подушку и вынул оттуда пачку сигарет. Он протянул их Зентеку, но тот качнул головой, отказываясь. Тогда он сам закурил и глубоко затянулся. — Я заговаривал с ней пару раз. Она постоянно меня отшивала, а под конец сказала, что позовет милиционера. Их как раз было двое недалеко, поэтому я смылся.

— А она?

— Села в такси.

Зентек вынул из кармана бумажник, а оттуда фотографию.

— Это она?

Франек наклонился.

— Да. — Он поднял на капитана глаза. — Так речь была не обо мне, а о ней?

Зентек ничего не отвечал. Он забрал фотографию и положил ее обратно в бумажник.

— Сколько могло быть времени, когда она села в такси?

— Может быть, без четверти десять, а, может быть, немного больше. Но нет, немного больше, потому что в половине одиннадцатого у меня была встреча с одним типом в «Савое», а я пришел за несколько минут раньше, чем он.

— Как же могло случиться, что вы за ней отправились, Ремишевский? Сами же говорите, что она была старше вас.

— Ну и что? Разве тем, кто старше, это не нужно?

— Наверное, нужно. Но она, как видно, на вас не польстилась.

— Не польстилась, — признал Тучка и лег на подушку с сигаретой в зубах. — Я думал, что это порядочная женщина. А оказывается, вы ею занимаетесь. Как человек может ошибиться!

— Я старше вас, и то ошибаюсь, — капитан усмехнулся и встал. — Может быть, вы мне еще потребуетесь, Ремишевский. Не забывайте того, о чем вы мне сегодня рассказали.

— Не забуду, шеф. Можете быть спокойны.

Капитан уже взялся за ручку двери, когда до него донесся голос Франека.

— А кто это такая, капитан?

— Да так, ничего особенного. Просто немного нервная особа. Зарубила десять человек топором, преимущественно ухажеров. — сказал Зентек и вышел.


Женщина вошла в комнату.

— Что он от тебя хотел?

— Да так, поговорить приходил. Капитан из Главной комендатуры. Комик какой–то.

Франек рассмеялся и укрылся с головой одеялом.

— Пусть мама подберет с пола сигареты, они упали. Теперь буду спать. Скоро нужно будет вставать на работу.

— На работу, — пожала она плечами. — За такую работу Бог Еву из рая выгнал.

— И правильно сделал, — Франек зевнул.

Глава десятая

Как полковник, так и его дежурный заместитель, заступивший в ночную смену, были в милицейской форме. Зентек положил шляпу на стул и вздохнул, потом достал платок и вытер вспотевшее лицо.

— Вижу, что вы уже набегались, капитан. — Полковник уселся и поставил локти на стол.

Его заместитель стоял у окна и тоже смотрел на Зентека. Оба они были явно чем–то заняты.

— Что ж, можно и так сказать, шеф, — сказал капитан, вынул блокнот и, не заглядывая туда, продолжил: — В игру могут входить трое подозреваемых, и, разумеется, следует принять во внимание и возможность самоубийства. Все трое подозреваемых имеют алиби.

— Значит, самоубийство? — спросил заместитель. — Нужно будет побыстрее найти решение этого вопроса. Это был известный человек, и завтра в газетах появятся некрологи. Дело уже получило достаточную огласку, весь город уже в курсе.

— Мне не хватает еще подтверждения алиби Марии Рудзинской. Я не знаю точно, выехала ли она из Закопане пассажирским поездом. Она могла, например, приехать скорым, который прибывает в Варшаву в пять утра, убить мужа, а потом сделать вид, что встретила сестру, выйдя из вагона. Она не ехала спальным вагоном до Варшавы, хотя на пути в Закопане воспользовалась именно им. Никто не видел ее выходящей из поезда…

— Это интересно.

— Весьма.

— А как она это объясняет?

— Я ее еще не спрашивал об этом. Час тому назад я проверил в «Орбисе» все данные. Но она утверждает, что знакомые проводили ее на вокзал в Закопане. Если она села в пассажирский, то должна была им и приехать.

— А не могла она как–то догнать скорый? На такси или каким–то иным способом?

— Нет. Ей пришлось бы ехать сто пятьдесят… — он заглянул в блокнот, — сто пятьдесят пять километров в час в темноте. Я подсчитал. Впрочем, у нее нет машины. Вряд ли бы она рискнула воспользоваться такси в подобной ситуации. Современные убийцы не такие глупые. Она догадалась бы, что мы возьмем под наблюдение всю трассу и что ни один таксист не забудет, даже через месяц, такую долгую поездку с единственной пассажиркой. Кроме того, разве существует такси, которое может ехать со скоростью сто пятьдесят пять километров в час?

— Это правда, — признал полковник. — А ни у кого из них нет машины?

— У Шульца есть, — буркнул Зентек. — Я проверил в отделе регистрации автомобилей. Я думал об этом…

— Послушайте. — Заместитель подошел к нему и положил ему руку на плечо. — А если этот Шульц выехал ночью за ней и привез ее сюда. Она же могла выйти на любой станции, вскочить в его машину и приехать сюда на рассвете. А потом вернуться на перрон и сделать вид, что только что приехала из Закопане.

— Да, это нужно будет проверить. — Зентек записал что–то в блокноте, говоря громко: — Что делал Шульц ночью? — он поднял голову. — Не знаю, шеф, но я уверен, что тут все не так просто. Боюсь, что все их показания только подтвердят имеющееся у нас данные и окончательно очистят их от подозрений.

— Подумаем еще, — сказал полковник. — Во всяком случае существует возможность, что пан Хенрик Шульц выехал навстречу Марии Рудзинской, она пересела с поезда в его автомобиль и успела приехать в Варшаву так рано, чтобы успеть убить своего мужа и дать возможность Шульцу появиться на работе в шесть утра.

— Да, — согласился Зентек, — это версия номер один.

— А какая версия номер два?

— Версия номер два очень проста: самоубийство. У профессора была причина, чтобы покончить счеты с жизнью, и у него был цианистый калий, который был ему для этого нужен.

— А почему мы не принимаем во внимание эту версию? Это ведь самая простая возможность, и она может в конце концов оказаться правдой.

Капитан развел руками.

— Ох, я готов был бы сразу подписать протокол, закрывающий следствие, и сказать себе, что смерть профессора ни меня, ни милицию больше не должна интересовать. Можно квалифицировать это как личную трагедию, завершившуюся таким печальным финалом. Но только…

— Только что?

— Сахар.

— Какой сахар?

— В чашке. Он ведь умер, сидя за столом. Выпил чай, в котором был цианистый калий. На столе, рядом с ним, стояла сахарница. Он взял оттуда сахар, всыпал его в чай и размешал, и только потом выпил и умер.

— Ну и что? — Заместитель придвинул стул и уселся рядом с Зентеком, заглядывая через плечо к нему в блокнот, — А кто может запретить совершить самоубийство с помощью цианистого калия, всыпанного в сладкий чай?

— Никто не может. Но я не представляю себе этого. Я весь день сегодня езжу, разговариваю с людьми, но ни на минуту не перестаю думать об этой сахарнице. Потому что, подумайте, панове, человек хочет покончить жизнь самоубийством. Он химик, и дома у него есть цианистый калий. Умирает он рано утром, в это время года уже светло. Ночью он размышляет, вечером пришла телеграмма от любимой женщины. Из этой телеграммы ему становится ясно, что эта женщина безвозвратно оставляет его. И он решает уйти с ее дороги. Что он должен сделать?

— То, что сделал.

— Да. Но не таким способом. Приняв решение, он должен был спуститься вниз в лабораторию, взять оттуда определенную дозу цианистого калия, пойти на кухню, взять чашку воды, всыпать туда яд и выпить.

— Понимаю, — сказал полковник. — Но, в конце концов, он мог налить себе чая, усесться за столом и долго думать над тем, лишать ему себя жизни или нет. В конце концов, он мог всыпать яд в уже подслащенный, приготовленный чай.

— Мог. Но в таком случае мы должны были бы признать, что он сделал себе в кухне чай, спустился с ним в подвал, всыпал туда яд, вернулся в столовую, всыпал туда сахар, подумал, как вам хочется, шеф, и только тогда выпил все вместе: чай, цианистый калий и сахар одним глотком.

— Почему это?

— Потому что он же должен был в чем–то принести этот цианистый калий: при нем в столовой не найдено никакой коробочки, бумажки, в которой он мог бы принести яд. Значит, если он не принес яд в столовую в чем–то, он должен был бы принести его в чашке чая. В таком случае отпадает предположение, что он сначала подсластил чай, а потом всыпал туда яд. Сахарница была в столовой, и из нее была взята ложечка сахара в чай.

— Понятно. Но это еще не исключает самоубийство полностью. Просто делает его не вполне правдоподобным.

— Вот именно. А там, где самоубийство является неправдоподобным, нужно немного поломать голову над поисками другого решения этой задачи. В конечном итоге не только профессор Рудзинский мог прийти к выводу, что его смерть облегчит другим жизнь. Другие тоже могли прийти к этому выводу, и, притом, гораздо раньше. Впрочем, у нас нет никаких доказательств того, что Рудзинский вообще хотел покончить с собой.

— Да, но…

— Я понимаю, шеф. Мне самому ясно, что если алиби этих людей будет доказано, нам придется признать, что это самоубийство. И в этом случае следует исключить действия кого–то постороннего. Только хороший знакомый мог помочь приготовить чай. Впрочем, я думал…

— Над чем?

— Над тем, не могла ли Мария Рудзинская каким–то образом подложить яд в этот чай раньше, еще до отъезда. Я думаю о чашке, о чае, о сахаре. Но нет. Это также следует исключить. Ее не было несколько дней. Трудно допустить, что профессор, живя в доме, только сегодня утром в первый раз взял сахар или чашку. Нет. Впрочем, цианистого калия там было много. Он должен был быть растворенным в чае, иначе Рудзинский мог бы его заметить. Нет, мы должны признать, что яд был всыпан в чашку сегодня, незадолго до того, как профессор выпил чай. А сделал ли это он сам или кто–то другой — вскоре будет известно. В конце концов профессор умер сегодня утром, следовательно, нельзя сказать, что следствие затянулось.

— Пока нельзя, — усмехнулся полковник. — Может быть, вы несколько усложняете все и дело окажется гораздо проще, чем вы думаете. С другой стороны, ничем нельзя пренебрегать. Между нами, я всегда предпочитаю самоубийство. Раз человек уже мертв, лучше, чтобы он погиб от собственной руки, чем от чужой.

— Увы, — Зентек снова развел руками. — Я доложу вам о ходе следствия завтра утром, шеф. Я должен еще проверить алиби пана Шульца. Но это, по всей вероятности, будет нетрудно.

И он вышел, задумавшись. Хотя он изложил все дело довольно просто и рассказал обо всех выводах, которые успел до этого времени сделать, он не был доволен. Так как машину он отослал, ему пришлось идти пешком.

Через десять минут он стоял перед дверью квартиры, на которой была прикреплена табличка:

«ХЕНРИК ШУЛЬЦ»

Глава одиннадцатая

Хенрик Шульц выглядел не самым лучшим образом. Он был бледен, и, хотя постарался вежливо улыбнуться при виде Зентека. капитан заметил, что молодой химик чем–то взволнован.

— Чай или кофе? — спросил хозяин, когда они уселись. В эту минуту Зентек вспомнил, что с самого утра у него ничего не было во рту.

— Большое спасибо… Сейчас я буду обедать, немного поздно, конечно, но при моей профессии я не привык к регулярному приему пищи.

— А, может быть, все–таки?..

— Нет, нет. Я только на минуточку и сейчас пойду… — сказал он. — Речь идет о кое–какой дополнительной информации.

— Я к вашим услугам.

— Вы не разговаривали сегодня с пани Рудзинской, даже по телефону?

— Нет. Я сделал так, как вы этого хотели. Впрочем, не только потому, что этого хотели вы. Вы не имеете никакого права запрещать людям общаться между собой.

— Разумеется. Это было только предложение с моей стороны.

— Да. Но, мне кажется, что при этом вы проявили большую деликатность. Может быть, я не смог бы от этого удержаться, а ведь вы были правы, говоря, что Марии лучше сегодня побыть одной со своей сестрой. В такую минуту, хотя мне хотелось бы все время быть с ней; она не должна меня видеть. Боюсь только, что эта… что это несчастье повлияет на ее отношение ко мне. Вы видели ее?

— Видел. — Зентек слегка улыбнулся. — Не думаю, что она изменила свое отношение к вам. Она даже доказала это. Но не об этом я хотел с вами поговорить. Вы могли бы рассказать мне, что вы делали в течение прошедшей ночи? Я знаю только, что вы делали с шести утра. А что вы делали до этого?

— Я был на бридже.

— Вы уверены в этом? — капитан нахмурился.

— Я вас не понимаю.

— Нет, нет, ничего. Значит, вы были на бридже?

— Да. Честно говоря, я прямо с игры поехал на работу. Поэтому сейчас я такой сонный, — Он провел по лбу ладонью. — К сожалению, я не могу уснуть. Мне очень хочется спать и в то же время не хочется. Не знаю, поймете ли вы меня.

— Прекрасно понимаю, пан магистр. Я гораздо чаще испытываю такие ощущения, нежели это можно предположить. Значит, вы были на бридже. Там, разумеется, присутствовали самое малое четыре человека?

— Даже пятеро, включая меня. Нет, шесть, потому что хозяйка дома не играла. Она только подала нам ужин и в двенадцать легла спать.

— Я моту узнать где вы играли в бридж?

— Да. У моего приятеля, тоже химика. Его зовут Ян Ростовский. Вспульная, 140, квартира 204. Это новые дома. Вы найдете без труда, потому что это последний подъезд, первый этаж.

Зентек снова усмехнулся.

— Почему вы думаете, что я пойду навешать вашего приятеля?

— Для меня это совершенно ясно. Вы не уверены, что профессор Рудзинский совершил самоубийство, и даже если вы в этом уверены, то все равно вы должны обойти все места и все проверить. Вы не похожи на человека, который отступает на полпути.

— Благодарю вас. — Зентек поклонился. — Я никогда не предполагал, что я тоже могу быть объектом психологических наблюдений.

— Это неизбежно, — Шульц слабо улыбнулся. — Вы, наверное, этого не ощущаете, но, по–моему, во всем мире полиция возбуждает интерес. Не говоря уже о том. что даже самый честный человек в присутствии представителя власти держится так, как будто у него на совести преступление.

— Это результат вполне естественного желания оказаться абсолютно безупречным человеком. Стоит только подумать об этом, и человек сразу начинает неестественно себя вести.

— Речь идет не только об этом. Всегда существует возможность ошибки со стороны властей. И до тех пор, пока правда не установлена, все являются подозреваемыми, отсюда и неуверенность.

— С другой стороны, чем больше доверия представителям власти, тем меньше возможности ошибки. У вас, кажется, есть автомобиль?

— Да.

— Можно узнать, где этот автомобиль находится?

— Стоит перед домом.

Шульц подошел к окну, отдернул штору и показал черный «вартбург–де–люкс», стоящий у тротуара.

— Неплохая машина, — Зентек одобрительно кивнул головой. — К сожалению, мы, скромные служащие милиции, можем позволить себе в лучшем случае мотоцикл. — Он отошел от окна. — А признаюсь вам, я не выношу мотоциклов. Ну, я пойду. Прошу орошения, что отнял у вас столько времени.

— Это не имеет значения. — Хозяин проводил его в прихожую. — Я к вашим услугам всегда, когда в этом будет необходимость.

— До свидания, — Зентек отворил входную дверь.

— Подождите.

Он обернулся. На лице Шульца было смущенное выражение.

— Да. Слушаю.

— Вы сказали, что Мария как–то продемонстрировала в вашем присутствии свои чувства ко мне. Что это было?

— А, ерунда. Она хотела выброситься в окно.

— Как это? Не шутите так!

— Я говорю совершенно серьезно. Когда я сказал ей, что вы признались в убийстве профессора Рудзинского, я не успел даже закончить фразу, как она прыгнула к окну. Четвертый этаж, как вы знаете. Вдобавок окно было открыто настежь. Она была уже ногой на подоконнике, когда я ее схватил.

— Как вы могли это сделать? Так нельзя поступать!

— Не понял. Вы думаете, что лучше было бы дать ей выброситься?

— Как вы могли ей об этом сказать? Это нечестно!

— Насыпать человеку в чай цианистого калия тоже не слишком честно, — спокойно ответил капитан. — Кроме того, я не собирался спровоцировать такой поступок. Вы должны признать что прыжок собеседника через окно вряд ли принадлежит к вещам, которые легко предположить заранее. До свидания.

Шульц открыл рот, как будто хотел что–то сказать но тут же закрыл его и даже не ответил на прощание капитана. Зентек приостановился.

— Я хотел бы, чтобы вы меня правильно поняли. Мне кажется, что я честный человек и никогда ни к кому не применял недозволенных или обманных приемов. Вы верите мне?

Шульц посмотрел на него. В полумраке его смуглое лицо неожиданно показалось Зентеку серым. Он тяжело дышал.

— Разумеется, пан капитан. Я верю вам. Но вы также должны меня понять.

— Думаю, что я понимаю вас. Но, по–моему, вам следует поехать к пани Рудзинской. Иначе вы так и не восстановите душевное равновесие.

— А вы?

— Что я?

— Вы не едете к ней снова?

— По–моему, влюбленные всегда одни на свете, пан магистр. Сомневаюсь, чтобы присутствие офицера милиции могло что–то прибавить к этому. Нет. Я не поеду. У меня масса других дел. До свидания.

На этот раз Шульц ответил ему. Зентек закрыл за собой дверь, усмехнулся и спустился вниз.

На улице он остановился. Черный «вартбург» стоял напротив подъезда. Капитан подошел к нему и внимательно осмотрел машину. Потом быстро взглянул на окна здания. Но ни одна занавеска там не шевельнулась.

— Наверное, звонит ей, — сказал Зентек тихо, потом наклонился.

На грязном кузове сзади какая–то детская рука небрежно написала непонятные слова, едва заметные под слоем пыли. Первое из них было частично стерто спереди, второе сзади, и вначале они показались ему совершенно непонятными. Надпись гласила: «…СЛА ПОБЕД…»

Капитан выпрямился, обошел машину еще раз и медленно отошел от нее. На углу улицы он оглянулся. Черный «вартбург» обогнал его и резко повернул, исчезнув на перекрестке.

Зентек задержал проезжающую мимо машину такси. Отворил дверку и со вздохом упал на сиденье.

— Куда? — спросил водитель.

Капитан взглянул в блокнот.

— Вспульная. 140. Или нет, к молочному бару на Вспульной. Знаете, на углу?

— Знаю.

Машина тронулась. Зентек сидел с закрытыми глазами, мерно колыхаясь в такт движению автомобиля. Он пытался размышлять о деле Рудзинского, но не мог. Он отдавал себе отчет в том, что если не выпьет хотя бы чашки горячего какао и не съест двух рогаликов с маслом, он не сможет думать ни о чем.

Машина остановилась. Он расплатился, вошел в бар и, обжигая губы, выпил чашку какао, заедая его булкой с маслом. Потом направился на Вспульную.

Ян Ростовский подтвердил все сказанное Хенриком Шульцем.

— Я так и думал, — сказал Зентек в телефонную трубку вечером, глядя на ужин, который его жена Малгожата как раз поставила на стол. — Знаете, шеф, все это немного жутко.

— Что ж, из этого, однако, вытекает, что Рудзинский расстался с жизнью по собственной воле, — задумчиво сказал полковник. — Иной возможности не вижу.

— Остается еще Закопане, шеф, — вздохнул Зентек.

— А вы не послали туда телефонограмму, чтобы они допросили этих ее приятелей?

— Нет, шеф. Я сам завтра туда поеду. То есть не только сам…

— А с кем?

— Если вы позволите, я хотел бы взять с собой безутешную вдову.

— Зачем вам она?

— Хочу поговорить с ней в Закопане. Кроме того, шеф…

— Что такое?

— Ничего. Но послезавтра мы будем уже что–то знать наверняка, или…

— Или?

— Нет. Без всякого «или». Послезавтра мы уже будем знать наверняка, как все произошло на самом деле.

— У вас есть какая–то теория на этот счет?

— У меня есть уверенность. То есть почти есть уверенность.

— Действительно?

— Действительно, шеф. Но это очень запутанная история. Я не хотел бы об этом говорить сейчас, потому что… — он рассмеялся, — боюсь скомпрометировать себя.

— Что ж, благословляю вас. Послезавтра доложите результат.

— Обязательно, шеф. Я буду у вас с самого утра.

— Желаю успеха.

— Спасибо, шеф. Доброй ночи.

Он положил трубку на рычаг.

— Что, эта безутешная вдова — шестидесятилетняя дама с седыми волосами? — спросила Малгожата с безразличием, накладывая ему на тарелку котлеты. — Будет невкусно, я уже три раза разогревала.

— Что ты, это просто превосходно! — сказал Зентек, кладя в рот первый кусок. — А что сегодня по телевизору? Посмотри.

— Это значит, что ей двадцать пять лет и ноги у нее начинаются от шеи, — сказала жена, включая телевизор, и села рядом.

— Ну, не совсем от шеи, — Зентек энергично запротестовал. — Самые длинные и красивые ноги в мире только у одной женщины.

— У кого?

— У тебя…

И он улыбнулся ей своей мальчишеской веселой улыбкой.

— Ты этими своими невинными голубыми глазками очаровывай лучше своих преступников, — сказала она, смеясь. — Ешь! Ты же говорил, что умираешь с голоду.

— О Боже, я совсем об этом забыл! — вскрикнул он и с огромной скоростью начал атаковать беззащитную котлету. Но уже через минуту задумался. Сидевшая напротив него жена встала, обошла стол и поцеловала его.

— Что, это так трудно? — тихо спросила она.

— У–жас–но… — кивнул он головой, потом добавил: — Но, по–моему, я уже начинаю что–то понимать. Увидим. Все выяснится очень скоро. Мне кажется, что ошибки тут быть не может.

— Тогда ешь.

Он послушно взялся снова за нож и вилку.

Глава двенадцатая

Снова та же самая дверь с табличкой:

«АННА СТРАХОВСКАЯ»

Зентек остановился и с минуту постоял, глядя на дверь, потирая ладонью свежевыбритый подбородок. Он был без шляпы, потому что день выдался отличный: жаркий и безоблачный.

Он позвонил. Подождал несколько минут, а когда уже собирался нажать на кнопку звонка во второй раз, дверь отворилась. Он не услышал шагов внутри квартиры и невольно взглянул на ноги женщины, которая открыла дверь.

Анна Страховская была обута в туфельки без каблуков, сделанные из тонкой голубой кожи, была в голубом домашнем платье, старательно причесана. Он подумал, что в эту ночь она, наверное, спала, но, взглянув на ее лицо, усомнился в этом. Это было лицо измученной женщины, на несколько лет старше той, с которой он разговаривал вчера.

Она отпрянула на шаг, пытаясь улыбнуться.

— Добрый день, — Зентек поклонился и переступил через порог. — Ваша сестра дома? Я зашел на минуточку, потому что у меня к ней есть одна просьба.

— Нет. Сестра вышла минуту назад. Прошу вас.

Когда они оказались в комнате и уселись, она без всякого недовольства посмотрела на него. Но в ее взгляде было столько усталости, что он сказал, стараясь не придавать своим словам ненужных интонаций:

— По–моему, вы сегодня плохо спали?

— Да, я не могла уснуть. Это все было ужасно. Может, я не должна так к этому относиться, но мне трудно к этому привыкнуть. Мне кажется, что я сейчас проснусь и что все это неправда.

— К сожалению, — Зентек развел руками, — я бы тоже хотел, чтобы это был просто ночной кошмар. Но мы должны принимать действительность такой, какая она есть.

Они оба замолчали. Зентек не шевелился, поглядывая в окно и легонько покачивая головой, как будто в такт какой–то знакомой песенке.

— Можно узнать, какое у вас дело к сестре? — наконец спросила она. — Мария чувствует себя сегодня намного лучше.

— Я очень рад. Я хотел как раз предложить ей, чтобы она поехала со мной на один день в Закопане.

— Не понимаю?..

Он быстро добавил:

— Разумеется, это совсем не обязательно. Ваша сестра может отказаться. Но я подумал, что через два дня похороны и что, возможно, было бы лучше, если бы вся эта история, говоря языком метафор, сошла в могилу вместе с покойным профессором Рудзинским. Что бы мы ни думали о его смерти, все–таки мы остаемся жить, не правда ли? Я думаю, что для всех заинтересованных лиц известие, что они могут начать жизнь как бы заново, без всяких новых потрясений, было бы очень… как бы это сказать… очень важно.

— Да… наверное. Но почему это еще не закончилось? Вы не удовлетворены результатами следствия?

Она старалась говорить очень свободно, но он заметил, что это дается ей с большим трудом. Она не умела хорошо играть. И как бы в подтверждение его слов она слегка покраснела. Румянец на щеках привел к тому, что ее лицо снова помолодело.

— Может быть, я слишком дотошный, а, может быть, это просто результат моей профессиональной деятельности. Понимаете, нам часто приходится сталкиваться с делами на вид совершенно простыми, которые при более подробном рассмотрении начинают усложняться и приводят к совершенно неожиданным ситуациям.

— И вы… вы ждете таких неожиданностей?

— Вы хотите, чтобы я был совершенно искренним?

— Да. Но я не знаю, будете ли вы искренним, даже если будете меня в этом заверять.

— Что ж, весьма разумно. Но я постараюсь ответить вам как можно подробнее. Я скажу вам то, что мне кажется самым важным и не дает мне спокойно спать. Речь идет об этом сахаре в чае…

Он замолчал и заметил, что сидящая напротив него женщина всматривается в него с почти болезненным вниманием.

— О каком сахаре?

Спокойно и, ничего не скрывая, он рассказал ей о своих наблюдениях в комнате, где умер Рудзинский.

Анна какое–то время молчала. Потом тихо сказала:

— И какие выводы вы из этого делаете? Вы думаете, что Роман… что профессор Рудзинский был отравлен кем–то, кто подал ему этот чай?

— Мне так кажется.

— Потому что, если цианистый калий был в чае, значит, профессору кто–то принес эту чашку и поставил ее перед ним, правда?

— Да.

— И это должен был быть кто–то, кого он хорошо знал, потому что никто незнакомый не подал бы ему чай, можно также предположить, что этот человек и приготовил ему чай. Если бы Роман сам его приготовил, то сам бы и принес. И тот, другой человек, не имел бы шансов отравить его.

Он кивнул головой.

— Вы все поняли правильно. Здесь нужно еще добавить, что по определению врача смерть наступила не раньше семи утра и не позже семи тридцати. Это было время, когда только кто–то близкий мог подать ему утренний чай. Рудзинского бы это не удивило, и он воспринял бы это как само собой разумеющееся. Скорее всего, он каждый день в это время пил чай, как и все остальные. Правда, на столе не было следов завтрака, но у профессора могло не быть аппетита, он мог сказать: «Знаешь, мне что–то ничего не хочется». Люди возбужденные или очень взволнованные обычно не могут есть, но почти всегда могут пить.

— Да. — Анна кивнула головой. — В первый момент вы показались мне человеком скорее назойливым, нежели интеллигентным. Я вижу, что ошиблась. По–моему, все это вы знали с первой минуты, только вы хотели познакомиться с нами и понять, кто и зачем мог это сделать. А потом, наверное, вы устанавливали, кто мог в это время отравить Романа. Это было не слишком трудно, теперь вы уже сделали все необходимые выводы и забавляетесь со мной, как кот с мышкой.

— Я всего лишь скромный офицер милиции, — Зентек снова развел руками. — К моим обязанностям относятся поиски того человека, который всыпал этот несчастный цианистый калий в чай профессора Рудзинского, или…

— Или?.. — прошептала она.

— Или поиски доказательств того, что профессор сам всыпал в свой чай и сахар, и цианистый калий…

— Но в другую возможность вы не верите?

— Это не вопрос веры. Пан Шульц располагает железным алиби, а ваша сестра, если верить ее словам, находилась в эту минуту за много–много километров от места происшествия.

— Остаюсь только я. Вы пришли сюда, потому что вы предполагаете, что это я убила зятя, чтобы облегчить жизнь сестры.

— Облегчить? — он решительно покачал головой. — Вы не принадлежите к числу людей, которые убивают, чтобы себе и другим что–либо облегчить. Нет. Это вообще в расчет не входило.

— Понимаю. Я убила его, чтобы не позволить ему погубить счастье моей сестры, чтобы не компрометировать ее в глазах света, чтобы она в конце концов стала владелицей прекрасной виллы, машины и женой молодого человека, которого любит больше всего на свете. Вы думаете, что я до сумасшествия люблю ее и готова даже убить ради нее. Да?

Зентек внимательно посмотрел на нее.

— В этом описании есть определенные правдоподобные факты. Вы были для нее и отцом, и матерью в одном лице. По всему вашему поведению видно, что вы готовы защитить ее перед любой опасностью, невзирая ни на какие последствия.

Анна грустно улыбнулась.

— Я боюсь, что вы даже гораздо умнее, чем я думала несколько минут назад. Вы угадали. Видимо, я должна признать, что вы дошли до истинного положения вещей.

Она замолчала и спрятала лицо в ладонях.

Зентек встал и подошел к ней. Он наклонился над ней и тихо спросил:

— Что я угадал?

— Все. У них у обоих алиби, не правда ли? А у меня нет. Вы же знаете от меня, что я позавтракала в «Савое», а потом гуляла по улицам как раз в это время, когда Рудзинский был отравлен. К сожалению, у меня нет алиби. Я не встретила никого знакомого. Впрочем, как я могла кого–то встретить? В это время я была у него. Я позвонила ему и сказала, что хочу с ним поговорить, что Марыся не приехала этим поездом, что… Я уже не помню точно, что я говорила. Он сказал, что ждет меня. Я приехала. После нескольких минут разговора я поняла, что он ненавидит Марысю. Он совершенно изменился по отношению к ней за эти несколько дней ее отсутствия. Это был очень жестокий человек. Он был уверен, что она его обманула. Считал ее отъезд большим оскорблением и неблагодарностью. Он прямо заявил мне, что не даст ей развода и сделает все, чтобы уничтожить этого молодого человека. Он мог это сделать. Он был большим ученым, известным профессором. А тот только начинал свою научную карьеру. Сама не знаю, как это все произошло. Я испугалась за Марысю, за то, что он будет ее преследовать, что… Он ее так ненавидел, правда… Я боялась его. У него было такое страшное лицо. Я сказала ему, что он очень разволновался и должен выпить чашку чая. Оставила его одного в столовой и быстро пошла в кухню. А потом было уже слишком поздно… Он, конечно, верил мне. Ему даже в голову не могло прийти ничего, он выпил.

Она замолчала,

— Это все, — через минуту добавила она тихо. — Потом, когда я вошла туда с Марысей, я сама не могла в это поверить. Все это было как кошмарный сон.

— Да–а–а… — Зентек в сотый раз со времени короткого знакомства с ней развел руками. — Преступление — это страшная вещь. Нельзя перестать о нем думать. Говорят, что убийц на протяжении всей жизни не оставляет сознание совершенного преступления. Я, хотя никогда не был убийцей, не могу перестать думать об убитых, по крайней мере, до тех пор, пока не найду виновника их смерти. То, что вы рассказали, звучит очень убедительно. Можно было бы даже поверить в это, если бы не некий Тучка.

— Тучка?

— Да. Франек — Тучка. С той минуты, когда вы вышли из «Савоя», он таскался за вами, как злой, вернее, в этих обстоятельствах скорее, как добрый дух. Он отстал от вас только около десяти. Видите, как иногда бывает: эти назойливые ночные рыцари вместо того, чтобы испортить репутацию порядочной женщины, могут ей очень помочь.

— Он? Тот человек, который тогда… Откуда вы знаете о нем?

— Я, правда, всего лишь скромный офицер милиции, но стараюсь недостаток интеллигентности восполнить трудолюбием. Я нашел этого молодого человека и имел с ним вчера пополудни очень плодотворную, по крайней мере для меня, беседу. Он был очарован вами, о чем сказал мне в своей несколько грубоватой манере. Он не забыл о своем поражении, но мне показалось, что он не держит на вас зла.

— Значит, вы с самого начала знали? С той минуты, когда я начала говорить?..

— Прошу меня извинить, но в мои обязанности не входит затыкать рот людям, которые рассуждают на темы интересующих меня событий. Я не могу также доказывать им, что они невиновны. Скорее можно предположить, что я должен делать обратное. Я пришел сюда и еще с порога сказал, что целью моего визита является разговор с вашей сестрой. Я даже пояснил вам, что я хочу ей предложить. Вы сказали, что я интеллигентнее, чем показался вам с самого начала. На это я тоже не стал возражать из чистой лени. А потом вы рассказали мне правдоподобно неправдоподобную историю об убийстве профессора Рудзинского. Я должен был выслушать ее до конца, хотя бы потому, что признания невиновных в совершении преступления в этом деле становятся весьма регулярными. Этот факт тоже может иметь какое–то значение. Но, как я уже сказал, существует вероятность того, что профессор Рудзинский совершил самоубийство. Думаю, что будет лучше, если ваша сестра поедет со мной сегодня вечером в Закопане. Потом мы, возможно, сможем закрыть расследование. Прошу вас только верить мне, что установление точного алиби всех заинтересованных лиц очень важно. Я зарезервировал два места в спальном вагоне. Когда ваша сестра вернется, прошу вас сказать ей, что через час я позвоню. И прошу вас повлиять на нее. чтобы она послушала моего совета.

— Но зачем нужно присутствие Марии в Закопане?

— Я уже говорил вам. Для установления ее алиби. Вы, может быть, не поймете этого, но я знаю случаи, когда люди клялись в том что провели с человеком «икс» определенное время, а тем временем оказывалось, что он в это время был где–то совсем в другом месте. Дело не идет о ложных показаниях. Но бывают разного рода мистификации и ошибки. Присутствие вашей сестры в Закопане действительно необходимо, если мы хотим точно установить, что произошло тем роковым утром.

Он замолчал. Какое–то время они смотрели прямо друг другу в глаза.

— Хорошо, — сказала Анна. — Я скажу ей, что вы были здесь и что она должна поехать с вами.

— Благодарю вас.

Он попрощался и вышел. Анна осталась одна. Она вернулась в комнату и уселась на тахту. Сидела долго, совершенно неподвижно, глядя в окно на кусочек голубого неба над крышей противоположного дома. Звонок в дверь прозвучал хрипло. Анна встала, поправила волосы и пошла открывать. Но это был не капитан Зентек, хотя она надеялась, что это вернулся он.

На пороге стояла Марыся, а за ней Хенрик Шульц, увешанный завернутыми в бумагу свертками и сверточками.

Анна отошла на шаг и молча впустила их. Когда они были уже в комнате, Марыся уселась на тахту и глубоко вздохнула.

— Кошмар! — взволнованно сказала она. — Я вынуждена купить все эти траурные вещи, ты понимаешь? Это ужасно, но иначе нельзя. Он не сделал мне ничего плохого, а на похоронах будут его коллеги и весь институт.

— Конечно, — сказала Анна. — Здесь был человек из милиции.

— Снова?

— Да. Он был очень вежлив, но хочет, чтобы ты поехала с ним сегодня вечером в Закопане.

— Как это? Ведь послезавтра похороны Романа.

— Он хочет, чтобы ты поехала с ним на один день. Послезавтра утром вы вернетесь.

Шульц, который до сих пор молчал, внезапно подал голос:

— В Закопане? Почему в Закопане? Он что, с ума сошел?

Мария медленно встала и покачала головой.

— Ничего не понимаю. Я должна поехать с этим капитаном милиции?

— Да. Он заказал уже места в спальном вагоне. Из того, что он рассказал мне, вытекает, что он хочет до конца проверить алиби всех. По–моему, он хочет устроить тебе очную ставку с этими твоими приятелями и узнать, каким поездом ты выехала, во сколько и так далее.

— Боже, он и в самом деле думает, что кто–то из нас мог?..

— Он для того и существует, чтобы так думать, — мягко сказал Шульц. — Трудно требовать от милиции, чтобы ее сотрудники обладали сверхделикатностью чувств. Они никогда бы ничего не раскрыли, не используя всех возможных способов и комбинаций для того, чтобы найти правду. Думаю, что мы не должны ставить им в этом никаких преград. Чем быстрее они со всем этим покончат, тем лучше. Впрочем, этот тип производят впечатление достаточно приличного человека. Он вежлив и в меру интеллигентен. Чего еще можно требовать от милиционера? А то, что он исполнительный, так это его профессия.

— Наверное, — Мария вздохнула. — Как мне все это уже надоело. Может быть, ты прав, Хенек. Если они этого хотят, я поеду и сделаю все, что они от меня ждут.

Анна подошла к ней и положила руку ей на плечо.

Мария повернула к ней голову. Сестра ничего не сказала.

— Что? — спросила Мария. — Что ты хочешь сказать?

— Послушай… Ты… ты уверена, что твое алиби выглядит именно так, как ты сказала?

— Не понимаю…

Анна молчала. Неожиданно Мария протянула руки и прижала ее к себе.

— Ах ты, моя глупышка! — сказала девушка с чувством. — Ты на самом деле подумала, что я… обманула их? Аня, как ты могла?

Анна разразилась плачем.

— О Боже, Боже, Боже! Как бы я хотела, чтобы все это было уже позади!

— Тихо, дорогая, тихо! Хенрик, оставь нас одних сейчас, хорошо? Аня, дорогая моя. Все хорошо и будет хорошо, вот увидишь. Неужели ты в самом деле подумала, что это я его убила?

Плача, Анна кивнула головой. Потом подняла на сестру счастливые, заплаканные глаза.

— Как я рада! — радостно сказала она, как будто они не говорили все это время об умершем человеке, как будто уже не помнила, что полчаса назад сама призналась в совершении преступления, как будто на свете не существовало ничего, кроме ее чувств. — Как я рада!

Она вытерла слезы.

— Ты большая глупышка! — повторила Мария.

Анна схватила ее за руку.

— Обещай мне, что ты поедешь с ним сегодня! Ты должна это сделать. Обязательно. Он еще будет звонить.

И как будто слова ее обладали какой–то магической силой, телефон зазвонил.

Мария подошла к нему.

— Алло! А, это вы? Да, она передала мне. Что? Разумеется поеду, раз это необходимо. Да. Буду. До свидания.

Она повесила трубку.

— Это был он, правда?

— Да. Он будет ждать меня у выхода на перрон в половине одиннадцатого. А послезавтра утром мы вернемся.

Глава тринадцатая

— Хорошо, — Зентек просмотрел содержимое чемодана, а потом закрыл его. — Вы запаковали все, о чем я просил?

— Так точно, гражданин капитан. Жилет, коньяк, карту.

— А там все готово?

— Я проверял. Все приготовлено.

— А где мой ключ?

— В чемодане, гражданин капитан.

— Хорошо. Спасибо. Скажите полковнику, что послезавтра и вернусь.

— Еще какие будут приказания?

— Что же еще? Разве еще недостаточно того, что у нас есть покойник, но нет убийцы? У всех прекрасные, железные алиби. Словом, милиция в стране чудес!

— Хорошо. Я передам это шефу. Он будет очень доволен.

— Жилет, ключи, коньяк, карта… — повторил Зентек. — Нет, ничего не забыли.

Он пожал руку молодого хорунжего, взял чемоданчик и вышел.

И из комендатуры поехал прямо домой.

Малгожата уже ждала его с ужином. Когда они поели, она встала и, вынимая из шкафа чистые рубашки, спросила:

— Когда ты вернешься? Только говори правду. Тебе всегда кажется, что выезд будет короткий, а потом все затягивается.

— Это не моя вина, дорогая моя барышня, что убийцы не являются к нам с букетами цветов и машинописным текстом в трех экземплярах, где содержится подробная и собственноручно написанная версия преступления. Не знаю почему, но мне с этим еще не приходилось встречаться.

— Меня не интересуют убийцы. Меня интересуют твои рубашки. Я не люблю, когда ты мотаешься по свету с грязными воротничками. Я должна знать, на сколько дней тебя собирать.

— Я вернусь послезавтра утром.

— Это точно?

— Точно. Насколько… — он не закончил фразу.

— Насколько, что?

— Ах, ничего. Вернусь послезавтра утром. У меня есть один план.

— Какой план?

— Да так, один…

Больше она не расспрашивала. Она знала, что он никогда ничего не говорит о своих планах. Хотя он доверял ей, как никому на свете но все же посчитал бы это нарушением служебной тайны. Она вынула две чистые рубашки и осторожно положила их в пластиковый пакет.

— Только не ройся там, потому что помнешь все еще до одевания. А никто тебе там на месте их не погладит. Если только эта веселая вдовушка не захочет это сделать…

— Не захочет. Будь спокойна.

Она положила пакет с рубашками на остальные вещи, лежащие в чемоданчике, и выпрямилась.

— Я всегда беспокоюсь, когда тебя нет.

— Не бойся. Это совсем не опасное путешествие. Я уезжаю со слабой женщиной и вернусь с ней же.

— Я, быть может, не являюсь криминальным экспертом, но немного читала о том, сколько плохого может сделать одна слабая женщина. Если речь идет о моем личном мнении, то одна женщина может сделать гораздо больше плохого, чем две.

— Да, наверное. Но я не знаю женщины, которая хотела бы повредить твоему мужу.

— Если бы она пришла к выводу, что ты, например, начинаешь ее подозревать в совершении преступления, ей могло бы прийти в голову, что тебе хорошо было бы заткнуть рот навсегда.

— Это очень драматично! — Зентек поцеловал ее в щеку и взял чемодан за ручку. — Но они почти никогда не имеют претензий к милиции. Скорее, наоборот, стараются быть для нас как можно более симпатичными.

— Еще лучше! Ты хочешь сказать, что уезжаешь в Закопане с красивой молодой особой, которая будет делать все, чтобы показаться тебе как можно более симпатичной?! — Она рассмеялась. — Знаешь что? Может быть, лучше сразу ее арестовать?

— О Боже! — вздохнул капитан. — Мы не учли только одного.

— Чего именно?

— Именно того, что пани Мария Рудзинская признана тобой убийцей, хотя ты даже не знаешь, что произошло в их доме, никогда не видела ни одного из этих людей, не знаешь хода следствия или моего плана…

— Это правда, — Малгожата серьезно кивнула головой. — Но я только твоя жена, и мне всегда кажется, что тебе что–то угрожает. Убийца, которого ты разыскиваешь, может оказаться человеком, который находится рядом с тобой. Если бы с тобой ехал кто–либо другой, а не слабая женщина, мне всю ночь представлялось бы, что он душит тебя в спальном вагоне.

— Но я еду в мужском купе, а она в женском. Я думаю, что простая девичья скромность удержит ее от вторжения в мое купе и от покушения на мою жизнь. Входить без приглашения в мужское спальное купе — это больше, чем преступление, это плохое воспитание.

— А пани Мария Рудзинская — особа деликатная, правда, и переполненная разными тонкими чувствами?

— Ну… может быть, это не совсем так. Я скорее сказал бы, что она немного капризна и слишком в себя влюблена. Но, по–видимому, очень любит того молодого человека, если хотела из–за него оставить мужа.

— О Боже, неужели вы, мужчины, не понимаете, что женщина не тогда бросает мужа, когда влюбляется в кого–то другого, а, напротив, влюбляется в кого–то другого, когда хочет бросить мужа?

— А разве это не одно и то же?

— Разумеется, нет.

— Да, — сказал капитан после недолгого размышления. — Разумеется, нет. Но в этом случае это мало что дало бы нам. До свидания, дорогая. Я вернусь послезавтра утром. Очень рано. Если не успею зайти домой, позвоню из комендатуры.

— Будь осторожен, — сказала она, прощаясь с ним в прихожей, как бы шутя, как они всегда разговаривали между собой, когда речь заходила о профессиональных делах. Но в голосе ее чувствовалось беспокойство. — Я не люблю, когда ты едешь один, в гражданском и не знаешь точно, что будешь там делать и что тебя может ждать…

— Ну что ты? Разумеется, я точно знаю, что буду там делать. Проверю алиби пани Рудзинской. Я уверен, что все, что она рассказала нам, совпадает с истиной. Но я должен увидеть этих людей. Я никогда не умел пользоваться только написанными показаниями. Когда я сам не знаю тех, кого допрашиваю, мне все время кажется, что там что–то неверно.

— Если ты уверен, что она сказала правду, зачем же ты едешь? Ведь это означает, что профессор Рудзинский совершил самоубийство и милиция может закрыть следствие.

— Не совсем так, — буркнул Зентек, — не совсем так…

— Как это?

— До свидания, дорогая! — Он поцеловал ее и быстро вышел. На лестнице остановился и посмотрел на часы. До условленной встречи с Марией оставалось еще четверть часа. Серая «Варшава» ждала перед домом. Он уселся и, закрыв глаза, неподвижно сидел до тех пор, пока водитель не затормозил и не сказал:

— Вокзал, гражданин капитан.

— Что, уже? — Зентек выскочил и махнул рукой на прощанье.

Войдя в зал, капитан осмотрелся. Он сразу заметил Марию. Она стояла, выпрямившись, около маленького элегантного чемоданчика. Была одета в легкий темно–серый плащ, на голове у нее был берет более светлого оттенка, несколько сдвинутый назад и открывающий красивый лоб. Она не видела его. Какое–то время он наблюдал за ней, потом подошел и снял шляпу.

— Добрый вечер. По–моему, я пришел точно. А вы пришли чуть раньше, правда?

— Да. Я звонила в справочную и, по–видимому, плохо расслышала время отправления. Мне показалось, что поезд отходит на полчаса раньше, а вы ошиблись.

— А где ваша сестра и пан магистр? Я думал, что они придут провожать вас.

— Я не позволила им этого. Аня расстроена и постоянно плачет. Видите ли, она всегда вела очень правильную жизнь, без всяких потрясений, она избегала их. Потому что человек всегда ведет такой образ жизни, который соответствует его характеру, даже если все складывается не так, как он хочет. А Хенрик… — она заколебалась. — Он постоянно хочет меня от всего защищать. Как будто я не взрослая женщина, которая как–никак перенесла большую трагедию и, как видите, не сломалась и не утратила самообладания.

— Да, вижу, — Зентек усмехнулся. — Я думаю, что вы держитесь очень мужественно. Если не вспоминать об одном… хм… эпизоде, когда вы хотели выпрыгнуть из окна, то можно сказать, что вы ведете себя, как взрослый, сильный человек. — Он взял ее чемоданчик в левую руку, а свой в правую. Когда они оказались на перроне, он спросил, как бы заканчивая начатую в зале фразу. — Может быть, вы скажете мне, почему вы хотели тогда выскочить из окна?

Она остановилась.

— А вы не знаете, почему?

— Мне кажется, знаю, но хотел бы услышать это от вас.

Она покачала головой.

— Но ведь это очень просто. Вы только представьте себе женщину, которая оставляет мужа, притом самого лучшего из мужей, ради другого мужчины и… и вдруг узнает, что тот, другой, — убийца. Я почувствовала вокруг себя пустоту. Подумала… нет, пожалуй, я тогда вообще ничего не думала, только вдруг мир как будто стал уходить у меня из–под ног. Я хотела убежать от этого. Окно было открыто. Если бы я выскочила, все бы уже закончилось. Никто бы меня больше не преследовал. Мои знакомые… весь мир, в котором я жила… больше не существовали бы. А кроме того, я в самом деле люблю Хенрика. Если бы он оказался убийцей… Даже сейчас я думаю, что не пережила бы этого. Видите ли, у меня немного иное отношение к смерти, чем у большинства людей. Люди считают, что смерти нужно избегать любой ценой. Мне кажется, что это неправильно. Я всегда так думала. Когда я была совсем маленькой, то хотела убить себя из–за двойки по французскому. Я боялась слез Ани. Она всегда плакала, если мне что–то не удавалось. Она принадлежит к числу людей, которые каждую мелочь считают началом большой трагедии. Я пошла тогда на пруд в Лазейках и хотела утопиться. К счастью, я засмотрелась там на лебедей и раздумала. А потом я была такая голодная, что решила вернуться домой.

— Ваша сестра расстроилась?

— Нет. Потому что я не сказала ей об этом. А потом я исправила эту двойку, и все забылось! — Она рассмеялась. — Пойдемте, а то поезд уедет без нас, а вы ведь должны проверить мое алиби на месте.

— Должен. — Зентек тоже усмехнулся. — У меня ничего не может «забыться». Но я надеюсь, что уже послезавтра вы избавитесь навсегда от моего общества, и тогда вы снова сможете попробовать жить с помощью того способа, который вы так хорошо описали.

— Во–первых, этот способ я давным–давно оставила. Если бы я его не оставила, Роман бы, наверное, был жив. Я смогла бы его обманывать…

Они подошли к спальному вагону и подали контролеру билеты.

— У пана седьмое место, а у пани девятое, — сказал кондуктор. — Оба места нижние.

Они прошли через коридор. Вагон был почти пустой. Сезон в горах должен был начаться только недели через четыре.

Капитан подал ей чемоданчик, потом нашел свое место. Купе, в котором находилось его место, было пустым. Зентек повесил плащ, закурил сигарету и вышел в коридор, выглянул через окно. По перрону еще шли последние пассажиры и провожающие. Человек в белой шапке толкал перед собой свою тележку, выкрикивал:

— Пиво, сигареты, лимонад!

Капитан проводил его взглядом.

— Сколько еще времени до отправления? — спросил у него за спиной молодей девичий голос.

Мария вышла из своего купе и встала рядом с ним, держа в руках незажженную сигарету. Он быстро вынул из кармана спички и дал ей прикурить.

— Три минуты. — Он взглянул на часы. — Нет, даже две.

— Вы тоже едете один? — она заглянула в его купе. — Не люблю путешествовать с кем–то. — Она вернулась к окну и оперлась локтями о край опущенной рамы.

— И я тоже. Поэтому я очень доволен, что так получилось. Я мало спал в течение последних дней. — Зентек смешно покачал головой. — Слава Богу, что уже через месяц отпуск. Нет, через пять недель.

— А куда вы поедете? — Он заметил, что в первый раз она с интересом на него взглянула.

— Не знаю. Наверное, в Закопане. Я люблю горы.

— И я. Если бы могла, я бы постоянно жила в горах. Вы занимаетесь лазаньем по скалам?

— Никогда не пробовал. Скорее немного занимаюсь туризмом.

— Я тоже нет. Сначала Анна не пускала меня ни на одну опасную туристическую трассу, не говоря уж о скалолазанье, а потом я ездила с Романом, а он… он был немного солидный. Кроме того, он боялся высоты… Мы просто ходили на прогулки.

Зентек с трудом удержался от вопроса, занимается ли скалолазаньем магистр Хенрик Шульц. Из того, что она рассказала, можно было сделать вывод, что он член клуба по скалолазанью.

На перроне высокий голос с напевной, профессиональной интонацией прокричал:

— Прошу садиться!.. Двери закрываются!..

Кто–то еще пробежал, склонившись вбок под тяжестью чемодана, хлопнули какие–то двери, и перрон за окном дрогнул и поплыл. Зашумели колеса, скорый поезд до Закопане отправился в путь.

Через несколько минут, когда вагон набрал скорость, Зентек закрыл окно.

— Вы хотите кофе?

— Да, выпью с удовольствием, но вам советую выпить чая. Вы мало спали сегодня ночью, а завтра вы должны быть в форме. Иначе вы не справитесь с моим алиби. — Она весело, беззаботно рассмеялась, как будто среди огней города, которые медленно исчезали на ночном горизонте, она не оставляла еще не похороненного человека. А ведь, как бы ни умер этот человек, это был ее муж. Еще совсем недавно, как она сама говорила, ей показалось, что она его любит. Но этот смех был, наверное, ее самым лучшим алиби. Казалось неправдоподобным, что кто–то, кому есть что скрывать, мог так свободно смеяться в присутствии офицера милиции, ведущего следствие.

— Я справлюсь, — Зентек ответил ей улыбкой. — В таком случае — два кофе.

Он заказал кофе и вернулся, неся в обеих руках чашки и ловко балансируя с ними в колышущемся коридоре вагона.

— Может быть, мы сядем у меня?

Она взяла чашки у него из рук и направилась в купе. Поставила их на столик и быстро постелила одеяло на свою постель.

— Садитесь, пожалуйста.

Зентек сел и потянулся за чашкой.

Поезд с каждой минутой увеличивал скорость. Окно купе было задернуто шторкой. Он заметил за ней только быстро промелькнувшие огни какого–то городка. Прутков? Миланувек? Да, наверное, это Миланувек… Мысли его текли лениво, так как занимали только часть его сознания, потому что одновременно он задавал себе вопросы. «Чего она от меня хочет? Что это, простое любопытство? Или хочет поближе узнать меня, чтобы понять, с кем имеет дело? А может быть, пытается меня очаровать? Нет, наверное, нет. Хочет только узнать, что мне известно об этом деле, что я подозреваю, о чем догадываюсь…»

— Я могу вас о чем–то спросить?

Она не смотрела на него в эту минуту. Взяв лежащий на блюдце сахар, она стала медленно развертывать обертку.

— Разумеется. Пожалуйста.

— Вы в самом деле подозреваете кого–то из нас или только должны выполнить все эти действия, чтобы иметь чистую совесть и сказать себе, что вы полностью убедились в нашей невиновности?

— И то и другое. Впрочем, ваш вопрос неточен. Пока я не буду уверен, что никто из вас не мог совершить этого преступления, я должен буду подозревать, что профессор Рудзинский был все же убит.

— Понимаю, — она бросила сахар в кофе и с минуту тщательно размешивала его ложечкой, всматриваясь в темную поверхность напитка. — Вы сегодня разговаривали с Аней, правда?

— Да. Я зашел к вашей сестре, чтобы повидать вас. Речь шла об этой поездке. Я подумал, что если я просто по телефону попрошу вас сопровождать меня в Закопане, вы откажетесь.

Она усмехнулась.

— Вы так верите в силу вашего личного воздействия?

— Бог мой, нет! Просто я по опыту знаю, что людям значительно легче отказать, когда их по телефону просят о том, что им делать не хочется.

— А вам так важно было, чтобы я поехала?

— Да, мне было важно, чтобы вы поехали, — повторил он, как эхо.

Он поднес чашку к губам и попробовал сделать глоток. Кофе обжигало губы, но его запах отогнал первую волну сна, которая попыталась нахлынуть на него. Поезд мерно колыхался.

— Когда я вернулась, Анна была очень взволнована.

Он ничего не ответил. Мария немного помолчала. Выпила глоток кофе. Зентек мимолетно подумал о том, что все люди, которых он до сих пор знал, могли пить напитки, для него слишком горячие.

— Что вы рассказали Анне?

— Немного. Ничего важного, насколько я помню.

— А что она рассказала вам?

— Разве она не рассказывала вам об этом после вашего возвращения?

— Нет. Она только сказала мне, что вы приходили. Она была очень взволнована и настаивала, чтобы я поехала с вами в Закопане.

— И больше ничего?

— Нет.

— Хм… — Зентек снова попробовал коснуться губами края чашки. Кофе все еще был для него слишком горячий. — Это был достаточно неожиданный для меня разговор. Ваша сестра говорила, а я ограничился только ролью слушателя.

— И о чем говорила моя сестра?

Мария уже не улыбалась. Она поставила чашку на столик и повернулась в сторону говорящего.

— Ах, она попробовала объяснить мне, достаточно, впрочем подробно, как убила профессора Рудзинского.

— Чтоо?!

— Рассказала мне об этом с мельчайшими подробностями.

— А… а вы?

— А что я? — Зентек хотел развести руками, но в последнюю минуту вспомнил, что в одной из них держит чашку кофе. — Я выслушал ее.

— Но… Но вы же ее не арестовали?

— Нет, — капитан покачал головой. — Не арестовал ее.

— Почему?

— Потому что у нее есть своего рода алиби. То есть это не то алиби, о котором можно мечтать, так как оно опирается только на свидетельские показания, человека, которому не поверил бы ни один суд, если бы против нее были какие–то существенные доказательства. Тем не менее это все–таки алиби, и показания этого человека решительно перевешивают ее признание в убийстве.

— А алиби Хенрика подтвердилось, правда?

— Да. Оно полностью подтверждено, если верить показаниям врачей, которые установили время смерти вашего мужа. А у нас нет никакого повода, чтобы им не верить.

Она наклонилась к нему.

— Скажите мне честно, вы не верите в то, что мой муж совершил самоубийство?

Он повернулся к ней и посмотрел прямо в ее большие, красивые глаза.

— Не верю, — наконец сказал он. — Если бы верил…

— Если бы верили?..

В эту минуту она была так же серьезна, как он. Не осталось ни следа от той свободы, с какой она начинала этот разговор.

— Если бы верил, закрыл бы следствие.

— И вы будете искать до тех пор, пока не найдете что–нибудь?

Зентек ничего не ответил, только ухмыльнулся извиняющейся улыбкой.

— А вы… вам никогда не приходило в голову, что очень часто было бы справедливее оставить дела такими, какие они уже есть? Он уже мертв. Неужели осуждение другого человека что–то здесь изменит?

— Это вы спрашиваете у меня как у частного лица или как у представителя милиции?

— Я спрашиваю вас как частное лицо.

— Может быть, этот вопрос я задал вам напрасно. Потому что в этом случае мои личные взгляды вполне совпадают с точкой зрения общества. В противном случае, я не мог бы работать в милиции. Трудно было бы работать, ощущая такой глубокий внутренний конфликт. Боюсь, что в глубине души я так же суров, как и буква закона. Честно говоря, уважаемая пани, я ненавижу убийц, даже если эти люди внешне вполне симпатичные и заслуживают снисхождения. Я не могу найти никакого оправдания для человека, который отнимает у другого жизнь. И наверное, в действительности такого оправдания быть не может.

— Жаль… — тихо сказала она.

— Почему вы об этом жалеете?

Она немного помолчала.

— Анна говорила вам, что сделала это ради меня? — неожиданно спросила она.

— Да. То есть приблизительно так это можно сформулировать.

— Это необыкновенный человек, — прошептала она.

— Не думаю. Просто она любит вас больше, чем себя. Она думала, что это вы убили Романа Рудзинского, и хотела принять на себя вашу вину со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Да. Я знаю об этом. Но откуда она знала?

— Что знала?

— Что это я убила Романа?

— А это вы его убили?

Она молча кивнула головой. Дверь в коридор была открыта. Прошел какой–то человек в пижаме, с полотенцем на плече, держа в руках белый пластмассовый стаканчик для полоскания рта. Зентек повернул голову к девушке. Она сидела неподвижно, уставившись взглядом в пол.

— Прошу вас, расскажите все.

Его голос был ласковый и мягкий.

— Я мало что могу вам рассказать. Знакомые действительно проводили меня на поезд, я села туда, но в Новом Тарге вышла. Было темно, а у меня был только маленький чемоданчик. Это было нетрудно. Я знала, что стоянка такси находится около вокзала. Велела таксисту везти меня на полной скорости, которую можно выжать из машины. Я хотела догнать скорый поезд, который вышел из Закопане на два часа раньше, чем пассажирский. В конце концов мы догнали его, и я пересела туда и приехала в Варшаву. Потом все уже было просто. Я поехала домой, открыла дверь своим ключом. Роман уже не спал. По–моему, он не спал всю эту ночь. Получил вечером мою телеграмму и ждал меня. Я сказала ему… — ее голос слегка задрожал, — что я остаюсь с ним и что поняла, как он мне дорог. Я поклялась, что уже никогда не доставлю ему беспокойства. Потом сделала ему чай. Он выпил… — она замолчала. — Я вышла и захлопнула за собой дверь. Потом пешком пошла через весь город на Западный вокзал. Когда пассажирский из Закопане подъехал я в него села. Сестра ждала меня на Главном вокзале. Это все.

Она подняла голову и посмотрела на него. Капитан спокойно поднес к губам чашку. Кофе был уже не такой горячий. Он сделал два глотка, встал и поставил чашку на столик. Девушка не пошевелилась.

— На какой станции вы сели в скорый? — неожиданно спросил он.

— На какой станции?.. — он увидел в ее глазах явное колебание. — В Кракове.

— Прошу вас подумать. Точно в Кракове?

— Точно.

Но в ее голосе не было уверенности.

— Боюсь, что вы совершили ошибку. Скорый поезд выезжает из Закопане на два часа раньше, чем пассажирский. Поскольку вы доехали до Нового Таргу, эта разница увеличилась до двух с половиной часов. К этому следует прибавить час (это при очень быстрой езде), который должен был потратить автомобиль на поездку из Нового Таргу до Кракова. Все это время скорый поезд не стоял, а шел без остановок. В ту минуту, когда вы доехали до Кракова, скорый поезд был уже на пути от Кракова в Варшаву и приближался к Кельцам. Если бы даже вы поехали дальше с самой большой скоростью, то, приняв во внимание, что была ночь, а ни одно такси в Польше не является гоночной машиной, а также приняв во внимание то, что в сравнении с шоссе Закопане — Краков шоссе Краков — Варшава нисколько не короче, нежели железнодорожный путь, вы могли бы обогнать скорый поезд на его последней остановке в Радое, но и то только, если бы вам удалось развить совершенно невероятную скорость. Поскольку такой скорости не могла бы развить ни одна машина–такси в нашей стране и поскольку вы утверждаете, что вы точно нагнали скорый поезд в Кракове, мы должны признать, что вы говорите неправду.

— Но я…

Зентек удержал ее движением руки.

— Прошу вас подумать: ведь в Новом Тарге найдется относительно небольшое количество такси. Вы не предполагаете, что через несколько часов мы могли бы уже с абсолютной уверенностью установить, что ни в одну машину позавчера вечером не садился никто, желающий проехать половину Польши в погоне за скорым поездом, которого все равно не удалось бы догнать? Прошу вас избавить меня от ненужной работы. Вы согласны?

Она низко наклонила голову. Потом подняла руки и спрятала в них лицо. Зентек молчал, глядя на нее. Наконец она выпрямилась.

— Ей… ей в самом деле ничего не грозит?

— Вы имеете в виду свою сестру?

— Да.

— Хотя, как я уже сказал вам, алиби ее опирается только на показания одного человека, который не заслуживает доверия властей, однако на этот раз, как мне кажется, он говорит правду. Разумеется, всегда существует некий процент возможности лжесвидетельства в ее пользу… А вы спрашиваете об этом для того, чтобы дать мне понять, что вы хотели взять на себя ответственность за преступление, совершенное вашей сестрой, в уверенности, что она совершила его ради вас? Боже мой! В этом деле есть только три заинтересованных человека! И в течение двадцати четырех часов все трое признаются в совершении убийства! Неужели вы не можете дать специалистам возможность спокойно выполнять свою работу? Еще день–два, и в конце концов я сам признаюсь в этом убийстве, чтобы уже никогда не слышать всех этих неловко сконструированных версий!

Он взглянул на часы и встал.

— Уже поздно, и я, к сожалению, больше не смогу составить вам компанию. Я почти не спал в эту ночь, а завтра у нас будет нелегкий день. Доброй ночи!

Она тоже встала, протянула ему руку и даже не улыбнулась.

«Сейчас скажет, что она очень несчастна». — подумал Зентек.

Но ошибся. Мария Рудзинская грустно улыбнулась ему.

— Вы удивительный человек, — тихо сказала она.

Глава четырнадцатая

Он проснулся. Солнце проникало в купе через щелку в задернутой занавеске. С минуту он лежал неподвижно, стараясь вспомнить, где он находится. Поезд шел медленно, тяжело преодолевая подъем. Кто–то постучал в дверь.

— Через двадцать минут будем на месте! — сказал кондуктор, просовывая в щелку руку с билетом.

Зентек встал, умылся и полез в чемодан за чистой рубашкой. Ему вспомнилась Малгожата и ее слова об удушении в купе. Он улыбнулся.

Через пять минут, одетый и выбритый, он вышел в коридор. Мария уже стояла там, глядя на пологие склоны гор, которые показались, когда вагон повернул на одном из множества колец серпантина.

— Добрый день! Как спалось?

В его голосе было столько радости жизни и удовольствия от прекрасного утра, что она улыбнулась.

— Прекрасно. Я думала, что всю ночь буду думать о всех этих делах. Но как только я положила голову на подушку, все куда–то исчезло. Сама не знаю, когда я уснула. Наверное, сразу.

— Совсем как я сказал. — Он показал рукой на горы. — Там еще лежит снег. Боже, как бы мне хотелось быть сейчас там!

— Вдали от всяких преступлений и подозрений?

— Как можно дальше! Но что ж… — он развел руками. — Еще месяц. Время бежит очень быстро, так что выдержу как–нибудь.

— У вас всегда интересная работа?

— Ну что вы, откуда! Масса бюрократических занятий, актов, показаний, совещаний и разных других дел, которые и не снились читателям детективных романов.

— Что ж, по крайней мере, хоть вы один чем–то довольны в этих страшных обстоятельствах. — Она помрачнела. — Все еще не могу поверить в то, что все это правда.

Зентек ничего не ответил. Они молча смотрели на маленькие домики в долине и на видимую вдалеке гряду гор, которая росла и приближалась по мере того, как поезд подходил к станции.

— Все. — Мария оторвалась от окна. — Закопане.

Зентек вошел в купе и взял чемодан. Потом в коридоре мягко взял чемоданчик из ее рук и направился за девушкой.

Утро было прекрасное, и горы выглядели, как пейзаж с рекламного плаката.

Мария остановилась.

— Жаль, что сегодня нужно будет возвращаться, — вполголоса сказала она. — Если бы я могла, никогда не уезжала бы отсюда. В Закопане весь мир там… — она сделала рукой жест в направлении долины, исчезающей за поворотом, — кажется совершенно нереальным. Если бы я могла остаться здесь, я бы уговорила себя, что там ничего не было.

Они вышли из вокзала. Зентек остановил подъезжающее такси.

— В «Ройяль», — сказала Мария. Она упала на сидение и закрыла глаза.

Капитан невольно подумал, что мог бы долго ехать рядом с этой девушкой, поглядывая на нее краем глаза, как в эту минуту. Она была очень красива.

…Послеполуденное солнце осветило комнату, выглядывая из–за верхушек двух больших елей, растущих по обе стороны ворот сада при отеле.

— Какое впечатление произвела на вас пани Рудзинская во время своего пребывания здесь? — спросил капитан, одновременно благодаря движением головы за сигарету, предложенную ему хозяином номера.

— Ну что ж, ее пребывание было таким коротким, что трудно говорить о каком–то общем впечатлении. — Это говорила жена инженера Козловского. — Марыся с первой минуты, когда я встретила ее в спальном вагоне по дороге сюда, производила впечатление человека, чем–то угнетенного. Я, разумеется, ни о чем не хотела ее спрашивать. Но в конце концов на следующий день, когда мы пошли на прогулку, она рассказала мне, что полюбила какого–то молодого человека и собирается развестись с мужем. Она просила меня, чтобы я никому об этом не говорила. Я дала ей слово. Тогда она рассказала мне, что любит этого человека больше жизни и сама не знает, как поступить, потому что муж был к ней всегда очень добр и для него будет страшным ударом ее уход.

— И вы никому об этом не рассказывали?

— Только мне, — вмешался муж. — Но это, наверное, совершенно понятно. У нас нет секретов друг от друга.

Зентек, который был хорошо знаком с жизнью, понимающе наклонил голову, одновременно пытаясь скрыть улыбку. Сколько людей думало именно так. Жены, не имеющие секретов от мужей, мужья, ничего не скрывающие от жен. А потом оказывалось, что их жизнь была пронизана маленькими секретными коридорами, о которых никто или почти никто даже не подозревал. Но речь шла не об этом.

— Вы провожали ее на вокзал по ее просьбе или инициатива, если можно так выразиться, шла от вас? Вы были, вернее, являетесь приятельницами, правда?

— Ну, может быть, это слишком сильное определение. — Хозяйка дома слегка усмехнулась. — Мы знакомы, я люблю Марию, она очень милая, интеллигентная и веселая женщина, мы часто встречались в кафе, были вместе с нашими мужьями на нескольких приемах. Но между нами никогда не велось никаких доверительных бесед, это было знакомство не такого типа. Только здесь. Но я не удивляюсь этому. Она осталась одна с такой серьезной проблемой. Вся ее жизнь зависела от того, что она здесь решит. Поэтому было вполне естественно, что она искала какого–то близкого человека, которому могла бы довериться. А поскольку в нашем кругу мы с мужем не пользуемся репутацией сплетников, то, может быть, именно поэтому она заговорила с нами о своих делах. Впрочем, Закопане находится так далеко от мира. Все, что там, в Варшаве, представляется важным, здесь кажется неправдоподобным и далеким.

— Да, понимаю. Но мы говорили о проводах пани Рудзинской на вокзал.

— Я совсем забыла! Известие о смерти профессора так нас потрясло, а теперь еще этот визит. Мы никогда в жизни не имели никаких дел с милицией: ни я, ни муж.

— Подожди, дорогая, — Козловский снисходительно улыбнулся. — Мне кажется, пану капитану нужна конкретная информация, а мы тем временем засыпаем его нашими впечатлениями…

— Это ничего, это ничего, — Зентек поклонился хозяйке дома. — У нас есть время. Вас, разумеется, интересует эта беседа, раз вы первый раз имеете дело с милицией. У меня всегда создается впечатление, что люди немного боятся разговоров с нами и в то же время бывают немного заворожены ими так, как будто мы, люди со следственной службы, являемся кем–то вроде жителей другой планеты. Впрочем, в этом есть и доля истины. Преступление — это что–то из ряда вон выходящее в жизни человека, даже если он относительно часто читает о них в газетах. Но вижу, что я сам начинаю делать отступления. Итак, как было с этими проводами на поезд?

— Это было так… — Зентек заметил, кто в этой семье является основным рассказчиком. — Марыся заявила мне после обеда, что хочет вернуться. Я даже отговаривала ее, потому что она сказала мне, что решила оставить мужа. Мне кажется, что для такого решения никогда не может быть слишком поздно. Но она производила впечатление человека, который… Я не могу это определить. Она хотела поскорее вернуться, как будто боялась, что если останется здесь дольше, то может изменить свое решение и останется с Рудзинским. В ней происходила внутренняя борьба. Мы понимали это, и нам было ее жаль. До обеда она почти не дотронулась. Я пошла с ней на почту, так как ей нужно было дать две телеграммы.

— Она показывала их вам?

— Нет, но сказала мне, что хочет отправить их мужу и сестре. Ее старшая сестра ее воспитала, вы знаете…

— Знаю. А после отсылки телеграммы вы с ней не расставались?

— Нет. До самого отъезда. Марыся не просила меня об этом прямо, но я видела у нее несколько раз в глазах слезы и не могла в этой ситуации оставить ее одну.

— А что было потом?

— Марыся хотела возвращаться скорым, чтобы как можно быстрее оказаться дома. Но когда я начала ее отговаривать и описывать, какие последствия может иметь для нее этот неразумный поступок, какие бывают коварные и непостоянные мужчины и как нужно беречь хорошего мужа, когда он есть, она как будто чуть–чуть начала колебаться. Я подумала, что, может быть, рассудок в ней возьмет верх. Я все время посматривала на часы и, признаюсь вам, была счастлива, когда заметила, что Марыся уже не может успеть на скорый поезд. Это отдаляло ее от Варшавы, по крайней мере, до завтра. Я была уверена, что вечером мне удастся повлиять на ее решение. Может быть, это было не наше дело, меня и моего мужа, но я чувствовала, что в таких обстоятельствах Марыся будет только благодарна мне за то, что мы вмешивались в ее личную жизнь.

— Да, разумеется. Вы отнеслись к этому как к своему долгу перед обществом. А что было потом?

— Потом вдруг Марыся стала терять самообладание. Она стала истерично и беспорядочно бросать вещи в чемодан. Она не могла запаковать вещи, так была взволнована, поэтому сунула только самые необходимые вещи в маленький чемодан и выбежала. Я позвала мужа, мы догнали ее и хотели задержать. Но в конце концов она ведь сама себе хозяйка. Нам не оставалось ничего другого, как проводить ее на станцию. Пассажирский поезд еще не отошел. Мы стояли с ней на перроне. Я пыталась еще ей внушить, что в таком состоянии она вообще не должна ехать, но она молчала. И тогда мы поняли, что больше нельзя вмешиваться в ее дела. Она была отчаянно настроена. Впрочем, поезд уже дал сигнал к отправлению. Я поцеловала ее, она грустно мне улыбнулась… А потом уехала. Мы стояли на перроне, пока поезд не скрылся за горизонтом, а потом вернулись сюда. Это все.

— Так. Благодарю вас.

Зентек встал.

— Простите, пожалуйста…

— Слушаю вас, — он остановился, держа ладонь на дверной ручке.

— То, что мы рассказали… — инженер Козловский искал слова, — я надеюсь, это совпадает с тем, что показала пани Рудзинская, правда? Мы не хотели бы, моя жена и я, чтобы это в какой–то степени могло… ну вы понимаете меня?

— Да. Разумеется. Наоборот. Ваши показания освобождают пани Рудзинскую от подозрений, что она выехала, например, поездом, который отходил раньше…

— Слава Богу!

Зентек заметил, что его собеседник облегченно вздохнул.

— Ну, я уже должен идти. Пани Рудзинская ждет меня. До свидания.

Он вышел. Они посмотрели друг на друга.

— Весьма симпатичный парень, — заметил муж.

— Да, но на орла не похож.

— Бог мой, как будто мир опирается только на орлов!

Они шли медленно. До захода солнца было еще далеко. Оно освещало вершины скал, круто обрывающихся в Белую долину.

— А почему вы не поехали в спальном вагоне? — внезапно спросил Зентек.

Хотя он говорил вполголоса, слова его прозвучали неожиданно громко, как бы отлетая от близкой отвесной скалы.

— Потому что там не было мест…

— Были. Я сам это проверил. Половина мест до Варшавы были совершенно свободными.

Она остановилась.

— Да? Вы, наверное, правы. Я не спрашивала об этом, поэтому не знаю. Я солгала. Я могла сказать и правду, но боялась, что вы мне не поверите и не поймете меня. А теперь я должна это сделать, а то вы будете меня подозревать Бог знает в чем. Впрочем, вы и так подозреваете меня все время. Он был богат, мой муж. То есть богат, с нашей точки зрения. Он много зарабатывал, и у него было достаточно денег на обеспечение весьма комфортабельных условий жизни. Но я не хотела больше пользоваться его деньгами, когда приняла окончательное решение. Я не хотела ни гроша ни из его денег, ни из денег Хенрика, до тех пор пока не получу развода и не выйду снова замуж. Я знала, что Анна мне поможет. Хотя она сама зарабатывает не так уж много. Но я могла рассчитывать, что она даст мне кров и пищу и одолжит деньги на самое необходимое, но не больше. Поэтому я сразу решила начать экономить.

— И поэтому поехала пассажирским?

— Я не хотела ехать скорым. Если бы пассажирский отъезжал первым, я поехала бы скорым. Просто я до последней минуты не могла решиться и села на тот поезд, который оставался. Вы понимаете?

— Понимаю.

Глава пятнадцатая

Они сидели в купе поезда. Вагон был почти пустой.

— Здесь немного холодно, — сказала Мария. — В горах всегда так. Не знаю, почему. Я никогда не разбиралась в таких вещах. Чем теплее бывает днем, тем холоднее ночью… — Она помолчала. — А почему мы не поехали в спальном вагоне?

Зентек, который как раз поправлял багаж на сетке, расположенной над сиденьем, повернулся и уселся напротив нее.

— Почему? Что ж… Речь идет о том, чтобы мы закончили это путешествие точно таким же способом, как его закончили вы.

— Вы все еще думаете об этом деле?

— Нет. Во всяком случае, уже не так интенсивно, как до этого. В конце концов все уже ясно. Но нужно довести это дело до конца, чтобы иметь возможность закрыть следствие.

— Хорошо, — бледно усмехнулась она. — Если это означает, что мне уже никогда не придется обо всем этом думать, то я готова идти с вами в Варшаву даже пешком.

— Это очень далеко, — вздохнул Зентек. — Боюсь, что мое начальство обвинило бы меня в злоупотреблении служебным положением и в превращении следствия в туристические прогулки.

— Может быть, это и лучше, — снова улыбнулась она, но эта улыбка была чуть более веселой. — Я ужасно хочу спать… Этот воздух усыпляюще на меня действует.

Она сняла туфли и вытянулась на скамейке. Зентек встал и накрыл ее своим плащом.

— Спасибо, капитан, — сонно сказала она, не открывая глаз.

Он уселся напротив и с минуту смотрел на ее спящее красивое лицо, потом закурил. Поезд тронулся.

Зентек сидел, опершись на локоть, куря и вглядываясь в окно, за которым убегали разбросанные огни Закопане.

Была ночь. Мария спокойно спала. Капитан сидел в той же самой позе, вглядываясь в окно, за которым начали появляться огни большого города.

Он встал и снял чемодан с полки. Потом мягко коснулся пальцами щеки девушки.

— Пани Мария, — вполголоса сказал он. — Пани Мария, мы выходим.

Она вскочила. Чувствовалось, что она еще не совсем проснулась.

— Что это? Варшава?

— Нет, Краков.

Она сразу же пришла в себя.

— Краков? Как это? Краков?..

— Да. У нас здесь есть одно дело, это долго не продлится. Она молча пошла вперед, потом прошла через весь перрон, пробираясь через толпу, которая обтекала их и устремлялась к широкому выходу.

Когда они оказались на улице, Зентек осмотрелся.

— Это, наверное, та, правда?

Она ничего не ответила. Они двинулись в направлении отгороженной части площади, над которой висела освещенная табличка:

«ОХРАНЯЕМАЯ СТОЯНКА АВТОМОБИЛЕЙ»

Они вошли туда. Капитан вынул из кармана ключи. Подошел к голубому «вартбургу», рядом с которым стоял с сигаретой во рту какой–то человек в серой одежде.

Капитан открыл ключом дверку машины, включил двигатель и приглашающим жестом указал девушке место рядом с собой.

— Пожалуйста.

— Но куда?.. Куда вы собираетесь ехать?

— Как это куда? В Варшаву!

— А почему не поездом?

— Ну что ж, так мы будем там на два часа раньше… если по дороге ничего не случится.

Она спокойно посмотрела на него и села.

Машина тронулась. Они долго молчали. Краков остался у них за спиной, и началась продолжительная поездка по ночному пустому шоссе. Только когда они миновали последние строения города, капитан тяжело нажал на газ, «вартбург» рванулся вперед, как стрела, выпущенная из лука.

Сто… сто десять… сто двадцать…

Зентек посмотрел на часы.

— Мы должны быть в Варшаве между шестью и семью часами, если нам ничего не помешает. Но я надеюсь, что никаких препятствий к этому не будет. Эта машина не выглядит такой уж быстроходной, но однако это быстрый и хороший автомобиль, правда?

— Да, действительно.

Она сказала это совершенно спокойно, глядя на простирающееся впереди шоссе, освещенное светом фар.

— У пана Шульца такая же машина, правда?

— По–моему, да… Я не очень хорошо разбираюсь в автомобилях.

— Но ведь у вас есть права на вождение автомобиля?

— Да. У нас была машина. Но муж любил водить ее сам. Он говорил, что это отвлекает его от дел. Он ведь работал больше десяти часов в сутки. Я мало водила машину. Я не любила этим заниматься, признаюсь вам. Предпочитаю, когда это делает мужчина, который сидит рядом со мной. — Она усмехнулась. Капитан также ответил ей улыбкой.

— Это понятно. Но ведь не всегда имеется такой мужчина, который сидит рядом. Иногда это просто невозможно.

— Женщина должна уметь жить так, чтобы всегда был этот самый человек за рулем. Мы не со всем умеем сами справляться.

— Ну, это не всегда. Я знаю женщину, которая прекрасно умеет и размышлять, и действовать… А знаете что? Мне пришло теперь в голову, что если бы вы, например, хотели убить своего мужа и если бы могли найти себе сообщника… именно того мужчину, о котором вы упоминали минуту назад, то этот способ добраться из Закопане до Варшавы идеально для этого подошел бы! — и с энтузиазмом повторил, делая крутой поворот и не снижая скорости:

— И–де–аль–но! Кажется, я еду слишком быстро. Офицер милиции не должен нарушать правил дорожного движения. Но сейчас ночь, шоссе пусто и можно быть уверенным в том, что никаких препятствий на дороге не будет. О чем это мы говорили? Ах, да, о вас. Так вот, если бы я был на вашем месте и хотел бы убить своего мужа, я сел бы в Закопане на пассажирский поезд, поехал бы, разумеется, не спальным вагоном, потому что тогда кондуктор должен был бы знать, вышел ли я из вагона или продолжаю невинно спать в своей постели. Потом вышел бы в Кракове, а там уже ждал бы меня автомобиль, поставленный туда гораздо раньше моим сообщником, который оставил бы его на платной стоянке. Я сел бы в этот автомобиль и, двигаясь так же быстро, как мы сейчас, хотя и не догнал бы скорого, но это не имело бы для меня никакого значения. Важно было бы только перегнать пассажирский поезд. Мне только нужно было бы, чтобы я мог успеть убить в Варшаве мужа, а потом я успел бы на Западный вокзал, поставил бы там машину среди других машин на паркинге, потом сесть в пассажирский поезд и въехать на Главный вокзал. Все тогда было бы прекрасно: знакомые проводили меня на поезд в Закопане, сестра встретила меня в Варшаве, мы едем домой и, к своему удивлению и испугу, находим там труп человека, которого я собственными руками убил несколько часов назад. Правда, что это было бы…

Он не закончил, потому что в двигателе вдруг что–то заскрежетало, один раз, потом второй. Зентек затормозил.

— Черт возьми! А я уже думал, что смогу показать вам, как быстро можно доехать до Варшавы. А тем временем…

Машина остановилась. Капитан открыл дверь, потом обошел машину и вынул сумку с инструментом. Мария стояла рядом на шоссе в полумраке, освещенная фарами.

— Если бы позавчера на этом шоссе случилось бы что–либо подобное с другим «вартбургом», профессор Рудзинский еще жил бы, — сказал Зентек, поднимая капот автомобиля. — Может быть, вы подержите это? Это нож для резины. — Он вынул из сумки длинный, острый нож и подал ей. Потом повернулся к ней спиной и низко склонился над двигателем.

Мария стояла за ним, держа нож в руке, едва заметная в полумраке. Внезапно лицо ее исказилось. Она молниеносно подняла нож и ударила изо всей силы.

Раздался сухой треск. Нож сломался, и его острие задрожало в отверстии разорванного пиджака, потом упало на асфальт и слегка звякнуло. Зентек выпрямился, молниеносно повернулся и схватил девушку за руку.

Он усмехнулся.

Она смотрела на него ничего не понимающими глазами.

— Панцирный жилет, — сказал он, как бы отгадав ее мысли. — Прошу прощения за эту маленькую инсценировку, но я знал, что вы не сможете побороть искушение.

— Пустите меня, — тихо сказала она.

— Не знаю, могу ли я это сделать. А если вы начнете убегать в темноте? Разумеется, я вас поймаю. Но лучше, чтобы ничего такого не произошло.

— Ничего такого не произойдет. — Она была совершенно спокойна. — Вы можете меня отпустить. Я сяду в машину.

И все же, несмотря на ее заверения, он, крепко держа ее под руку, проводил ее к машине и помог усесться, а потом захлопнул за ней дверь.

Он опустил капот и спрятал сломанный нож в карман. Потом сел на свое место, и машина тронулась.

— С машиной ничего не было, — сказал он, прибавляя газ. — Мне только нужна была абсолютная уверенность. Первое подозрение возникло, когда я понял, что машина пана Шульца не стояла у его работы, когда я в первый раз к нему пришел. Потом, когда я наконец смог увидеть этот автомобиль, на багажнике была наполовину стертая надпись; видимо, какой–то мальчик написал на ней: «…СЛА ПОБЕД…» Никто из тех, кто не знает Кракова, не понял бы, что там написано. К тому же нужно интересоваться спортом. «Висла» — победитель» — это излюбленная надпись болельщиков этого клуба. Эта надпись не могла быть оставлена в Варшаве. Ни один варшавский мальчишка не написал бы этого. И тогда я подумал, что напрасно ломаю себе голову, как вы могли догнать скорый поезд. Вам совершенно не нужно было этого делать. Пан Шульц тоже не должен был поставить туда свою машину непосредственно перед вашим приездом. Скорее всего он приехал в Краков около полудня… Ведь было воскресенье. Он оставил его на паркинге и вернулся скорым поездом Краков — Варшава, тем, который прибывает в Варшаву в десять часов вечера. Оттуда он пошел на бридж к знакомым. Вот так выглядит ваше алиби, — он замолчал. — Прошу вас поверить мне, я правда не хотел, чтобы это были вы. — Он повернулся к ней.

Мария сидела неподвижно. Голова ее была неестественно откинута назад. Зентек затормозил. Машина остановилась. Он склонился над ней.

— Мертва, — вполголоса сказал он.

Беспомощно развел руками. Потом вздохнул и нажал на газ. Машина рванула с места.

Дорога в свете фар была совершенно гладкой. Несмотря на это, капитан чувствовал рядом колыхание бесчувственного тела… Он наклонился вперед и крепче взялся за руль.

Автомобиль с сумасшедшей скоростью летел в сторону Варшавы.


Одна ночь в «Карлтоне»

Ежи Эдигей



ПЕРСОНАЖИ

Гости пансионата «Карлтон»:

Анджей Бурский — журналист из Варшавы

Мечислав Доброзлоцкий — мастер по художественным изделиям из металла, ювелир

Ежи Крабе — литературный критик

Барбара Медзяковская — служащая американской химической фирмы

Мария Роговичова — фармацевт, профессор Медицинской академии в Белостоке

Зофья Захвытович — киноактриса из Варшавы

Павел Земак — художник–ташист, эксцентрик

Адам Жарский — инженер и композитор


Служащие «Карлтона»:

Директор пансионата

Пани Рузя — горничная

Пан Ясь — портье


Жители Закопане:

Хенрик Шафляр — проводник из Фонда отдыха трудящихся

Яцек Пацына — спортсмен, лыжник


Служащие Гражданской милиции

Анджей Климчак — подпоручник

Эдвард Лясота — полковник из центральной комендатуры гражданской милиции, проводящий отпуск в Закопане

Сержант

Капрал

Милиционеры


Глава первая

Солнце уже заходило. Последние его лучи освещали Гевонт. Улицей, ведущей к трамплину в сторону города, шла группа людей из трех женщин и четырех мужчин. По–видимому, они возвращались с горной прогулки, потому что все были одеты по–спортивному, а одна из девушек была в шортах. Принимая во внимание, что был уже октябрь и время близилось к вечеру, такая одежда, даже для привыкшего ко всему Закопане, выглядела несколько необычно. Поэтому не было ничего удивительного в том. что все прохожие с интересом приглядывались к группе туристов.

— Они смотрят на меня, как на сумасшедшую!

— Я все–таки не могу поверить, что вам не холодно.

— Уверяю вас, пани профессор, что я чувствую себя прекрасно. Если бы я мерзла, то не носила бы такой одежды.

— Пойдемте быстрее, иначе за обедом будет буря.

— Я сомневаюсь, что нам вообще дадут обед. Уже очень поздно.

— Мы же предупреждали, что опоздаем.

— Но мы собирались вернуться в три часа, а сейчас уже доходит пять.

Разговаривая подобным образом, прогуливающиеся дошли до белой виллы, расположенной в глубине улицы и огороженной каменными столбами с сеткой. Черная мраморная табличка была прикреплена к калитке и содержала только одно слово:

«КАРЛТОН»

Кто–то, наверное, один из гостей, дописал на ней мелом: «Дом ленивого времяпровождения». Надпись эта, видимо, всем нравилась, потому что ее никто не стирал.

Когда возвращающиеся вошли через калитку на территорию «Карлтона», в дверях застекленной веранды появилась горничная.

— Идите в столовую сразу же, сейчас я все подам.

От тротуара к крыльцу вели пять невысоких ступенек. Ступив на первую из них, одна из дам споткнулась и упала бы, если бы ее не поддержал идущий рядом мужчина.

— Ну и порядки! — возмутился один из мужчин. — Интересно, кто это оставил на ступеньках молоток?

С этими словами он поднял лежащий на лестнице большой, тяжелый молоток, чуть было не послуживший причиной падения.

— Это, наверное, дети директора, — оправдывалась горничная, — постоянно все вытаскивают из дома, а вот занести обратно, так на это их не хватает.

— Дайте мне этот молоток! — Это сказала молодая женщина в ярко–оранжевой ветровке и зеленых брюках. На ногах у нее были высокие сапоги голубого цвета, какие рыбаки используют при ловле форели. На голове у этой достаточно интересной блондинки была забавная шляпка. С первого взгляда было ясно, что эта молодая особа любой ценой хочет обратить на себя внимание.

— К вашим услугам, пани Зосенька! — мужчина с элегантным поклоном подал молоток экстравагантно одетой женщине. — Но зачем вам это смертоносное орудие? Неужели для Анджея?

— Если он будет мне изменять, то я разобью ему голову, — сказала пани Зося, взяла молоток и воинственно им взмахнула. — Но какой же он тяжелый!

— Как раз подходит для выяснения супружеских отношений.

— Что вы как холостяк, пан инженер, можете об этом знать?

— Стоит только послушать, что пани Зося рассказывает о своих флиртах и о любимом муже, чтобы в полной мере оценить счастье, что на дороге моей жизни я не встретил идеал противоположного пола.

— Это вас не минует. Каждый из вас говорит так, зарекается, а потом ведет к алтарю и делает несчастной какую–нибудь женщину.

— Ах вы, мои несчастные!

— Пани Рузя, вы даже не представляете, какая у нас была прекрасная прогулка, — с энтузиазмом рассказывала дама в шортах.

— Но пани Бася должна была сильно замерзнуть, — заметила горничная.

— Совсем нет, — возмутилась говорившая, — наоборот, мне было даже жарко, и я вспотела.

— Только зубы стучали, как отара овец, спускающаяся с горы.

— Я чувствую, что похудела, по крайней мере, на два килограмма, — воскликнула наиболее полная из всей компании дама.

— А я продал в Гевонте два колечка, — похвалился приземистый мужчина в очках.

— Известное дело, — рассмеялся высокий молодой человек, — ювелир всегда извлечет свою выгоду. Не то что мы, слесари.

— Идите же в столовую, а то я и в самом деле не подам обеда, — торопила гостей горничная Рузя.

— Только помоем руки, — сказал высокий мужчина с черными, слегка посеребренными волосами.

— Как это вы оказались такой чистый, пан редактор? — ехидно спросил последний из мужчин, участвующих в прогулке, щуплый, худой, слегка лысеющий блондин.

— Известно, художники рук не моют, — отпарировал журналист, — берегут краски.

— Зато у прессы всегда чистые руки.

— Прошу всех на обед! Все действительно будет совершенно холодным, — волновалась горничная.

И несмотря на протесты журналиста, пани Рузя вежливо, но настойчиво затолкала гостей в столовую, где, все еще под впечатлением от прогулки, они наконец приступили к обеду.

— Пани профессор, может быть, и похудела на два килограмма, но после этого супа прибавит, по крайней мере, в два раза больше, — сказал художник, обращаясь к своей соседке.

— Как можно обижать беззащитную женщину! И кто мне столько положил в тарелку?

— Надо было сказать, когда достаточно. Я доливаю до краев, а пани профессор молчит, только смотрит, довольная.

— Вы только что с прогулки? — спросил входящий в столовую один из жителей пансионата. — Мы ждали вас с обедом почти час, а потом сами все съели.

— Вы только представьте себе, — воскликнула пани Зося, — что инженер и пани Бася потащили нас через горы и ухабы аж до самого креста в Гевонте. Если бы Ендрусь знал, что я отправилась на такую длинную прогулку, он бы очень рассердился. У меня до сих пор сердце бьется в горле.

— Для Анджея гораздо лучше, что его жена закаляет сердце таким образом, нежели…

— Пан редактор сразу говорит какие–то двусмысленности.

— А я продал на Гевонте два колечка, — снова похвалился ювелир.

— Каким образом? — заинтересовался новоприбывший.

— Самым обычным. Я пил сливки, держа стакан в левой руке, на которой у меня этот перстень, — тут ювелир поднял руку, показывая прекрасно выполненный перстень из темного серебра с оригинально оправленным кораллом на безымянном пальце. — Стоящая рядом девушка спросила меня, откуда я взял такой перстень. Я правдиво ответил ей, что сделал его сам. Она рассмеялась и сказала, что не верит этому. В подтверждение своих слов я вынул из кармана два перстня, которые только вчера закончил. Тогда сразу же прозвучал вопрос: по сколько я их продаю? Я объяснил, что Центральное управление народных и художественных ремесел платит мне по двести злотых. Она тотчас же вынула из сумочки две сотни и попросила продать его ей. Ее соседке перстень, по–видимому, тоже понравился, потому что она купила второй.

— Теперь мы знаем, кто сегодня пригласит нас в «Ендрусь».

— Только не сегодня, — защищался ювелир, — после этого лазанья по горам у меня гудят ноги. Может быть, завтра?

— Но ведь завтра вы уезжаете, — заметила пани профессор.

— Останьтесь еще, пан Мечислав, — просила пани Зося, — пойдемте в «Ендрусь». Вы обещали станцевать со мной твист.

— Не советую вам этого делать! Анджей вас убьет! Все, что Зося натворила в Закопане, будет записано на ваш счет.

— Предупреждаю вас, редактор, что мы с вами в равном положении. Смотрите, как бы я не сообщила в Варшаву кому следует о том, как вы ведете себя в «Карлтоне»! Или… как бы я не нашла применения тому молотку!

— А где у вас этот молоток? — заинтересовалась пани Бася. — В моих шпильках есть какой–то гвоздик, который очень давит.

— Я положила его на канапе в холле.

— Это слишком большой молоток, — заметил инженер, — для шпилечек пригодилось бы скорее долото. Может быть, я смогу вам помочь?

— Отлично. Сразу после обеда я принесу вам туфлю.

— Смотрите, панове, — заметила Зося, — они не обращают на нас внимания и прямо в нашем присутствии договариваются о встрече в комнате. Хорошенькое дело!

— А вас это так возмущает? Вы сама такая святая?

— Редактор! Последний раз предупреждаю вас, лучше со мной не воюйте.

— Значит, вы завтра уезжаете, пан Мечислав? Ведь стоит такая чудесная погода, — печалилась пани профессор, — нас и так мало в «Карлтоне», и снова кто–то уезжает.

— К сожалению, я должен это сделать. Я ведь приехал сюда скорее для работы, чем для отдыха. Я приготовил несколько интересных вещей на выставку золотых изделий во Флоренции. Закончил их только вчера и поэтому смог сегодня выбраться с нами на прогулку. Послезавтра, однако, я должен отдать экспонаты в Общество ювелиров, которое организует во Флоренции собственный стенд. Потом несколько дней уйдет на согласование деталей экспозиции и всевозможные поправки. А ведь уже середина октября. Не стоит уже возвращаться.

— Вы едете во Флоренцию? — спросила пани Зося. — Боже, как я люблю Италию! Чудесное небо, великолепные мужчины!

— Вы знаете Италию? — удивился художник. — Вы никогда об этом не говорили.

— Я была только в Албании, но это почти то же самое. Их разделяет только Адриатика. Но я знаю Италию по рассказам, и Ендрусь обещал, что в следующем году мы туда обязательно поедем.

— К сожалению, не я поеду во Флоренцию, — вздохнул ювелир, — а лишь мои произведения.

— И, как обычно, несколько влиятельных бездельников из соответственного торгового управления, — добавил художник, — то же самое было с Бьеннале в Италии. Туда тоже поехали наши картины в сопровождении чиновников из министерства.

— Я столько слышала о ваших работах, — сказала пани профессор, — но никогда их не видела. Что вы приготовили для выставки во Флоренции?

— Международная флорентийская выставка представляет наиболее интересные экспонаты золотых изделий почти со всего мира. Поэтому мы тоже хотим показать, что польское ювелирное искусство всегда стояло на высоком уровне. Польская экспозиция должна показать широкое распространение этого искусства в нашей стране, начиная от Ягеллонов до наших дней. Рядом с оригинальными произведениями минувших лет будут представлены также работы, выполненные в традициях Возрождения, барокко и ампира, мы также представим коллекцию произведении наших дней. Я приготовил несколько старинных перстней и интересное современное колье.

— Кто теперь это носит?

— И все–таки носят. Наше управление возлагает большие надежды на выставку во Флоренции в связи с экспортом. Поэтому мы представляем такую большую экспозицию.

— Какой в этом смысл? Ведь у нас нет ни собственного золота, ни драгоценных камней.

— Пани профессор ошибается. В ювелирном искусстве работа ценится гораздо больше, чем сам материал, Драгоценный камень после его обработки стоит в шесть раз дороже. То же самое касается золота. Элегантная оправа и благородная резьба и изделии повышает его цену, по меньшей мере, в два раза. Значит, стоит израсходовать часть валюты на закупку золота и бриллиантов, чтобы позже вернуть гораздо большую сумму в этой же валюте. Поэтому мы готовим для Флоренции не только красивые, но и очень дорогие экспонаты из золота и драгоценностей. Речь идет о возвращении польскому ювелирному искусству былой доброй славы.

— Мне бы так хотелось увидеть эти драгоценности!

— Нет ничего проще. Вчера я окончательно завершил свою работу. Это, разумеется, была только отделка, потому что крупная обработка и шлифовка была выполнена раньше машиной. Если вы хотите поиграть в членов жюри, я с удовольствием продемонстрирую вам свои творения. После обеда я, если позволите, принесу их сюда.

— Великолепно! — воскликнула пани Зося. — А я смогу примерить это колье?

— Мне будет очень приятно увидеть его на прекрасной женской шее, — галантно ответил ювелир.

— Обожаю драгоценности! — мечтательно заявила пани Зося.

— Что будем делать сегодня вечером? — спросил инженер.

— У нас еще будет время подумать об этом после ужина, — заметил художник.

— Я приглашена в «Ендрусь», — пояснила пани Зося. — За мной придут около девяти.

— Сегодня четверг. Будем смотреть «Кобру» [1], — напомнила пани профессор.

— Меня очень интересуют телевизионные новости. В ООН разразилась бурная дискуссия вокруг Южной Африки.

— Политика меня не интересует, — вставила пани Зося и надула губки.

— Зосеньку интересуют только молодые люди. С кем вы идете в «Ендрусь»?

— Это моя тайна. Последняя добыча.

— Наша Зося специализируется теперь на аборигенах. Держу пари, что это тот высокий, красивый проводник.

— Не только он, — таинственно ответила пани Зося.

В это время горничная подала десерт и чай, и пан Мечислав Доброзлоцкий извинился и на несколько минут покинул собравшихся. Когда он вернулся, в руках у него была маленькая металлическая шкатулка. Он поставил ее на стол и отпер маленьким ключиком. Полез внутрь и вынул сверток, завернутый в замшу. Когда он развернул его, перед глазами присутствующих предстал большой золотой перстень прекрасной работы.

— Коронационный перстень Казимежа Великого, — объяснил ювелир.

— Как это? — удивился журналист, — насколько я знаю, драгоценности польской короны исчезли после разгрома восстания под руководством Тадеуша Костюшко. Помню, что пару лет назад один еженедельник затрагивал эту таинственную историю.

— Вы правы. Королевские регалии исчезли тогда из сокровищницы на Вавелю. Уцелели только «Щербец», коронационный меч Зигмунта Августа да королевская держава Зигмунта Вазы. Впрочем, не в первый раз наши регалии исчезали во тьме веков. Первая королевская корона Болеслава Храброго исчезла сразу после смерти его сына Мешка II. Следующую изготовили по распоряжению Болеслава Смелого. Та снова пропала во время разгрома удельного княжества после смерти Болеслава Косоротого. Аж до времени раздела Польши сохранились короны Владислава Локетка, Ягеллонов, Вазов и Сасов.

— А что с ними произошло потом?

— Есть разные версии. Легенда гласит, что регалии эти спрятаны где–то в подземельях старого монастыря. Другая версия говорит, что к их исчезновению причастны некоторые полковники из 1‑й бригады, которые якобы должны были найти эти драгоценности и позаботиться о них. Наиболее правдоподобным является то, что короны попали в руки прусских солдат, когда после поражения восстания Костюшко они временно заняли Краков, а «Старый Фриц» велел их переплавить. В то же время еще одна версия гласит, что регалии были украдены войсками Наполеона в эпоху Варшавского княжества.

— Тогда откуда появился этот перстень Казимежа Великого? — удивилась пани профессор.

— Кроме королевских драгоценностей, спрятанных в вавельской сокровищнице, существовали еще погребальные регалии. Похороны короля в то время — это долгая, сложная церемония. Набальзамированные останки сначала выставлялись для всеобщего обозрения в Вавельском соборе и только после этого погребались в склепах этого костела. Голову короля украшала корона, а на сложенных руках был коронационный перстень, Это, разумеется, не были оригиналы, а всего лишь специально сделанные для погребальной церемонии копии короны и перстня из золоченого серебра, довольно низкой пробы. Большинство этих регалий также исчезли во время очередных ремонтов королевского склепа в Вавеле. В девятнадцатом веке, когда были вскрыты королевские усыпальницы, в гробу Казимежа Великого были найдены корона и перстень.

— Именно этот? — с интересом спросил журналист.

— Нет! Погребальные драгоценности изготавливались достаточно небрежно, так, как теперь шьют обувь для покойника. Они действительно были копиями королевских регалий, но без художественных украшений, которые были у оригиналов. Этот перстень только размером и формой напоминает тот, из саркофага, но сделан из червоного золота, а украшен резьбой в стиле той эпохи.

Драгоценность вызвала большой интерес присутствующих. Ее передавали из рук в руки. Мужчины пытались надеть его на указательный либо на безымянный палец, но всем он был велик.

— Однако у короля Казимежа была рука! — заметил инженер.

— Может быть, этот перстень одевался на самый большой палец руки, — пояснил ювелир, — не забывайте, что в средние века украшения носились на всех пальцах рук, а не только на безымянном, как сегодня.

— Этот перстень такой тяжелый и выглядит как новый. Никому не придет в голову, что он родом из эпохи средневековья, — заметила пани профессор.

Ювелир рассмеялся.

— Старинные вещи ассоциируются у нас с чем–то темным и позеленевшим. Это так и есть, когда речь идет о серебре и украшениях из бронзы либо латуни, но к золоту это не относится. Ведь золото — это единственный металл, который не взаимодействует ни с кислородом, ни с иными газами, содержащимися в воздухе, и благодаря этому не меняет на протяжении веков своей окраски и даже не теряет блеска. В музее в Каире я видел найденные в гробницах короны и драгоценности фараонов. Уверяю вас, что они выглядели так же свежо, как и перстеньки, изготовленные в этом году нашим «ювелиром».

— В таком случае, изготавливать фальшивые старинные золотые изделия весьма просто.

— Вы правы, редактор. Подделку, выполненную из золота высокой пробы, выявить очень трудно. Даже самые знаменитые музеи становятся жертвами подобных ошибок. В истории искусства получила известность «Таира Сайтафернеса».

— Что это за история? — спросила пани Зося.

— Перед первой мировой войной, если не ошибаюсь, году в 1907‑м, некий землевладелец, имеющий поместье на Украине, невдалеке от Одессы, якобы раскопал курган на своей территории. В кургане он нашел могилу какого–то скифского вождя. Кроме проржавевшего меча и рассыпавшейся сбруи там также находилась изумительной работы золотая тиара. Тиара была украшена великолепной резьбой в древнегреческом стиле и надписью, что это корона короля Сайтафернеса. Историки признали эту находку самым большим открытием современности. Парижский Лувр купил тиару за головокружительную сумму в размере двухсот тысяч золотых франков. Несколько лет эта корона находилась на самом престижном месте в музее. Она собирала тысячи зрителей. О ней писали научные сочинения и монографии. По надписям на тиаре и по подробностям ее находки ученые уточняли малоизвестную историю царства скифов. А шестью годами позже в Париже появился скромный и не слишком ученый часовщик–ювелир из Одессы, Рухомовский, который заявил, что эту тиару изготовил он восемь лет назад по заказу неизвестного ему мужчины. Заказчик принес ему золотой лом и серию рисунков, которые велел вырезать на готовом изделии. Разразился неслыханный скандал. Российский часовщик был обвинен в обмане и в желании скомпрометировать дирекцию музея и французских ученых. Тогда этот невзрачный человечек уселся в мастерской музея и уже под строгим контролем изготовил подобную корону, а также серию других драгоценностей и украшений. Все было исполнено в великолепном древнегреческом стиле. Если бы эти украшения не были изготовлены в присутствии работников музея, они вполне могли бы всплыть где–нибудь как следующая ценная археологическая находка. Сегодня, разумеется, наука располагает значительно более точными методами исследования. Можно даже проверить плотность изотопов сплава, но и до сих пор трудно отличить хорошую имитацию из золота от старинного оригинала.

Перстень Казимежа Великого отправился назад в шкатулку, и пан Мечислав Доброзлоцкий вынул из нее новый замшевый сверток. На этот раз перстень был еще больше украшен резьбой и содержал большой, наполовину прозрачный камень.

— Этот перстень с успехом может сойти за оригинал эпохи Ягеллонов, а точнее, времени царствования Зигмунта Августа. Его украшает резьба, взятая с одной из шкатулок, принадлежащих этому королю. Кстати говоря, эта шкатулка флорентийского происхождения. Этот камень — это настоящий бриллиант. В нем почти пять каратов. Оригинальная шлифовка того времени. Интересно происхождение этого камня. В государственную коллекцию из дворца одного магната на Западных землях поступили старые доспехи эпохи Ренессанса. На шлеме было несколько украшений, сильно запыленных и поцарапанных. А этот камень находился в застежке плюмажа, и на протяжении нескольких веков его принимали за простое стекло. Только при восстановлении доспехов в музее убедились, что это настоящий бриллиант.

— Он горит желтым огнем, — сказала пани Бася.

— Да, это желтоватый бриллиант. В нем также имеются и другие погрешности. Однако, принимая во внимание его величину, он стоит довольно дорого.

— А почему его не перешлифовали?

— Здесь принимаются во внимание как соображения рекламы, так и торговли. Перешлифованный камень стоил бы, по–видимому, около трех тысяч долларов. В то же время, как подлинник, бриллиант, сохранившийся на протяжении четырех веков, и в соответственно подобранной оправе, будет прекрасным экспонатом нашей выставки, и если найдется любитель, коллекционер старинных украшений, он будет стоить значительно дороже. Сомневаюсь даже, чтобы наш Центр решился на продажу. Стоимость камня не уменьшит и то, что оправа сделана вашим покорным слугой.

— Действительно прекрасная работа, — восхитился художник, — я немного разбираюсь в этом. Во время учебы в Академии я интересовался этим вопросом. У меня даже были колебания, специализироваться ли мне в живописи или стать скульптором или золотых дел мастером.

— Жаль, что вы не выбрали последнее. Художников по металлу, работающих с золотом, у нас немного.

— Судя по тому, что такой мастер, как вы, должен подрабатывать изготовлением серебряных безделушек, это не та специальность, которая может обеспечить безбедное существование, — саркастически заметил инженер.

— Вы правы, до сих пор так и было. Однако я надеюсь, что это искусство дождется лучшего времени. Разве не является доказательством этого, что впервые после войны Польша принимает участие в международной выставке во Флоренции? Если откроются перспективы заграничных заказов, то и для меня, и для моих коллег работы будет достаточно.

— Желаю вам этого от всей души, но теперь покажите нам, пожалуйста, то колье, — пани Зося воспользовалась случаем и прервала не слишком интересующие ее размышления ювелира.

Пан Доброзлоцкий педантично завернул перстень в замшу, спрятал его в шкатулку и достал следующий сверток. При свете электрической лампочки, висящей над столом, ярким блеском засверкало прекрасное колье. В окружении мелких, сверкающих разными цветами бриллиантов рубины выглядели как две большие кровавые слезы.

— Ах, какое это чудо, — пани Зося не могла скрыть своего восторга.

Ювелир подал ей колье.

— Действительно великолепная вещь, — заметила пани Бася в то время, как ее соседка надевала его на шею, — вы выглядите очаровательно. Если бы пани Зося надела его, идя в «Ендрусь», то все женщины лопнули бы от зависти.

— К сожалению, — возразил пан Доброзлоцкий, — это невозможно. Я от всего сердца хотел бы доставить нашей дорогой Зосеньке это невинное удовольствие, но ведь это не мои драгоценности. Я только вложил в них свои знания и свой труд. Камни и платину мне выдали в Центре.

— Жаль, — вздохнула пани Зося, — пани Рузя, хорошо я выгляжу? — спросила она у горничной, которая как раз появилась, чтобы убрать со стола.

— Где там хорошо! Как будто у пани Зоси кровь на груди! Такие камни приносят несчастье.

— Пани Рузя только повторяет известное суеверие, что рубины — это драгоценности, приносящие несчастье. Но это суеверие в большей степени касается бриллиантов, нежели рубинов. Каждый из известных больших бриллиантов был запачкан кровью не одного десятка людей, прежде чем дошел до наших дней. У рубинов нет такой кровавой истории, — защищал свои камни ювелир.

Пани Зося еще несколько раз повертела шейкой, рассматривая себя в большом зеркале, висящем у входа в столовую, и со вздохом сняла и отдала Доброзлоцкому колье.

Разглядывая и примеряя драгоценности, женщины разрумянились, а тем временем Доброзлоцкий вынимал из своей шкатулки новые свертки.

— А вот перстень из той самой коллекции — бриллиант в платине. Такая же шлифовка и подобная оправа. И к нему бриллиантовые серьги. Эти бриллианты, разумеется, меньше, но той же самой породы. А вместе — это прекрасно подобранный комплект.

— Как раз для какой–нибудь работницы, например, машинистки или жены почтового служащего, — рассмеялся журналист.

— Не раз случалось, что машинистки выходили замуж за своих шефов–миллионеров, — заметила пани Бася. — Тут не над чем смеяться.

— Я что–то не слышал о такой истории в Польше.

— Этот комплект и не предназначен для продажи в нашей стране. Однако я надеюсь, что он получит спрос за границей. Его цена семь тысяч долларов. Даже недорого, если принять во внимание старательный подбор драгоценных камней, их величину и блеск.

— Благодарю вас, я не куплю, — сказал инженер.

— А жаль, — бросила пани Бася, — вы подарили бы этот комплект той кошечке из «Орбиса», которую вы вчера так пожирали глазами.

— Кто в таком обществе говорит о каких–то кошечках? — возмутился инженер.

— А я в свою очередь удивлен, что «Ювелир» дал вам в руки такую коллекцию драгоценностей. На наши деньги это стоит около миллиона злотых.

— Мы были вынуждены это сделать, — объяснил Доброзлоцкий, — время выставки приближалось, и я должен был успеть до открытия торгов во Флоренции, работая или у себя дома, или в «Карлтоне». Вы, наверное, догадываетесь, что драгоценности застрахованы на большую сумму, впрочем, свою стоимость они получили только после окончания мной работы. Стоимость золота и камней до шлифовки и до изготовления оправы была, как я вам уже сказал, по крайней мере, раз в шесть ниже, чем в эту минуту. Кроме того, большинство этих бриллиантов даже не является собственностью Центра, Перед войной у меня была ювелирная мастерская в Варшаве, в здании отеля «Бристоль». С того времени у меня сохранились хорошие отношения с торговцами алмазами из Амстердама. Когда мы подбирали камни для колье и серег, я получил от моих голландских друзей целую коллекцию бриллиантов для проверки на комиссию. К тому же, — добавил ювелир не без гордости, — мое слово и мое личное состояние также являются серьезной гарантией.

— Ну да, — согласился редактор Бурский, — но я бы на вашем месте так не рисковал.

— Если бы вы всю жизнь имели дело с драгоценностями, то относились бы к ним, как к обычным камням. Впрочем, они и на самом деле просто камни. Разумеется, я не рискнул бы взять их с собой в дом отдыха, но ведь «Карлтон» — это не совсем обычный дом отдыха. Здесь останавливаются только члены нашего общества. Чужих не бывает. Я знал также, что в октябре здесь будет всего несколько человек. Когда я выхожу из пансионата, всегда запираю драгоценности в шкатулке, шкатулку в чемодане, а чемодан в шкафу. Так что я рискую значительно меньше, чем вы думаете.

— Что ж, благодарю вас, — пани профессор встала из–за стола, — пойду, пожалуй, прилягу на полчасика, потому что ноги просто гудят после этого лазанья по горам. Но было очень мило, — добавила она, — и я совершенно не жалею, что пани Бася вытащила меня, старуху, на эту прогулку.

— Доходит шесть часов, — заметил инженер, — я выскочу до кафе «Америка», выпью там кофе. Пойдете, пан редактор?

— Спасибо, но у меня есть кое–какая работа.

— А вы, Зося?

— Нет, я должна сейчас позвонить по телефону, может быть, приду позднее, я еще не решила.

— Ничего не поделаешь, пойду один. Увидимся за ужином, а потом будем смотреть «Кобру».

— Боюсь, — заметила горничная Рузя, — что с «Коброй» ничего не выйдет. Телевизор что–то барахлит. Никакого изображения, только одни полосы.

— Когда вернусь, займусь им. Наверное, дело в настройке.

— Мы рассчитываем на вас, пан инженер.

— А может быть, вам пригодится для этого найденный мной молоток, — злорадно заметила пани Зося, но на этот раз инженер не дал себя спровоцировать.

Все присутствующие медленно расходились. «Карлтон» — это была большая вилла, насчитывающая около двадцати комнат. Внизу располагался большой салон, обставленный, как зимний сад. Там же находился и телевизор. Широкий коридор соединял салон со столовой, расположенной в противоположной стороне дома. К этому коридору в середине прилегал небольшой квадратный холл, в котором была дверь на застекленное крыльцо. В холле также была лестница, ведущая в подвал, где находилась кухня и хозяйственные помещения. К холлу прилегала маленькая телефонная будка. Кроме этого, в коридоре находились двери, ведущие в ванную, туалет, а также двери четырех комнат. Каждая из комнат имела выход на маленькую террасу, расположенную на южной стороне дома. С террасы вниз вела лестница. Она спускалась к газону, там же была дорожка, ведущая к соседней вилле «Соколик». «Соколик», ввиду отсутствия гостей, в октябре был совершенно пустым. Там находилась только служба. Проволочная сетка отделяла «Карлтон» от соседствующего с ним густого молодого леса. По другой стороне улицы к трамплину, окруженные таким же лесом, стояли несколько новых вилл.

На втором этаже «Карлтона» находились десять комнат. Две из них занимали директор пансионата с семьей. Здесь были также две ванные комнаты. Одна из них была в личном распоряжении директора и являлась предметом постоянного раздражения гостей пансионата, потому что во второй ванной постоянно что–то ломалось, и ей нельзя было пользоваться. В то же время, по странному стечению обстоятельств, «частная» ванная функционировала постоянно. Из коридора на втором этаже также можно было выйти на обширную террасу, расположенную над салоном. Кроме того, на южной стороне дома был длинный, общий для всех комнат, балкон. Он соответствовал террасе на первом этаже.

Третий этаж был немного меньше. Там было только шесть комнат. Ванной не было, только душ. Но и здесь на южной стороне дома был точно такой же балкон.

Сейчас большинство этих помещений пустовало. Хотя октябрь в Закопане принадлежит к наиболее теплым и солнечным месяцам в году, поездки в горы в это время как–то не приняты. Большинство людей предпочитает мокнуть в Закопане в августе, вместо того чтобы пользоваться солнцем золотой польской осени.

Внизу жили инженер Адам Жарский, работник одного из металлургических заводов Нижней Силезии, и пани профессор Мария Роговичова, работающая в Отделе фармакологии Медицинской академии в Белостоке.

На втором этаже большую комнату занимал золотых дел мастер Мечислав Доброзлоцкий. Здесь же, рядом, находилась комната пани Зоей Захвытович, начинающей киноактрисы, жены главного редактора одного из варшавских еженедельников. По соседству жил Ежи Крабе, литературный критик. Следующую комнату занимала семья Загродских. Он — директор проектного бюро в Варшаве, она — «при муже», мать двоих детей. Это семейство на несколько дней выехало в Чехословакию. Следующие две комнаты занимал директор с семьей. Временно он пребывал в состоянии «соломенного вдовца», так как его жена отправилась вместе с Загродскими. Отец, с помощью горничных, занимался воспитанием двух симпатичных, живых мальчиков, но не было дня, чтобы они чего–нибудь не испортили.

Третий этаж занимал журналист из Варшавы, Анджей Бурский. Он печатался в разных еженедельниках, специализируясь на преступлениях и судебных процессах. В последнее время напечатал также детективную повесть, описывающую запутанное убийство, совершенное в одной из примерочных кабинок Дома товаров в наиболее оживленное время. Рядом с ним жила Барбара Медзяновская, служащая в торговом представительстве большого американского химического концерна. В силу своего служебного положения пани Медзяновская владела несколькими иностранными языками и часто выезжала за границу. Иногда она занималась переводами с иностранных языков. Судя по ее одежде, американский концерн не забывал о своей польской сотруднице.

Следующее помещение занимал молодой ташист Павел Земак. Он постоянно ссорился со всеми остальными, утверждая, что они ничего не понимают в настоящем искусстве, а любуются только цветными картинками разных «мазил». В ресторане «Ендрусь», куда все жильцы пансионата часто выбирались, чтобы потанцевать, художник Земак демонстративно заказывал ликер и кусочек сельди либо грушу и рюмку водки, которую выпивал одним залпом. Во всем остальном это был «золотой парень» и прекрасный компаньон. Он великолепно знал Татры. В свои, как говорил Павел, «счастливые годы» он даже занимался альпинизмом. Именно Земак и пани Медзяновская были инициаторами всех горных прогулок. Сегодня им удалось вытащить на одну из них даже достаточно полнотелую пани профессора и ювелира, который до сих пор утренние часы проводил за работой.

И теперь, вернувшись в свою комнату, Мечислав Доброзлоцкий вынул из шкафа комплект инструментов и, вооружившись увеличительным стеклом, продолжил работу над перстнем эпохи Возрождения с большим, грубо отшлифованным бриллиантом. Только когда прозвучал гонг, призывающий на ужин, ювелир запер шкатулку и спустился вниз.

Глава вторая

К удовольствию Рузи гости сошли на ужин пунктуально. Только одно место какое–то время было свободным. Это пани Зося ожидала, когда все гости займут свои места за столом, чтобы, как обычно, сделать грандиозный выход и продемонстрировать новый туалет. На этот раз это было шелковое зеленое узорчатое платье в форме колокола, оно было таким коротким, что открывало ноги едва ли не до середины бедра. Теперь стало ясно, почему пани Захвытович не пошла с инженером в кафе. Время до ужина она явно провела у парикмахера. Результатом этого визита была высокая, почти на четверть метра, прическа.

— Прекрасное платьице, и цвет хороший, — ехидно заметил художник, — жаль только, что вам не хватило нескольких сантиметров материала.

Обе присутствующие женщины улыбнулись, а горничная отвернулась, чтобы скрыть, что осмелилась смеяться над гостьей. Но все это нисколько не изменило настроения пани Зоси, которая не могла понять, что колени — это наименее красивая часть женской ноги и демонстрация их красоты не прибавляет. Она была счастлива, что ей удалось привлечь внимание всего общества. В своем воображении она уже видела себя входящую в коротеньком платье в большой зал на втором этаже ресторана «Ендрусь». Все разговоры обрываются, и все глаза смотрят на нее, идущую через зал в сопровождении двух молодых красивых молодых людей.

Ужин прошел без инцидентов. Ювелир продолжал разговор о своих драгоценностях с пани профессор. Пани Зося сидела неподвижно, чтобы не помять платья и не испортить прически. Художник молчал, а пани Бася дискутировала с паном Крабе на тему последних спектаклей английского театра, который недавно гастролировал в столице. Инженер перебросился несколькими ничего не значащими замечаниями с журналистом и первым встал из–за стола.

— Прошу прощения, что не дожидаюсь окончания ужина, но я должен исправить этот несчастный телевизор, иначе мы не сможем посмотреть «Кобру».

Он слегка поклонился и покинул столовую, направляясь в салон. Через несколько минут оттуда донеслись свистящие и пищащие звуки, которые свидетельствовали о том, что квадратный ящик не сдается без борьбы.

Тем временем остальные спокойно заканчивали ужин. Первым встал из–за стола пан Доброзлоцкий.

— Идете к телевизору? — спросила пани Бася.

— Нет. Судя по отголоскам, доносящимся из салона, пока туда незачем идти. Я загляну туда, когда начнется «Кобра». Пани Рузя, будьте так добры, принесите мне через час полчашки чая. Я должен принять лекарство.

— Вы плохо себя чувствуете после сегодняшней прогулки? — забеспокоилась пани профессор.

— Напротив, я чувствую себя, как молодой бог. Только не забываю, что мне уже пятьдесят восемь и у меня гипертония. Поэтому, хочешь не хочешь, а каждый день я должен глотать свои таблетки.

Когда ювелир исчез на лестнице, ведущей на второй этаж, художник заметил:

— Интересно, а сколько ему заплатили за изготовление этих экспонатов? Наверное, он заработал несколько хороших кусков. Ведь эти драгоценности стоят миллион злотых.

— Миллион? У меня, правда, нет миллиона, но я охотно бы купил эту шкатулочку за вашу цену. И неплохо бы на этом заработал, — заявил журналист. — По крайней мере, миллиона полтора.

— Но здесь бы их никто у вас не купил.

— Неизвестно. Есть люди, у которых есть деньги, и есть также такие, которые поддерживают контакты с иностранцами. Хотя бы пани Бася. Среди своих американцев она наверняка нашла бы любителя подобных вещей, ему оставалось бы только потихоньку передать доллары и потом вывезти эти украшения. Хотя бы в своем автомобиле, правда?

Пани Бася не ответила на этот вопрос, взглянула на часы и, вставая из–за стола, заметила:

— Уже половина восьмого. Я иду в «Кмициц». Мы договорились там встретиться со знакомой.

Она вышла из столовой, пошла наверх и через несколько минут сидящие за столом увидели, что она вышла из «Карлтона».

— Сколько пани Бася может зарабатывать? — заинтересовался пан Крабе.

— Судя по расходам, — ответил журналист, — много. Она пользуется исключительно французской косметикой. Я не видел на ее ногах туфель иных, чем итальянские. Платья ее тоже самого высшего класса. Она называла имя портнихи, живущей на Хожей. Это самое элегантное и самое дорогое ателье в Варшаве. Думаю, что кроме официальной зарплаты она при каждом случае получает разные подарки от американцев. Переводы книг тоже приносят ей немало денег.

— Во всяком случае, это хорошая должность. Думаю, что она получает не меньше четырех тысяч злотых, а с подарками выходит значительно больше.

Пани профессор улыбнулась.

— Я знаю, что пани Бася испытывает серьезные финансовые затруднения. Она жаловалась, что ей необходимы шестьдесят тысяч злотых для того, чтобы закончить строительство квартиры. Что ж, я тоже вас покидаю. Мне удалось сегодня достать в киоске «Ле Монд». До начала «Кобры» мне хотелось бы его просмотреть.

Пани Зося время от времени нервно посматривала на часы.

— Что–то не видно «гуральской гвардии», — заметил редактор.

— Не беспокойтесь. Придут! Но я тоже должна идти наверх. Мне надо собраться и поправить прическу.

— Не мешало бы и удлинить платье, — буркнул художник, но пани Зося, по–видимому, уже не слышала этих слов, так как отреагировала на них лишь молчанием.

— Я все время думаю, пан Павел, или это полная идиотка, или очень хитрая бабенка, — сказал журналист. — Она одевается так, что проститутки перед «Полонией» в сравнении с ней выглядят образцом добродетели. Каждый вечер она лепечет мужу по телефону нежные слова, а… мы знаем, как все обстоит.

— Она наверняка не идиотка, — возразил художник, — она очень даже умна. Если бы она скромно одевалась и не шокировала всех своим поведением, никто бы ее не заметил. Внешность, в сущности, посредственная, а фигура? Как художник, я в этом разбираюсь. До модели ей очень далеко. Однако благодаря тому, что она умеет привлечь к себе внимание, ей удалось подцепить именно такого мужа, какой ей был нужен. Имеющего хорошее положение, неплохие доходы и возможности вывести свою молодую жену в высший свет, что ей и было нужно. Итак, сегодня эта, как вы говорите, «идиотка» — жена главного редактора и в этом качестве бывает на раутах и приемах в посольствах и хозяйничает в редакции супруга.

— Вы знаете этого человека?

— Очень порядочный человек. Но пани Зосенька сумела обвести его вокруг пальца. И в отношении собственной жены Анджей совершенно утратил критический взгляд. Он безоговорочно верит всему, даже тому, что женушка его боготворит.

— Это не так?

— Наверное, нет. Это холодная и расчетливая женщина. Из тех, которые по трупам идут к своей цели.

— Но ведь она ее уже достигла.

— Нет. Это только первая ступенька ее карьеры. Теперь она борется за свое место в кино и славу великой актрисы.

— Может быть, у нее действительно талант?

— Бездарной ее, наверное, нельзя назвать. Но таких, как она, и даже с лучшими физическими данными, сотни, если не тысячи. И они никогда не получают не только роли, но даже крошечной рольки хотя бы в каком–нибудь халтурном фильме.

— А пани Зося?

— А пани Зося благодаря своей наглости, связям мужа и даже легкому шантажу, что обеспечит соответственный уровень критики, получила, правда, всего лишь эпизод, но в хорошем фильме. И сумела так устроить, что каждый критик, пишущий об этом произведении, заметил там ее присутствие и тепло о ней отозвался. Поэтому и киношники быстро сообразили, откуда ветер дует, и наша героиня сыграла следующую, уже несколько большую роль. И так капелька по капельке пани Захвытович создала о себе мнение как о восходящей звезде нашего экрана.

— Но, видимо, она уже исчерпала все свои возможности?

— Нет. Это только начало. Зося знает, что, как говорят французы, даже господь Бог нуждается в колокольном звоне. Поэтому она так заботится о более шумной рекламе. Эти экстравагантные наряды, да и эта ее «гуральская гвардия».,.

— А эти ей зачем?

— Как зачем? Чтобы все видели, какой она имеет успех к какая она демоническая, развратная женщина. Готов голову дать на отсечение, что пани Зося все хладнокровно рассчитывает и никоим образом не нарвется ни на какой скандал, который мог бы оттолкнуть от нее Анджея. Этот муж ей еще нужен, хотя не знаю, на какой срок. Во всяком случае, она руководствуется принципом, «пусть обо мне говорят плохо, лишь бы говорили много». Эти гуральчики, наверное, ничего не смогли у нее добиться, кроме поцелуев. Но благодаря им даже мы говорим о пани Зосе гораздо больше, чем она этого стоит.

— Я вижу, вы ее хорошо знаете?

— Так случилось, что в прошлом году я был свидетелем нескольких разговоров, которые пани Захвытович вела со своими приятелями. Кроме прочих, там был и инженер, которого она тогда использовала в качестве своего «гвардейца». Как–то она делилась и своими жизненными планами.

— Интересно?

— Я тоже сначала принимал ее за кретинку. А сегодня, спустя год, вижу, как настойчиво и последовательно эта пани реализует свои намерения. Думаю, что, постоянно играя роль «идиотки», ей удастся шагнуть и дальше.

— Куда?

— Ее целью теперь является получение самой большой популярности в стране и соответственной материальной базы для выезда за границу. Она рассчитывает, что найдет там еще какого–то мужчину, который, как Анджей в Польше, даст ей соответственное положение в мире кино.

— И вы верите, что это ей удастся?

— Откуда я знаю? Сейчас, как это видно по нашей Зосеньке, только наглость одерживает верх. И — вперед, по трупам.

— И все–таки одолеть эту вторую ступень будет значительно труднее. И главная трудность — найти деньги. За границей карьеры, сделанные Золушками, принадлежат легендам. Там каждый старт требует определенных средств.

— Кто–кто, а пани Захвытович прекрасно отдает себе отчет в этом.

— В Польше нет таких дельцов, которые могли бы вложить деньги в это дело. А даже если были бы, сомневаюсь, что они сочли бы, что стоит рискнуть.

— Поэтому наша звезда и не ищет дельца. Скорее, опекуна, который имел бы деньги на финансирование прихотей жены или любовницы.

— И такого здесь не найдет.

— Поэтому она и приглядывается, где можно раздобыть деньги на дальнейшую карьеру. Скажите, вы видели когда–либо, чтобы пани Зося за что–нибудь платила? Даже косметику, которая у ней имеется, привозят ей знакомые из–за границы в подарок. Здесь, в Закопане, мы, мужчины, всегда платим за нее. В Варшаве она заставляет мужа соблюдать строжайший режим экономии. Я знаю также о разных мелких аферах, находящихся на грани нарушения уголовного кодекса, — какие–нибудь протекции при распределении гаражей из спецфонда и так далее, которые Зосеньке принесли несколько десятков тысяч.

— Всего этого мало. В битве за большую карьеру сражаются золотыми пулями.

— Не беспокойтесь. Эта Жанна д'Арк знает об этом и позаботится о соответственном запасе амуниции. Она начнет сражение, когда будет достаточно вооружена.

— Хм–м–м, — буркнул журналист. Было видно, что доводы пана Земака его не убедили окончательно. Он потянулся за сигаретами, но пачка оказалась пустой. Художник не курил, поэтому Бурский неохотно поднялся со стула и направился в сторону лестницы.

— Надеюсь, что нашему мастеру удастся все же исправить этот несчастный телевизор. Надо признать, что за дело он взялся энергично. Писк и свист слышен, наверное, по всему Закопане.

Художник допил чай и также отправился в свою комнату. Тем временем в столовую вошла пани Бася Медзяновская. Она была в коричневой куртке из овечьей кожи.

— Вы уже вернулись? — удивилась горничная, убирающая со столов.

— Да. Я условилась встретиться в «Кмицице» со своей знакомой, но она меня подвела. Я посидела пятнадцать минут и пошла обратно. Лучше посмотрю телевизионные новости.

— Ничего из этого не выйдет. Пан Жарский все еще его ремонтирует.

— Тогда я пойду к себе, — решила Медзяновская и вышла из столовой.

Она прошла через коридор и начала подниматься по лестнице. Пани Рузя вернулась к прерванной работе. Она собирала посуду и складывала ее в лифт, который был предназначен для транспортировки посуды из кухни, расположенной в подвале. Потом она сняла все скатерти, сложила их и тоже отправила вниз. Из стенного шкафа она достала чистое белье и снова накрыла столы. Завтра утром гости буду завтракать за чистыми столами. Так прошло около сорока минут.

— Как там, пани Рузя, насчет моего чая? — раздался вдруг голос ювелира, который стоял в дверях столовой.

— Но ведь вы просили через час, — объяснила горничная, — я еще не заказала его на кухне.

— Ничего страшного, — улыбнулся Доброзлоцкий, — я просто напомнил вам по случаю, потому что спускался позвонить. Итак, через четверть часика. Хорошо?

— Обязательно принесу.

Ювелир повернулся, и через минуту легкий скрип ступенек засвидетельствовал, что он возвращается к себе. Через несколько минут в столовую заглянул директор, который дал Рузе несколько поручений, и тоже удалился к себе. На первом этаже воцарилась тишина, время от времени прерываемая звуками, доносящимися из телевизора. Доходило девять часов.

— Прошу внимания, — раздался громкий голос инженера Жарского, который говорил так, чтобы его слышали жители пансионата на всех этажах, — телевизор отремонтирован. Через пять минут «Кобра».

— Браво гениальному механику! — крикнул с третьего этажа журналист. На втором кто–то захлопал в ладоши.

— Я сразу говорила, — успокоилась горничная, — что кто–кто, а пан инженер его отремонтирует. А то на прошлой неделе за это взялся сам пан директор, так на другой день Ясю пришлось отвозить его в город к механику.

— Если бы там была серьезная поломка, то и я бы ничего не смог сделать, — скромно заметил инженер. — Но там ничего не было. Он был просто не настроен. Я еще кое–что там подкрутил, зато теперь он прекрасно работает.

Общество медленно собиралось. Пани профессор сошла сверху, хотя жила на первом этаже. Появилась и пани Зося с плащом на руке. Ее «гвардия», по–видимому, опаздывала, потому что, хотя доходило девять, никого из поклонников не было. За пани Захвытович появились в салоне художник и журналист. Через минуту сошла пани Медзяновская. Бегом влетели два сына директора, за ними следом пришел и он сам. Пан Крабе спустился вниз, но, вспомнив, что забыл сигареты, вернулся и через минуту вошел в салон, держа в руках пачку «Вавеля» и коробку спичек. Сбоку уселась пани Рузя и портье, пан Ясь.

— Только пана Доброзлоцкого не хватает нам до полного комплекта, — заметил журналист.

— Ах, я растяпа! — воскликнула Рузя. — Совсем забыла о чае для пана Доброзлоцкого. Наверное, он его ждет, — и выбежала из салона в кухню. Минутой позже можно было заметить ее на лестнице, несущую на подносе чашку чая. «Кобра» еще не началась, на экране телевизора мелькали кадры хроники «По стране и по всему миру», когда вдруг все услышали звон стекла наверху и отчаянный крик Рузи:

— Иисус! Мария! На помощь!

Минутой позже Рузя, бледная как бумага, сбежала по лестнице и остановилась в дверях салона.

— Несчастье! Пан Доброзлоцкий лежит на полу. Там лужа крови.

Все сорвались со своих мест. В дверях, ведущих в коридор, образовалась пробка. Каждый хотел первым выйти из салона и кинуться наверх. Первому удалось это директору. Второй — пани Медзяновской. За ними поспешно шли остальные гости, портье и горничная.

На втором этаже дверь в комнату Доброзлоцкого была широко открыта, как ее оставила Рузя. Перед ней валялся поднос, виднелось мокрое пятно от разлитого чая и было рассыпано разбитое стекло. Внутри комнаты, прямо у порога, вниз лицом лежал ювелир.

На голове его было большое красное пятно, контрастирующее с сединой волос. На паркете около головы образовалась лужица крови.

— Ах! — вскрикнула пани Зося и потеряла сознание, падая в объятия стоящего рядом с ней инженера. На помощь ему поспешил пан Крабе, и вместе они занесли актрису в ее комнату.

Тем временем директор и пани профессор склонились над лежащим.

— Он еще жив, — сказал директор, — дышит.

— Немедленно принесите аптечку и бинт, — приказала пани профессор, — я наложу ему временную повязку, и нужно вызвать «скорую помощь».

— Ясь, — приказал директор, — позвоните в «скорую помощь», пусть приедут как можно быстрее. А потом — в милицию.

Ясь и Рузя сбежали вниз. Через несколько минут Рузя вернулась, принеся все содержимое аптечки, какой располагал «Карлтон». Мария Роговичова взяла у нее из рук марлю, бинт и два пузырька с дезинфицирующим раствором.

— Хоть я только фармацевт и много лет уже не имела дела ни с чем подобным, но думаю, что сумею наложить повязку, чтобы остановить кровь. Боюсь, однако, что у него повреждена черепная кость. По–видимому, Доброзлоцкий споткнулся и упал так неудачно, что разбил себе голову.

— Какой несчастный случай! — причитала горничная.

— Боюсь, что это не несчастный случай, а преступление, — заметил инженер и добавил, повернувшись к директору: — Хорошо, что вы велели вызвать милицию. Может быть, положить его на топчан?

— Нет, — запротестовала Роговичова, ловко бинтуя голову бесчувственного ювелира. — Не стоит его трогать, давайте положим ему только подушку под голову. Остальным пусть, займется врач. Думаю, что милиция тоже будет довольна этим, так как увидит раненого в том положении, в каком его нашла пани Рузя.

— Пойдемте вниз, — предложила Медзяновская, — здесь достаточно пани профессора и директора. Мы не можем тут ничем помочь, только путаемся под ногами.

— Правильно, — поддержала ее Роговичова. — Идите в салон и ждите «скорую помощь» и милицию.

В мрачном настроении жители пансионата спустились в салон, где на голубом экране телевизора мелькали персонажи «Кобры».

— Вот вам и «Кобра», — саркастически заметил инженер. — Благодарю за удовольствие, — сказал он и полез в карман, ища что–то, потом направился в свою комнату, дверь которой находилась в коридоре, рядом с салоном.

Остальные сидели молча. Тишину прервал только директор, который появился в дверях салона.

— Что, Ясь дозвонился до «скорой помощи»? — спросил он.

— Он не смог дозвониться с нашего телефона и пошел в «Соколик», — ответила горничная.

— А как там пан Мечислав? — спросила пани Бася.

— Жив. Пани профессор говорит, что ему нужна немедленная операция. Она утверждает, что будет жить, но он до сих пор без сознания.

— Так для него лучше, меньше приходится терпеть.

В эту минуту вернулся портье. Он дозвонился до «скорой помощи», воспользовавшись аппаратом в вилле «Соколик». Они уже выслали машину с дежурным врачом. Он разговаривал также с милицией, которая сейчас должна приехать.

— Пусть Ясь отворит ворота, — сказал директор, — чтобы обе машины смогли въехать во двор.

Портье вышел, а в салоне появилась пани Зося, которая немного пришла в себя. В эту минуту входная дверь. открылась, и в холл вошли два молодых человека. Они были одеты в плащи, промокшие от дождя. Увидев в салоне пани Зоею, они ускорили шаги.

— Пани Зосенька, просим прощения за опоздание. Вам пришлось нас ждать, но это вина Яцека. Но… Что случилось? Почему у вас такие похоронные лица?

— Я советую вам как можно быстрее покинуть «Карлтон». Случилось несчастье. Пан Доброзлоцкий, один из гостей нашего пансионата, — проинформировал их журналист, — тяжело ранен. Мы еще не знаем, что это: несчастный случай или преступление. Во всяком случае, сюда сейчас приедут милиция и «скорая помощь». В этой ситуации никто не может покинуть виллы, и не может быть и речи о том, чтобы пани Зося смогла пойти с вами на дансинг.

На лицах молодых людей появилось удивление, которое быстро сменилось испугом.

— Вы правы, лучше нам слинять отсюда, прежде чем появится милиция. А то им захочется и нас допросить. Сочувствуем и просим прощения. Пани Зосенька, целуем ручки, завтра мы напомним Вам о себе. Ну, Яцек, уходим, — они поклонились и быстро покинули виллу.

Зато вернулся Ясь. Из своей комнаты также вышел инженер. Он шепотом разговаривал с Рузей, как будто о чем–то ее уговаривал.

— Не знаю, согласится ли пан директор? — защищалась горничная.

— Наверняка. Ему самому очень пригодится чашка хорошего, крепкого кофе. Я как раз прошу, — обратился он к собравшимся в салоне, — пани Рузю, чтобы она сварила нам крепкого кофе.

— О, да, — инженера поддержала пани Бася, — побольше горячего, крепкого кофе. Очень просим вас, пани Рузя.

— Может быть, вам помочь? — предложил инженер.

— Нет, благодарю вас. Только чтобы пан директор не рассердился.

— Это мы берем на себя, — заверил ее пан Крабе.

Вновь наступила тишина. Наконец послышался шум подъезжающей машины, потом открылась входная дверь и в ней появился мужчина в белом халате, на который был наброшен непромокаемый плащ.

— Вы вызывали «скорую помощь»? Где больной?

— Да. Несчастный случай. Тяжелое ранение головы, — информировала его пани Медзяновская, — прошу вас, пан доктор, на второй этаж.

Врач наклонился над лежащим на полу ювелиром.

— Я наложила ему временную повязку, — пояснила пани профессор, — я фармацевт. Было сильное кровотечение. Боюсь, что повреждена черепная кость. Думаю, что ему необходима немедленная трепанация и переливание крови.

— Почему не положили его на топчан?

— У нас есть подозрение, что это не несчастный случай, а преступление, — объяснил директор, — мы уже вызвали милицию. Они сейчас приедут. Нам казалось, что лучше оставить все так, как было тогда, когда мы его обнаружили.

— Правильно, — заметил врач, — милиция не любит, когда «уничтожаются вещественные доказательства». Только бы они поскорей приехали. Мне тут, собственно, делать нечего. Я сделаю ему укол для поддержания сердечной деятельности и позвоню в больницу, чтобы готовили операционную. Только бы эта милиция…

Как бы в ответ на этот призыв на лестнице послышались шаги, и на второй этаж поднялись трое мужчин в форме милиционеров.

— Подпоручник Анджей Климчак из Комендатуры милиции, — представился старший по чину. — Что случилось?

Директор объяснил ему происшедшее.

— Надеюсь, что никто не касался тела и ничего в комнате не трогал?

— Он жив, — пояснил врач, — его нужно немедленно оперировать. Я должен его сейчас же забрать в больницу.

— Я только наложила ему временную повязку и подложила подушку, — пояснила пани профессор.

— Хорошо, — сказал офицер. — Можно его допросить?

— Он без сознания. Даже если операция удастся и пациент выживет, то он еще несколько дней будет в бессознательном состоянии. Могло случиться и так, что мозг настолько поврежден, что сознание к нему никогда полностью не вернется.

— Ничего не поделаешь! Попробуем обойтись без потерпевшего.

Врач кивнул подпоручнику головой и пошел за водителем и санитаром. Они пришли с носилками, на которые осторожно уложили Доброзлоцкого, не менее осторожно снесли его вниз и положили в машину. Тем временем врач связался с больницей, чтобы предупредить, что везет больного, нуждающегося в немедленной операции.

— Минуточку, — задержал врача офицер милиции, — как вы думаете, каким образом было совершено преступление?

— У больного, — ответил врач после некоторого размышления, — обширная рана на затылке, нанесенная каким–то тупым орудием. Судя по положению тела, потерпевший, вероятно, стоял у стены, спиной к комнате. Может быть, он хотел включить свет и тогда споткнулся и ударился головой об угол топчана либо получил сильный удар по затылку.

— Если бы он мог сказать хотя бы три слова, — вздохнул директор.

— Это ничего бы не дало. Если он упал, то не будет помнить, как это произошло. А если его ударили, то он не мог видеть напавшего.

Врач простился с директором пансионата и офицером, и машина «скорой помощи» с включенной сиреной помчалась в сторону городской больницы.

— Если принять гипотезу о преступлении, — спросил подпоручник Климчак, — то каков мог быть его мотив?

— Пан Доброзлоцкий — ювелир. Но не простой. Это золотых дел мастер, работающий с дорогими металлами. Отправляясь в Закопане, он взял с собой ценные украшения, которые готовил к выставке в Италии. Они, вероятно, стоят несколько миллионов злотых.

— Где он их держал?

— В металлической шкатулке.

— В таком случае мы сделаем обыск в комнате и проверим, все ли находится на месте.

Трое милиционеров, которые до сих пор входили в комнату только для того, чтобы сделать фотографии и проверить содержимое карманов ювелира, теперь перешагнули порог, внимательно осматриваясь. Комната была хорошо обставлена, но, как это обычно бывает в такого рода пансионатах, достаточно шаблонно. В углу находился умывальник с лампой под полочкой. Дальше стоял большой туалетный столик с зеркалом, за ним шкаф, все из орехового дерева. У противоположной стены располагалась невысокая кровать, за ней топчан. Поскольку у стены имелся выступ, кровать стояла не вплотную к стене, а была немного отодвинута. Квадратный столик и два стула дополняли меблировку.

Подпоручник осторожно приоткрыл дверцу шкафа. Там висели костюм, ветровка и брюки. На полках находилось белье. Выше лежали, уложенные на фланельке, разные ювелирные инструменты. Шкатулки, однако, нигде не было.

— Пан подпоручник, — крикнул один из милиционеров, — в двери выбито стекло.

Дверь, выходящая на балкон, была не заперта, а стекло над ручкой было разбито. На балконе валялись его обломки.

Соблюдая осторожность, чтобы не затереть каких–либо следов, милиционеры вышли на балкон. Он был общим для всех комнат, расположенных по южной стороне здания. Окна были темные. Жильцы этих комнат находились в салоне на первом этаже.

— Здесь лестница, — сказал подпоручник, указывая на лестницу, прислоненную к балюстраде, — по ней залез бандит, выбил стекло и проник в комнату. Его, видимо, спугнул возвращающийся в комнату ювелир. Преступник, вероятно, стоял около умывальника и, когда Доброзлоцкий вошел в комнату, нанес ему удар по затылку. Потом он взял шкатулку и убежал той же самой дорогой.

— Поищем внизу, может быть, он оставил какие–нибудь следы.

— Сомневаюсь, — поморщился подпоручник, — с девяти часов идет дождь. Скорее, нужно искать их в комнате. Может быть, преступник оставил отпечатки пальцев?

Милиционеры вернулись в комнату. Один из них вынул из чемодана специальные приспособления для снятия отпечатков пальцев. Их было много на шкафу, туалетном столике и на ручках обеих дверей. Второй из подчиненных подпоручника Климчака накинул плащ и пошел «обследовать территорию».

— Пан подпоручник, — спросил директор, — гости могут вернуться в свои комнаты? Пока мы попросили всех посидеть в салоне.

— Дело уже почти выяснено, но пусть еще немного подождут, для порядка мы должны их допросить.

В эту минуту вернулся милиционер, который искал следы преступника снаружи. В руках он держал металлическую шкатулку.

— Лежала в каких–нибудь десяти метрах от дома, — объяснил он, — у сетки, окружающей виллу. По–видимому, бандит слез с лестницы, открыл шкатулку, забрал ее содержимое, а тяжелую металлическую коробку выбросил. Она открыта и пуста.

— Итак, мы уже знаем, что украшения были похищены. Знаем также, что преступник вошел и скрылся через балкон, на который залез по лестнице. Но чем он нанес удар? Все говорит о том, что вначале он собирался только совершить кражу.

— Может быть, он ударил этой шкатулкой, — предположил один из милиционеров, — она достаточно тяжелая, чтобы разбить ей кому–нибудь голову.

— Нет, — возразил второй, — шкатулка была бы очень неудобна для этой цели. Ее невозможно крепко ухватить, да и размахнуться тоже неудобно. Он должен был ударить чем–то другим. Может быть, ломом?

— Тот, кто идет красть, не берет с собой лом. А может быть, у ювелира был какой–нибудь молоток? Надо спросить горничную.

— В любом случае, мы должны будем допросить и прислугу, и гостей, и вас также, — подпоручник повернулся к директору, который все еще ассистировал милиции в ее поисках.

— Если я могу обратиться с просьбой, то я попросил бы, чтобы сначала допросили горничную, портье и меня. Несмотря на это несчастье, жизнь пансионата должна идти как обычно. Гости, как обычно, должны утром получить завтрак, а потом обед и ужин. Должна также быть произведена уборка. У нас очень много работы, поэтому было бы хорошо, если бы прислуга была освобождена от дачи показаний в первую очередь. Гости могут немного подождать. Если попозднее лягут, то утром смогут отоспаться, а мы должны быть на ногах чуть свет.

— Хорошо, — согласился подпоручник, — впрочем, это просто формальность. Мы и так уже знаем, что преступник проник в здание снаружи и сбежал через балкон. Пойдемте вниз. Допросы мы будем вести в столовой. Пусть гости ждут в салоне. Могут, если захотят, включить телевизор, послушать радио. Сначала мы допросим горничную, потом портье, а затем вас, пан директор.

— Большое спасибо.

Все четверо спустились по лестнице на первый этаж. В холле взгляд подпоручника пал на канапе.

— А это что? — спросил он.

На канапе лежал большой, тяжелый молоток.

Глава третья

Один из милиционеров подошел к канапе, осторожно, через тряпочку, взял молоток и стал его внимательно осматривать.

— Он самый, — сказал он, — после совершения преступления его вытерли, но недостаточно тщательно. На рукоятке, у самого молотка, явно видны два маленьких пятна. Свежая кровь. А на молотке остались два коротких седых волоса, именно такие, какие были у потерпевшего. Не подлежит сомнению, что этот молоток послужил орудием преступления. Экспертиза, вероятно, это подтвердит.

— Пан директор, прошу вас, пройдите в салон, — распорядился офицер, — мы будем всех вызывать поочередно.

Директор, не возражая, направился в правую сторону коридора. Милиционеры пошли влево. Гости сидели в салоне. На столе стоял большой кофейник и две пустые чашки. Все пили кофе.

— Хорошо, что Рузя догадалась сварить кофе, — похвалил ее директор, — надеюсь, что и для меня что–нибудь осталось.

Горничная подала ему чашку.

— Нас всех будут допрашивать. Но, впрочем, это просто формальность, — повторил директор слова подпоручника, отпивая кофе, — уже и так известно, что преступник проник сюда через балкон, ударил ювелира и ушел той же самой дорогой. По пути он выбросил шкатулку. Милиция ее нашла. Жаль, что идет дождь, потому что он смыл все следы, которые могли остаться на лестнице, прислоненной к балкону.

Жители пансионата слушали эти слова с огромным интересом. Только портье, видимо, собирался что–то сказать, но все–таки промолчал.

Тем временем в столовой милиционеры коротко посовещались.

— Пан подпоручник, — сказал старший сержант, тот, который искал отпечатки пальцев в комнате Доброзлоцкого, — но если преступление было совершено этим молотком, значит, преступник вовсе не пришел снаружи. Ведь после того, как он ударил ювелира, он не мог снова войти в дом и подбросить молоток. Он взял бы его с собой. Что–то тут не сходится.

— Но ведь у нас есть лестница, выбитое стекло и шкатулка, которая валялась во дворе, — подпоручник защищал свою версию, — наверное, горничная или кто–нибудь из гостей забрал сверху молоток и автоматически положил его на канапе в холле. Скорее всего, Рузя, в тот момент, когда испуганная сбежала со второго этажа, чтобы забить тревогу. Не отдавая себе отчет в том, что делает, схватила молоток. А когда пришла в себя, бросила его на канапе.

— Могло быть и так, — сержант оставался при своем мнении, — но тогда молоток был бы больше испачкан кровью или, по крайней мере, на канапе были бы следы крови. Я говорю вам, что это один из тех, кто сидит в салоне, раскроил голову этому ювелиру и стащил бриллианты.

— Что же делать? — подпоручник был в нерешительности. Он всего месяц назад закончил офицерскую школу в Шчитне и получил свое первое назначение в Закопане. Надо же было такому случиться, что в самом начале службы ему пришлось столкнуться с делом, значительно превышающим обычный круг функций Комендатуры милиции. Еще большей неудачей было то, что комендант как раз был в отпуске, а его заместитель был вызван в служебную командировку в Краков. В комендатуре остались только он, свежеиспеченный подпоручник, подофицеры и рядовые.

— Я бы посоветовал вам, пан подпоручник, вызвать из комендатуры еще трех человек. Вы бы допрашивали здесь жителей пансионата, а мы произвели бы тщательный обыск во всех комнатах. Может быть, найдем эти бриллианты? Если преступник живет в «Карлтоне», у него было очень мало времени на то, чтобы их спрятать. А может, он так уверен в своей безопасности, что держит их при себе? Если пан подпоручник позволит, я дам поручение водителю, чтобы он поехал за коллегами.

— Трех — это слишком много. Мы не можем совсем оголить комендатуру. Пусть привезет двоих. А мы тем временем послушаем горничную и портье. Я думаю, что они тут ни при чем, но они могут рассказать много интересного.

— Пан подпоручник, вы только не обижайтесь, — сказал второй милиционер, — но это трудное дело. Я знаю, что в доме отдыха Министерства внутренних дел как раз сейчас проводит свой отпуск полковник Эдвард Лясота из Главной комендатуры. Я хорошо его знаю, потому что он часто приезжал к нам по служебным делам, тогда, когда был еще в чине майора и работал в отделе кадров. Я слышал, что теперь он следователь по особо важным делам в Главной комендатуре. Полковник — хороший мужик. Если ему позвонить, он, наверное, согласится нам помочь. Сейчас не слишком поздно, всего десять часов, вряд ли он спит.

Подпоручник поморщился.

— Боюсь, что, во–первых, этот пан не согласится, а потом, после возвращения в Варшаву, скажет кому надо, что в этом Закопане самого простого дела не могут распутать и ночью вытаскивают отпускников из дома отдыха Министерства внутренних дел прямо из кроватей. И сразу последует телефонный звонок из Варшавы с соответствующим внушением. А потом комендант нам покажет!

— Полковник Лясота никому свинью не подложит. Я помню, что при прежнем коменданте мы сделали одну капитальную глупость. Он приехал из Варшавы, все исправил и так устроил дело, что все закончилось благополучно. Если бы он хотел нам навредить, наш старик тогда крепко бы получил по мозгам.

Климчак все еще колебался.

— Лещинский прав, — сказал сержант, — я этого полковника тоже знаю. Он солидный человек и отличный специалист. Вы сами видите, пан подпоручник, что дело чертовски трудное. Эти гости в «Карлтоне» не первые встречные. Инженер, художник, журналист из Варшавы, какая–то американка, профессорша из университета… у каждого наверняка хорошие связи и крепкие тылы. С ними нужно обходиться деликатно, хотя среди них есть тот, который шарахнул молотком по голове ювелира и забрал бриллианты. В этой истории одному легко попасть пальцем в небо. Если полковник будет вместе с нами, то и следствие будет выглядеть серьезнее, и мы воспользуемся помощью специалиста. Вам надо согласиться. Лещинский позвонит полковнику, и мы отправим за ним нашу «варшаву».

В конце концов подпоручник дал себя убедить, а Лещи некий взял на себя обязанность позвонить полковнику. Ответ был положительным. Поэтому подпоручник Климчак решил допросить горничную Рузю, прежде чем полковник появится в «Карлтоне».

Пани Рузя подробно рассказала, как почти точно в десять, еще до начала «Кобры», взяла в кухне чашку с чаем и понесла ее в комнату ювелира. Когда она отворила дверь, в комнате горел свет, а Доброзлоцкий лежал на полу в луже крови. Она так испугалась, что выронила чашку и с криком, кинулась вниз.

— А зачем вы взяли молоток, который лежал около ювелира?

— Какой молоток? О чем вы говорите?

— Этот молоток, — подпоручник показал горничной орудие, которое, как он предположил, вероятно, принес с собой бандит и разбил ювелиру голову.

— Что вы говорите?! — возмутилась Рузя. — Это наш молоток. Утром дети директора вытащили его из чулана с инструментами и что–то мастерили во дворе. Потом не положили его на место, а бросили на лестнице. Когда гости возвратились на обед, то одна из дам чуть через него не перевернулась. Тогда пани Захвытович подняла молоток, принесла его в холл и положила на канапе. Наверное, оттуда его и взяли.

— Вы видели, что этот молоток все время лежал там?

— Я видела молоток, но я же за ним не следила. Хотела даже унести его на кухню, но забыла. Перед ужином он еще лежал в холле.

— А после ужина?

— Потом я не выходила из столовой, подавала ужин и убиралась там.

— А когда вы оттуда вышли?

— Когда пан инженер крикнул, что отремонтировал телевизор. Было без пяти минут девять.

— Вы так хорошо помните время?

— Но ведь в столовой висят часы. Когда работаю, я часто на них смотрю. И тут посмотрела, когда выходила и гасила свет. Было ровно 8.55.

— И вы ни разу не выходили из столовой?

— Нет. У нас есть специальный лифт. Грязную посуду и столовое белье мы отправляем вниз лифтом.

— Припомните, как все происходило после ужина. Кто первый вышел из столовой и когда вышел пан Доброзлоцкий?

— Первым вышел пан инженер, за ним пан Доброзлоцкий. Я хорошо помню, как инженер Жарский сказал: «Я должен отремонтировать телевизор». И через минуту мы услышали всякие звуки из салона. Пан Доброзлоцкий, выходя, попросил принести ему чашку чая.

— А остальные? В какой очередности они выходили?

— Третьей вроде бы была пани Медзяновская. Сказала, что идет в «Кмициц». Потом, может быть, пан Крабе, а может, пани профессор. Пани Захвытович пошла причесаться, потому что собиралась на дансинг. Дольше всех сидели пан редактор и пан художник.

— То, что вы говорите, очень важно. Теперь мы знаем последовательность, в которой жители пансионата возвращались после ужина в свои комнаты. Никто больше не заходил в столовую?

— Заходили. Был директор и пани Бася после возвращения из города. А может быть, наоборот? Сначала пани Бася, а потом пан директор. Помню, что пани Медзяновская вернулась в половине девятого.

— А кому был телефонный звонок, на который вы ответили? — спросил подпоручник.

Горничная смотрела на милиционера взглядом, полным удивления. Таким, каким обычно смотрят на сумасшедших.

— Я ведь уже говорила пану подпоручнику, что все время была в столовой и не выходила отсюда ни на минуту. Сначала подавала гостям ужин, а потом, когда все уже поели и ушли, убиралась.

— Неужели эта работа заняла столько времени? Когда кончился ужин?

— На ужин мы всегда даем сигнал точно в семь. Вот этим гонгом, — пани Рузя показала на большой металлический гонг, висящий на одной из стен столовой, — кто опоздает, тот либо ест все холодное, либо получает только десерт, который всегда стоит на столе. Когда кто–то предупреждает, что придет позднее, тогда я заношу ужин ему в комнату.

— А сегодня носили кому–нибудь?

— Нет. Сегодня все сошли в столовую сразу после семи.

— И долго сидели?

— Нет. Каждый куда–то спешил. Пан инженер, как я уже говорила, съел ужин раньше всех и сразу пошел ремонтировать телевизор. Пани Бася тоже спешила, потому что собиралась в кафе. Другие тоже не сидели и не разговаривали слишком долго.

— Значит, ужин длился примерно сколько времени?

Пани Рузя задумалась.

— Наверное, не дольше сорока минут.

— И потом в столовой уже никого не было?

Горничную эти вопросы очень удивляли.

— Вроде нет.

— Все ушли вместе?

— Помнится, дольше всех сидели за столом пан редактор и пан художник.

— Кто?

— Ну, пан Анджей Бурский и пан Павел Земак. Они пили чай и разговаривали. Потом пан редактор встал и вышел, а пан Земак еще несколько минут посидел один.

— Может быть, вы вспомните и еще раз скажете нам, в какой последовательности гости покидали столовую после ужина.

— Значит, как я уже говорила, первым вышел пан инженер. Сразу после него пани Барбара Медзяновская. Она даже не пошла наверх в свою комнату, только надела в прихожей маленькую кожаную курточку и вышла из «Карлтона». Это уже двое.

— А остальные?

— Но я же специально не следила за этим, — защищалась горничная от расспросов офицера милиции.

— А вы припомните. Это очень важно. Мы уже установили, что первым вышел инженер, потом пани Медзяновская, а двое последних — это Бурский и Земак. А остальные?

Пани Рузя задумалась.

— Так, я уже вспомнила. Сначала я сказала неправильно. Не так было. Теперь я вспомнила точно. Первым вышел пан инженер, и сразу после него пан Доброзлоцкий. Пани Бася вышла только третьей. Остальные сидели еще какое–то время и разговаривали. Потом вышла пани Захвытович, а за ней пани профессор Роговичова. Потом вышел пан Ежи Крабе, а в конце, так, как я говорила, пан Бурский, а через несколько минут после него пан Земак.

— Ну, прекрасно, — обрадовался подпоручник, — один вопрос мы уже выяснили. Значит, минут за пятнадцать до восьми вы остались в столовой одна?

— Да, — согласилась горничная.

— А что было потом?

— Я же уже говорила. Убиралась. Сначала мне нужно было собрать всю посуду, составить ее в лифт и отослать в кухню. Потом я сняла скатерти, подмела и начала накрывать уже к завтраку.

— И всем этим вы занимались до девяти часов?

— А как вы думаете? — горничная немного обиделась. — Уж, конечно, не сидела со сложенными руками.

— Речь не об этом, — подпоручник Климчак пытался исправить ситуацию. — Разумеется, уборка такой большой комнаты требует времени. Меня интересует другое. Находясь все это время в столовой, не заметили ли вы чего–нибудь?

— А что я должна была заметить?

— Ну, например, что кто–то спускался вниз или поднимался наверх?

— Кто–то чужой?

— Не обязательно. Это касается и гостей пансионата.

— Чужой не мог бы войти, чтобы его не заметил портье Ясь. А что касается наших гостей, то пришла только пани Медзяновская. Я видела ее, потому что она зашла в столовую. Ведь из этой комнаты не видно, кто входит в холл и на лестницу.

— Ну, вы не совсем правы. Не видно с того места, где мы сидим, но от тех столиков, стоящих посредине, напротив входной двери, видно и весь коридор, и часть холла, и даже начало лестницы.

— За теми столиками, о которых вы говорите, — объяснила горничная, — сейчас никто не сидит. Гостей мало, и они сидели все за этим большим столом у стены. И когда я убиралась, то все время была в той части комнаты. Никого не видела. А кроме пани Баси и директора, сюда никто больше не заходил.

— А из столовой слышен звонок телефона?

— Хорошо слышен. Эта стена очень тонкая.

— А вы помните, кто тогда звонил?

— Нет. Никто не звонил. Если бы был телефон, то я подошла бы снять трубку,

— Вернемся еще раз к этому молотку, — сказал подпоручник, показывая на лежащее на столе орудие преступления, — где обычно находится этот молоток?

— У нас есть чуланчик с разными инструментами. И там есть несколько молотков. Этот, по–моему, самый большой. Чулан расположен в коридоре в подвале. Он не запирается, потому что инструменты нужны постоянно. Этим пользуются дети директора, которые растаскивают их по всей территории пансионата. Сегодня они бросили этот молоток, на лестнице у входа.

— Вы помните, что это пани Захвытович принесла молоток и положила его в холле?

— Да. Когда они вернулись с прогулки.

— И потом все время молоток лежал в холле?

— Я за ним не следила. Я собиралась взять его вниз и положить в чулан, но так получилось, что забыла это сделать.

— И молоток лежал на канапе?

— Пани Зося положила его туда.

— А когда вы в последний раз его там видели?

Горничная задумалась.

— Вспомнила. Я поужинала в кухне, потом поднялась на первый этаж и проходила через холл, идя в столовую. Было уже семь часов, и нужно было дать сигнал, чтобы гости спускались к ужину. Когда я проходила через холл, молоток все еще лежал там. Проходя, я еще вспомнила, что забыла отнести его вниз.

— Значит, в тот момент, когда вы дали сигнал на ужин, то есть в семь часов, молоток находился в холле?

— Да, — согласилась горничная.

В эту минуту в столовую вошли два милиционера в форме, им сопутствовал мужчина более старшего возраста, одетый в элегантный костюм. Прибывший представился:

— Полковник Эдвард Лясота.

Глава четвертая

Подпоручник сорвался с места, на котором сидел, и поздоровался с полковником. Потом он велел пани Рузе идти в салон и там вместе с остальными жителями пансионата «Карлтон» ждать дальнейших распоряжений.

— Большое спасибо, пан полковник, за то, что вы пришли, — сказал Климчак. — Я никогда бы не осмелился прервать ваш отдых, если бы не неудачное стечение обстоятельств. Так получилось, что во всей Городской комендатуре остался только я — младший офицер и вдобавок плохо знающий эту территорию. Я только месяц назад приехал в Закопане прямо из офицерской школы в Шчитне.

— Это очень хорошее назначение, — улыбнулся полковник, — сразу в Закопане.

— К моему несчастью, — грустно сказал подпоручник, — мне сразу досталось такое важное дело, и я остался один со всеми трудностями и сомнениями. Только поэтому мы обратились к вам с просьбой о помощи.

— Ну, не думаю, что все обстоит так плохо, как вы рассказываете. Большое спасибо за то, что вы пригласили меня помочь расследованию, но сразу хочу предупредить, что я не собираюсь вмешиваться в работу пана подпоручника. С вашего позволения, я буду чем–то вроде доброжелательного наблюдателя, который может в случае необходимости дать совет старшего и, может быть, более опытного коллеги.

— Большое спасибо, пан полковник. Дело вначале казалось совсем простым. Но, к сожалению, стало запутываться. Есть определенные противоречия, которые я не могу себе объяснить.

— Может быть, мы начнем с самого начала, — предложил полковник. — Правда, мой старый знакомый, капрал Лещинский, что–то объяснял мне по телефону об убийстве какого–то ювелира и ограблении его, но я мало что из этого понял.

— Прошу прощения, пан полковник, — и подпоручник Климчак подробно рассказал старшему коллеге о положении дел, которое они застали, прибыв в пансионат, и о том, что до сих пор удалось установить следствию.

Полковник внимательно выслушал рапорт, потом внимательно осмотрел место преступления — комнату ювелира Мечислава Доброзлоцкого. Он особенно заинтересовался выбитым стеклом и стоящей у балкона лестницей. Внимательно осмотрел шкатулку, в которой золотых дел мастер держал драгоценности.

— Люди удивительно легкомысленны, — заметил он, — сами провоцируют преступления. Комната никак не охраняется, обычная металлическая шкатулка, которую можно взять под мышку и вынести, а внутри ее богатство. Трудно удивляться, что такие обстоятельства ввели преступника в искушение напасть на ювелира.

— Директор «Карлтона» объяснил, что Доброзлоцкий работал здесь над украшениями, готовил их к выставке.

— Он выбрал для этой цели прекрасное место. Закопане, которое как магнит притягивает не только людей, желающих отдохнуть, но и всяких вольных пташек. По крайней мере, имеется ли опись этих украшений?

— Здесь, у Доброзлоцкого, мы ничего подобного не нашли. Может, в Варшаве ювелир имеет такую опись. Завтра я пошлю телефонограмму в Варшаву, чтобы раздобыть эту опись и послать предупреждение во все пункты скупки украшений и золотого лома, а также в таможню. А что касается работы ювелира Доброзлоцкого здесь в «Карлтоне», то думаю, что это объясняется тем, что это не просто открытый пансионат, а такой, в котором останавливаются люди, чья честность не возбуждала у него сомнений. Кроме маленькой группы жителей «Карлтона», никто не знал, что этот пожилой мужчина работает над украшениями и в своей комнате держит ценности большой стоимости.

— А сколько эти украшения стоят?

— Мы этого не знаем, — сказал подпоручник, — директор пансионата в разговоре со мной утверждал, что их стоимость около 10 000 долларов.

— При такой стоимости предметов, которые можно спрятать в одном кармане, нужно отбросить всякие нормы и наши понятия о честности. Все, кто знал о работе пана Доброзлоцкого, и все, которые слышали о ценностях, находящихся в одной из комнат «Карлтона», должны быть под подозрением. Это такая сумма, которая каждого из нас могла бы обеспечить до конца жизни