Голубая мечта (fb2)

- Голубая мечта 1.01 Мб, 187с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) - Анатолий Иванович Наумов

Настройки текста:



Анатолий Наумов ГОЛУБАЯ МЕЧТА Юмористическая повесть в эпизодах

ПРОЩАНИЕ С ПРОШЛЫМ

Здоровый смех — это прощание со вчерашним днем. В этом еще раз убеждаешься, когда читаешь сатирическую повесть Анатолия Наумова «Голубая мечта».

У молодого и, на мой взгляд, по-настоящему талантливого писателя не только острый взгляд на жизнь, но и большое умение через увеличительное стекло своего иногда гротескового восприятия показать нам то, что мы иногда не замечаем простым глазом, проходим мимо. Или не хотим замечать — как бы чего не вышло.

Анатолий Наумов не хватает вас за руки, он как бы говорит: «Люди, остановитесь. Посмотрите вот на этих типов вчерашнего дня. Они еще живут и мешают вам жить».

Сатирик удивительно (для этого жанра) мягок, интеллигентен и не криклив. В тонкой манере, с иронично прищуренным взглядом, он как бы присматривается и смеется тихо, но зло — прямо в глаза тем, кого он ненавидит, потому что очень любит жизнь, справедливость, красоту. Любит свой народ, любит свою Отчизну. И во имя этой любви не может не ненавидеть тех, кто шагает с нами не в ногу.

Автор повести заостряет наше внимание на бесплодности и ненужности таких горе-руководителей, как главный герой его повести Дробанюк.

Этот мещанин в тоге руководителя, который живет своей, какой-то двойственной жизнью, развенчан сатириком в полную силу его дарования.

То, что в жизни этого прохиндея вчера сводилось к выпивке, сегодня уже кажется кощунством, святотатством. Многие хозяйственные проблемы, кадровые вопросы, в частности выдвижение по службе, часто решались за «стопари-ком» на так называемых семинарах в курортных местах. Находились деньги, статьи расходов, параграфы, и все шло на водку, коньяки, вина, щедрое застолье. Сегодня это звучит уже вчерашним днем, как уличение в диком, несправедливом отношении к копейке нашего трудового народа, против чего приняты, решительные меры.

Сатирик искусно выворачивает всю эту фальшь, расточительство, бережливость наизнанку, как бы говоря: «Хватит. Мы этого больше терпеть не можем».

Смешно и стыдно. Люди, потерявшие главное — духовность, жизнь воспринимают утробно, ежедневно бегают в доставании чего-то импортного, хотя оно им, по сути, и не нужно. То, что кажется им благом, даже счастьем, в действительности не представляет никакой ценности: оно просто мишура, блеф.

Читая повесть, чувствуешь, как глубоко писатель знает жизнь. Ни в чем нет фальши, надуманности. Есть, правда, некоторые преувеличения. Но таков закон жанра. Автор делает это сознательно, чтобы сквозь призму сатиры, сарказма показать пороки и язвы на здоровом теле.

Как в прототипах отрицательных героев, так и в отдельных картинках жизни сатирик недостатка не испытывает. Он жизнь знает из первоисточника, коим для него есть ежедневная кропотливая работа в газете. Главное, как говорит сам автор, найти художественный эквивалент увиденному. Говорит сложно, но пишет просто и ясно.

Его отрицательный герой Дробанюк — это продукт нашего времени. Это тип, который сформировался уже при нас. Но вот мы почувствовали, что проморгали его рождение как типа негативного, ненужного нашему обществу. Типа, с которым надо было покончить, так сказать, в зародыше. Увидеть человека, который не соответствует своей должности, и сказать ему, кто есть кто. Но мы, видите, решили не обидеть его, не унизить, и вместо понижения выдвигаем на повышение, чтобы хотя таким способом избавиться от него. Пусть ходит в заместителях руководителей, но сам лично «не ломает дров», не мешает нам жить и работать. А живет под контролем опытных людей и специалистов.

Очень тонко и здорово подмечены черты человека-приспособленца, человека-циника.

В повести выведено несколько персонажей, которых можно охарактеризовать, как людей в тени… Они далеко не на первом плане, они не ходят в руководителях мало-мальски заметных масштабов. Они вообще маленькие, но тем не менее играют определенную роль в нашем обществе. Люди, сидящие на самых «питательных» и нужных точках: на складах с дефицитными товарами, на продуктовых базах и других ежедневно-нужных объектиках. Эти «маленькие большие люди» ничем не приметны. На работе — в старых фуфайках. Живут, как будто всухомятку пережевывая свой скромный ежедневный бутерброд, но зато в неурочное время и вдали от работы этим людям принадлежат лучшие рестораны, они ездят в шикарных автомобилях и, конечно, с шикарными дамами, на которых, как и в их домах, все заграничное, конечно, кроме стен дома и собственного тела.

Эти люди все могут: достать поющий голубой унитаз и быть своим человеком в какой-нибудь хозяйственной конторе.

На фоне этих маленьких, но таких всесильных Сюкиных честные и по-настоящему славные люди, как начальник управления Поликарпов, его экономист-пенсионер Рудь, иногда кажутся белыми воронами. Их больше, их множество, но они как бы в меньшинстве. Они не крикливы, не выбегают на передний план во время больших скоплений народа, не шумят лишний раз, не мелькают перед глазами. Им просто некогда. Они занимаются порученной им работой. Без шума, показухи, спокойно и честно, отдавая всего себя людям, обществу.

Большая жизненная правда повести до глубины души трогает своей искренностью. Читая ее, видишь цельные куски повседневной жизни, и становится до боли стыдно, что среди нас есть еще такие типы, с которыми общество прощается сегодня естественно, без слез и без сожалений. И если им, уходящим, в спину пронесется свист ювеналового бича, то пусть знают: здоровый и откровенно уничтожающий их смех — оружие сильных, побеждающих.

Такое впечатление у меня осталось после прочтения новой веселой сатирической повести Анатолия Наумова. Хочется верить, что чем больше у нас будет таких произведений, тем меньше будет Дробанюков, Ухлюпиных, Ид Яновных, Сюкиных и им подобных.

Несколько слов об авторе. Анатолий Наумов еще со школьной скамьи решил, что ему быть сатириком. Поэтому, только окончив среднюю школу, немедля подал документы в… медицинский институт на лечебный факультет, памятуя, что великие ялтинцы — Антон Павлович Чехов и Степан Васильевич Руданский были известными медиками, и это им не помешало стать классиками.

Но на первом курсе вдруг прокралась мыслишка, что ему до классики далеко, и он оставил мединститут и подал документы в Московский государственный университет на факультет журналистики. Возможно, что таким образом будущие пациенты избавились от горе-лекаря. Но зато читатели в лице Анатолия Наумова нашли прекрасного журналиста.

После окончания Московского университета Анатолий Наумов с дипломом журналиста возвращается в родной край, и в областной газете «Социалистический Донбасс» ему доверяют сельскохозяйственный отдел. Для него это прозвучало несколько иронично. Ведь до этого Анатолий работал на заводе электрослесарем, а о сельском хозяйстве имел очень отдаленное представление. Если его что и сближало с сельским хозяйством, то это только сельскохозяйственный магазин, где продавались овощи и фрукты. Но здесь, в газете, он вспомнил, что его великий предшественник Марк Твен в свое время тоже редактировал «сельскохозяйственную газету», и немедленно переквалифицировался в фельетониста.

Лет семь подряд в «Социалистическом Донбассе» вел сатирический раздел и выступал с фельетонами за подписью газетного персонажа Василия Шахтеркина — веселого отзывчивого фельетониста. В начале 1976 года сочинил первый сборник юморесок для местного издательства «Донбас». Но на первом не успокоился и создал еще два. Потом выступил с книжкой в библиотечке «Перця». После того хватил дальше и подался в «Крокодил», за что и был принят, не без помощи искренней улыбки, в Союз писателей СССР. Теперь Анатолий Наумов (делится по секрету) живет с потаенной мыслью о выходе в Европу и на другие континенты мира. Потому что он убежден, что сегодня если и должно в мире что-то грохотать, то это громовые раскаты схема.

Что он и делает. Во всяком случае новая повесть «Голубая мечта» — тому подтверждение.

ОЛЕГ ЧЕРНОГУЗ

Председатель Комиссии сатиры и юмора

Союза писателей Украины

У ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫХ ТОВАРИЩЕЙ

вешанный баулом и двумя шароподобными авоськами, набитыми всяческими покупками, Дробанюк неловко спрыгивает с подножки вагона и, потеряв равновесие, едва не падает.

— Эй, Котя Павлович! — окликает его знакомый голос. — Ножки не держат? В меру надо потреблять…

Дробанюк оглядывается и видит ухмыляющуюся физиономию своего коллеги Ухлюпина — начальника шестого ремстроймонтажного управления. Поджарый, с наглыми глазами, тот царственно шествует по перрону в сопровождении почетного эскорта из трех подчиненных — это видно по тому, как угодливо они тащат поклажу.

— Ты откуда, родной? — спрашивает Ухлюпин. Голос у него зычный и резкий, и толпа у вагонов вертит головами, привлекаемая его дикторской интонацией.

— Из командировки, откуда ж, — отвечает Дробанюк, повергнутый в растерянность пренебрежительно-фамильярным тоном.

— Во черт! И я тоже, — продолжает тот как ни в чем не бывало. Ухлюпин есть Ухлюпин, для него ничего невозможного в общении с коллегами не существует. — Эх, знать бы, что ехали в одном поезде — дали бы мы с тобой копоти!

И вдруг его украшенная рыжими бакенбардами физиономия вытягивается от удивления:

— Тебя что — не встречают твои?!

Дробанюк мнется, застигнутый врасплох этим неприлично лобовым вопросом. Ему не по себе под беспардонными взглядами сопровождающих Ухлюпина угодников. «Конечно, не встречают, — читает он в них. — И встречать не будут…»

— Во даешь! — гремит Ухлюпин на весь перрон. — Это как понимать? Не уважают тебя, что ли? Так устрой им ликбез по части служебного этикета! — И он, трубно хохотнув, «Буг-га-га!» — трогает с места. «Хи-хи-хи!» — подхалимски саккомпанировав ему, устремляется за ним почетный эскорт.

Кровь бросается Дробанюку в голову, и его и без того красноватое полное лицо становится багровым. Он настолько смят, подавлен этим издевательским смешком, что не в состоянии сдвинуться с места. Авоська и баул обреченно виснут на нем, обжигая руки какой-то постыдной болью.

И только тогда, когда поджарая фигура Ухлюпина с угодливо семенящим эскортом скрывается в толпе, Дробанюк приходит в себя. Растерянность в нем сменяется злостью — сначала на Ухлюпина и его подхалимов, потом на главного инженера Калачушкина, которому, конечно же, и в голову не пришло встретить шефа на вокзале. Да и главбух мог бы проявить необходимую инициативу тоже… Дробанюк перебирает в памяти все подходящие кандидатуры среди своих подчиненных, кто мог бы и кому положено было бы проявить по отношению к нему чуткость и внимание — как-никак в командировки он не так часто ездит, — и злость перерастает в жгучую потребность мести. «В порошок всех сотру! — думает он. — Они у меня теперь поваляют дурака в рабочее время!..»

Боязнь снова столкнуться с Ухлюпиным заставляет Дробанюка обогнуть по перрону все длинное здание вокзала и выйти к трамвайной остановке сбоку. Рядом тут и нечто вроде неофициальной стоянки служебных автомашин — как раз под автоинспекторским знаком, запрещающим ее здесь. Навьюченный авоськами Дробанюк проходит мимо этой стоянки, забитой сейчас преимущественно «Волгами», лоснящимися своими лакированными боками. Здесь людно, мелькают букеты цветов.

— Иван Петрович! — раздаются преданно звучащие голоса. — Со счастливым возвращением вас…

— Не могли дождаться!..

— Позвольте почеломкать!..

— Коллектив в полном боевом!

— Сиротами себя чувствовали!..

Эти голоса больно хлещут по самолюбию Дробанюка, заставляя страдальчески морщиться. «Вот же как у людей!.. — завистливо думает он. — А тут!..» И вдруг замечает в этом автомобильно-человеческом хаосе Ухлюпина и его подхалимов, усаживающихся в зеленый «Москвич». Конечно, на фоне респектабельных «Волг» «Москвич» выглядит более чем скромно, но все же… Лучше уж на «Москвиче», чем ни на чем.

Внутри у Дробанюка все от зависти обрывается, ноги слабеют и начинают дрожать. Но жуткая мысль о том, что его могут заметить, а затем прозвучит лошадиное «буг-га-га», заставляет его вымученной трусцой добежать до длинного ряда автоматов газированной воды и спрятаться за ними.

Из укрытия Дробанюк с оглушительно бьющимся сердцем наблюдает за тем, как зеленый «Москвич», фыркнув струей плотного синего дыма, выруливает на дорогу и резво убегает по направлению в город. Лишь после этого Дробанюк с некоторым облегчением переводит дух, но к трамвайной остановке, куда ему надо идти, не торопится. Его мысли, словно подстегнутые, с лихорадочной скоростью вырабатывают спасительный рецепт против состояния позора и унижения, которое он ощущает всеми клеточками своего тела. Дробанюк понимает, что просто сесть в трамвай и поехать то ли к себе в управление, то ли домой категорически невозможно. И тогда он прислоняет авоськи и баул к автомату-газировке и роется в карманах в поисках двушки. Такой монеты как назло нет, и он обращается к лоточнице, торгующей неподалеку пирожками.

— Я вам не разменное бюро! — отмахивается та, и Дробанюк вынужден искать двушку в разбросанных близ вокзала ларьках, косясь все время на баул и авоськи. Как это часто бывает, найти нужную монету становится почему-то невозможным. Возвратившийся к лоточнице Дробанюк сует ей рубль на пару пирожков, хотя есть ему не хочется, и заискивающе умоляет дать на сдачу хотя бы одну двушку.

— Ну что за народ такой!.. — сердится лоточница, но все же находит ему сразу несколько монет, которые чуть ли не швыряет в лицо.

Теперь надо идти через всю привокзальную площадь к обойме телефонных будок, а значит — тащить с собой баул и авоськи. Но одна рука занята пирожками. Они завернуты в клочок бумаги, успевшей насквозь промаслиться и испачкать пальцы. Дробанюк какое-то время стоит в растерянности, не зная, что делать с пирожками. Выбрасывать вроде неудобно — везде народ, да и некуда, поблизости нет ни одного мусорного ящика. Дробанюк с отвращением кусает пирожок, начиненный отвратительно кислой капустой, и с мучительной гримасой жует его.

Покончив с пирожками, он снова впрягается в свой груз и пересекает привокзальную площадь. Телефонных будок всего четыре, но исправный автомат лишь в одной, куда длинная очередь. Ждать приходится очень долго. Но вот, наконец, опустив в желобок автомата двушку, Дробанюк набирает номер и слышит в трубке голос главного инженера.

— Константин Павлович? — подчеркнуто буднично воспринимает Калачушкин его звонок. — Вы уже вернулись?..

— Почти вернулся, — уклончиво отвечает Дробанюк. И, поплотнее прикрыв дверь телефонной будки, добавляет вполголоса — Я тут… у железнодорожных товарищей…

— Где? — не улавливает намека тот.

— Ну, на вокзале пока…

— А-а.

«Бэ-э, — кипит внутри от возмущения Дробанюк. — Осел!». Но он сдерживает себя и в трубку говорит эдаким беззаботным тоном:

— Знаешь что? Пока я тут… у железнодорожных товарищей… подошли-ка, наверное, сюда мой «Москвичок».

— А вы не домой? Сразу сюда? — наивно спрашивает Калачушкин.

«Боже, с кем я работаю! — мрачно думает Дробанюк. — Это же целых два осла. Нет — стадо, целое поголовье!». Не отвечая прямо на идиотский вопрос главного инженера, он солидно покашливает в трубку:

— Дела, брат, в рай не пущают. Так что подошли. Здесь возле трамвайной остановки как бы стоянка такая… Ну, неофициальная вроде, для служебных машин.

— Федя-то, наверное, в курсе? — простодушно отвечает главный инженер, имея в виду водителя «Москвичка». — Я передам ему.

«Дубина! Баобаб! Пень!»— негодует про себя Дробанюк. А вслух осторожно намекает:

— Да ты бы лучше сам подскочил…

Ему во что бы то ни стало хочется втемяшить в тупую башку главного инженера, что от него сейчас требуется.

— Постройком через полчаса, — ссылается на занятость Калачушкин, и это подталкивает Дробанюка к более решительному тону.

— Нет чтобы шефа встретить как полагается! Никак не назаседаются!.. — грубо бросает он. — Так вот что, — тоном, не терпящим возражений, продолжает он, — прихватывай главбуха и дуйте ко мне на вокзал. Пока я тут… у железнодорожных товарищей… закончу, а потом все вместе поедем в трест, надо один вопрос срочно решить.

Никакого вопроса, конечно, Дробанюку, решать в тресте не надо, и заезжать туда тоже нет необходимости. Но это мелочь, пустяки — по ходу дела все утрясется как-нибудь, считает он. Главное — проучить этих деятелей, так сказать, действием, если уж некоторые очевидные истины в мозги проникают слабо. Словом, полезно будет прорепетировать встречу на вокзале — чтобы впредь знали, как поступать в подобных случаях.

— В общем, срочно жду вас на этой самой стоянке, — строго чеканит каждое слово Дробанюк. — А если вдруг задержусь… у железнодорожных товарищей… значит, ждите меня, ясно? — И вешает трубку.

Кряхтя, он подхватывает вещи и направляется в привокзальный скверик. Здесь, как назло, все скамейки заняты, и приходится минут десять караулить, когда освободится место, где можно присесть. Но как следует отдохнуть некогда — вот-вот должны подъехать Калачушкин и главбух. И он опять навьючивается поклажей, чтобы с оглядкой пересечь привокзальную площадь и укрыться за обоймой автоматов газированной воды, откуда удобно наблюдать за неофициальной стоянкой. А как только появится «Москвичок», он и нагрянет отсюда.

Но проходит полчаса, потом и весь час, а «Москвичка» все нет. Раздосадованный Дробанюк берет свои сумки и снова идет к телефонным будкам. Здесь все та же неизбывная очередь к исправному автомату, и опять надо долго ждать. Терпение у Дробанюка на исходе, к тому же он опасается, что, пока он торчит тут, Калачушкин и главбух могут подъехать и начнут искать его.

— Товарищи, разрешите на секундочку?.. — умоляюще обращается он к очереди. — У меня поезд сейчас уходит, а билеты дома забыл. Только на секундочку — скажу, чтоб срочно подвезли!..

Очередь молчаливо нейтральна, но Дробанюк расценивает это как согласие, и, как только будка освобождается, вскакивает туда и лихорадочно набирает номер главного инженера.

— Слушаю, — раздается в трубке теперь уже вконец ненавистно звучащий голос Калачушкина.

— Как это понимать, дорогой? — набрасывается на него Дробанюк. — Уже дважды по моей просьбе посылали человека на стоянку посмотреть, не появился ли наш «Москвич», — и вот на тебе: ты преспокойно рассиживаешь в своем кабинете!..

— Константин Павлович, бензина нет, — оправдывается тот. — Конец же квартала… Три заправки Федя объездил— нигде ни капли.

— Тоже мне деятели — бензина достать не могут! — сердито отчитывает его Дробанюк. — Другие заранее побеспокоились! Потому что, наверное, уважают своего шефа!..

— Ну, мы же… — лепечет главный инженер, но Дробанюк обрывает его:

— Ладно, оправдываться потом будешь. Мы еще поговорим на эту тему. А сейчас езжай к Лошакину, у него бензин должен быть. Скажи, что я просил, пусть литров двадцать нальет. Впрочем, я сам брякну ему, а вы паняйте тем временем. Заправитесь — и скоренько сюда, пока я тут, у железнодорожных товарищей, еще задерживаюсь.

Дробанюк достает последнюю двушку, чтобы позвонить Лошакину, начальнику отдела комплектации треста. Но в стеклянную дверь будки нетерпеливо стучат, требуя заканчивать разговор.

— Еще секундочку! — упрашивает он.

— Ничего себе секундочку! — сердятся в очереди. — Это по какому времени — марсианскому или лунному?

А телефон Лошакина будто нарочно не отвечает, хотя вызов идет нормально и вот уже звучит сигнал, предупреждающий о том, что отведенные на разговор четыре минуты истекают.

— Семен Денисович!.. — только и успевает сказать Дробанюк. Вслед за этим автомат отключается, повергая его буквально в шоковое состояние — двушек больше нет, да и в дверь снова нетерпеливо стучат.

— Поезд отходит! — жалобно, с расчетом на сострадание обращается к очереди Дробанюк, высунув голову из будки — выходить опасно, обратно не пустят как пить дать. — Двушки нету?..

— Совесть надо иметь! — набрасываются на него. — У всех поезд отходит! Все спешат!

Дробанюк нехотя выбирается из будки. Двушку ему, правда, дают, но зато приходится стать в самый конец очереди. Когда со второго захода он, наконец, дозванивается до Лошакина, тот в утешение сообщает, что «Москвичок» давно уже заправился и уехал. Дробанюк подхватывает баул и авоськи и вымученной трусцой бросается к своему укрытию у автоматов с газводой.

Но проходит опять не меньше часа, а «Москвичка» все нет. Дробанюка охватывает чувство безысходности, ему почему-то становится душно и жарко, шея покрывается липким потом. Здравый смысл подсказывает ему, что надо махнуть на все рукой и покатить домой трамваем, но что-то удерживает Дробанюка. Вслед за тем нарастающее упрямство заставляет опять пройтись по ларькам в надежде раздобыть двухкопеечных монет. Кончается это неудачей, и Дробанюк опять вынужден купить два пирожка. Но теперь он чувствует волчий голод и проглатывает их, не разобрав, с капустой они или с чем другим. Затем в очередной раз семенит через вокзальную площадь к телефонным будкам и становится в очередь.

Номер Калачушкина не отвечает. Молчит и главбух, и тогда Дробанюк набирает приемную.

— А Калачушкин только что звонил, просил передать вам, что они сломались! То есть скат пробило, кажется, и они просят подождать немного… — радует его секретарша.

«Кретины! — сатанеет Дробанюк. — Им не шефа встречать, а в вытрезвителе полы мыть!» Время уже близится к вечеру, привокзальная площадь запруживается спешащей с работы толпой. «Еще не хватало кому-нибудь на глаза попасться», — безрадостно думает Дробанюк. Но от толпы спрятаться некуда, и он сиротливо и растерянно стоит у автоматов газированной воды, мучительно борясь с желанием укатить домой трамваем. В странном оцепенении он больше не замечает хода времени, и, когда, наконец, его глаза натыкаются на стоянке на родной коричневый «Москвичок», чувства остаются нетронутыми, ему это все уже почти безразлично.

Дробанюк понуро идет к автомобилю, единственному в этот час на стоянке, и на приветствия Калачушкина и главбуха отвечает мало приветливым кивком. Потом свирепо набрасывается на них:

— Еще б больше резину тянули! Куда теперь в трест?!

Не слушая их оправданий, Дробанюк рывком распахивает переднюю дверцу, собираясь усаживаться в «Москвичок».

— Хорошо, что я тут… у железнодорожных товарищей… задержался, а то бы!..

И в этот момент перед ними вырастает автоинспектор — этакий плотный мужчина с железной непримиримостью во взгляде.

— Минуточку… Ваши права, водитель? — подчеркнуто официально произносит он.

— А… а в чем дело? — хмуро спрашивает Дробанюк. «Тебя только и не хватало для полного счастья», — думает он.

— Стоянка здесь запрещена, — строго объясняет автоинспектор.

— К-как — запрещена? — недовольно смотрит на него Дробанюк, давая этим понять, что просто так тут номер не пройдет.

— Разве не видите? — показывает кивком головы тот на знак, запрещающий здесь стоянку.

— П-позвольте! — багровеет Дробанюк. — Но здесь же становятся машины, я сам видел! Тут целый автопарк совсем недавно был…

— Ничего не знаю, — жестко возражает автоинспектор. — Здесь припарковывать автомобили нельзя.

— Послушайте, как же так?! — возмущается Дробанюк. — Мы же не гуляем здесь. У нас — работа, мы в трест должны ехать. Я — начальник управления, а это мои подчиненные, они приехали, чтобы меня, как руководителя, встретить и…

— Это не имеет значения, — перебивает тот. — Здесь стоянка запрещена. И водитель должен быть наказан.

— Что значит наказан? — срывается на фальцет Дробанюк. — Когда тут целая сотня машин стояла, это почему-то не имело значения!.. Я этого так не оставлю! Я…

Перелистывающий документы водителя автоинспектор поднимает голову, и во взгляде теперь вместе с непримиримостью появляется нечто вроде ультиматума.

— Послушайте, я при исполнении… И вообще я имею дело с водителем, а не с вами. Мне с вами разговаривать не о чем…

Через несколько минут все кончено: талон пробит, и водитель Федя зло, рывками выруливает со стоянки на дорогу. В салоне «Москвичка» напряженное молчание и только слышно, как натужно и нервно сопит Дробанюк.

ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ

робанюк с трудом втискивается в трамвай. Тут плотная человеческая пробка. Дробанюк застревает в ней посередине — ни к поручню дотянуться, ни за сиденье зацепиться для равновесия. К тому же мешает собственный портфель, застрявший между чужих коленей внизу. Пробка периодически раскачивается, и тогда его уносит в сторону. Рискуя оборвать ручку, Дробанюк изо всех сил удерживает портфель, проклиная трамвайную толчею.

Всего через две остановки Дробанюку надо выходить, но пробка по-прежнему плотно сжимает его со всех сторон. Чудом ему удается повернуться — и теперь он оказывается лицом к трамвайной двери.

— Вы сейчас встаете? — спрашивает он женщину впереди него — ее затылок с завитками светлых волос у самого носа Дробанюка.

— Встают только те, кто сидит, — отвечает она ему.

— Хорошо, вы сходите? — иначе формулирует вопрос уязвленный Дробанюк.

— Сходят только с ума! — парирует женщина.

«Хамка!» — злится Дробанюк, но связываться с ней не отваживается. А когда дверь на остановке с трудом открывается, он отчаянным рывком, буквально смяв по пути злую бабу, выбирается из трамвая, одновременно вырывая из плотной человеческой массы свой портфель.

На улице Дробанюку приходится поправить съехавший галстук. Затем он тщательно осматривает портфель — цел ли? И только после этого замечает, что вышел не на той остановке. Дробанюк в сердцах сплевывает: ну сплошное невезение! Черная полоса что на работе, что дома. В пятницу послал своего шофера Федю к Самуилу Авангардовичу за ящиком «боржоми» для жены — «Москвичок» на полпути обломался. Причем, капитально — «полетела» коробка передач. Еще и на буксире пришлось тащить эту проклятую развалюху! Не автомобиль, а консервная банка!

И все же как ни ругает под настроение Дробанюк свой подержанный, чудовищного грязно-коричневого цвета «Москвичок», втайне он им даже гордится. Не просто тот ведь достался ему, не говоря уже о том, что автомобиль вообще не положен руководителям его ранга.

Когда Дробанюка назначили начальником ремстроймонтажного управления, первое, что он сделал, войдя в новый кабинет, — сразу же позвонил Ухлюпину и расспросил о том, как обзавестись легковушкой. Ухлюпин, единственный из начальников управлений в их тресте, разъезжал на «Москвиче», раздобытом какими-то сложными путями. «Буг-га-га! — громыхнул сначала в ответ на сиротский тон Дробанюка в своей оглушительно-беспардонной манере тот. — Ловкость рук — и никакого мошенства, понял?». Но, потешившись над беспомощностью свежеиспеченного начальника управления, все же намекнул на те ходы и лазейки, через которые можно было заполучить списанный автомобиль, чтобы потом подмарафетить его до сносного состояния.

Несколько месяцев Дробанюк в поте лица днем и ночью крутился, как фигурист на соревнованиях, пока во дворе управления не сгрузили с МАЗа грязно-коричневый «Москвичок». А после этого еще три месяца шофер Федя, оформленный слесарем, возился с ним, чтобы поставить его на колеса. Фейерверком брызгала электросварка, когда латали подгнивший кузов. Но зато когда Дробанюк уселся на переднее сиденье справа и «Москвичок», фыркнув, тронулся с места, он едва сдержался, чтобы не закричать «Ура!». И такое Дробанюка охватило празднично-торжественное состояние, что он тут же дал Феде команду подъехать к гастроному, взял бутылку шампанского и прямо в «Москвичке» стрельнул на радостях пробкой в потолок…

Конечно, тем, кто ездит на порядочном транспорте, нельзя не позавидовать, и Дробанюк порой долгим и тоскливым взглядом провожает какую-нибудь «Волгу» с гордым силуэтом владельца рядом с водителем. Но в принципе он доволен и своим подержанным «Москвичком» — лучше ведь, чем совсем ничего. С работы, на работу, домой пообедать — не в трамвайной давке добираться… Да и супругу по пути, а то и персонально подбросить то на рынок, то еще куда…

Одно плохо: начиненный с миру по нитке собранными запчастями, да еще большей частью бывшими в употреблении, «Москвичок» частенько барахлит, ломается и приходится беспрерывно латать его. Вот и опять предстоит хорошенько помозговать, где достать эту проклятую коробку скоростей. К тому же сегодня понедельник — день, как известно, тяжелый, работы невпроворот, откуда время взять на это…

Выбирая от трамвайной остановки кратчайший путь к своему управлению, Дробанюк пытается спешить, чтобы не опоздать на планерку, но не получается: одолевает одышка. «Разожрался я, — недовольно думает Дробанюк. — Да и спиртного поменьше лакать надо. Не то вообще в бегемота превращусь. Стыдно на пляже раздеться…»

На планерку он является, изрядно припоздав. Его уже устали ждать, и Дробанюк замечает злорадные взгляды: он обычно въедливо распекает за опоздания, а тут вдруг сам показал пример… Но не успевает Дробанюк отдышаться, как секретарша приглашает его к телефону — звонит управляющий трестом. И он озабоченно спешит к себе в кабинет.

— Але, — торопливо снимает трубку Дробанюк. — Слушаю вас, Геннадий Михайлович.

— Слушай, и внимательно, — жестко говорит управляющий трестом Младенцев, и внутри у Дробанюка все обрывается — если тот начинает с этих слов, значит, предстоит хорошая накачка. — У вас там пару листов чистой бумаги найдется?

— Да., это… — мнется Дробанюк, не зная, что и сказать в ответ: уж больно подозрителен вопрос.

— Если нет, то придете ко мне вместе с главным, я найду для вас пару листов чистой бумаги, — говорит управляющий. — Вдвоем на них и накатаете заявления на расчет.

— Кхэ-э, — натужно кряхтит Дробанюк, но возражать не решается, зная, что будет еще хуже.

— Вы что там себе думаете по поводу бойлерной, а? — Голос управляющего приобретает твердость металла. — Или вы хотите, чтобы я и дальше выслушивал накачки в комбинате из-за того, что вы не в состоянии разобраться с какой-то паршивой бойлерной? Так вот, голубчики, немедленно, слышите — немедленно! — наведите мне порядок с этим делом! Ты лично мне доложишь, понял?

Вслед за этим в телефонной трубке звучат частые гудки — управляющий уже положил ее.

— Кхэ, — снова кряхтит побледневший Дробанюк. Его плотная, выпирающая из воротника рубашки шея покрылась испариной. Дробанюк расширяет ошейник галстука и, расстегнув воротник, с облегчением отдувается, будто после парной. — М-да…

Затем нажимает кнопку, коротко бросает появившейся в дверях секретарше:

— Пусть зайдет Калачушкин.

— Петр Иванович заболел, — сообщает та и вопросительно смотрит на Дробанюка своими серыми, выцветшими глазами. «Нашел время бока отлеживать», — сердится Дробанюк и только теперь замечает, что секретарша слишком худа и совсем не привлекательна. Где-то в глубине его сознания проносится мысль, что хорошо бы подобрать вместо нее молодую и симпатичную.

— Объявите, что планерка переносится на завтра, — говорит Дробанюк и провожает секретаршу долгим, оценивающим взглядом. Но думает он не о молодой и симпатичной, ему сейчас не до этого, а о том, что надо ехать на проклятую бойлерную. А чем ехать? Он машинально крутит диском телефона и не сразу реагирует на откликнувшийся в трубке зычный голос Ухлюпина.

— Алло? Алло, кто это? — нетерпеливо спрашивает тот. — Какого вы черта молчите?

— Выручай, Юрий Алексеевич, — умоляюще произносит Дробанюк. — Коробка скоростей полетела.

— A-а, это спикер верхней палаты!

Ухлюпин в последнее время все чаще обзывает Дробанюка этим, до обидного неприятным выражением, — но тот скрепя сердце вынужден его проглатывать. Ухлюпин — человек нужный. Пусть пока гоношится, лишь бы помогал.

— Опять твой «Мерседес» дал трещину? Слушай, ты же перехватишь все мои связи! Я тебе то, я тебе другое, а с тебя мне цистерна козлиного молока взамен… Не-е, дорогуша, калорийность твоего продукта — пшик.

— В долгу не останусь, Юрий Алексеевич, — преданно заверяет Дробанюк. — Ты же меня знаешь.

— Потому и говорю, что знаю, — витийствует тот.

Поиздевавшись, он все же подсказывает Дробанюку, куда позвонить, и тот, набрав номер, напряженно приникает к трубке ухом.

— Ну? — коротко отзывается мужской голос. Отчетливо слышно, что тот, кому он принадлежит, жует.

— Это материальный склад? Я от Ухлюпина. Дробанюк моя фамилия…

— Ну? — все так же лаконично спрашивает жующий.

— Я по поводу коробки скоростей, — несмело продолжает Дробанюк. Его смущает это бесцеремонное «ну».

— Ну?

Дробанюк совсем теряется.

— Понимаете… Очень нужна. А если что надо, то…

— Че можешь? — прерывает, наконец, свое «нуканье» жующий.

— Кирпич могу. Цемент, трубы… — облегченно выдыхивает Дробанюк: кажется, наладилось.

— Ну? — требуют от него продолжения.

— Еще щебенку…

— Чихать на щебенку, — заявляет жующий. — Кирпич какой?

— Кирпич белый, силикатный.

— Чихать на силикатный.

— Да? — растерянно уточняет Дробанюк.

— Красный есть? — спрашивает жующий.

— Есть доска-сороковка, — невпопад отвечает на это Дробанюк.

— Сороковка? — приостанавливают жевать на том конце провода. — Кубов пять дашь?

— Пять кубов? — мнется Дробанюк. — Туговато, но вообще-то можно… Только мне срочно коробка нужна.

— Присылай. Спроси в приемной Юлия Валентиновича Сюкина. Сюкин — это я…

Дробанюк подскакивает от радости. Затем, на ходу бросив секретарше: «Я на бойлерную», почти бегом устремляется в гараж. А уже через час снятый с линии грузовик везет доски Сюкину и забирает у того коробку скоростей. Федя тут же устанавливает ее с помощью водителя грузовика на «Москвичок», а Дробанюк стоит над ними надсмотрщиком и поторапливает.

Прибегает секретарша и перепуганно сообщает Дробанюку, что его зовет к телефону Зинаида Куприяновна, жена, и что та очень взволнована.

— Я на минутку, — заверяет Дробанюк Федю и водителя грузовика, будто они без него не управятся. — А вы тут поскорее…

— Котюся! — запыханно говорит Зинаида Куприяновна, когда он берет трубку. — Ты уже отремонтировал машину? — И не ожидая ответа, тараторит — Звонил Гамузевич, он тебя разыскать не может. Гамузевич достал какой-то потрясающий сорт винограда и просит, чтобы ты немедленно, сейчас же забрал его, а то останутся рожки да ножки…

— Чего он горячку порет? — недовольно спрашивает Дробанюк. — И без винограда дел по горло.

— Котю-юся! — с жесткой укоризной произносит жена, укрощая этим его. — Гамузевич утверждает, что такой виноград попадается раз в столетие. Он так и сказал — раз в столетие. А мы на даче всякую дрянь разводим.

— Ладно, заеду, — нехотя соглашается Дробанюк.

— Котюся, надо сейчас же, а то будет поздно. Ты же знаешь Гамузевича — разбазарит в один момент.

— Машина будет готова только часа через полтора — понимаешь?

— Часа через полтора? Прекрасно! Значит, по пути захватишь меня. Мы заедем к Людмиле Геворкиевне, посмотрим, что она получила. А ты насчет импортной кофемолки не уточнял?

— Пока нет, — упавшим голосом отвечает Дробанюк. Ему хочется сослаться на то, что сегодня понедельник и дел на работе по горло, но знает, что возражать жене бесполезно.

— Жду, Котюся, — тоном, исключающим возражения, завершает их беседу Зинаида Куприяновна.

Дробанюк какое-то время сидит в тяжелой неподвижности, затем нервно набирает номер Гамузевича. Тот не отвечает. Дробанюк набирает другой номер, уточняет, где Гамузевич. В это время в кабинет просовывает голову Федя — рыжий, патлатый парень.

— Порядок! — радостно светятся его глаза.

— Сейчас едем, — бросает ему вмиг повеселевший Дробанюк и опять торопливо крутит диском телефона, разыскивает Гамузевича. Того нигде нет, и Дробанюк в сердцах так швыряет трубку, что та сваливается и зависает на витом шнуре. Уже разогнавшийся к выходу Дробанюк, чертыхнувшись, возвращается, чтобы положить ее на место.

Затем почти бегом устремляется из кабинета.

— Я в нарконтроль, — бросает он на ходу вопросительно уставившейся на него секретарше. Дробанюк успевает заметить в ее взгляде привычное недоумение. К счастью, оно больше не выходит за рамки безмолвного взгляда. Ведь однажды, когда она попыталась уточнить, в какой нарконтроль он едет — районный, городской или областной, Дробанюк грубо оборвал ее, и с тех пор у нее хватает ума держать язык за зубами, хотя взгляд и выдает ее неуместное любопытство.

Когда Дробанюк усаживается на переднее сиденье справа, а Федя, включив зажигание, заводит двигатель, рокочущие звуки того воспринимаются, как победные фанфары.

— Эх, родимый! — с ласковой игривостью похлопывает Дробанюк по щитку приборов «Москвичка». — Как маракуешь, Федор, не вмонтировать ли нам сюда какой-нибудь порядочный маг? Чтоб как у людей было?

— Ну его!.. — отбрыкивается водитель. — Вон у Терещенки стекло разбили и с мясом вырвали на стоянке.

— Волков бояться — в лес не потыкаться, — смеется Дробанюк. — Маг обязательно поставим. Тап-тап-пап! — с притопыванием напевает он. — Челентано как врубим! Ты Челентано уважаешь?

Они делают изрядный крюк по городу, заезжая за Зинаидой Куприяновной. Ждать ее приходится долго, и когда она, пышнотелая, броско одетая, с высоко сооруженной прической на голове выходит из подъезда, Дробанюк пересаживается на заднее сиденье, уступая ей переднее.

— Котюся, не возникай! — упреждает она возможный упрек. — У женщины всегда есть уважительная причина для опоздания. Ничего с твоим Гамузевичем не случится. Главное — к Людмиле Геворкиевне поспеть.

— Так куда мы сначала? — недоумевает Дробанюк.

— Разумеется, к Людмиле Геворкиевне, — непререкаемым тоном произносит жена. — Виноград твой никуда не денется.

«Вот, пожалуйста, и на тебе, — возражает про себя Дробанюк. — То ей виноград нужен был до зарезу, а то…» А вслух произносит:

— Ну, как хочешь. Тебе виднее.

Они подъезжают к большой стекляшке универмага, и жена исчезает в нем. Ждать ее приходится долго. Дробанюк нервничает: не дает ему покоя мысль о бойлерной. Но проходит час, затем и полтора, а Зинаиды Куприяновны все нет. Не выдержав, Дробанюк идет в универмаг на поиски. Здесь душно от многочисленной толпы, облепившей все прилавки, и у него сразу пропадает желание искать жену. Ведь даже если и найдешь, то неизвестно, чем это кончится. Попробуй, оторви ее от тряпок! Лучше уж перекусить, пока есть возможность. И Дробанюк поднимается на второй этаж, в кафетерий.

Когда он возвращается, жена уже сидит в «Москвичке» с большим свертком.

— Где это тебя носит? — с упреком встречает она. — Целый час жду…

От универмага они едут к Гамузевичу, долго ищут этого неуловимого обладателя потрясающего сорта винограда, который попадается раз в столетие, потом отвозят черенки на дачу за двадцать с лишним километров за городом. К управлению «Москвичок» подруливает уже в самом конце рабочего дня.

— Геннадий Михайлович звонил, — с какой-то опаской в голосе сообщает Дробанюку секретарша.

По ее тону он заключает, что управляющий трестом наверняка опять набросится, как разъяренный бык. «Влип, — становится кислым лицо у Дробанюка. — Замордует теперь, — обреченно думает он. — На весь вечер настроение испортит. Эх, надо было бы поехать на эту проклятую бойлерную… Впрочем, ладно, — успокаивает он себя, — смотаюсь завтра, в конце концов не съест. Скажу — понедельник, день тяжелый, закрутился…» И вдруг Дробанюк застывает в напряженной позе, обмозговывая внезапно пришедшую спасительную мысль. Затем, воспрянув, хватает телефонную трубку и поспешно набирает номер управляющего.

— Але, Геннадий Михайлович, это Дробанюк… — довольно бодро произносит он.

— Очень рад слышать, — с мрачной иронией отвечает тот. — Где тебя целый день носило, хотел бы я знать?

— Там, где меня носило, Геннадий Михайлович, уже больше носить не будет! — с напором отвечает Дробанюк. — Хватит с меня, наработался по горло! Доволен под завязку! Заявление на расчет сразу в двух экземплярах настрочил!..

— Погоди, погоди, — недоумевает ошарашенный таким поворотом управляющий. — Объясни толком… Не понимаю я тебя.

— А что объяснять? — с прежней энергией продолжает Дробанюк. — Все ясно. С такой кадрой, как у меня, не то что бойлерную — обыкновенную табуретку не отремонтируешь, если она расклеится. И не уговаривайте меня — пусть этим управлением хоть сам министр руководит, все равно толку не будет. Целый день как угорелый мотаюсь, и концов не могу обнаружить. Калачушкин, понимаете, бока отлеживает, насморк его в постель свалил, а ты тут один за всех, с утра до ночи, белкой в колесе. Ты и в нарконтроль, ты и к снабженцам, ты и за тридевять земель: пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… Да гори оно все огнем! Что я — железный?! Или мне больше всех надо?! Ведь кроме упреков да накачек, ничего другого не слышишь…

— Ох-ох-ох! — примирительно произносит в ответ управляющий. — Слова ему мужского сказать нельзя, как благородная девица все равно… Ладно, ты извини, если я что не так сказал, светскому тону не обучался. Но дело есть дело, сам понимаешь. Вчера в комбинате с меня три шкуры за эту бойлерную сдирали, а я даже вразумительной причины в ответ не мог привести. Да и какие могут быть причины, если сроки давным-давно — тю-тю!.. Ты, Константин Павлович, лучше поменьше фыркай, а чтоб завтра, в крайнем случае послезавтра, с бойлерной был полный ажур. Понял?

— Чего ж не понять? — как бы нехотя соглашается Дробанюк. — Разве я против? Сил же и времени не жалеешь…

— А как с насосной? — благоразумно переводит разговор на другую тему управляющий.

— С насосной вроде ничего, Геннадий Михайлович, — наугад отвечает Дробанюк, хотя понятия не имеет о том, какое сейчас там положение. — Движется… Правда, я сегодня из-за этой бойлерной секунды не мог выкроить, чтобы детально поинтересоваться, но в целом, насколько мне известно, ничего тревожного пока нет.

— Ладно, действуй, — напутствует его напоследок управляющий.

Дробанюк с громадным облегчением кладет трубку и вытирает вспотевшее лицо. Теперь снова можно попытаться разыскать Гамузевича, время еще есть…

ГОЛУБАЯ МЕЧТА

робанюк открывает дверь в туалет, чтобы взять там швабру, и застывает в озадаченности.

— Зин! — окликает он затем жену. — А слона-то мы и не приметили…

— Ты о чем? — спрашивает та из глубины спальни. Сегодня четверг, и чета Дробанюков делает в доме уборку — на субботу приглашены гости, праздновать именины хозяйки дома. — Какого еще слона?

— Самого крупного в мире! В туалет-то к нам и зайти страшно. — Дробанюк недовольно причмокивает, осматривая обстановку в этом уголке квартиры. — Сплошная археология! Можно подумать, что нашим унитазом пользовались еще в каменном веке. А бачок! Со свалки вторчермета, не иначе…

— Я тебе давно говорила, что пора менять, — замечает Зинаида Куприяновна.

— Говорила, говорила! — отчитывает ее Дробанюк. — Надо было настоять, потребовать, поставить вопрос, как говорится, со всей остротой.

— Вот еще! — возражает жена. — Унитаз — это мужская забота.

— Конечно, — с иронией продолжает Дробанюк. — Ведь этим сооружением пользуются только мужчины… Нет, и представить нельзя, что будет, если сюда зайдет Василий Васильевич!..

Кажется, все предусмотрел Дробанюк, чтобы на именинах жены было не хуже, чем у людей. Пришлось неделю ухлопать на то, чтобы достать паюсной икры, а потом за сто километров смотаться за таранькой, привезти индюка и десяток бройлеров. Предложил было жене сварить картошки в мундирах да сала нарезать, но та наотрез отказалась. «Не хватало еще квасу в деревянной кружке поставить? Тебе только дай волю — ты такое устроишь, люди подумают, что в пещеру попали, а не в современную квартиру… Приготовим то, что я скажу!..»

Словом, по части стола все было подготовлено недурно даже на придирчивый взгляд виновницы торжества. Но вот на тебе — в безобразнейшем виде санузел, давно отживший свой срок.

Дробанюк смотрит на грязно-ржавый бачок, который подвязан проволокой, и от этой безрадостной картины сердце у него тоскливо сжимается. Вот это будет настоящий сюрприз гостям и, в первую очередь, конечно, Василию Васильевичу. Гибельное положение, хуже не придумаешь. Хоть вешай табличку «Ремонт, ближайший туалет у соседей…»

— Да будет тебе! — успокаивает Дробанюка Зинаида Куприяновна. — Что ж теперь сделаешь? Лучше пропылесось ковры.

Но Дробанюк словно навсегда застыл в раскрытой двери. Уйти и оставить все в прежнем виде — выше его сил. Были б еще обычные гости, а то ведь Василий Васильевич… Настоящая катастрофа!

— Зин, — наконец встряхивается Дробанюк, — а если поменять?

— Ты в своем уме?! — удивляется жена. — Когда?

— Так еще два дня ведь… — неуверенно произносит он.

— Не еще, а всего два, — доказывает жена.

— Да? — вздыхает Дробанюк. — А если передвинуть именины на пару деньков? — пытается снова зацепиться за малейшую надежду он.

— Этого только и не хватало, — недовольно произносит Зинаида Куприяновна, и по ее тону ясно, что этот вариант исключается.

Дробанюку ничего не остается, как согласиться. В самом деле — гости-то уже приглашены, отступать поздно, путь назад отрезан. Хоть в петлю полезай!..

— Хватит столбом стоять, — злится жена. — Все равно ничего не выстоишь.

Но вдруг лицо Дробанюка преображается, кислое выражение на нем сменяется твердой уверенностью.

— Успеем! — решительно заявляет он. — Хватит и одного дня.

— Ты что имеешь в виду? — с неодобрительной настороженностью спрашивает Зинаида Куприяновна.

— А то, что в лепешку разобьюсь, а завтра унитаз заменю.

Да ты в своем уме?! — ужасается жена. — Мне готовить надо, а ты все превратишь в стройплощадку!

— Не беспокойся, — горячо убеждает ее Дробанюк. — Комар носа не подточит.

— Я тебе не комар! — возражает Зинаида Куприяновна. — И подтачивать мне ничего не надо!

— Ну, это же я для убедительности так сказал, — оправдывается тот. — Это я в том смысле, что все будет сделана в одно мгновение и абсолютно чисто. Ты даже не заметишь. Вот увидишь!

— Ладно, посмотрю, — с угрозой произносит жена, давая понять, что на случай чего никакого спуску не будет.

Но Дробанюк рад и этому.

Он стремглав бросается к телефону и торопливо набирает номер.

— Але, квартира Самуила Авангардовича?.. Пригласите, пожалуйста, его. Дробанюк просит, скажите. Начальник управления.

Пока он ждет Самуила Авангардовича, Зинаида Куприяновна настойчивым шепотом советует:

— Хоть приличный проси. Импортный проси.

Дробанюк жестом заверяет ее: все, мол, будет в порядке.

— Але, Самуил Авангардович? Вечер добрый, как говорится среди воспитанного общества, — расплывается в елейной улыбке он. — Один небольшой вопросец деликатного свойства, не на ночь будь сказано… Какие нынче в моде апартаменты для сидения в уединенном месте, куда даже короли пешком ходят? Разумеется, импортные. Желательно, во всяком случае… Так, так, — делает Дробанюк почтительно-внимательное выражение лица. — Вон оно что… Голубой унитаз — это впечатляет.

При слове «голубой» Зинаида Куприяновна энергична тянется ухом к телефонной трубке, оттесняя Дробанюка. Тот с недовольной гримасой отодвигается от нее, но жена настойчиво придвигается поближе, пытаясь услышать, о чем говорит Самуил Авангардович.

— Минуточку, — бросает в трубку Дробанюк и, плотна прикрыв мембрану ладонью, сердито укоряет Зинаиду Куприяновну — Да что ты, в самом деле?! Я с таким человеком беседую, у меня такой разговор — а ты?!

— Может, этот твой человек в юбке, — парирует жена. — Знаем мы эти деловые разговоры!

— Зина-ида! — пытается урезонить ее Дробанюк. И снова подобострастно обращается в телефонную трубку — Большой пардон, Самуил Авангардович, непрошеные жэковцы приходили проверять тягу… Еще один небольшой вопросец. А в каких пенатах такое изделие водится?.. В торг-стройматериалах, говорите? А еще где, если не секрет?.. В снабсбыте тоже? М-да… Есть над чем поломать извилины, хотя они и без того — уже того… Да откуда ж у меня туда каналы? Ни ручейка, ни канала… Ой, спасибочки, Самуил Авангардович, век не забуду. Даже при склерозе! И в долгу, конечно, не останусь… Записываю: Резо Спиридонович, шесть, два ноля, тридцать…

Дробанюк вписывает в записную книжку номер Резо Спиридоновича и долго сладким голосом благодарит Самуила Авангардовича за помощь. Затем опять набирает номер.

— Кому? — требовательно спрашивает Зинаида Куприяновна.

— Резо Спиридоновичу в юбке! — подначивает ее Дробанюк. — Кому ж еще?.. Резо Спиридонович? — вкрадчиво обращается он в телефонную трубку. — Всяческие пожелания от Самуила Авангардовича, моего большого друга, по совету которого и звоню… Есть к вам одно деликатное дело. Срочно надо одно импортное изделие. Голубая, так сказать, мечта цивилизованного человечества. Хи-хи-хи! — заходится он в угодливом смешке. — Как вы догадались?

Зинаида Куприяновна, неотрывно наблюдающая за мужем, досадливо морщится.

— Конечно, импортный, ха-ха-ха! На отечественном хуже получается, хе-хе-хе!

— Ху-ху-ху! — передразнивает Дробанюка жена, но вполголоса — чтобы все же не помешать.

Разговор с Резо Спиридоновичем длится недолго, и Дробанюк, положив телефонную трубку, удовлетворенно потирает ладонями.

— Вот так, роднуля! — с некоторой мстительностью произносит он. — И импортный, и голубой у нас почти в кармане…

Утром, явившись в свое управление, Дробанюк опять озабоченно хватается за телефон и уточняет, когда именно ему подъехать за импортным изделием. Затем вызывает секретаршу. Та входит в кабинет и по привычке вопросительно уставляется на Дробанюка своими блеклыми глазами.

— Пригласите Еремчикова, Татьяна Васильевна. И пока я с ним буду — никого и на порог, ясно? Даже если сам министр захочет…

А когда появляется бригадир Еремчиков, медлительный мужчина в замызганной фуфайке, Дробанюк жестом приглашает его садиться, а сам будто бы договаривает в телефон, хотя на самом деле только перед самим появлением бригадира снял трубку, и в ней звучит непрерывный зуммер.

— Разумеется, разумеется. Разве ж мы без понятия? Постараемся выручить, конечно… Сколько этой работы? Думаю, часа на два-три, не больше, в крайнем случае, на полдня… Момент, я сейчас проконсультируюсь и скажу точно… — Прикрыв мембрану ладонью, Дробанюк устремляет на Еремчикова предельно озабоченный взгляд — Борис Романович, сколько надо времени, чтобы поставить новый санузел? Ну, бачок там, унитаз?..

— Кхэ, — неспешно прочищает горло тот. — Это ж смотря как… — Слова вылетают у него после ужасающе долгих интервалов. — Одному ставить или вдвоем?

— Ясное дело, вдвоем, — торопит его Дробанюк. Он даже привстает от нетерпения. — За полдня можно успеть?

— Можно-то можно… — выталкивает из себя Еремчиков, но Дробанюк, давая понять, что он воспринял это как согласие, обращается в телефонную трубку к несуществующему собеседнику:

— Все верно, хватит двух-трех часов… Когда? Можно и сейчас, конечно. Мы — люди маленькие, слово начальника — закон для подчиненных… Минуточку, сейчас выясню. Тут у меня в кабинете бригадир, передовой причем, Борис Романович Еремчиков, очень отзывчивый товарищ, он скажет точно… Это с ним я консультируюсь. У нас все отзывчивые, верно… А как же иначе? Иначе нельзя, жизнь — она требует отзывчивости и понимания.

Дробанюк опять прикрывает своей широкой ладонью телефонную трубку и доверительно смотрит на Еремчикова:

— Борис Романович, у тебя все люди заняты? Надо пару хороших хлопцев, срочно заменить санузел одному товарищу.

— Кхэ, кхэ, — снова долго собирается ответить Еремчиков, но Дробанюк, не давая ему опомниться, показывает рукой вверх: дело, мол, касается, высокого начальства, раздумывать нечего.

— В общем, я через часок подошлю Федю, он отвезет твоих хлопцев куда надо. Впрочем, я сам, наверное, подскочу. Дело это важное, ответственное, поэтому лично проконтролирую. Все правильно понял? — с напором спрашивает он.

— Кхэ, кхэ, — отзывается Еремчиков, разводя руками в помощь этим звукам, но Дробанюк энергичным жестом показывает: решено, мол.

— Действуй, Борис Романович, через часок я заскочу, — напутствует он бригадира, и, пока тот неспешно поднимается и по-черепашьи движется к выходу, заверяет несуществующего телефонного собеседника — Все будет в полном ажуре, вот увидите. Раз Борис Романович сказал… Да, золотой человек и толковый специалист низового звена… Единственный в своем роде! У него замечательная фамилия — Еремчиков. С удовольствием бы поменялся! А имя-отчество — Борис Романович… Лучше имени-отчества не придумаешь. Словом, Борис Романович заверяет, что все сделает в лучшем виде и сверхоперативно. Я лично буду присутствовать и контролировать от начала и до конца. Нет, нет, не отговаривайте — буду лично! Дома кто будет?.. Хорошо, я заеду за ключами… Не волнуйтесь, все будет как в лучших домах Лондона… До свидания. Спасибо, что позвонили…

Когда Дробанюк произносит последние слова, Еремчиков только берется за ручку двери, чтобы открыть ее.

— Борис Романович, слышал? Какие люди нам с тобой доверяют, если б ты знал! Смотри же, мы с тобой не должны опростоволоситься.

Как только замызганная фуфайка Еремчикова скрывается за дверью, Дробанюк торопливо звонит жене.

— Зин, через часок я вырву эту голубую штукенцию и сразу же привезу мастеров… К концу дня все должно быть в ажуре. Только учти — я для маскировки провернул дело так, будто одному из высоких чинов ставим, а не мне, понятно? Поэтому иди после работы к маме и жди там моего звонка…

Закончив разговор, Дробанюк вприпрыжку устремляется из кабинета.

— Я по объектам, — бросает он на бегу секретарше. — Потом в контроль. Буду к концу дня, если успею.

Возле крыльца уже наготове «Москвичок». Дробанюк плюхается на переднее сиденье справа.

— Поехали. Базу хозтоваров знаешь? — говорит он Феде. — Возле мясокомбината?

— Найдем, — бодро заверяет Федя.

Что Дробанюку в нем нравится, так это бодрость и оптимизм. Ни разу он не слышал, чтобы Федя на что-нибудь жаловался. В субботу ли, в воскресенье — тот всегда наготове, всегда легок на подъем. Спасибо Ухлюпину, что сосватал. Правда, не обошлось без ерничества, но Ухлюпин не был бы Ухлюпиным, если бы не отмочил что-нибудь. «Заруби на своем крупном пятачке, Котя Павлович, — поучающе сказал он, — что персональный водитель — это не ангел, но хранитель. Ты Хрящеваткина знал? Начальника автоколонны?.. Впрочем, неважно. Так вот, этот Хрящеваткин частенько набирался до такой степени, что передвигаться на своих двоих решительно не мог. С его стороны это было жутким легкомыслием, потому что жил он на пятом этаже в доме без лифта. Но за рулем у него сидел не ангел, но хранитель». «И что?» — не понял Дробанюк, к чему клонит тот. «А то, что каждый раз он взваливал пьяную тушу на плечи и относил ее на пятый этаж. Пока не подорвался…» «Ну, не носил бы», — пожал плечами Дробанюк, все еще не воспринявший высокого смысла ухлюпинского рассказа. «Э-э, брат Котя Павлович, — покачал головой тот. — Не доходит, видно, до тебя вся глубина моей мысли… Так вот, когда Хрящеваткин взял себе другого шофера, тот черта с два стал носить его. Ему собственное здоровье было дороже!» «Ну так что?» — счел нужным подчеркнуть свою позицию Дробанюк. «Да загудел твой Хрящеваткин, как миленький, понял?!» «Ну почему он мой? — с обидой возразил Дробанюк. — Я до упаду не пью». «Ты, конечно, почти стоик, хоть шатаешься временами, как маятник, — сказал Ухлюпин, — но шофера надо подбирать с учетом собственной нестойкости, ясно?».

…Оставив Федю с «Москвичком» у ворот базы, Дробанюк быстрым, уверенным шагом пересекает проходную.

— К Семикопытному, — бросает он сквозь зубы вахтеру.

Расчет на ошарашенность срабатывает безукоризненно, стражи всех баз тушуются только тогда, когда чувствуют, что перед ними не рядовой посетитель. Рядовой же всегда пробирается через проходную, как заяц — осторожно и пугливо.

Семикопытный, стриженный под бобрик мужчина, что создает впечатление, будто он вернулся не так давно из мест не столь отдаленных, сидит в одном из отсеков базы, привалившись к деревянной перегородке и отмечает в накладной количество товара, который грузчики выносят к подставленному задним бортом автофургону.

— Смесители — сорок штук, кафель — два ящика, — считает он.

Дробанюк подходит поближе, надеясь, что тот обратит на него внимание. Затем, улучив благоприятный момент, наклоняется поближе и негромко, но со значением произносит:

— Я от Резо Спиридоновича.

И подает Семикопытному руку.

Тот, едва скользнув по нему взглядом, в ответ протягивает свою — пренебрежительно вялую. Дробанюк с подобострастием долго трясет ее.

— Нужен импортный унитаз. Голубой. То есть санузел целиком.

— Обои — два рулона, — невозмутимо продолжает считать Семикопытный. — Гвозди — пять ящиков…

— В накладе, само собой, не останетесь, — робко намекает Дробанюк.

Не поворачивая к нему головы, Семикопытный бросает:

— Отпущу товар, потом.

Дробанюк поспешно кивает в ответ, всем своим видом показывая, что он человек с понятием, соображает, что к чему. Ждать приходится долго — фургон кажется бездонным, грузчики несут товар и несут. Дробанюк переминается с ноги на ногу, чувствуя себя в унизительной роли назойливого просителя. Наконец автофургон отъезжает, и Семикопытный поворачивается к нему.

— Э-э, забыл — что нада?

— Санузел, — напоминает Дробанюк. — Импортный, желательно голубой.

— Не-е, — решительным жестом отмахивается Семикопытный. — Их уже полгода не поступало.

Дробанюк растерянно моргает:

— Как?.. Мне же Резо Спиридонович сказал, что…

— Да что вы все — Резо Спиридонович, Резо Спиридонович! — взрывается Семикопытный. — Если их нету, так нету!

Внутри у Дробанюка все обрывается. Широкое лицо его бледнеет и покрывается красными пятнами. В это время подъезжает другой автофургон, и грузчики начинают напихивать его товаром.

— Шпингалеты — восемьдесят штук, плитка пластмассовая — триста, — опять начинает вести учет Семикопытный. — Отвертки…

— Я хорошо заплачу, — умоляюще говорит Дробанюк, наклонившись поближе, к самому уху.

— Черенки к лопатам — сто, веники — пятьдесят…

— Может, все-таки найдется? — продолжает канючить Дробанюк.

Семикопытный в сердцах сплевывает: надоело! Потом кричит кому-то в глубь отсека:

— Гришка! Посмотри там, в углу, остался хоть один унитаз? Ну, из этих, голубых…

Дробанюк весь сжимается в невероятном напряжении: вдруг повезет? Через несколько минут появляется Гришка — лупоглазый малый с усиками и разводит руками: нету, мол.

— А ты под линолеумом смотрел? — смеряет его хмурым взглядом Семикопытный. И властно цедит — Пойди пошарь.

Дробанюку кажется, что прошла вечность, пока Гришка проверяет, есть ли под линолеумом унитазы.

— Есть там один, который с демонстрационного зала, — объясняет он Семикопытному, и сердце у Дробанюка в счастливом предчувствии екает.

— Глазелки пошире разувать надо! — отчитывает Гришку Семикопытный. Потом оборачивается к Дробанюку — Твое счастье, что один выставочный завалялся. Только он без упаковки, учти.

— Какая разница! — поспешно заверяет Дробанюк. — Как-нибудь доставим.

— Гришка, выдай, — приказывает Семикопытный пучеглазому малому. И переводит взгляд на Дробанюка — С ним рассчитаешься.

— Большое спасибо! — горячо благодарит его Дробанюк, но руку подать не отваживается, остерегаясь пренебрежительности. Он торопливо семенит вслед за Гришкой в глубь отсека и за громадной кипой рулонов линолеума натыкается жадными глазами на свою голубую мечту. Унитаз и сливной бачок действительно производят впечатление отделкой и цветом.

— Берете? — нетерпеливо спрашивает пучеглазый и называет цену. Сумма солидная, но Дробанюк отсчитывает деньги без сожаления: вещь стоит того. А сверх положенной суммы протягивает Гришке десятку.

— Добавь еще червонец, дядя, — по-деловому говорит тот. — У нас такса…

— Да? — наивно спрашивает Дробанюк.

— Думаешь — дорого? — иронически хмыкает пучеглазый. — Так ведь вещь какая! На таком стульчике посидеть — одно удовольствие.

— Конечно, конечно, — торопливо соглашается Дробанюк, доставая еще десятку.

— Давай вынесем к выходу, — предлагает пучеглазый. — Я помогу.

Они тащат бачок и унитаз мимо Семикопытного, но тот даже не поворачивает головы в их сторону.

На улице Дробанюк берет сначала бачок и несет к проходной. Вахтер пропускает его беспрепятственно: он предупрежден.

Наступает очередь унитаза, и Дробанюк взваливает его на плечи, чувствуя, как загораются щеки: такой груз таскать не очень приятное занятие. Поэтому Дробанюк припускает едва не трусцой — чем быстрее, тем лучше. И вдруг возле самой проходной его окликают:

— Константин Павлович?

Голос женский, знакомый.

Дробанюк, будто не расслышав, старается прошмыгнуть мимо, но голос повторяет удивленно:

— Константин Павлович, это ты?

Дробанюк зыркает из-под унитаза: так и есть, плановичка из их треста Козловская, за которой он при случае любит приударить, хотя их отношения и не выходят за рамки простого флирта. Козловская стоит и удивленно смотрит на него.

— Вот не думала встретить здесь! — говорит она и переводит взгляд вверх.

— Фонды вот… выбиваем, — лепечет Дробанюк, готовый от стыда провалиться сквозь землю.

— О-о! — доходит до плановички вся щекотливость ситуации, и она, не сдержавшись, прыскает в кулак.

— Помогаем товарищам, чем можно, — продолжает растерянно бормотать Дробанюк.

— Пока! — И Козловская, быстро уходя, машет ему рукой.

А Дробанюк стоит, придавленный не унитазом, а чем-то пылающе-горячим, что прожигает его сейчас до пят. Затем срывается с места и трусцой устремляется через проходную к «Москвичку». Федя с готовностью подхватывает груз и бережно укладывает его на заднее сиденье. Дробанюк усаживается рядом, чтобы придерживать во время езды. Сердце его гулко бухает, сотрясая все тело, с раскрасневшейся физиономии ручьями льет пот. На Федины вопросы он отвечает невпопад — все сейчас заслоняет удивленное лицо плановички…

Через час он отмыкает свою квартиру, вводя за собой двух мастеровых из бригады Еремчикова. Потрясение от встречи с плановичкой за это время уже почти сгладилось, и Дробанюк все увереннее входит в заранее заготовленную роль.

— Ничего вешалочка, — с удивлением покачивает он головой в прихожей, будто впервые попал сюда.

— Заделано на совесть, — соглашается один из мастеровых.

— Ладно, не будем шнырять по чужой квартире. Неприлично это, — строго говорит Дробанюк. — Наше дело — как можно скорее заменить санузел. Корчуем старье, ребята…

Мастеровые принимаются за работу, а Дробанюк то и дело поторапливает их.

— Вынести б надо, — подсказывает он мастеровым, когда те, сняв санузел, ставят его в прихожей. Потом решительным взмахом руки отвергает свой же совет — A-а, еще чего не хватало! Сами вынесут, не слиняют…

Приходит черед устанавливать новое оборудование, и теперь Дробанюк, контролируя каждое движение мастеровых, призывает их не спешить. Но вот унитаз и сливной бачок на месте, и он, придирчиво щуря глаз, осматривает, словно контролер, сделанное.

— А ничего! — небрежно роняет он. — Не туалет, а комната отдыха. — И торопливо спохватывается — Ладно, убегаем, пока хозяева не нагрянули. Не то еще придерутся к чему-либо.

— Не придерутся, — отвечают те. — Комната отдыха что надо — выходить не захочется…

Отправив с Федей мастеровых, Дробанюк первым делом забегает в туалет, чтобы полюбоваться новой обстановкой. Работа действительно сделана на совесть, унитаз и бачок сияют заманчивым голубым светом. Удовлетворенный Дробанюк звонит жене и с нетерпением ждет ее, чтобы похвастаться обновой. А когда появляется Зинаида Куприяновна, он распахивает дверь опять настежь — вот! Жена в изумлении ахает. Дробанюк бросается к бачку и демонстрирует его работу: вода проливается с каким-то музыкальным журчанием. Глаза у Зинаиды Куприяновны возбужденно блестят — какая прелесть…

В субботу, при гостях, Дробанюк следит за каждым, кто посещает санузел. Горделивым взглядом встречая вышедших оттуда, он заинтересованно всматривается в лица — впечатлило ли?.. Почетного гостя, Василия Васильевича, грузного мужчину с двойным подбородком и властным взглядом, Дробанюк опекает особо. Еще принимая у него пальто, он будто невзначай обронил ему: «Туалет здесь, если что…» Дробанюк боится проронить тот миг, когда Василий Васильевич пожелает открыть дверь обновленного санузла. Увы — проходит немало времени, а почетный гость намерения посетить заветное место не изъявляет, и Дробанюк уже начинает бояться, не упустит ли тот свою возможность.

— Пивка не желаете? — подливает он почаще Василию Васильевичу «жигулевского», надеясь, что оно сможет воздействовать лучше всяких намеков. Но почетный гость, опрокидывая, будто в бездонную бочку, фужер за фужером, остается непоколебим. И лишь когда Дробанюк с унылым чувством человека, у которого в доме не рассмотрели самого интересного, провожая Василия Васильевича, подает ему с вешалки шляпу, тот спохватывается, что забыл сделать самое главное, и торопливо бросается в туалет.

Воспрянувший Дробанюк ждет его возвращения с замершим сердцем. А почетный гость так долго не покидает туалет, что у Дробанюка мелькает тщеславная мысль: наверное, Василию Васильевичу там понравилась нежная, располагающая к неспешности голубизна, расставаться с которой действительно трудно. Когда тот, наконец, выходит, Дробанюк с напряженным вниманием всматривается в выражение его лица, ища в нем умиротворенную изумленность, и… не находит. Напротив, оно буднично пресное, будто ровным счетом ничего не произошло.

— Хорош вечерок был, — бросает на прощание Василий Васильевич. Этот комплимент, которого в другой раз с лихвой бы хватило для удовлетворения хозяйского тщеславия, сейчас кажется Дробанюку дежурной любезностью. Он ждет от почетного гостя совсем другого, но тот, словно объевшийся крот, слеп, удивительно слеп, и его затихающие шаги в лестничном пролете навсегда уносят надежду на хотя бы запоздалое прозрение…

СЕМИНАР В СОЙКАХ

огда дорога в десятке километров от Соек ныряет в зеленый коридор, дремотной, распаренной тишине в автобусе приходит конец. Взрывает ее по своей обычной манере Ухлюпин. Он восседает впереди на приставном сиденье, рядом с водителем, словно капитан на мостике корабля.

— П-а-адъем! Продрать глаза, товарищи семинаристы! Грешно дрыхнуть, въезжая в рай на чужом горбу! Такая благодать вокруг, а они храповицкого!..

— Как это на чужом? — с недоумением спрашивает кто-то.

— А за государственный кошт! — объясняет Ухлюпин. — Век бы семинарился в июне месяце среди этого пейзажа! Чем не курорт?

— Кто знает, как еще будет, — осторожничает Дробанюк.

— Все будет окей, если ты по ночам храпеть не будешь, — тут же обрушивается на него Ухлюпин, намекая на то, что разморенный долгой дорогой Дробанюк несколько раз начинал так мощно храпеть, что заглушал шум двигателей и его толкали в бок, чтобы прервать скребущие по нервам жестяные звуки.

— Сам такой! — огрызается Дробанюк и обиженно отворачивается к окну.

Вскоре дорога выходит к реке и затем петляет вдоль нее, повторяя изгибы русла. От воды несет бодрящей прохладой.

— Братцы, у меня предложение! — восторженно гремит Ухлюпин. Глаза его, устремленные на реку, возбужденно блестят. — Надо срочно ввести на семинаре курс плавания!

— Во дает! — раздаются голоса. — Поплескаться захотелось! Ишь какой!.. А может, ввести и курс ловли щук на спиннинге?!

— Э-э, сразу видно, что в башке у вас, товарищи семинаристы, одна несерьезность, — возражает Ухлюпин. — Я имею в виду курс производственного плавания. Для тех, кто мелко плавает в технологии или организации работ, ясно? А то ведь кое-кто из нашей братии время от времени пускает пузыри, а то и ко дну идет…

В автобусе отвечают дружным хохотом.

Но вот дорога резко поворачивает в сторону, в изреженный песчаными холмами сосняк, и автобус заполняется сухим перегретым воздухом.

— Что-то мы не туда, кажется!.. — с настороженностью воспринимается это неожиданное отклонение.

— Не боись, народ! — успокаивает Ухлюпин. — Разуй глаза — и ты увидишь, что под колесами нашего лайнера пляжное золото! Стало быть, есть предложение к курсу плавания добавить курс загара.

— А ведь верно! В самый бы раз поваляться на песочке! — с энтузиазмом откликаются на это.

— Ну и ну! — укоризненно качает головой Ухлюпин. — Опять в голове сплошное легкомыслие. Я имею в виду сугубо деловой загар! Психологическую подготовку к еще имеющим место интервалам в работе, когда поневоле приходится загорать, ясно?..

Сосняк начинает перемежаться островками темностволой ольхи и молочно-пятнистых берез, небольшими болотцами, и, наконец, автобус въезжает в село. За спускающимися в низину огородами снова просматривается иссиня-серая лента реки.

— Сойки, наверное? Неужели приехали?! — становится оживленно в автобусе. Все тянутся к окнам, всматриваясь в здешние достопримечательности.

— Глянь, всего пол-улицы! — удивляется кто-то тому, что Сойки представляют собой одну длинную цепочку хат.

— Хутор же, — объясняют ему.

Когда автобус проезжает мимо магазина, у которого несколько мужчин явно пляжного вида — в шортах, без рубашек, в кепочках с длинными солнцезащитными козырьками, — пьют из бутылок пиво, Дробанюк, вздохнув, задает проблемный вопрос:

— А насчет прохладительного на семинаре ничего не предусмотрено?

Ухлюпин тут же пригвождает его осуждающим взглядом.

— Эх, святая простота! Ну разве на семинарах потребляют прохладительное?! Его ты дома будешь принимать. В час по чайной ложке. А здесь ты будешь принимать горячительное. В час по чайному стакану…

В автобусе снова взрыв хохота.

Но вот уже позади и одноулочные Сойки, а дорога все не кончается.

— Ну когда же наконец мы приедем? — сетует кто-то.

— Этот профилакторий на той стороне планеты, наверное!

— Хорошо хоть природа более-менее!.. Скрашивает!

Словно прислушавшись к голосу пассажиров, автобус вскоре поворачивает к реке и въезжает на просторную поляну у крутого поворота русла. Тут у самого берега под сенью вековых дубов, сосен и лип уютно устроился двухэтажный корпус санатория-профилактория, задорно принарядившийся разноцветными балконными перегородками. Рядом с ним расположились — цепочкой по берегу — различные хозяйственные пристройки, стеклянная кругляшка с броской вывеской «Кафе», прямоугольная коробка летнего кинотеатра.

— Ур-ра! Приехали! — раздается в автобусе. — Да здравствует семинар!

— А почему он только две недели? — понарошку возмущается кто-то. — Я, например, согласен на месяц.

— А я на все два!

— Чего там два?! До осенних дождиков! Чтоб грибочков насобирать!

Автобус подруливает прямо к профилакторию, на крыльце которого появляется пышнотелая женщина с сонным лицом, тем не менее не лишенным привлекательности, и Ухлюпин, уставившись на нее, удивленно присвистывает:

— Какая мадонна! Век бы рядом с ней семинарился!

— Не-е, это как раз по Дробанюку дамочка! — возражают ему. — Вишь, какая необъятная!

— Дробанюк сильно храпит, — тут же отметают этот аргумент. — Перепугает еще!

Под шутки и смех все высыпают из автобуса. Первым, конечно, Ухлюпин — с гитарой в чехле наперевес, весь неотразимо бравый. Длинные ярко-рыжие бакенбарды придают ему победительно гусарский вид. За Ухлюпиным — остальные: кто с удочкой, многие с увесистыми рюкзаками, а самый юный из приехавших, свежеиспеченный начальник участка Лузик, совсем мальчик еще на вид, — тот с ружьем для подводной охоты и надувной лодкой, которую ему помогают вынести из автобуса.

— На семинар? — спрашивает низким грудным голосом пышнотелая мадонна и, зевнув, предупреждает — Тише, пожалуйста, мертвый час.

— А кто тут умер? — весело спрашивают у нее.

— Такое скажете! — с ленивым испугом отмахивается та. — Пал Васильевич отдыхают.

— A-а! Ну, если Пал Васильевич… — насмешливо протягивает кто-то. — Кстати, а кто он, этот Пал Васильевич?

— Из объединения приехали, — с явным уважением произносит мадонна.

— А вы кто будете, если не секрет?

— Сестра-хозяйка.

— Что вы говорите?! — с наигранным удивлением подскакивает к ней Ухлюпин. — Это надо же — и сестра, и одновременно хозяйка! Причем такая потрясающе симпатичная. — И он ощупывающим взглядом смеряет ее с головы до ног.

— Ой, такое скажете! — расплывается та в смущенной улыбке.

— Ухлюпин в своем репертуаре, — переговариваются в толпе. — Теперь он эту мадонну не упустит…

Приехавшие заходят в холл. Здесь стены из березовых брусьев, под ногами огромный палас, мягкие кресла-вертушки, бюро для дежурной из дубовых досок с орнаментальной резьбой, повсюду чеканка… В углу — кабина междугородного телефона-автомата с толстым справочником областного центра на полочке…

— Как в лучших домах Лондона, — комментирует кто-то.

— А междугородка, конечно, работает раз в неделю по большим праздникам? — спрашивают мадонну.

— Такое скажете! — обижается та.

Автомат тут же опробывают. Первым вскочивший туда Лузик радостно сообщает:

— Гудит! Набираем номер!.. Ап!

Он напряженно вслушивается в трубку, затем его юное личико расплывается в улыбке, и он радостно вопит на весь холл:

— Але, Скарлупин! Ты меня слышишь? Это я, Лузик!.. Хорошо слышишь?

— Да потише ты! — урезонивают его. — Люди-то действительно отдыхают.

— Так ведь слышимость прекрасная, — оправдывается тот.

— Тем более…

Сбавив на полтона, Лузик тут же затевает со своим Скарлупиным обсуждение производственных дел.

— «КамАЗ» ты куда послал?.. На четвертый? Правильно. А что со вторым?.. Не-е, бригады Поярко мало! Ты добавь людей на второй… А потому что если не сдашь второй, то четвертый будет до лампочки! В общем, телефон, к счастью, тут есть, так что будем держать связь. И без меня, пожалуйста, не меняй ничего, ладно?.. Между прочим, не тебе отвечать за план, а мне! С меня в первую очередь спросят! И никто при этом не вспомнит про семинар! Потому что конец квартала! И закрывать надо сразу и месяц и квартал!..

— Во разошелся! — откликаются на это. — Не хватало еще и тут работой заниматься.

— Действительно! — поддерживают это мнение. — Нет чтобы мозгу на природе продезинфицировать!

— А если у человека план горит? — заступаются за Лузика.

— Надо было вовремя планом заниматься.

— Легко сказать…

— Что поделаешь, — подает голос и Дробанюк, — если кое-кому больше всех надо. Премию, например, хочется отхватить, знаменами кабинет уставить.

— А кому не хочется? — не соглашаются с ним.

— Да вот живем без премий и знамен и не тужим. — И Дробанюк, рассчитывая на поддержку, с издевочкой хихикает.

— Правильно, из-за таких тужат другие, — слышит он в ответ: это никак не может успокоиться затрапезного вида мужичишка, круглолицый, с явно не по возрасту седоватой шевелюрой.

Уязвленный этим выпадом, Дробанюк никак не может найти что-нибудь подходящее в ответ.

— Чего другие, чего другие? — бормочет он. — Мы за других не отвечаем.

— То-то и оно, что не отвечаем, — продолжает гнуть свое круглолицый.

Дробанюку становится не по себе, его аргументы без поддержки — почему-то все враз замолчали — как бы повисают в воздухе. Хорошо, что появляется Ухлюпин, уже успевший смотаться куда-то в глубь апартаментов профилактория на разведку. Все внимание сразу переключается на него.

— Товарищи семинаристы! Уважаемое общество! — тоном заговорщика начинает он. — Пал Васильич, которые отдыхают, всего-навсего завотделом технической информации объединения. А вместе с ним Виталий Кузьмич, зам по кадрам нашего комбината, и больше пока никого. Остальное начальство должно было прибыть, но не прибыло, поскольку какие-то внезапные события задержали. А без него, как известно, семинар не может состояться.

— То есть как? — с недоумением спрашивают его. — Семинара, значит, не будет? Семинар отменяется?

— Не мандражировать! — успокаивает Ухлюпин. — Семинар состоится при любой погоде.

— Когда? Как? — сыпятся вопросы. — А что Виталий Кузьмич говорит?

— Виталий Кузьмич говорит что положено, — с видом посвященного во все секреты человека объясняет Ухлюпин. — Придет срок, и я сообщу вам все, что будет сочтено необходимым. Ферштейн, общество?

— Вот артист! — усмехается кто-то. — Нет, чтобы по-человечески все растолковать людям…

— Это точно. Театр Юрия Ухлюпина. Во всех ролях он…

— Да не мотай ты душу! — не выдержав, атакующе нависает над Ухлюпиным начальник второго управления Зыбин, высоченного роста человек. — Чего наводить тень на плетень, спрашивается?!

— Ну, если общество просит… — с наигранной снисходительностью разводит руками тот. — Так вот, семинар начнется только в понедельник. Стало быть, в нашем полном распоряжении целых четыре дня и четыре ночи, кто понимает в ночах толк.

— Как — все четыре? — не доходит до Зыбина смысл сказанного.

— Вот-вот! Факт, как говорится, налицо. Не все пока подготовлены к восприятию важных сообщений, — упивается своим красноречием тот. — Слушай, общество, повторять больше не буду, надоело. Как стало известно из надежных источников, до понедельника время формально отводится на самоподготовку. И конспектов при этом писать не надо. Ясно, Зыбин?

Тот неопределенно пожимает плечами.

— Иди, самоподготавливайся, и ты когда-нибудь поймешь, — жестом патриарха напутствует его Ухлюпин. — А сейчас, общество, определяемся на местожительство, потом нас ждет французская кухня. Кстати, комнаты на двоих, есть смысл определиться по интересам. Главное, не попасть вместе с Дробанюком!.. — И он, гоготнув в своей обычной манере: буг-га-га! — будто выхлопная труба без глушителя заработала, первым направляется к бюро дежурной, где за перегородкой уже восседает пышнотелая мадонна. За ним, со смешком, с ухмылками поглядывая на Дробанюка, тянутся и остальные.

«Клоун!» — злится Дробанюк. Ему хочется тут же, не теряя и секунды, чем-то таким отплатить Ухлюпину, чтобы тот надолго это запомнил и потерял охоту куражиться над ним. Но он решительно ничего придумать не может. Затем, благоразумно придя к выводу, что с Ухлюпиным вообще не стоит связываться — клоун есть клоун, артист, какой с него спрос? — становится в очередь к дежурной, стараясь поскорее забыть о насмешке.

Комната Дробанюку достается на втором этаже, балконом на север, в тень. Обставлена она весьма недурно: пара мягких кресел, телевизор, полированная мебель. Есть душ, туалет, вода «гор» и «хол» — чем не люкс? Смущает Дробанюка только то, что его одного поселили, — вот какую славу приобрел он из-за шуточки Ухлюпина! — но, с другой стороны, одному даже лучше. Да и сам Ухлюпин-то у пышнотелой мадонны выцыганил себе отдельную комнату.

Но не успевает Дробанюк расположиться, как в дверь стучат. Уже чувствуя себя в роли единовластного хозяина, он открывает дверь. На пороге не кто иной как круглолицый оппонент, так въедливо споривший с ним.

— Двадцать первая? — уточняет номер комнаты тот.

— Да, а что? — неприветливо отвечает Дробанюк, загораживая своим массивным телом вход.

— Поселиться пришел, — решительно устремляется вперед круглолицый, и Дробанюк вынужден уступить ему дорогу.

— Так я ж храплю! — мрачно предупреждает его Дробанюк, не то чтобы надеясь что-либо изменить, скорее — по инерции, от неприятия этого желчного человека.

— Я тоже, — отвечает тот. — Значит, будем дуэтом. — И он протягивает Дробанюку руку — Поликарпов, Иван Сергеевич.

— Очень приятно, — отвечает Дробанюк, хотя никакой приятности не ощущает.

Не обращая внимания на кислую физиономию Дробанюка, Поликарпов уверенно устраивается. Ему, видимо, тоже нравится здесь. Он одобрительно причмокивает, осматривая кресла, телевизор.

— Ты глянь, — толкует он при этом, — как в фешенебельном отеле где-нибудь за границей.

— Да сколько ж нам лаптями щи хлебать? — возражает ему Дробанюк. — Пора и на современный уровень выходить.

— Пора-то пора, — вроде соглашается Поликарпов. — Только ж, наверное, надо бы чуток по Бернсу: когда, зачем сколько и тэ дэ…

Дробанюк скептически хмыкает:

— По-вашему, лучше было бы, если бы нас поселили в палатках, на подстилках из соломы, и уборную рядом выкопали?

— Зачем же так мрачно? — возражает Поликарпов. — Просто все должно быть в меру. Вот, например, этот дорогостоящий ящик… — Он хлопает ладонью по телевизору. — Есть же внизу, в холле, — и хватит.

— То в холле, а то тут… — произносит Дробанюк тоном неоспоримого превосходства в своей логике. — В холле шумно, народ туда-сюда ходит, там не сосредоточишься, если, допустим, хороший фильм смотреть. А тут, в комнате, спокойствие и тишина, все условия.

— Тогда зачем этот ящик нужен в холле?

— Как — зачем? — Дробанюк всем своим видом показывает, что никак не может принять его детские рассуждения. — Это, так сказать, визитная карточка учреждения, я так понимаю.

— Хороша карточка!.. — усмехается Поликарпов. — Стоимостью почти в тысячу рубликов. Можно было и подешевле, если уж на то пошло…

И тут Дробанюк наносит ему непоправимый, с его точки зрения, удар.

— Если уж на то пошло, — повторяет он слова своего оппонента, но явно с иронией, — то этот ящик, — тут Дробанюк тоже прихлопывает для пущей убедительности ладонью телевизор, — государству обходится всего в какие-то рубли. — И победно уставляется на Поликарпова — Вам жалко какие-то рубли?

— Жалко и один рублик, если на ветер выбрасывать, — не поддается тот. — Но откуда такие данные?

— Неважно, — снисходительно отвечает Дробанюк. Сейчас он чувствует себя на недосягаемой для соперника высоте. — Важно, что это факт.

Поликарпов неопределенно пожимает плечами. Разговаривая, он в то же время определяет свои вещи, вытаскивая их из небольшого чемоданчика, тогда как Дробанюк в полемическом запале стоит посреди комнаты и усиленно жестикулирует, добавляя мыслям убедительности. Да и спорит Поликарпов как бы между прочим, не глядя на собеседника, и это коробит Дробанюка, который видит в этом какое-то пренебрежение к себе. И вдруг Дробанюк ловит себя на том, что ждет, извлечет ли его оппонент вслед за мылом, зубной щеткой, электробритвой и прочей командировочной дребеденью из своего чемоданчика главное — водку. Но вот уже водружены на свое место и мыло, и электробритва, повешены на плечики в шкаф рубашки, а бутылок все нет. Сам Дробанюк прихватил их целую батарею — шесть штук, как и договаривались с Ухлюпиным. Ехали-то в неизвестность, важно было создать прочный запас горючего. А тут вот — ни одного пузырька, ни одной паршивенькой чекушечки! А в довершение всего из чемоданчика вытащены две довольно толстые книги.

«Он что? — размышляет Дробанюк. — Жадина-говядина или язвенник? Как же можно ехать на семинар на лоно природы и не захватить хоть пару бутылочек?!»

— А взять наш семинар? — продолжает свое Поликарпов, все ж таки извлекая напоследок из чемоданчика и лекарства. «Язвенник, наверное», — делает вывод Дробанюк. Это уже полегче малость — когда с хворью, хуже, когда принципиально не потребляет, и тогда ломай голову, что за этим стоит. — На кой леший понадобилось его устраивать в конце месяца и, соответственно, в конце квартала, когда дел обычно невпроворот?

— Да разве ж непонятно? — возмущает это Дробанюка. Чего, чего, а такой черной неблагодарности он не ожидал. — Разве не ясно, какое доброе дело для нас сделали?! — Он готов в эту минуту тигром наброситься на Поликарпова.

— Доброе? — с олимпийским спокойствием возражает тот. — Что-то не могу в толк взять я… Ты объясни мне, пожалуйста.

— Объясню, еще как объясню! — с напором продолжает Дробанюк. — Да тебя на такую чудную природу выволокли — подышать свежим озоном, мозги прочистить. Разве ты этого не усек? — переходит он сознательно на «ты», чувствуя за собой инициативу. Противника важно вовремя припереть всеми имеющимися средствами к стенке.

— Само по себе это хорошо, я не спорю, — говорит Поликарпов. — Но если уж на то пошло, — снова возвращается он к привычной фразе — наверное, она у него в большом почете, — то с какой стати?

— Забота о кадрах, дорогой товарищ! — чеканит по слову Дробанюк, подняв вверх палец. — Забота с большой буквы?

— Странно, — не соглашается тот. — Для этого есть отпуска, путевки. А тут — семинар… Во всей стране, наверное, такого не сыщешь.

— Если инициатива проявляется, то, конечно. Тогда оно всегда впервые не только во всей стране, но, возможно, и в масштабах планеты, — с иронической улыбкой рассуждает Дробанюк.

— Эка хватил!.. — качает головой Поликарпов. — Так и в космос нетрудно забраться.

— И в космос тоже! — не уступает Дробанюк. — Это, между прочим, не так далеко. Всего километров двести по вертикали, если уж на то пошло.

— Да чушь собачья все это, чушь! — по-прежнему невозмутимым тоном отвечает Поликарпов. — Оторвали людей в самый ответственный период!.. Притом кого? Начальников управлений и участков. Командиров производства! Я уже не говорю об организации этого, с позволения сказать, семинара. Нате вам целых четыре дня — самоподготавливайтесь! Да и вообще какой может быть семинар в кустах возле речки, за сто пятьдесят верст от производства?

— Так ведь обмен опытом, о-пы-том! — втолковывает ему Дробанюк, но тот лишь насмешливо покачивает головой.

— Под аккомпанемент кукушек? — язвит он. — Обман опытом, верно.

— Слушай, Иван Сергеич, — с подозрением уставляется на него Дробанюк. — Прости за откровенность, но ты или сумасшедший, или не выспался перед отъездом. К тебе с добром, а ты в ответ с топором. Непорядочно это, понимаешь… А-а! — вдруг разоблачительно произносит он. — Ты, наверное, философствуешь тут оттого, что подзапустил свое управление? План, должно быть, у тебя полыхает синим пламенем?

Поликарпов поднимает свою круглую голову и с любопытством долго смотрит на него.

— А я в вашем комбинате человек новый, — наконец отвечает он. — Так что его без меня подзапустили.

— Тогда бегом к телефону-автомату, — насмешливо советует Дробанюк. — По примеру пацана Лузика.

Пропустив мимо ушей эту колкость, Поликарпов на какое-то мгновение задумывается.

— А ты, пожалуй, прав насчет телефона, — раздумчиво произносит он. — Кому-кому, а мне надо звонить. И не раз… Слушай, — обращается он к Дробанюку, — у тебя не найдется пару монет по пятнадцать копеек?

Хлопнув себя по карманам, Дробанюк вытаскивает из того, который отдает звоном, пригоршню монет. Разгребая ее, видит нужные монеты, их попадается несколько, но он, сделав слегка огорченное лицо, вздыхает:

— Как назло ни одной!..

«Приберегу, может, жене придется брякнуть разок-другой, — думает при этом он. — А то ведь в этой глухомани черта с два раздобудешь нужную мелочь…»

— Жаль, — в свою очередь вздыхает Поликарпов. — У меня тоже ни единой. Пойду, может, стрельну у кого парочку…

…Вечером Дробанюк сует в карман прихваченные в кафе вилки, затем нагружается двумя бутылками водки и огромным количеством снеди, заботливо приготовленной в дорогу женой. Держа все это в охапке, он зовет за собой Поликарпова. Тот сидит на балконе в плетеном кресле в одних плавках и читает книгу.

— Может, пойдем?

— Не-е, это не для меня, — отказывается тот.

— Не пьешь? — осуждающе спрашивает Дробанюк.

— Не-а, — покачивает своей круглой седоватой головой Поликарпов.

— И за чужой счет тоже?

— Представь себе.

— Да… Ты как святой.

— Ну уж… — не соглашается Поликарпов. — Стоит человеку сказать, что он не пьет, как это уже вызывает подозрение. Тут он уже как святой. А если у него нет ничего святого — это чуть ли не в порядке вещей.

— Моралист ты, — говорит Дробанюк. Он так и стоит посреди комнаты, поддерживая обеими руками приваленные к груди целлофановые мешочки с бутылками и закусками.

— Вот-вот! — продолжает Поликарпов. — Стоит правду высказать— и уже моралист. Между прочим, я пиво иногда пью.

— Ты — как бюргер, — по-своему расценивает это Дробанюк.

— Почему? — удивляется тот.

— Бюргеры любят пиво. У них все как бы по полочкам. Все в меру. И у тебя тоже.

— Если бы, — вздыхает Поликарпов. — Вот видишь, как сгорел, — поворачивает он свою круглую голову к плечу. — Дорвался впервые за лето до солнца — и вместо того чтобы понемножку да постепенно подставлять себя, сразу спекся…

— Это мелочи, второстепенное, — твердит свое Дробанюк. — Ты в основных вопросах не поддаешься.

— Если бы, — повторяет тот. — Был бы счастлив.

Дробанюк стоит какое-то время молча, потом кивком снова предлагает Поликарпову пойти с ним. Тот в ответ отрицательно мотает головой. И тогда Дробанюк, неодобрительно хмыкнув, идет к выходу, но у самой двери, остановившись, поворачивается и бросает с сердцем:

— Скучный ты человек, Иван Сергеевич!

— Какой есть, — отвечает тот спокойно.

— Или себе на уме, — многозначительно добавляет Дробанюк и уходит.

В комнате Ухлюпина уже целая толпа. Сидят на стульях, в плетеном кресле, взятом с балкона, на кровати, придвинутой к столу, уставленному целой батареей бутылок, заваленному всевозможной снедью. Разговаривают шумно. Впечатление такое, что никто никого не слушает, — значит, уже выпили.

— A-а, вилки пришли! — громогласно встречает Дробанюка Ухлюпин. — Слушай, Котя, где это ты застрял?

— Штрафную ему за это! — кричит высящийся над столом своим несуразно длинным туловищем Зыбин.

— Ростик, плесни ему! — дает команду сидящему рядом с ним Лузику Ухлюпин.

— Садитесь, Константин Павлович, — подвигается на кровати Лузик, освобождая место Дробанюку. И наливает сразу две трети стакана водки.

— Не-е, — вопит Зыбин. — Ты ему лей под завязку!

Вопросительно глядя на Ухлюпина, Лузик наливает почти до краев.

— Да что вы?! — возражает Дробанюк, ерзая на кровати. — Как слону!

— Ничего! — командирским, не терпящим возражений тоном говорит Ухлюпин. — Ты не меньше слона можешь дерябнуть. Общество, вернее — сливки общества, ибо здесь, надо полагать, лучшая часть нашей семинарии! — обращается он ко всем. — Прошу всех наполнить сосуды!.. Все налили? — обводит он присутствующих строгим взглядом. — Так выпьем же, уважаемые, за успех, как говорится в народе, нашего совершенно безнадежного дела! Ап! — опрокидывает он свои сто граммов в широко раскрытый рот, проглатывая спиртное в один прием.

Дробанюк же мнется, никак не решаясь выпить, — налито действительно идиотски много, полный стакан, двести пятьдесят граммов — сразу пол-бутылки. Но тут со своими воплями на него обрушивается Зыбин, за ним остальные, и Дробанюку ничего не остается, как под всеобщим контролем судорожными глотками выпить налитое до дна… Ему перехватывает дыхание, и он спешит грызнуть огурец, услужливо поданный Лузиком…

Вскоре Ухлюпин исчезает куда-то и появляется с пышнотелой мадонной.

— О-о! — вызывает это всеобщее восхищение.

— А-а! — передразнивает Ухлюпин. — Прошу, Анечка, здесь лучшие люди нашего комбината. Так сказать, сливки общества. Сплошные джентльмены, которые тебе, как сестре-хозяйке, будут родными братьями-хозяевами. Верно, ребята?

— Такое скажете! — картинно мнется та.

«Уже и на ты, — отмечает про себя Дробанюк. — Хваат…»

— Добро пожаловать, наша красавица! — тут же галантно подставляет ей стул Зыбин. — Наша…

— Не ваша, Зыбин, ты себе это уясни, хоть ты уже в состоянии грогги, — бесцеремонно обрывает его Ухлюпин.

Он усаживает мадонну рядом с собой, будто невзначай приобнимая ее. Потом, как замечает Дробанюк, его рука ложится на ее плечи все чаще и чаще.

— Ростик, шампанского! — командует Ухлюпин, и Лузик проворно достает из-под стола бутылку шампанского. — Ну-ка, сотвори салют в честь Анечки!

Лузик откручивает проволоку на горлышке и, резким движением встряхнув бутылку, чтобы вспенить вино, гулко стреляет пробкой в потолок. Хлынувшая из горлышка струя успевает изрядно полить и рядом сидящих и стол, пока Лузик подправляет ее в хрустальный бокал, неизвестно откуда появившийся у него в руке.

«Ну, маг, ну, волшебник!» — думает об Ухлюпине Дробанюк. Сейчас он остро завидует его умению пустить женщинам в нужный момент пыль в глаза.

Когда мадонне подают бокал, Зыбин снова взвивается над столом.

— Анечка, на брудершафт! — кричит он.

— С кем? — усаживает его на место отрезвляющим вопросом Ухлюпин.

— С вами, Юрий Алексеевич, конечно, — тут же подает голосок Лузик.

— А что — мысль, кажется, дельная, — соглашается Ухлюпин. — Ну-ка, Анечка, скрестим наши руки.

— Как это? — смущенно улыбается мадонна, тем не менее импульсивно подаваясь вперед своим пышным бюстом.

— А вот так, — заносит тот свою руку за ее. — Сейчас пьем, потом целуемся.

— Прям и целоваться сразу, — жеманится та.

— Так положено! — снова взвивается Зыбин.

— Прогрессирует товарищ, — кивает в его сторону Ухлюпин. — Наконец понял свою задачу. Ну, Анечка, за нашу знаменательную встречу в этих прекрасных пенатах!

— До дна! До дна! — начинает скандировать Лузик.

— И-эх! — опрокидывает свои сто граммов Ухлюпин и не закусывая ждет, пока выпьет шампанское мадонна. Затем властно привлекает ее к себе.

— Ой, щекотно! — взвизгивает мадонна от соприкосновения с его бакенбардами.

Но Ухлюпин, игнорируя это, надолго впивается в ее губы своими.

Потом наступает черед песен. Ухлюпин аккомпанирует на гитаре, время от времени смущая мадонну своими выразительными взглядами.

— Эх, танго бы сейчас! — страдальчески вздыхает Зыбин. Язык у него уже сильно заплетается.

— Смотри, опять дельная мысль! — с деланным изумлением откликается Ухлюпин.

— А сейчас будет «Кумпарсита», — кричит Лузик, который пристроился у телевизора — смотреть какую-то эстрадную передачу.

— Какая «Кумпарсита»?

— Ну, танго! Пахомова и Горшков танцевать будут, — объясняет Лузик и делает звук погромче.

Комнату заполняют зажигательные звуки аргентинского танго. Ухлюпин подхватывается с места и в полупоклоне галантно протягивает мадонне руку.

— Просю!

— Ой, да что вы! — по своему обыкновению жеманится та, но Ухлюпин увлекает ее за собой на свободное место у телевизора и, прижавшись к ее мощному бюсту, ведет мадонну в танце. Дробанюк поочередно смотрит то на телевизионный экран, где с изумительной пластичностью скользят на льду олимпийские чемпионы Пахомова и Горшков, то на Ухлюпина, со страстной конвульсивностью выделывающего свои замысловатые па. Конвульсирует тот практически в одиночку, потому что партнерша величественно инертна, выразительные формы ее будто раз и навсегда застыли.

— Браво! — хлопает в ладошки Лузик, с восхищением следя за Ухлюпиным.

— П-позвольте мне, прекрасная! — взвивается опять Зыбин, но язык у него теперь настолько заплетается, что-никто его слов разобрать не может.

…Возвращается в свою комнату Дробанюк далеко за полночь. К его удивлению, свет горит, а Поликарпов лежа в кровати читает книгу. Дробанюк тяжело сваливается в кресла и, громко икнув, изрядно хмельным голосом спрашивает:

— Ну, ты на работу звонил?

— Звонил, конечно, — отвечает Поликарпов, не отрывая взгляда от книги.

— Ну и как?

— Да вроде ничего.

— Вот видишь, — поучительно произносит Дробанюк. — Только монеты потратил. Лучше бы любовнице позвонил. А я вот, я, — тычет он пальцем себя в грудь, — и звонить не буду. П-принципиально!

— Значит, у тебя все в порядке, — делает вывод Поликарпов.

— У меня все в порядке?! — удивленно округляет глаза Дробанюк. — Да у меня план горит так, что в пожарную звонить надо! Шестой месяц подряд горит! Полугодие целое! Между прочим, потому и не звоню, что бесполезно. Все равно мои охламоны ничего не сумеют сделать без меня.

Он опасливо озирается по сторонам, затем прикладывает к губам палец.

— Только между нами, девочками… Сугубо!.. Знаешь, у меня такая кадра-а! Такая кадра! Любой план завалить с моей кадрой можно! У меня главный инженер — чудо верхнего образования! Он у меня главный неинженер, понял? Не-инже-нер! Он мореплаватель, плотник, композитор, составитель поездов — кто угодно, только не инженер! Тебе нужен составитель поездов? — уставляется Дробанюк на Поликарпова.

Тот в усмешке качает головой.

— То-то и оно! — заключает Дробанюк, восприняв это как отказ. — И звонить я принципиально не буду. Я буду сейчас спать… Кстати, а почему не спишь ты? — с подозрительностью спрашивает он Поликарпова. — Почему ты не дремлешь?

— Попробуй засни, если весь профилакторий ходором ходит, — отвечает тот.

Напряженно задумавшись, Дробанюк какое-то время анализирует ответ. Да, действительно отовсюду доносятся громкий говор, смех, песни.

— А «Кумпарситу» ты слыхал? — вдруг спрашивает он.

— Это танго, что ли? Да, по телеку сегодня показывали.

— А как танцуют, видел?

— Я же говорю — по телеку показывали, — объясняет Поликарпов. — Пахомова и Горшков исполняли.

— Не, то не фонтан! — решительным жестом отвергает этот вариант Дробанюк. — Ты видел, как «Кумпарситу» танцевали Ухлюпин с мадонной? — И в ответ на недоуменное выражение на лице у Поликарпова с гордым вызовом в голосе произносит — Ты многое потерял, Иван Сергеевич! Такого даже по аргентинскому телевидению не увидишь!..

На следующий день Дробанюк просыпается с похмельно гудящей головой и долго не может встать — та при малейшем движении отдает пульсирующими болями в затылке. Лежит он, отвернувшись к стенке, стараясь лишний раз не ворочаться.

— На завтрак идешь? — легонько толкает его в бок Поликарпов.

— Ой, да какой там завтрак! — со стоном отзывается Дробанюк.

— Так ведь девять уже! Как бы не проспал.

— Завтракай без меня, — жалостливо говорит Дробанюк. — А если рассол будут давать, захвати мою порцию, ладно?..

Поднимается он часа через два, долго принимает горячий душ и только после этого немного приходит в себя. Затем, захватив пляжные принадлежности, спускается вниз, намереваясь пойти на речку. В холле у телефонного автомата толпятся жаждущие звонить. В кабине, видимо, жарко, она слегка приоткрыта, и оттуда сейчас доносится взволнованный тенор.

— Сергей Маркович, родной, надо защиту усилить! Говорю, защиту усилить. А без этого вы ничего там не сделаете! Говорю, не сделаете! Любая комиссия вас забодает…

Обладателя взволнованного тенора заменяет рокочущий «бас, однако тема остается прежней.

— Надюша, это я. А где главный?.. А будет?.. Жаль. Ты передай ему, что я еще позвоню, обязательно позвоню. Пусть без меня ничего не предпринимает, поняла? Так и передай…

„С ума посходили люди, — думает Дробанюк. — Нет, чтобы отдохнуть как полагается…“

Ухлюпин уже на пляже. Лежит как ни в чем не бывало, подставив солнцу свои рыжие бакенбарды. Дробанюк устраивается рядышком.

— Живой? — спрашивает Ухлюпин.

— Какой там!.. — жалуется Дробанюк, у которого все еще дает о себе знать голова. — Ты давно здесь?

— Да с пару часиков уже. И на работу позвонил даже.

— Когда ж ты успел? — не верит Дробанюк.

— Кто рано встает, тому знаешь кто помогает? — вопросом на вопрос отвечает Ухлюпин. Он разговаривает, не открывая глаз. — Хотя бога, как известно, нет. А для тебя, Котя, его и не будет. Ты, так сказать, безбожник поневоле, причем воинствующий, потому что рано вставать не любишь. А по-простецки — бездельник. Но — кипучий, — уточняет он.

— Да ну тебя! — сердится Дробанюк. — Все вы тут как спятили! Возле телефонного автомата целая толпа. К ним по-человечески, создали все условия, чтобы отдохнуть, а они за телефон — ценные указания давать.

— Потому что болеют за производство, — лениво выговаривает слова Ухлюпин. — А ты, Котя, болеешь по другим причинам. Ты, наверное, много пьешь, стервец. Стаканами, должно быть.

— С тобой пью! — зло бросает обиженный Дробанюк.

— Не понял ты всей диалектики своего собственного поведения, Котя, — читает ему, словно школьнику, мораль тот. — Вопрос не в том, с кем пьешь, вопрос в том, как пьешь. Это, если смотреть шире и глубже, вопрос перехода количества в качество. Философия, брат! Осмысление закономерностей.

— Спиноза! — кривится Дробанюк.

— Ладно, Котенция, сгинь куда-нибудь, — переворачивается на спину Ухлюпин. — У меня после танго ноги болят, мне подремать хочется.

Дробанюк остается наедине со своими мыслями. После разговора с Ухлюпиным они его мало радуют. „Черт, надо было и себе позвонить на работу, — думает он, — продемонстрировать, так сказать, усердие, засвидетельствовать его для публики, для общественного мнения. Узрят люди, услышат — и оценят. Скажут, прилагает товарищ усилия, старается. А там, глядишь, и до начальства дойдет. Слухами, то бишь неофициальной информацией, земля полнится“. А он, нелицеприятно размышляет Дробанюк, по-пацанячьи повел себя. Ну ладно — Ухлюпин хоть и горазд подколоть, но он-то свой человек, он по-дружески, можно сказать. А Поликарпов кто, с которым он распустил язык до пояса? Кот в мешке Поликарпов! И о нем известно только то, что многое потерял из-за того, что не видел „Кумпарситу“ в исполнении Ухлюпина с мадонной. А ведь одно то, что он не пьет, должно было насторожить! К тому же и не дремлет! Спать, видите ли, ему мешают! Хотел бы — спал. Значит, действительно себе на уме человек. Подозрительный!..

Вот с Поликарпова он и начнет, решает Дробанюк. Он сейчас же пойдет и попросит — для блезиру, конечно, у того парочку нужных монет — мол, позвонить завтра на работу. Именно завтра. С ходу в карьер нельзя начинать — переиграть можно. А с подходом, с учетом психологии…

Дробанюк решительно поднимается, но тут же чуть не падает от прилива крови в голову. Проклятое похмелье! Вон же этот распластавшийся гусар дерябнул никак не меньше, а лежит себе хоть бы хны! Везет же некоторым, причем незаслуженно.

— Ты звонить идешь, Котя? — вдруг спрашивает Ухлюпин, хотя продолжает лежать в прежней позе — лицом уткнувшись в полотенце.

— Звонить я буду завтра. Мне пороть горячку нет причины, — с подчеркнутой независимостью отвечает Дробанюк.

— Значит, опять план валишь?

— Не я валю! — отрубывает Дробанюк.

— А кто же — Пушкин?

— Тебе бы мою кадру — узнал бы.

— Я не я и кадра не моя?… Детская логика, Котя.

— А ты моего главного знаешь? — чуть ли не кричит Дробанюк. — Слава аллаху и другим святым, что он вместо меня в конце месяца и квартала остался! Пусть сядет в лужу при всем честном народе! Чтобы видели, кто есть кто!

— Я тебя, Котя, знаю, и этого достаточно, — говорит Ухлюпин. — А каков поп — таков и приход, хоть ты и воинствующий безбожник. Ты и звонить собираешься только потому, чтобы пустить пыль в глаза. А вдруг они там без тебя умудрятся сработать более-менее, а ты — не причастен?..

— Ну, это уж слишком! — бросает в сердцах Дробанюк я, подхватив разостланное на песке полотенце, чуть ли не бегом устремляется подальше от Ухлюпина. И только отойдя на довольно приличное расстояние, без лишних эмоций делает вывод, что не стоит так бурно реагировать на ухлюпинские подковырки — а то ведь и до инфаркта допрыгаться можно. Пусть себе этот жеребец изгаляется, надо делать свое дело спокойно, с трезвой головой.

Мысль о трезвой голове снова дает знать о вчерашнем возлиянии — с прежней силой начинает давить в затылке. „Нервы… — думает Дробанюк. — Не везет. Искупаться, что ли?“. Он складывает на полотенце свои спортивные брюки и майку и с опаской входит в воду. Та поначалу обжигает— такой она кажется холодной. Течение здесь, на крутом изломе реки, довольно сильное, и Дробанюк не решается заходить на глубину. Самое большее, на что он отваживается — это, приседая, несколько раз окунуться с головой. Но и это хорошо освежает, боли в голове постепенно отступают, появляется бодрость, и настроение заметно улучшается. „Чихать на тебя и на твою философию, Юрик, — заочно полемизирует он с Ухлюпиным. — Вот пойду сейчас и позвоню. И дам своим охламонам разгон при всем честном народе…“

Когда Дробанюк появляется в холле, у телефона-автомата никого нет. Недоумевая почему, он спрашивает у дежурной, работает ли автомат.

— Наверное, — отвечает та. — Недавно звонили.

Дробанюк входит в будку, опускает монету — табло, как и положено, зажигается, звучит зуммер. Срабатывает и код.

Дробанюк набирает номер приемной — длинные гудки, никто не отвечает. Это приводит его в растерянность: что за чудеса? Который час, что все замерло так? Он смотрит на часы — так и есть, четверть первого. В приличных учреждениях это уже практически обеденный перерыв. А тем более у его вертихвостки, которую он недавно взял себе в секретарши вместо воблы Татьяны Васильевны. Конечно, вобла туго знала свое дело, у нее всегда во всем был порядок, печатала она грамотно, документацию вела отменно. Но ведь — Татьяна Васильевна, а не Таня. Возраст за. сорок, физиономия всегда постная. Оно-то понятно — мужа нет, на шее двое деток, алиментов — кот наплакал. Словом, человек без алиментарной поддержки, как выразился Ухлюпин. По-человечески жалко. Однако секретарша — фигура далеко не рядовая, как некоторым кажется. Это символ фирмы, живая вывеска, товар лицом. Это, в конце концов, тонизирующий фактор, утверждает все тот же Ухлюпин… При очередном воспоминании об Ухлюпине в затылке у Дробанюка снова начинает болеть. Именно этот гусар и подбил его поменять секретаршу. А взамен подсунул вертихвостку. Правда, весьма симпатичную. Стройную, глазастую, брови разлетелись этакими полудужьями, волосы иссиня-черными волнами — ну, настоящая Кармен. Еще бы умела и хотела работать — и цены бы ей не было. А то ведь обнаружить ее можно где угодно— только не в приемной.

Дробанюк набирает номер главного инженера — молчит и тот. „Ладно, — решает он, — брякну после обеда…“

Но и после обеда приемная упрямо молчит, и тогда Дробанюк звонит главбуху — тот, как всегда, на месте, — и просит разыскать Кармен. И когда, наконец, в трубке раздается ее голосок, Дробанюк не может сдержаться.

— Инна, почему вас нет на месте?!

— Я только на минуту вышла, телефонограмму отнесла в производственный, — обиженно отвечает та.

— На минуту, на минуту! — сердится Дробанюк. — Чтоб завтра Калачушкин в три ждал меня, буду звонить…

На следующий день Дробанюк в нетерпении прямо с утра пытается дозвониться к главному инженеру, но тот не отвечает. Молчит, как и следовало ожидать, и приемная. „Как же, — зло думает Дробанюк, — без меня у них полная свобода…“. Поневоле ему приходится ждать трех часов дня, а затем снова разыскивать Кармен через главбуха.

— Где Калачушкин? — сурово спрашивает он ее.

— Ой, я забыла предупредить его! — испуганно лепечет та. — Это, наверное, от волнения. Я так хотела предупредить, а потом будто выскочило из головы…

— Спасибо за откровенность, — цедит сквозь зубы Дробанюк, готовый разорвать эту жгучую молодку на части.

— Ой, простите меня, Константин Павлович! Вы такой добрый! Вы мне нравитесь даже как мужчина…

— Спасибо и за комплимент, — несколько сбавляет он. Ну, что с такой кадры возьмешь? — Я позвоню завтра, — как можно строже предупреждает он.

— Ой, завтра же суббота, выходной. Давайте в понедельник, ладно? Как я завидую, что вы на природе… Вот бы кто меня пригласил…

„Ишь, как ластится, — все еще по инерции злится Дробанюк. — Почуяла, что жареным запахло“. Но что-то уже надломилось в нем, и теперь его мысли все чаще вертятся вокруг последних слов Кармен.

В понедельник с утра начинается семинар. Он проходит в летнем кинотеатре, на свежем воздухе. Прямо над головами здесь нависают ветки деревьев, и, когда на одной из них устраивается любопытная сорока, головы сидящих, как по команде, поворачиваются в эту точку. Ограда в кинотеатре решетчатая, сквозь нее хорошо видно, что происходит вокруг. И многие куда охотнее следят за хлопочущей по хозяйству пышнотелой мадонной, чем за речами ораторов.

Дробанюк сидит, как на иголках, он никак не может дождаться перерыва, и когда, наконец, объявляется пятнадцатиминутный перекур, стремглав бросается в профилакторий, чтобы успеть к телефону первым. И опять все повторяется: Калачушкин не отвечает, а за Кармен приходится посылать главбуха.

— Снова из головы все выскочило у тебя? — спрашивает се Дробанюк. — Наверное, слишком содержательно провела выходные?

— Ой, да что вы, Константин Павлович! — тонко улавливает намек та. — Сплошная скука была.

— Бедная девочка! Надо было тебя взять с собой на семинар, чтобы ты здесь развлеклась.

— Ой, неужели?! — с наивным восхищением отзывается Кармен. — Я бы такой потрясной купальник захватила!

— Да, — нарочито вздыхает Дробанюк, — придется организовать такой семинар, чтобы ты его продемонстрировала. Вот возвращусь и организуем… Ладно, я позвоню Калачушкину завтра.

Он смотрит на часы — занятия уже начались. Все оставшееся время Дробанюк наблюдает за кинотеатром из окна, и когда оттуда высыпают на очередной перекур, он обходным маневром — через хозяйственные пристройки, цепочкой вытянувшиеся в направлении к кинотеатру, вливается незаметно в толпу.

На семинаре режим щадящий — занятия только до обеда, в основном до часу, иногда до трех. Но это, как предупредили слушателей, лишь в исключительных случаях. „Надеемся, — сказал куратор семинара Виталий Кузьмич, — что в итоге вы разумно совместите полезное с приятным“. Пожелание это было воспринято с энтузиазмом, некоторые даже начали аплодировать.

— Семинар в райских кущах, — ядовито усмехается Поликарпов, когда после обеда они с Дробанюком отдыхают у себя в кабинете. — Птички поют, озоном пахнет…

— Опять не нравится? — неодобрительно качает головой Дробанюк.

— Нет, отчего же? Очень даже нравится… Особенно меня потрясла речь Пал Васильича из объединения.

— А чем она тебе плохая? — с напором атакует Дробанюк, хотя именно эту речь он пропустил из-за телефонного» разговора с Кармен. — Содержательная речь, интересная. Какая глубина мысли!

— Ты одну букву в слове «глубина» неправильно произнес, — говорит Поликарпов.

— Не понял?.. — вопросительно уставляется на нега Дробанюк.

— Какая глупина мысли! Глу-пи-на, а не глубина.

— То есть как? — все еще не доходит до того.

— А что нового, что интересного он сказал? «Надо хорошо работать, товарищи»? Это мы и без него знаем. Стоило ли ради этого выходить на трибуну?

— Ну, ты совсем зарываешься, дорогой Иван Сергеевич! — негодующе произносит Дробанюк. — Это ты, наверное, мимо ушей пропустил его мысли, а теперь выкручиваешься. Притом бочку катишь, потому что атака — лучший способ защиты у кое-кого, например, у демагогов.

— Да что с тобой говорить! — усмехается тот и отворачивается к стенке.

Во вторник Дробанюк в одном из перерывов легка дозванивается до Калачушкина. Они обмениваются дежурными фразами, и Дробанюк уже было собирается пожелать ему не расслабляться, когда тот вдруг сообщает, что в управление приезжал управляющий.

— И что? — на всякий случай построже интересуется Дробанюк.

— Да остался вроде доволен, — с гордостью отвечает главный инженер.

— Вроде или доволен? — с напором уточняет Дробанюк.

— Вообще-то очень доволен, — наконец с облегчением произносит тот. Видимо, ему было трудно напроситься на похвалу.

— Ну, это еще куда ни шло, — вяло говорит Дробанюк. Другого он сейчас придумать не может. — Ладно, держитесь там. Я еще позвоню, потолкуем…

Дробанюк вешает трубку и в задумчивости стоит в кабине, осмысливая сказанное Калачушкиным. Его настойчивым стуком в дверцу просят уступить место для разговора, и тогда он садится здесь же, в холле, в кресло и с озабоченным лицом продолжает размышлять о том, что может крыться за сообщением главного инженера. Почему вдруг управляющий остался очень доволен? И что он проверял в управлении, на каких объектах побывал? Дробанюк понимает, что это чревато для него как минимум тягостной неясностью и его подмывает тут же снова позвонить Калачушкину, чтобы выяснить поконкретнее, что произошло. Он опять входит в телефонную будку, благо она освободилась, и в состоянии глубокой задумчивости механически крутит диском. Из трубки вдруг долетает знакомый голосок Кармен, и Дробанюк никак не сообразит, в чем дело, пока не догадывается, что случайно набрал приемную.

— Ты одна, Инна? — приглушенно произносит он, будто боясь, что его услышат.

— Ой, это вы, Константин Павлович? — с восторженным удивлением отзывается Кармен. — Конечно, одна.

— А Калачушкин еще на месте?

— Не-е, уже испарился. Он теперь все время на объектах.

— Инночка, а когда управляющий приезжал?

— Вчера. Правда, меня как раз не было, я относила телефонограмму…

— Ну ты же не обязана сиднем сидеть на одном месте целый день, правда? — подбадривает ее Дробанюк, настраивая на нужный лад. — А что он смотрел, ты не в курсе?

— Ой, нет, Константин Павлович!

— Хорошо, скажи Калачушкину, что я завтра ровно в три опять позвоню. Только завтра утром скажи, поняла? — И чуть помедлив, игриво добавляет — До встречи на нашем семинаре.

Но дождаться назначенного срока Дробанюк не в состоянии. Какая-то непонятная сила заставляет его на следующий день уже с утра бежать к телефону-автомату и беспрерывно крутить диском в надежде, что главный инженер отзовется. Но мембрана выдает одни гудки, то длинные, то короткие — очевидно, от встречных звонков. И тогда сама собой напрашивается мысль: выйти на Кармен опять. При мысли о ней у Дробанюка приятно екает в груди, а фантазия сразу же безудержно уносит его на тихий берег Сливянки, живописной речушки неподалеку от Лобинска, куда предпочтительнее будет всего податься с Кармен. Они разденутся и будут купаться и загорать, позабыв обо всем на свете… Но удержаться там, на тихом берегу, не удается, реальность безжалостно возвращает Дробанюка на иное место, туда, где без него совершается что-то такое, что заставляет его сейчас нервно метаться по холлу профилактория. Дробанюку никак не дает покоя тот факт, что управляющий остался очень доволен, причем без смягчающего «вроде». Уж не подкоп ли это под его, Дробанюка, авторитет? Не симптом ли какой-то перемены по отношению к нему лично? Все-таки управление с начала года весьма устойчиво не выполняет план, и хотя он, Дробанюк, приложил немало усилий, чтобы свалить все на объективные условия, все ж при желании вполне можно обнаружить и кучу субъективных…

О семинаре Дробанюк вспоминает лишь тогда, когда после обеда Поликарпов, прилежно посещающий занятия, приносит пугающую новость. Оказывается, слишком много-развелось сачков. Сегодня, например, отсутствовала почти половина слушателей, и Виталий Кузьмич, зам по кадрам, грозился устраивать переклички, если нерадивые не сделают должные выводы из собственного неприглядного поведения. Значит, решает Дробанюк, надо будет обязательно дозвониться сегодня к Калачушкину, потому что завтра рисковать не стоит, иначе можно влипнуть. Ведь и так он всего лишь на двух лекциях побывал. Если докопаются — несдобровать.

Ровно в три Дробанюк снова в холле. На этот раз главный инженер на месте — молодец, Кармен! — и Дробанюк, придав голосу тон побезмятежнее, после обычных приветствий как бы невзначай роняет:

— Звонил недавно управляющему. Да, он пока настроен к нам благожелательно, но, тем не менее… Просил меня по возможности контролировать лично и чаще. А то как бы после хорошего аванса не было плохой оплаты.

— Ну, почему же, Константин Павлович?! — взвивается Калачушкин. — Сегодня я прикинул — мы даже план, наверное, вытянем.

— Да? — с подчеркнутой сдержанностью произносит Дробанюк. И спрашивает укоризненно: — А какой ценой?

— Так управляющий же сам дал «добро!» — защищается тот.

— Я что-то не очень понял, на что он свое «добро» дал, — продолжает раззадоривать главного инженера Дробанюк. — Он это… энтузиазм в общем-то оценил, настроенность отметил, но…

— А насчет объединения бригад?! — заходится в своей праведности Калачушкин.

— Ты имеешь в виду это… это?.. — тянет Дробанюк, давая понять, что у него «это» случайно выскочило из головы.

— Ну то, что объединили бригады Еремчикова и Косенко… Я же Геннадию Михайловичу объяснял, что в такой обстановке, когда месяц, и квартал, да и полугодие мы не закрываем, лучше всего слить их на время, чтобы объемы вырвать хоть наполовину. А то они по отдельности копошатся, как червяки, и толку с них — кот наплакал.

— Думаешь, я до тебя не говорил управляющему об этом?! — с возмущением подхватывает мысль на лету Дробанюк. — Я ему все уши прожужжал насчет объединения! Так нет — давай не будем спешить, давай осмотримся, чтобы дров не наломать. А теперь, когда припекло в одно место — молодцы, правильно, вот что значит энтузиазм и боевая настроенность!.. Задним умом мы все крепки! А чтобы вовремя поддержать инициативу — дудки!.. Ладно, Петр Иванович, пока продолжайте в том же духе, а я снова свяжусь с трестом на предмет дальнейшего развития событий. Что ж, буду лично контролировать, если Геннадию Михайловичу очень хочется этого. Завтра в три опять позвоню, будь на месте, понял?..

Из телефонной будки Дробанюк выходит со взмокшим затылком, руки у него дрожат. Он бессильно опускается в кресло и долго сидит, не в силах пошевелиться. Вот так сюрприз! Конечно, месячный план им вряд ли удастся выполнить, размышляет Дробанюк, но объемы-то они могут вырвать. А это значит, что в дальнейшем можно будет выравнять общее положение… Соединенным бригадам это вполне под силу. И как он не додумался раньше слить их! Это ж на случай прорыва золотая палочка-выручалочка. Врозь бригадам многого не добиться, а гуртом, как говорится, и батьку побить можно… Дробанюк обзывает себя последними словами за то, что в свое время, когда укрупнение бригад пропагандировали, даже требовали этого, он ушами хлопал, руки не дошли, а теперь расхлебывайся!.. Хорошо еще, что удалось втереть очки Калачушкину, чтобы не думал, что он герой, а начальник управления — сбоку припека.

Но вдруг Калачушкин додумается позвонить управляющему, чтобы со страху еще раз объяснить, заверить его, и ляпнет об их разговоре?.. При мысли об этом Дробанюк подхватывается с кресла и снова бросается в телефонную будку — надо срочно связаться с управляющим, упредить нежелательное развитие событий.

— Это ты, Константин Павлович? — благожелательно откликается тот. Значит, он в духе, и это ободряет Дробанюка.

— Да вот, волнуюсь за судьбы производства, Геннадий Михайлович, — с явным волнением произносит Дробанюк. — Уезжая, между прочим, я настраивал Калачушкина на то, чтобы бригады укрупнить. Если план не удастся вытянуть, то хоть объемы вырвем. А это фундамент на будущее. Помните, я как-то говорил вам об этом? — с опаской произносит он эту фразу — все же риск, расчет на обычную забывчивость управляющего.

— Верно толкуешь, Константин Павлович, — отвечает тот, и Дробанюк переводит с облегчением дух: сработало! — Позавчера я был на твоих объектах. Дело вроде бы сдвинулось с мертвой точки. Вот что значит укрупнение бригад! Хорошо, что прислушиваешься к новому, в этом — выход. И Калачушкин молодец, крутится.

— Так контролируем же, Геннадий Михайлович, — с жаром заверяет его совсем воспрянувший Дробанюк. — Каждый день по два раза звоню, утром и вечером.

— Междугородные планерки проводишь? — со смешком замечает управляющий.

— А что делать? — отвечает Дробанюк, безотрадностью тона подчеркивая весь трагизм ситуации, когда не могут обойтись без него.

— Действуй, действуй, — подбадривает тот. Затем неожиданно спрашивает — Ну, а как там у вас, в Сойках? Погода хорошая?

— Печет — как в Африке, Геннадий Михайлович! Приезжайте, тут такой пляж! Водичка в реке исключительная…

— Да вот хочешь не хочешь, а придется, — вздыхает управляющий. — С понедельника буду у вас. На целую неделю вызывают. Не вовремя, конечно, концы подчищать надо, квартальный план давит, но что поделаешь? Обязали строго-настрого.

— И правильно сделали! — убеждает Дробанюк. — План всегда давить будет, а семинары на лоне природы проводятся не так часто…

Телефонную будку он покидает в приподнятом настроении — выкрутился. Причем, со счетом один-ноль в свою пользу. А то и больше. Ведь и управляющему ситуацию подал в нужном виде, и инициативу по укрупнению бригад, перехватил вовремя…

Дробанюк выходит на свежий воздух, вытирает вспотевшую шею. Профилакторий еще в сонной послеполуденной тишине, можно бы и прилечь, но Дробанюку спать не хочется — он слишком возбужден. Хорошо бы позвонить-Кармен, размышляет он, но это опять не меньше часа надо торчать в телефонной будке. И Дробанюк решает сходить на речку, поплескаться немного, ведь за этими дурацкими телефонными переговорами и покупаться некогда. А заодно на пляже толком продумать, что в дальнейшем предпринять. Вдруг дубина Калачушкин опять встругнет что-нибудь? План он, видите ли, собрался вытянуть…

Река опять бодряще обжигает Дробанюка. Он с ходу переплывает ее, рассекая воду размашистыми, сильными взмахами рук, и, немного отдохнув на том берегу, поросшем у самой воды густыми лопухами, возвращается в том же спринтерском темпе опять. Затем с размаху по-ребячьи падает на разогретый палящим солнцем песок и, подгребая его под себя, блаженно замирает, представляя, что вскоре вот так же с ним рядом будет лежать Кармен, демонстрируя свой потрясный, как она выражается, купальник. И — никаких проблем, никакого плана, никакого Калачушкина с его дурацким укрупнением!..

Дробанюк морщится, снова возвращаясь в мыслях к тревожащей его проблеме. Может, к лучшему, что управляющий выезжает сюда, в Сойки? Это ведь развязывает руки… Кстати, завтра уже пятница, и он наверняка рванет сюда если не в конце дня, то с утра в субботу. Кому охота в такое пекло торчать в пропыленном городе?! Значит, уже завтра можно будет втолковать Калачушкину кое-какие истины. Пусть не зарывается, мил-дружок, и поскромнее ведет себя в отсутствие первого руководителя, а то ведь это очень похоже на подсиживание. При шефе у него, видите ли, ни энтузиазма, ни энергии почему-то не проявляется, а без — пожалуйста, рад стараться! Карьерист, однако!..

На следующий день Дробанюку нестерпимо хочется прямо с утра дорваться до телефона, но угроза переклички заставляет его идти на занятия. И появляется здесь он вовремя, потому что перед слушателями прямо с утра вырастает фигура зама по кадрам Виталия Кузьмича, куратора семинара, или, как его успел окрестить Ухлюпин, классной дамы. Призывая слушателей к вниманию, Виталий Кузьмич стоя громко стучит по столу ручкой.

— Усаживайтесь, товарищи, поскорее! Конечно, тяжело с утра входить в рабочий ритм, отвыкли вы тут от этого, но тем не менее… — приговаривает он, поджидая, когда слушатели займут свои места. Но те подходят и подходят, и Виталий Кузьмич осуждающе покачивает головой, оставаясь все в той же выжидающей позе. Наконец поток опаздывающих иссякает, и он, обводя изучающим взглядом зал, неутешительно кривится.

— Да, негусто опять нас…

— Так болеют же многие! — возражают ему со скамеек.

— Бедные, — делает скорбное лицо тот. — Слишком мало лекарств, наверное, захватили с собой.

Среди слушателей прокатывается смешок.

— Ну, начнем, — подводит черту под этой увертюрой Виталий Кузьмич. Потом, поворотившись по направлению к двери, жестом подзывает появившуюся там женщину — Входите, Лидия Петровна, пожалуйста. Мы еще не начинали. Поднимайтесь сюда, — приглашает он ее на сцену.

Женщина в белом халате проходит на сцену, и кто-то узнает в ней заведующую кафе.

— Товарищи, — обращается к слушателям Виталий Кузьмич, — тут назрели кое-какие бытовые проблемы. Вот о них и скажет вам сейчас представитель общественного питания Лидия Петровна. Пожалуйста, — кивком головы разрешает он ей говорить.

Заведующая кафе прокашливается и звонким, резким голосом начинает:

— Я насчет стаканов и вилок. У нас тут как семинар, так и ходим по комнатам, собираем. Поэтому просим вернуть, потому что к столу подавать нечего…

Сообщение это долго и оживленно комментируется.

— А как же нам без тары?

— Ложки, стало быть, можно оставить, она ничего не сказала про ложки…

Виталий Кузьмич снова, подняв руку, успокаивает публику.

— Надеюсь, все понятно? Полагаю, что к этому вопросу мы больше возвращаться не будем. Спасибо, Лидия Петровна, за своевременное предупреждение, — благодарит он заведующую кафе легким наклоном корпуса.

Та уходит, а Виталий Кузьмич снова жестом руки просит внимания.

— Товарищи, сегодня на первой паре занятий перед вами должен был выступать кандидат экономических наук Кораблев-Гофман, но, к сожалению, по неизвестным причинам он пока не прибыл, и это время придется занять мне.

Мы поговорим с вами, уважаемые, о принципах подбора и расстановки кадров в низовом звене, то есть в вопросах, входящих в вашу компетенцию… — Он отпивает из стакана чай, который на каждую новую лекционную пару заботливо ставит официантка из кафе, прокашливается. — Как известно, принцип подбора и расстановка кадров в низовом звене, — повторяет он, — то есть в вопросах, входящих в вашу компетенцию…

Виталий Кузьмич говорит не спеша, обдумывая каждое предложение и делая ради этого между ними продолжительные паузы. Голос его звучит негромко, как бы на одной ноте, и это действует убаюкивающе. Дробанюка, который прошлой ночью плохо спал — возбуждение так и не улеглось, — потихоньку начинает клонить в дрему, но он крепится. А вот сидящий у самой двери пожилой дядька из опоздавших, — тот уже безвольно свесил голову на грудь и все слышнее посапывает. Затем он начинает по-настоящему могуче храпеть. Виталий Кузьмич замечает это, приостанавливая на нем взгляд, но продолжает все так же размеренно читать свою лекцию. И только тогда, когда пожилой дядька усиливает свой храп до такой степени, что заглушает его речь, он болезненно морщится. Кажется, Виталий Кузьмич вот-вот попросит разбудить дядьку, но происходит неожиданное. Вдруг кто-то громко чихает раз, потом другой, и это почему-то вызывает взрыв хохота. Храпевший дядька с испугу подхватывается и направляется к выходу.

— Вы куда? — останавливает его Виталий Кузьмич.

— Ну, это… перерыв же, — моргая, растерянно объясняет тот. — А что — разве еще не?.. — оторопело смотрит он то на слушателей, то на Виталия Кузьмича.

— Да, доучились мы… — неодобрительно качает головой тот, а пожилой дядька под всеобщий хохот пятится на свое место. — Но продолжим, — говорит Виталий Кузьмич, и снова болезненно морщится — на этот раз оттого, что не может вспомнить, на чем его перебили. — Ну, так на чем я остановился? — помогая себе, прищелкивает он пальцами. Затем ищет взглядом, кого бы спросить, потому что добровольно никто не откликнулся. — Подскажи ты, Фролкин, — обращается он к сидящему в первом ряду начальнику участка.

Тот нехотя поднимается, затем, насупив брови, пытается вспомнить.

— Ну, Фролкин? — поторапливает его Виталий Кузьмич. — Не помнишь?

— Так чихнули же!.. — оправдывается тот. — Сбили с толку!

— Да-а, — говорит Виталий Кузьмич и останавливает свой взгляд на Зыбине. — Может, ты подскажешь, Зыбин?

Тот уверенно поднимается и бодро выпаливает:

— Вы говорили о том, что в принципе подбора кадров должны лежать деловые качества.

— Верно, Зыбин, говорил, — соглашается Виталий Кузьмич, — но только в самом начале. Ладно, садись. Так кто же подскажет, на чем я остановился? — Он обводит зал пристальным взглядом, заставляя сидящих втянуть головы.

В это время на ветку, нависшую с приземистой сосны, садится ворона и с любопытством обозревает сидящую внизу аудиторию. Все как по команде задирают вверх головы.

— Вот-вот, — укоризненно подчеркивает Виталий Кузьмич, — ворон считать куда интереснее, оказывается. Или вы подустали, бедные. Тогда сообщу приятную новость. На той неделе два дня отводится на экскурсии.

— Ур-ра! — встречают с восторгом это в зале. — Куда поедем?

— В колхоз и рыбное хозяйство, — с улыбкой сообщает Виталий Кузьмич, довольный тем, что произвел такое впечатление на публику. Он как куратор семинара отвечает за его программу, и ему льстит энтузиазм, с которым восприняли сообщение об экскурсиях. — А теперь — к делу, — снова требует он внимания, успокаивая расшалившийся зал. — Я остановился, кажется, на том, что…

И опять его монотонная речь навевает дрему, а пожилой дядька тут же начинает похрапывать.

С трудом дождавшись конца занятий, Дробанюк бегом бросается к телефону, несмотря на то, что шансов застать Калачушкина практически никаких, поскольку обеденный перерыв. Но, к удивлению, тот оказывается на месте, и Дробанюк с недоумением спрашивает:

— А ты что тут делаешь, Петр Иванович?

— Как — что? — удивляется в свою очередь тот. — Дел по горло.

«Смотри, какой деловой!.. — неодобрительно думает Дробанюк. — Ну, мы тебе обкорнаем крылышки как-нибудь…» А вслух произносит:

— Не-е, так нельзя, дорогой. Работа была, есть и будет, а вот мы сами — еще неизвестно… Щадить себя хоть немного надо… Ну да ладно. Хорошо, что я тебя поймал. Обстоятельства подпирают. Как стало известно… из общения в кругах… Ну, на уровне руководящих товарищей из комбината, если уж начистоту…

Дробанюк тщательно подбирает слова, все больше придавая голосу многозначительности и весомости.

— Словом, по итогам квартала предполагается комиссия… В разрезе готовности объектов по всему титулу… Вот как оно поворачивается, понял?

— Не очень, — чистосердечно признается Калачушкин.

— Ну, будут спрашивать по всем видам выполненных работ, что ж тут непонятного? — злится нарочито Дробанюк. — А мы с тобой на объемы решили налечь. Оно вроде и заманчиво, и планом почти пахнет, но не в русле пока, не в главном направлении… Особенно с учетом предстоящей комиссии… Укрупненная бригада где у тебя — на второй насосной?

— На второй.

— И что — получается?

— Неплохо притом. Еще б немного, и вырвали бы…

— Жаль, — демонстративно вздыхает Дробанюк. — Но видишь, спросят на этот раз за всю номенклатуру работ. Жаль, очень жаль, если мы не удержим здесь укрупненную бригаду.

— Как — расформировывать придется? — наконец доходит до Калачушкина. — Разгонять?

— И самих себя разгоним, если понадобится! — грубо бросает Дробанюк. Он понимает, что сейчас главное — стремительным напором смять главного инженера — да так, чтоб и в голову не пришло возражать. — Сейчас надо делать то, что от нас требуется, а не то, что нам хотелось бы!..

— Да как же так! — подавленно лепечет Калачушкин.

— А вот так, дорогой. Есть сиюминутная выгода и сиюминутные интересы, и есть работа с перспективой. Если мы еще месяц план не закроем, от этого ничего не изменится. — Затем чеканит по слову — И если я поконтачу на этот предмет с руководящими товарищами… из комбината… то, может, и срежут нам его хорошенько. И тогда укрупним и рванем, понял?

— А-а, — наивно протягивает тот.

— Но ты жди моей команды и пока не перебрасывай бригаду Еремчикова никуда. Сегодня сюда, на семинар, должен подъехать Геннадий Михайлович, так что я с ним потолкую на этот счет… А потом и решим. Завтра прямо с утра позвоню, понял?

— Понял, — безотрадно вздыхает главный инженер.

— Вот и действуй как полагается, — напутствует его на прощание Дробанюк.

Повесив трубку, он тяжело переводит дух. Главное сделано, теперь можно и прикорнуть, время еще есть. Дробанюк вприпрыжку поднимается к себе на второй этаж и тихонько входит в комнату, чтобы не разбудить соседа, если тот дрыхнет. Но Поликарпов не спит, он, по своему обыкновению, читает книгу.

— Ну, ты звонил своим? — спрашивает его Дробанюк, ложась в постель.

— Сегодня — нет, — отвечает тот.

— А я только что звонил.

— Ты что-то частенько этим увлекаешься, — усмехается Поликарпов. — А хвалился, что и не подойдешь к телефону.

— Не-е, то я по личным вопросам все наяривал, — вспоминая диалоги с Кармен, улыбается Дробанюк. — А насчет работы всего пару раз. Да и еще придется брякнуть раз-другой. Развинтились мои там, понимаешь. Такая у меня кадра, такая!.. — с одному ему известным намеком произносит он. — Семинар придется устроить по возвращении. Срочный притом. Дело не терпит, понимаешь… — И он откидывается на подушку. — Скорей бы уж этот кончился. Уж очень неважно он организован, ты прав… А у меня все будет продуманно… До деталей…

Дробанюк закрывает глаза и мечтательно продолжает:

— Состав участников подберем как следует… Местечко подходящее подыщем… Программу занятий тщательно продумаем… Необходимые принадлежности для этого захватим…

Он потихоньку начинает посапывать и вскоре засыпает. Ему снится, что он звонит главбуху и просит его срочно разыскать Кармен. Тот убегает в галантерейный магазин напротив, но там ее нет. В техотделе тоже никто не знает, где она. И только тогда главбух спохватывается: «Простите, Константин Павлович, забыл! Старость — не радость, — причитает он. — Кармен на семинар уехала!». «Да? — все еще со строгостью в голосе произносит Дробанюк. — А на какой, интересно?» «По личным вопросам», — объясняет главбух. «Ну, тогда другое дело, — говорит Дробанюк. — Если по личным, то можно…»

СВИДЕТЕЛЬ ИВАНОВ

акой ты волосатый, Дробанюк! Какой ты жирный! — лениво приговаривает Кармен, то ероша густую растительность на груди у Дробанюка, то пытаясь оттянуть на его бугристо-плотном животе складку.

— М-м! — словно кот, мурлычет Дробанюк.

Они устроились на зеленом пригорке у реки, в тихом, уединенном месте. Дробанюк лежит на спине, широко разбросав руки и ноги, глаза его прикрыты солнцезащитными очками. Кармен сидит рядом, в своем потрясающем купальнике итальянского производства, состоящем из настолько узких полосок, что они едва прикрывают соответствующие места.

— И ноги у тебя кривые! — продолжает Кармен.

Ей скучно, и она пытается хоть как-то развлечься.

— Дробанюк, проснись, не то я брошу тебя, — предупреждает Кармен, капризно надувая губки. — Пойдем купаться, что ли?

Дробанюк нехотя поднимается и, сняв очки, протирает вспотевшую переносицу.

— Во как печет!

— Пойдем окунемся! — тянет его за руку Кармен.

— С тобой — хоть в прорубь! — шутит он.

— Какой ты неумный, Дробанюк! — не нравится это Кармен. — Ты даже мой купальник не оценил как следует…

— Ну что ты, Инночка! — успокаивает ее Дробанюк. — Такого купальника нет ни у кого! Даже в Италии!

— Ты думаешь? — с наивной недоверчивостью спрашивает она, косясь на свой бюстгальтер.

— Убежден! Это разовый экземпляр, не иначе.

— Как это?

— Ну, в единственном числе, — объясняет Дробанюк. — чтобы ни у кого больше не было.

— Ой, неужели?! — с восхищением восклицает Кармен.

— Фирма знает, что делает, — с видом большого знатока втолковывает ей Дробанюк. — Зачем лишняя конкуренция?

Кармен тут же надевает свои очки с громадными стеклами-блюдцами и, поднявшись во весь рост, становится в эффектную позу манекенщицы, демонстрирующей пляжные наряды.

— А теперь как я выгляжу?

Дробанюк снимает свои очки и, прищурившись, оценивающе смеряет Кармен сверху донизу взглядом. Затем ошеломленно качает головой, причмокивая.

— Ну? — требовательно спрашивает Кармен. — Почему ты ничего не говоришь?

— Нет слов, Инночка! — наконец с чувством выдыхает тот. — Софи Лорен в своем первом кинофильме!

— Ой, завал! — расплывается та в довольной улыбке. — Ты так считаешь?

— Так все считают! — с пафосом восклицает Дробанюк. — Даже те, кто тебя вообще не видел.

— Как это? — недоуменно частит своими крылами-ресницами Кармен.

— Ну, кто в этом купальнике тебя не видел. И в этих очках вместе с купальником.

— А-а, — принимает эту версию та. Затем, надув губки, к чему она охотно прибегает, Кармен недовольно произносит — Ну почему здесь никого нет, Дробанюк?

— Ты что имеешь в виду, солнышко?

— Почему здесь не пляж? — говорит Кармен. — Мне так хочется кого-нибудь затмить.

«Не хватало еще только пляжа… — ежится от одной мысли об этом Дробанюк. — Чтобы, кроме купальника, и меня оценили…»

— Тебе недостаточно солнца? — спрашивает он, загадочно улыбаясь.

— Как это? — следует традиционный вопрос.

— Ты ведь затмила и солнце.

— Ой, ты какой хитрый, Дробанюк, — грозит ему пальчиком Кармен. — Ну, тогда давай хоть немного пройдемся.

«Солнца ей, конечно, недостаточно, — кряхтя, поднимается Дробанюк. — Оно ведь без глаз и не скажет „Завал!“» Пройтись по берегу у него особого желания нет — мало ли на кого натолкнуться можно! А с другой стороны, и опасаться вроде бы нечего, место тут достаточно глухое, неподалеку лишь деревенька из нескольких десятков хат, до города считай с полсотни километров. Словом, удачно он выбрал местечко, недаром же приезжал сюда на разведку.

Дробанюк и Кармен, взявшись за руки, словно молодожены, идут вдоль реки. Берега здесь в густых зарослях, вокруг ни души. Даже возле виднеющихся за километр хат будто все вымерло, несмотря на субботний день.

Довольный этим, Дробанюк уже было собирается предложить Кармен вернуться, как вдруг со стороны речки раздается сильный всплеск.

— Эксплуататор! Капиталист! Отбивные тебе цеплять, что ли?!

— Ой, кто это?! — испуганно вскрикивает Кармен.

— Спокойно, — привлекает ее за плечи Дробанюк и, выгибая грудь колесом, как бы защищает этим от возможной опасности. — Пока я с тобой, тебе ничего не грозит.

Но Кармен вдруг, отметая представление о ней, как о представительнице слабого пола, стряхивает с плеча его руку и смело устремляется туда, где за лозняком раздались гневные слова в адрес классовых врагов. Дробанюку ничего не остается, как засеменить следом. Из осторожности он то и дело оглядывается: не с женой ведь приехал позагорать, а с собственной секретаршей.

За лозняком, густо облепившим небольшую бухточку, на клочке песчаного бережка под обрывом сидит рыболов— живописный старикашка в смешном берете, из-под которого торчат завитушки седых волос.

Не обращая внимания на спустившуюся к нему Кармен, он продолжает кого-то отчитывать последними словами.

— Поджигатель ты мирового пожара! — с сердцем восклицает старикан, накручивая леску на одной из удочек, которых возле него несколько. — Агент ЦРУ ты!

«Газеты, наверное, любит читать, — делает вывод Дробанюк. — Вот и нахватался…»

— Дедушка, что вы здесь делаете? — уставляется на него очками-блюдцами Кармен.

— Отойдите, дама! — не глядя на нее, отмахивается старикан. — Тут дело сурьезное, воспитательный час…

— Как это? — в своей обычной манере интересуется та.

— А чтоб знал, с кем имеет дело, — объясняет старикан. — Милитарист разнузданный! Он ишо будет водить меня за нос!

— Кого вы так, дедушка? — настойчиво допытывается Кармен.

— Кого ж? — хмыкает тот. — Этого рыцаря плаща и кинжала!

— Дедушка, очевидно, имеет в виду какого-нибудь окуня? — с иронией подсказывает Дробанюк.

Услышав мужской голос, старикан наконец-то удосуживается обернуться. Выцветшими белесыми глазенками он оглядывает сначала Дробанюка, потом Кармен, причем ту значительно дольше. «Купальник оценивает», — усмехается про себя Дробанюк, который наблюдает за происходящим стоя над обрывом.

— Ой, правда, окуня? — манерно всплескивает ладошками Кармен.

— Неправда! — сухо отвечает старикан. — Буду я из-за каких-то марионеток голову морочить!

— Китов, значит, ловим? — поддевает его Дробанюк.

— Чего — китов?

— А кого ж тогда? Акулу империализма?

— Во-во! — клюет на знакомую терминологию рыболов. — Почти… — Голос его сразу же теплеет — оттого, наверное, что Дробанюк в его вкусе высказался. — Сома ловлю!

— Бро-ось, дедушка, — подзадоривает его Дробанюк. — Откуда тут может взяться сом?

— Как откудова? — не соглашается старикан. — Вот тут и сидит, гангстер, в этом омуте! И ишо как сидит, проклятущий!

— Поймайте его! — просит Кармен. — Хочу посмотреть на сома.

«Это ты хочешь сому себя показать», — сердито думает Дробанюк, опасаясь, как бы из-за ее капризов они не застряли возле этого колоритного старикана.

— Как же — посмотришь на него, дочка, — с сожалением качает головой рыболов. — Ежели он как апологет звездных войн! Сожрал приманку да ишо и хвостом досвиданьице показал, слуга монополий.

И вдруг старикан, поднявшись, уставляется взглядом куда-то на середину реки.

— Неужели клюет? — взвизгивает Кармен и снимает очки, чтобы получше всмотреться туда.

— Сейчас клюнет, — с разочарованием в голосе произносит старикан.

— Ой, завал! — чуть ли не подпрыгивает от радости Кармен. — Это так интересно!

— Ишо как клюнет! — мрачно продолжает тот. — Жареный петушок только!

— Как это? — округляются глазищи у Кармен до такой степени, что становятся похожими по размерам на очки.

Дробанюк тоже с любопытством смотрит на речку, но ничего особого не видит, кроме небольшой радужной пленки. Но вот эта пленка все больше расширяется, и становится ясно, что это пустили какой-то краситель. «Вот и покупались!» — разочарованно думает Дробанюк.

— Что это там? — жеманно тянется вперед и Кармен, заметившая пленку.

— Опять хана рыбе! — в сердцах сплевывает старикан.

— Что это, Дробанюк? — обиженно спрашивает Кармен. Видимо, ее уязвила неучтивость рыбака, не оценившего ее интереса.

— Новая река прокладывает себе русло. Мазутная, кажется, — мрачно острит Дробанюк. Ему так хотелось искупаться, день-то жаркий какой.

— В третий раз ужо, — отзывается старикан, все еще не сводя глаз с реки. — Все это с кожевенного завода запускают.

— Безобразие! — качает головой Дробанюк.

— Зато как красиво! — возражает Кармен. Голос ее звучит обиженно.

Безутешно махнув рукой, рыболов вытаскивает папиросу и закуривает. Затем обращается к Дробанюку:

— Как ты думаешь, мил человек, а что, если я сигнальчик от группы товарищей шарахну куда следовает? Вот про это безобразие, — кивает он на реку. — Это ж все равно как враждебные происки…

— От группы товарищей? — удивляется тот.

— Так дело ж неотложное, — объясняет старикан. — Пока есть шанс изловить этих сапожников с поличным.

— Да при чем тут от группы товарищей, папаша?

— А как же? — в свою очередь удивлен этим непониманием тот. — Для ускорения. Ежели ты в одиночестве подпись учинил, то — пока раскачаются, а ежели от группы товарищей — бегом бегут, аж спотыкаются!

— Ну, если так… — соглашается Дробанюк.

— Проверено, — гордо говорит старикан. — Я этаким макаром благоустройство в наших Кленцах обеспечил. А то, понимаете, один несолидные заверения… Вот и нынче киномеханик Пинька по вопросу киноустановки обратился: «Выручи, — говорит, — дед Кузьма, непробиваемость имеется. Пробовал, — говорит, — всеми возможными средствами — не помогает. Так ты, значит, черкни от имени группы товарищей. Сам бы просигнализировал, да неудобно — при исполнении…» Вот какой коленкор!.. Я, конечно, только по особо важным причинам, а так — не-е… Грозное оружие расчехлять требуется в решающие моменты!.. Был, значится, случай…

Старикан, судя по всему, собирается более детально развить эту жгучую тему, но перебивает Кармен.

— Мне скучно, Дробанюк, — хнычет она. — Пойдем поищем, где можно покупаться.

— Бывай, папаша! — уходя, бросает рыболову Дробанюк. — Лови акул империализма, больших и маленьких!

— Да вот, посижу еще маленько, может, уцепится-таки представитель оголтелой реакции, — снова наклоняется к своим снастям старикан. — Ежели, конечно, красота эта сойдет…

— Вдруг поймаете, зовите и нас! — уже из-за лозняка кричит ему Кармен.

Снова по-молодежному взявшись за руки, Дробанюк и Кармен идут по берегу, высматривая, где можно искупаться.

Радужная пленка становится постепенно все ярче и шире, вызывая восторги у Кармен своей необыкновенной красочной палитрой.

— Давай немного позагораем, мое итальянское солнышко, — предлагает Дробанюк. — А тем временем, может, и пленка сойдет…

— Между прочим, — с укором замечает Кармен, — очки у меня французские.

Они снова располагаются на травке, подставляя свои тела солнцу. Кармен долго улежать не может, ей снова скучно, и она теребит Дробанюка, посылая его посмотреть, не сошла ли радужная пленка. Того нестерпимо тянет в дрему, но ничего не поделаешь, и он, кряхтя, поднимается. Но радоваться по-прежнему нечему — пленка стала еще насыщенней, а кое-где ее уже прорезают грязно-бурые полосы. Тем не менее на выразительный взгляд Кармен Дробанюк отвечает бодрой улыбкой: мол, все почти в полном порядке!

— Скоро не только купаться — пить эту водичку можно будет, мое солнышко, — заверяет он.

— Как скоро? — довольно больно дергает за волосы на груди уже успевшего улечься Дробанюка Кармен.

— С полчасика еще… моя радость. Потерпи чуток… — морщится от боли тот.

— Терпеть вредно! — капризничает Кармен. — Какой ты плохой, Дробанюк!

Дробанюк переворачивается, укладываясь ничком, но Кармен все равно не дает ему покоя. Он проклинает сапожников с кожевенного завода, испортивших не только воду, но и настроение.

— Солнышко, — пытается он отвлечь Кармен от агрессивных поступков, — а что сейчас в Италии модно носить по воскресеньям?

Кармен изумленно застывает, и на лице ее отражается сложная работа мысли. В это время со стороны речки доносится дикий вопль, заставляющий Дробанюка подскочить как угорелого. Вслед за воплями раздаются какие-то невразумительные крики, и на пригорке неподалеку появляется старикан. Он без берета, седые волосы его взъерошены, а глаза горят сумасшедшим блеском.

— Т-там! — заикаясь, кричит он, показывая рукой на речку. — Т-там!

Дробанюк и Кармен бросаются к нему.

— Что такое, дедусь? Что случилось?

— Т-там!.. — твердит по-прежнему тот, трясясь, словно в лихорадке.

— Да что там, в конце концов?! — И Дробанюк, схватив его за плечи, с силой встряхивает, приводя в чувство. — Сом сорвался? Или акула империализма все-таки?..

— Ч-человек там! — лепечет старикан. — Ч-человек!

— Какой человек? Ты можешь толком сказать? — почти кричит на него Дробанюк, пытаясь добиться вразумительного ответа.

— У-утопший… Совсем, — обессиленно произносит наконец старикан. Ноги у него подкашиваются, и Дробанюк, поддерживая, опускает его на землю.

— Ой! — испуганно взвизгивает Кармен. — Я боюсь!

— Спокойно, может, ему померещилось, — подбадривает ее Дробанюк. — Сейчас разберемся… Какой человек, папаша? — приседает перед стариканом на корточки он. — Где утонул?

— Т-там! — нерешительно кивает тот в сторону речки.

— А конкретно? — пристально смотрит ему в глаза Дробанюк. — Речка больша-ая…

— В ом… ом-муте, — дрожащим голосом отвечает старикан.

— Какой человек? — продолжает спрашивать Дробанюк. — Ты же один там сидел? Откуда же взялся человек?

— В омуте… В воде, — наконец начинает понемногу приходить в себя старикан. — Я леску выбирал, к-когда чувствую — что-то зацепилось. Думал он — п-п… п-под…

— Поджигатель? — догадывается Дробанюк.

— Аг-га, — кивает тот. — Когда тяну — н-нога..

— Чья нога? Поджигателя?! — специально подбрасывает этот вопросец Дробанюк, чтобы проверить, не спятил ли на самом деле старикан. Фосфоресцирующие глаза того выглядят весьма подозрительно.

— Утопшего, — вдруг без заикания, осмысленно отвечает старикан.

В это время Кармен стучит в спину Дробанюку своим длинным наманикюренным ногтем.

— Мне страшно…

— Ну, я же с тобой, — успокаивает ее Дробанюк. Он поднимается и, привлекая Кармен к себе, нежно берет ладонями за щеки. — Я тебя никому не дам в обиду, моя Кармен.

— Как это — Кармен? — удивляется та.

— Это в опере такая красавица, — объясняем Дробанюк. — Испанская. Жгучая. Как ты.

— Не заливай! — недоверчиво кривится Кармен. — Я была на этой опере тоже. Когда мы всей конторой в культпоход ходили. Кармен — ужасно толстая баба. И совсем не жгучая.

— Ты просто ее, наверное, не рассмотрела как следует, солнышко, — оправдывается не ожидавший этого Дробанюк.

— Я в первом ряду сидела, между прочим. И видела, как с нее пудра сыпалась.

— Значит, я попутал исполнительницу, — выкручивается он. — Это я жгучую Кармен в Большом театре в Москве видел. — И как можно искреннее смотрит ей в глаза. Хотя Дробанюк мимо Большого театра только проезжал, но уж подловить его Кармен не сможет наверняка. — И фигура у нее была, как у тебя, солнышко, и глаза такие большие… — А увлекшись, неосторожно добавляет — И очки французские.

— Прям, и очки… — тут же цепляется за это Кармен.

— Представь себе! — так, будто он сам поверил с трудом в это, заверяет Дробанюк. — У нее что-то там со зрением приключилось, и ей порекомендовали петь в очках.

Кармен недоверчиво хмыкает, затем, заметив, как поднялся старикан, снова капризно надувает губки.

— Все равно мне страшно.

— Да ерунда все это! — успокаивает ее Дробанюк. — Бред сивой кобылы! Это он какую-нибудь корягу зацепил, а со страху за человеческую ногу принял.

— И никакой не бред! — возражает старикан. — И никакая не коряга!

— Ладно, папаша, сейчас проверим, — разоблачающе смотрит на него Дробанюк. — Ну-ка пойдем к твоему омуту!

— А я не пойду! — предупреждает Кармен.

— Правильно, женщинам там делать нечего, — одобряет это Дробанюк. — Посиди здесь, солнышко.

Он первым спускается с обрыва на песчаный клочок у омута. Здесь дедовы снасти и кожемитовая сумка со всякой всячиной, необходимой на рыбалке. Торчат и несколько колышков с натянутыми от них лесками донных удочек. Одна из них ослаблена и лежит на песке.

— Этой орудовал? — показывает на нее Дробанюк.

— Ага.

Дробанюк решительно подбирает колышек с опущенной леской и, натягивая ее на вытянутую руку, пробует на зацепку — есть ли что на крючке? Леска тянется довольно свободно, и Дробанюк начинает выбирать ее, складывая петлями сбоку.

— Сорвалась твоя нога, папаша! — насмешливо бросает он старикану. И в этот момент леска натягивается, давая знать, что на крючке что-то есть. — Момент, — приговаривает Дробанюк, и голос его слегка дрожит от неприятного ощущения, будто по леске пошел ток. — Сейчас мы…

Он размеренно подтягивает ее, чувствуя, как что-то довольно тяжелое медленно поддается его усилиям.

— И-и раз! — подбадривает — теперь уже больше себя — Дробанюк. — И два!..

Омут, очевидно, глубокий, леска долго выбирается.

— Да сколько тут ее! — злится Дробанюк.

— Еще чуток, милый! — заверяет старикан, опять прикипевший взглядом к воде.

Но вот леска уже на исходе, это чувствуется по тому, как все круче натягивается она. Руки у Дробанюка начинают дрожать, он уже не рад, что связался с этим сумасшедшим стариканом, и вытаскивать уже ничего не хочется. И в этот момент раздается нетерпеливый голосок Кармен:

— Ну, скоро уже?!

«Пришла, значит, красотуля, — проносится мысль у Дробанюка. — Не такая уж ты и пугливая, выходит!».

— Счас, дочка, — за Дробанюка отвечает старикан. — Ужо вот-вот.

— Сам бы потянул, храбрец! — со злостью бросает Дробанюк. Это, как ни странно, вдруг придает ему решительности, и он затяжным усилием выуживает леску почти до конца, распрямляясь и поднимая ее вверх. И, наконец, из воды, ставшей уже совсем бурой и тяжело мутной, показывается нечто вроде человеческой пятки с явственно проступающим рядом пальцев на ступне.

— Оно, оно! — взвизгивает Кармен где-то над головой у Дробанюка.

— Т-ам! — опять с зажегшимся взглядом вторит ей старикан.

— Да не орите вы! — грубо обрывает их Дробанюк, что силы дергая леску и пытаясь одним рывком вытащить ногу на берег. И в этот момент леска с едва различимым хлопком рвется, а выуженное Дробанюком тут же исчезает в грязно-бурой воде. — Тьху! — в сердцах сплевывает он. — Надо ж было подгавкнуть вовремя!

— Ну, видел? Т-там? — подскакивает к нему старикан. — В-видел?

— Даже я видела! — подтверждает Кармен. Она уже успела спуститься с обрыва.

— Надо в сельсовет! — показывает рукой куда-то наверх, за лозняк, старикан. — Я счас… Я мигом… — И старикан, шустро вскарабкавшись по обрыву, исчезает.

— Ой, как страшно! — обвивает руками сзади за шею Дробанюка Кармен.

— Да, не было печали, — вздыхает тот. — А теперь жди, пока этот сумасшедший в сельсовет сбегает.

— Давай подождем, — упрашивает Кармен, вытирая ладонью его багровую вспотевшую шею. — Это так интересно…

Ждать приходится недолго.

Минут через пятнадцать со стороны хуторка приближается, поднимая клубы пыли, мотоцикл с коляской. За рулем, это заметно издалека, — милиционер, в коляске кто-то в гражданской одежде, а за спиной у милиционера, на заднем сиденье, — старикан. Жидкие кудряшки того развеваются на ветру легким белым пушком и, кажется, вот-вот слетят с головы.

— Старший лейтенант Крячко, — поднимает руку к козырьку фуражки милиционер, средних лет приземистый мужчина, когда мотоцикл тормозит возле Дробанюка и Кармен. — Участковый уполномоченный в данной местности. — И кивком показывает на выбирающегося с кряхтеньем из люльки человека в гражданской одежде, светловолосого, с широким, картошкой, носом. — Председатель сельсовета Степанушкин… — И без промедления интересуется — Значит, можете подтвердить?

— Могут, а как же! — с готовностью подхватывает старикан. — Вот эта девушка может, значит, и ее отец, стало быть, тоже!

— Да? — будто убеждаясь, с едва заметной ухмылкой оценивающе смотрит на Дробанюка и Кармен участковый. Глазки у него хоть и маленькие, припрятанные, но умные, все понимающие. — Ну, что ж, хорошо.

«Кретин престарелый! — от хлынувшей в голову крови едва удерживает равновесие Дробанюк. — Чтоб тебе повылазило!..» Кармен тоже, переминаясь с ноги на ногу, поджимает обиженные губки.

— И где это случилось? — вовремя разряжает неловкость момента своим вопросом председатель сельсовета.

— Вон там, пойдемте! — увлекая всех за собой, устремляется к омуту старикан. — Тута рядом…

Когда все спускаются на песчаный клочок, — только Кармен остается наверху, на обрыве, — старикан начинает сбивчиво и настолько путано объяснять, что случилось, что председатель сельсовета вынужден перебить его.

— Да погоди, Кузьма, — не сыпь горохом все в одну кучу! Я ровным счетом ничего не могу понять. А человеку ведь и для протокола надо…

— Верно, надо зафиксировать, — соглашается участковый. — Пока есть время.

— Еще кого-то ждать надо? — интересуется Дробанюк с кислым видом. Ему вся эта история не только порядком надоела, но и уже пугает своей многолюдностью.

— Спасатели сейчас на моторке должны подскочить, — объясняет тот.

— А вода-то, а вода! — осуждающе качает головой председатель сельсовета.

— Чистая отрава, Михаил Парфенович! — тут же снова сыплет своим горохом старикан. — Кожевенный запущает, я это точно знаю, мне Нюрка Хорошилова по секрету говорила, ее свояк там работает. В третий раз уже свою химию в речку выливают, враждебные происки налицо, как говорится. Рыба повыдохнет!.. Как ты глядишь, Михаил Парфенович, ежели я, значит, по многочисленным просьбам это… сигнальчик шарахну? Для ускорения темпов дела?

— Ну даешь — сигнальчик! — словно отбиваясь от этого радикального предложения, мотает головой председатель сельсовета. — Это дело предосудительное, понял, Кузьма? Вот мы, наверное, пригласим сюда руководство завода да и запротоколируем на месте преступления все, как полагается. Чтоб не отвертелись! Крячко, — обращается он к участковому. — Дай своего мерина, я к телефону смотаюсь, приглашу их.

— Так они тебе и приедут, — пессимистически усмехается тот.

— А я знаю, как припугнуть, — заверяет председатель сельсовета. — Есть одно верное средство.

— Бери, — разрешает участковый. — Только не подзалети. Иначе ремонтировать будешь за свой счет, нам особых средств не выделяют на это…

— Не дрожи, Степан Николаевич, — успокаивает тот. — Съезжу без приключений.

Председатель сельсовета выкарабкивается наверх по обрыву, а участковый достает из планшетки листки протоколов.

— Зафиксируем, значит, происшествие, — строгим голосом произносит он.

Дробанюк начинает объяснять ему, как все случилось. Это похоже на диктант — после каждого предложения или нескольких слов приходится поджидать, пока участковый запишет.

— Остальное — по окончательному выяснению, — подводит черту тот, когда Дробанюк заканчивает свой рассказ. — Ваши данные, товарищи свидетели?

У Дробанюка от этого вопроса внутри все обрывается. А пока он приходит в себя, с обрыва вдруг раздается голосок Кармен:

— Дробанюк Константин Павлович!

— Ваша фамилия тоже Дробанюк? — задирает голову вверх участковый, где, как на пьедестале какого-нибудь конкурса, кокетливо занеся ножку за ножку, статуей красоты возвышается Кармен.

— У меня другая, — очаровательно улыбаясь, с пугающей Дробанюка наивностью отвечает та.

«Неужели сейчас что-нибудь отмочит? — ежась, думает он. — Нашла перед кем блеснуть!..»

— Я Инна, между прочим, — продолжает строить участковому глазки Кармен. А тот, разинув рот, сверлит ее снизу своими щелочками. — А фамилия — Смычкова. Вам нравится?

Дробанюк с ужасом ждет, чем все это кончится, шея у него снова покрывается липким потом. Но тут доносится рокот моторной лодки, и привлеченный этим звуком участковый вопрошающе поднимает голову.

— Моторка? Вот хорошо… Ладно, потом допишем, — прячет он протокол в планшетку — к громадному облегчению Дробанюка.

Рокот все усиливается, и вот из-за крутого изгиба речки, рассекая грязно-бурый поток, показывается моторная лодка с двумя пассажирами. На корме торчит длинный багор. Неподалеку от омута двигатель выключают, и дальше лодка идет к берегу по инерции, тыкаясь затем мягко носом в песок.

Один из спасателей, крепыш невысокого роста, с усиками, выпрыгивает из лодки на берег, здоровается с участковым за руку.

— Что тут стряслось?

— Да вроде утонул кто-то.

— Почему же вроде? — возражает старикан. — Самолично чуть за ногу не вытащил. Вот и товарищ, — кивает он на Дробанюка, — тоже тянул и видел…

— Где? — уточняет спасатель.

— В омуте, где ж? Я это… сома ловил, будь он неладен, адвокат монополий, а подцепил незнакомую ногу. А потом, когда леска — тю-тю, не выдержала, вот товарищ попытку совершал — и тоже подцепил.

— Я тебя, отец, спрашиваю, где именно? Тут или там? — уточняет крепыш, показывая на омут.

— Да за лодкой сразу, — подсказывает Дробанюк. И вдруг он замечает, что сидящий в лодке за рулем атлетически сложенный красавец неотрывно смотрит вверх, туда, где должна стоять Кармен. Взгляд у него вызывающе наглый, липкий. Дробанюку от этого становится не по себе, он представляет себе, как там выделывается под его-взглядами его итальянское солнышко, и, чтобы не выдать себя, незаметно косится на обрыв. Кармен по-прежнему высится над кручей в своем потрясающем купальнике, будто нарочно демонстрируя свою довольно-таки изящную фигуру. Но теперь она уже не одна, рядом с ней уже несколько хуторянских старух, в глазах которых застыло ожидание предстоящего потрясения. «Ну вот и представители местной общественности, — безрадостно расценивает это Дробанюк. — А там и она сама подоспеет в полном составе. Радуйся, моя Кармен, — мысленно обращается он к Кармен. — Теперь есть кого и затмить. Хотя конкуренция и сильная…»

— Что будем делать? — спрашивает спасатель участкового. — Начнем?

— Валяй.

Крепыш забирается в лодку и облачается там в водолазный костюм. Представители общественности на круче живо начинают обсуждать это событие.

— Гляди-ко, водолаз настоящий…

— Нырять будет значит.

— А я думала, крюком шарить начнут…

Эти реплики заставляют участкового оглянуться.

— Что, народ? Делать дома нечего?

Дробанюк с надеждой ждет, что тот разгонит зевак, но участковый настроен, видимо, миролюбиво.

— Только тут без комментариев, ясно? — предупреждает он общественность строгим голосом. Но все ж рациональную мысль из их реплик он извлек, потому что тут же предлагает крепышу сначала попробовать пошарить багром.

— Бесполезно, — возражает тот. — Тут сумасшедшая глубина. Я знаю это место давно.

— Ну, тогда ныряй, — машет рукой участковый.

— Легко сказать, — вздыхает спасатель. — Видишь, вода какая? Будто краситель какой запустили. Что в такой бурде увидишь?

— Это кожевенный запущает! — с негодованием говорит старикан. — В третий раз уже!.. Хоть бы вы там на них действие полезное оказали!

— Так и послушаются они нас, — отвечает спасатель. Одевается он явно не торопясь. Лицо у него скучное, в движениях напрочь отсутствует какой-либо энтузиазм. Ему, наверное, не хочется лезть в ставшую совсем грязной воду, на вид плотную теперь и тягучую, как олифа.

— А вот сейчас Михал Парфенович должен доставить кого-нибудь из этих сапожников. Эй, народ, — задирая голову, обращается участковый к стоящим на круче бабкам. — Мотоцикл там мой еще не едет?

— Не видать! — отвечают ему.

— Задерживается Степанушкин что-то, — остается не очень доволен этим участковый.

Спасатель долго еще возится в лодке. Он, видимо, никак не может собраться с духом, чтобы погрузиться в подобие вечной тьмы, которая его ждет внизу. И Дробанюк, воспользовавшись этой вынужденной паузой, взбирается на кручу. Бабки уважительно расступаются перед его мощной, колобкообразной фигурой. Дробанюк под их пытливо заостренными взглядами берет Кармен под руку и, отводя в сторонку, вполголоса уговаривает ее потихоньку уйти отсюда.

— Солнышко, — убеждает он ее, — ты же видишь, какой тут балаган сейчас? Оно нам надо? Давай исчезнем, пока есть возможность. А то еще и по поводу загрязнения заставят в свидетели записаться. Да и времени у нас с тобой не так уж много осталось, а нам надо успеть так много, верно? — переходит он в конце почти на интимное мурлыканье.

— Еще немного побудем, — капризно хнычет она. — Хочу посмотреть, как вытаскивать будут.

— Но это же страшно как! — пытается атаковать с другого фланга тот. — Давай уйдем, солнышко, моя Кармен.

— Ты опять про толстую бабу? — надувает губки та.

— Что ты?! Я про московскую, жгучую, — успокаивает ее Дробанюк. — Из Большого театра. У нее и фигура почти такая, как у тебя. Только хуже, конечно.

А за спиной довольно громко и с наивной деревенской бесцеремонностью начинают спорить бабки, выясняя в жаркой перепалке, кто он ей — муж или отец.

— Так она ж такая молоденькая ишшо. Дочка значится.

— У городе они усе сейчас молодые да ранние.

— Он же как боров на втором году!

— Значит, начальник очень большой.

— За маленького б не пошла у таком возрасте.

— Сколько их, вертихвосток, ныне…

— Может, он сродственник ей какой? А мы тут языками, как помелом.

— Сразу видно, что сродственник. Ишь, как обнимает да на ушко нашептывает…

Подстегиваемый этим шушаканьем, Дробанюк старается увести Кармен подальше, но та упирается.

— Хорошо, солнышко, — вынужден уступить он ей. — Только недолго, договорились? И еще прошу тебя — набрось халатик. Ну, пусть я в плавках, мне, может, придется лезть в воду. Твой же вид, понимаешь… Вон у этих бабуль языки как чешутся…

— Что мне твои бабули?! — не соглашается Кармен. Губки ее на этот раз сжимаются в жесткую складку. — В гробу я их видала, в белых тапочках! Жара такая, а я должна в халат из-за них кутаться!..

Дробанюк тяжело вздыхает, сознавая, что его итальянское солнышко и дальше будет светить всеми своими прелестями и белокурому, с наглым взглядом молодцу в лодке, и участковому с глазками-щелками, и тем мужикам, которые подъедут, и даже живописному старикану в смешном берете, очень уважающему анонимки. И отблеск его лучей все так же будет будоражить воображение представительниц общественности и давать им самую съедобную в их возрасте пищу для размышлений вслух. И что никакая сила на свете не заставит это солнышко облачиться во что-нибудь, скорее все может произойти наоборот.

А в лодке крепыш продолжает возиться со своей амуницией, и Дробанюку, нервно поглядывающему вверх, на настоящее солнце, которое стремительно приближается к зениту, кажется, что этому никогда не будет конца.

— Побыстрее бы, что ли… — с осторожностью намекает Дробанюк, ни к кому конкретно не обращаясь, но намек сразу же попадает в цель, и белокурый молодец, нагло останавливает на нем взгляд своих победно голубых глаз, которые на этот раз наполнены высокомерным пренебрежением.

— А ты бы, дядя, сам нырнул, если тебе некогда.

«Сопляк! — наливается раздражением Дробанюк. — Попристроились придурками на теплые местечки! В шахту таких бы или на дорожные работы, чтоб дармовую силу согнать!» Он снова незаметно косится на кручу, пытаясь засечь Кармен за недостойным безмолвным флиртом с этим молодцем, то и дело запускающим вверх свои наглые взгляды. Та по-прежнему высится над обрывом в элегантной позе манекенщицы. Правда, очки закрывают ее глаза, что сужает возможности флирта, и это немного утешает Дробанюка.

Вскоре, упреждаемый тарахтеньем, подъезжает на мотоцикле председатель сельсовета. Вместе с ним с обрыва, бережно прижимая к животу коричневый портфель, словно боясь уронить его в воду, спускается худой, со впалыми щеками человек.

— Долго, Михаил Парфенович, — встречает его упреком участковый. — Мерин мой хоть цел?

— Да что с ним случится? — возражает председатель сельсовета. — Зато доставил вот… виновника торжества. Знакомьтесь — Оберемченко, главный механик кожевенного…

— A-а, попались! — говорит участковый, и его щелки еще больше сужаются в насмешливом прищуре.

— Мне не вполне понятно, что происходит? — вертит своей продолговатой головенкой тот с таким выражением, будто делает он это напрасно, поскольку ничего достойного его внимания не замечает.

— А ты не туда смотришь, товарищ Оберемченко, — поправляет его председатель сельсовета. — Ты на воду смотри, на воду…

— Да где тут вода? — подхватывает в тон ему участковый. — Воды тут нету. Тут одна серная кислота.

— Вы что имеете в виду? — с удивлением спрашивает Оберемченко. Глаза его широко открыты, они непорочны в своем искреннем недоумении.

— Брось изображать наивность, Василий Кириллович! — сердится председатель сельсовета. — Не видишь, что ли?

— Вижу, вижу. — Еще бережнее прижав портфель, Оберемченко наклоняется со скептическим выражением на угловатом от худобы лице. — Вода как вода. Сейчас везде такая.

— Не заливай! — машет рукой тот. — Везде да не везде!

— Ну, может, где в Сибири и не такая, не возражаю. Я там не был, — с достоинством отвечает Оберемченко. — А вот в прошлом году ездил в круиз вокруг Европы, везде она — как две капли этой.

— Не знаю, как там вокруг Европы, — недовольно возражает председатель сельсовета, — а еще сегодня с утра Сливянка была чистая.

— Пока кожевенный не слил в нее кое-что, — добавляет участковый.

— Как это — еще с утра была чистая? — с удивлением, таящим в себе угрозу разоблачения, отвечает тот и почему-то выставляет вперед портфель, будто там сокрыто что-то очень важное. — Ис-ключе-но! — с категоричностью чеканит по слогам он. — Это знаете, сколько надо сбросить стоков, чтобы за такой короткий срок загрязнить речку?

— Не знаю и знать не хочу, — устало вытирает носовым платочком вспотевшее лицо председатель сельсовета. — Факт, что ваш завод уже в третий раз загрязняет ее. А не веришь, точнее — не хочешь верить, спроси вот у Кузьмы, который тут с самой зорьки.

— Истинно с самой зорьки! — с энтузиазмом подтверждает тот. — Специально пораньче встал — ну, думаю, не уйдет на этот раз супостат, слуга реакции и самых темных сил империализма…

— Попроще, Кузьма излагай, — перебивает его председатель сельсовета.

— Ну, значится, сома, думаю, возьму непременно. Сижу — и тут навроде клюет, — не обращая внимания, с прежним размахом и энтузиазмом продолжает старикан. Блеклые глаза его опять зажигаются. — Я, значится, подсекаю и ташшу!

— Да ты про воду, про воду, — снова вмешивается тот. — Какая она была — чистая или грязная?

— Слеза была, Михал Парфенович, истинно слеза, — клянется, прикладывая руку к груди, старикан.

— Кому вы верите? Пенсионеру! — с уничтожающе презрительной интонацией восклицает Оберемченко.

— А пенсионеры разве не люди? — возражает участковый.

— Пенсионеры, конечно, люди, но какие? — с гневным пафосом продолжает тот. — Им только дай порвать! Обнаружат недостатков на копейку, а дело разведут на миллион!

— Так вот и товарищ может засвидетельствовать, — кивает в сторону Дробанюка участковый. — Стало быть, факты в наличии.

— Хорошо, допустим, вода была чистая. — Оберемченко расстегивает пряжки на своем портфеле и, вынув сложенный вчетверо плотный лист ватмана, расправляет его. — А вот схема наших очистных сооружений. Прошу взглянуть…

— Что я пойму на этом чертеже? — возражающе машет рукой председатель сельсовета. — Я историк по образованию, а не инженер.

— Ничего страшного, разберемся, — заверяет тот. — Я все объясню.

— Ну? — с недоверием уставляется на ватман председатель сельсовета.

— Смотрите, вот помечены старые сооружения, — водит по чертежу длинным костлявым пальцем Оберемченко. — Фильтры, проводящая часть, отстойники… Смотрите и вы, — приглашает он участкового. — Не помешает. Надо же объективно разобраться… Так вот, это старые сооружения, а вот это — новые, мы их только в прошлом году построили. Что это означает? — спрашивает Оберемченко. Голос его крепнет, впалые щеки слегка подсвечиваются. — Да то, что наше государство не жалеет сил и средств для сохранения окружающей среды! Что забота о поддержании экологического баланса для него — первостепенное дело!.. — Оберемченко переводит дух от этой тирады и с видом победителя, только что наголову разгромившего своего неприятеля, смотрит сначала на председателя сельсовета, потом на участкового. Старикана и Дробанюка, которые стоят рядом, он внимания не удостаивает.

— Складно говоришь, Василий Кириллович, и правильно в общем, — озадаченно качает головой председатель сельсовета. — Я вот чистый гуманитарий, а так не умею. А ты — технарь, а шпаришь, будто Цицерон. Мы с тобой, наверное, институты попутали. Тебе надо было в мой педагогический, а мне — в твой… Ну да ладно, никто не возражает, что сейчас у вас очистные сооружения хорошие. А кто ж тогда речку загрязняет, если, кроме вас, больше некому? Никаких ведь предприятий выше против течения практически нет.

— Позвольте, а комбикормовый завод? — с благородным полыханием в глазах вопрошает тот.

— Нашел завод… На комбикормовом безотходное производство. А если они высыпят в речку отрубя, мы еще и спасибо скажем, верно, Кузьма?

— Истинно, Михал Парфенович, — заверяет тот. — Какая-никакая, а все прикормка.

— Словом, не наводи тень на плетень, Василий Кириллович, — говорит председатель сельсовета. — Виноваты твои очистные сооружения, а не государство.

— Чего это они мои? — возражает Оберемченко, но тон у него уже явно помягче.

— Ты же за них отвечаешь? Потому и твои.

— Не только я, — не соглашается тот. — И начальник цеха, и главный инженер, и директор тоже в конце концов!

— Может, и так, — говорит председатель сельсовета. — Только меня почему-то послали к тебе.

— Кто послал? — взвивается Оберемченко, негодующе потрясая своим коричневым портфелем. — Это подступничечество! Провокация!

— Ну, да твоя ж служба допустила аварию?

— А это еще разобраться надо! — негодует тот. Резко очерченные скулы, хрящеватый усохший нос, конусообразный подбородок заостряются еще больше и вместе с полыхающими глазами делают Оберемченко похожим на страстотерпца-фанатика. — Я за здорово живешь руки вверх не вытяну!

— Разберутся, — спокойно обещает председатель сельсовета, и это вмиг превращает страстотерпца-фанатика в безвольную личность.

— Кто? — настороженно спрашивает Оберемченко поникшим голосом. — Нарконтроль?

— Бери, Василий Кириллович, помассовее, — усмехается председатель сельсовета. — Телевидение на этот раз разберется.

— Какое телевидение? При чем тут телевидение? — в недоумении моргает тот.

— Для «Сатирической камеры» заснять хотят. А потом покажут всему честному народу.

Оберемченко заметно бледнеет, затем, поставив портфель на песок, вытаскивает из кармана носовой платок и промакивает им обильно вспотевшую залысину.

— Хм-м, телевидение… — бормочет он. — Ерунда какая. — И удрученно качает головой — Вроде нельзя по-человечески решить вопрос?!

— С вами — нельзя, — добивает его председатель сельсовета. — Вы ж даже на территорию завода стараетесь не допускать… Вот и пришлось пригласить телевидение. Сейчас подъедут, чтоб на месте преступления и заснять все. При свидетелях.

Окончательно стушевавшись, Оберемченко в растерянности плашмя кладет на песок портфель и, усевшись на него, безутешно склоняет голову на скрещенные на коленях руки.

— Ничего, Василий Кириллович, за упущения пострадать полезно. В науку пойдет. Спасибо наперед скажи, если человек утонул не от загрязнения. А если вы его отравили?

Не поднимая головы, Оберемченко безутешно покачивает ею.

— Ну, что там? — обращается к спасателям председатель сельсовета. — Чего вы ждете?

— Так вода ж какая? — оправдывается крепыш. Он все еще возится со своим скафандром. — Что тут увидишь?

— А ты на ощупь попробуй, — советует участковый.

— Легко сказать…

— Надо, ребята, надо, — поторапливает их председатель сельсовета. — Может, помощь какая требуется?

— Вообще-то еще один человек нужен.

— Давайте помогу, — предлагает свои услуги участковый.

Пока спасатели подплывают за участковым, Дробанюк вскарабкивается по обрыву и снова отводит Кармен в сторонку.

— Не пора ли нам исчезнуть, солнышко? — с ласковой настойчивостью убеждает он ее. — Видишь ли…

— Куда? — перебивает его Кармен, и уже по интонации Дробанюк догадывается, как нелегко будет уговорить ее.

— Видишь ли, — продолжает он, — сюда, очевидно, телевидение нагрянет с минуты на минуту…

— Ой как интересно! — с восхищением восклицает та. — Может, и меня покажут! Представляешь! Все наши умрут от зависти!

— Представляю, конечно, — с трудом сдерживается, чтобы не накричать на нее, Дробанюк. — Но зачем же столько трупов? Хватит и одного, которого сейчас вытащат.

— Как?! Ты хочешь, чтобы мы ушли отсюда в самый интересный момент? — прибегает к своему испытанному оружию — надувает капризно губки — Кармен.

— Но мы же договаривались, что немножко побудем? и уйдем, — говорит он ей с едва заметным укором, боясь перегнуть палку во избежание худшего.

— Да, но тогда я не знала, что приедет телевидение. Давай еще немножко побудем, Дробанюк, а то я рассержусь на тебя! Ну, ты только представь, что меня покажут по телевизору! Это же завал!

— Конечно, представляю, — лавирует Дробанюк. — Это будет потрясающее зрелище, нет сомнений. Ты затмишь всех теледикторш. Они от зависти тоже могут запросто умереть. А разве это допустимо? Кто же будет программы вести, если их не станет?

Кармен недоверчиво смотрит на Дробанюка.

— Во дает! Ты или шутишь!?

— Мне не до шуток, солнышко. А если нас вместе покажут, что тогда? Ты подумала об этом?

— Ха! — пожимает плечами та. — Думать вредно! Тоже еще нашел причину! И вообще, зачем им тебя показывать?

Потрясенный этой железной логикой, Дробанюк замолкает. Ему ничего не остается, как подчиниться воле обстоятельств. «Черт с ней! — думает он обреченно. — Пусть демонстрирует свои телеса! Не убудет!»

А внизу, на речке, наконец, все готово к поискам трупа. На песчаном пятачке за ходом операции наблюдает председатель сельсовета. Под нещадно палящим солнцем его похожий на картофелину нос уже изрядно подгорел. Однако напряженность момента не дает председателю ни на миг отвлечься от происходящего, и нос расплачивается за это.

И вот с зафиксированной двумя якорями лодки облаченному в скафандр крепышу помогают спуститься по зацепленной за борт металлической лесенке. Водолаз погружается в воду не спеша, и становится видно, как надежно окрашивается скафандр в грязно-бурый цвет.

Водолаз сидит под водой так долго, что даже Оберемченко, устав горевать, с интересом уставляется на речку. Дробанюк нервничает, его беспокоит приезд телевизионщиков. Он опасается, что Кармен и тут найдет возможность чем-нибудь отличиться, свой шанс она наверняка не упустит. Добро бы все ограничилось тщеславными потугами — а если выплеснется за эти рамки? И вдруг ему приходит ужасающая мысль: а ведь телевизионщикам свидетели тоже будут нужны! Снимать-то они приедут сюжет для сатирической передачи о загрязнении Сливянки — как же тут без свидетелей?! Вот и участковый намекнул на это, когда они с председателем сельсовета уламывали Оберемченко… От этой мысли Дробанюка сначала бросает в пот, потом начинает морозить. Он понимает, что надо что-то срочно предпринять, но что? Кармен и трактором сейчас не сдвинешь, да и поздно бежать в кусты — фамилии-то она со своей идиотской непосредственностью преподнесла участковому на блюдечке! И теперь телевидение может их запросто переписать из протокола! Значит, надо любыми способами как-то убрать их из протокола или они прозвучат с телеэкрана на всю вселенную!..

Дробанюк понимает, что теперь все будет зависеть от участкового. Надо дождаться того и попытаться уговорить во что бы то ни стало! Если понадобится — и на колени бухнуться. Иначе — катастрофа, крушение, конец света! Иначе — пиши пропало!

Но участковый пока что в лодке. Дробанюк мечется на крошечном песчаном клочке, словно затравленный зверь в клетке, десяток шагов туда, десяток — сюда, да еще надо осторожно, чтобы не столкнуть в воду, обойти Оберемченко и председателя сельсовета. Рядом с председателем лежит планшетка участкового, и, наткнувшись на нее взглядом, Дробанюк не может оторваться от нее. Его мучительно тянет выкрасть протокол, уничтожить его, выбросить в речку или порвать, хотя рассудок подсказывает, что это глупо, потому что участковый вполне мог запомнить их фамилии.

В лодке — оживление, белокурый молодец и участковый свесились с борта, помогают выбраться водолазу. Но теперь из воды показывается не серо-голубой, космонавтского покроя скафандр, а нечто уродливо-отвратительное, смахивающее на какое-то диковинное чудовище. Грязно-бурое, оно все оплетено водорослями и кажется первобытно волосатым.

Когда крепыша извлекают из этой безобразной оболочки, он долго не может отдышаться.

— Ну что? — нетерпеливо спрашивает с берега председатель сельсовета.

Крепыш неутешительно пожимает плечами.

— Нету, что ли?

— Да черт его знает! — наконец обретает дар речи тот. — Что в этой мути увидишь? Притом, там одни коряги…

— Не смог значит? — не скрывает председатель сельсовета своего разочарования.

— Почему? — не соглашается крепыш. — Почти все обшарил. Под берегом не достал только.

— Во-во, под бережком надо искать было, — обрадованно подсказывает старикан. — Когда выуживали мы энту незнакомую ногу, то ведь сюда подтягивали.

— Лезь теперь сам, дед! — огрызается крепыш. — А с меня хватит! Баста!

— Постой, постой, хлопцы! — успокаивает его председатель сельсовета. — Не горячитесь… Сейчас все обсудим, проанализируем. А попытаться еще разок надо.

— Верно, — вмешивается и участковый. — Не имеем права оставлять это дело без последствий. Труп-то в наличии, свидетели имеются…

— Да что я в этой жиже найду?! — упорствует крепыш. — По технике безопасности, между прочим…

Ему не дает договорить Оберемченко. Поднявшись со своего портфеля, он с фанатической решимостью в глубоких глазах заявляет:

— Я полезу, товарищи!

Это производит ошеломляющее впечатление.

— Ты-ы? — никак не мог поверить в это председатель сельсовета.

— Да, именно я! — с непоколебимой убежденностью в голосе подтверждает тот.

— Хэ! — с недоверчивой усмешкой отзывается участковый. — Каким образом?

— Мое дело! — отрубывает тот. — Если уж по моей вине вода загрязнилась, то я сам и полезу! Дайте, пожалуйста, багор!

— Брось! — скептически машет рукой председатель сельсовета. — Спятил, что ли, Василий Кириллович?

— Нет, не спятил, а очень даже в своем уме, — с вызовом отвечает тот. — Багор, пожалуйста, — обращается он к сидящим в лодке и начинает раздеваться.

Хмыкнув, председатель сельсовета с демонстративным безразличием пожимает плечами.

— Ну, дайте ему багор, если просит…

Лодка подъезжает к берегу, участковый выпрыгивает на песок, и Дробанюк следит за каждым его движением, стараясь не упустить удобную минуту для разговора. А Оберемченко в трусах семейного покроя — голубых, с розовыми цветочками, почти закрывающих колени, вызывая жалость своей худобой, решительно входит с багром в воду. Трусы сразу же окрашиваются в какой-то странный цвет, а розовые цветочки превращаются в подобие чернильных клякс. Тут глубоко, уже в метре от берега почти по грудь, и орудовать багром тяжело. Но Оберемченко, напрягаясь изо всех сил, отчего ключицы у него выпирают так, будто вот-вот вылезут совсем, упрямо продолжает шарить им, ощупывая дно метр за метром.

— Да передохни хоть! — не выдерживает председатель сельсовета, глядя на эту изнуряюще неравную борьбу человека со стихией.

Но Оберемченко даже не откликается. Напротив, он заходит как можно глубже, теперь грязно-бурая жижа ему по горло. В таком положении багор почти неуправляем, Оберемченко, пытаясь справиться с ним, время от времени захлебывается.

— Василий Кириллович! Ну ты хоть не торопись! — уговаривает его председатель сельсовета.

Сейчас внимание всех приковано к мужественному поединку Оберемченко с багром, и Дробанюк, используя момент, осторожно, дрожащей рукой трогает участкового за локоть.

— Что? — рассеянно спрашивает тот. Он не меньше других увлечен происходящим.

— Товарищ старший лейтенант, — доверительно, вполголоса обращается к нему Дробанюк. — Тут такое дело… Ну, несколько щекотливое, прошу понять…

Повернувшись к Дробанюку, участковый уставляется на него своими щелками.

— Я слушаю, слушаю…

— Понимаете, обстановка сложилась непростая, — как бы по секрету говорит Дробанюк. — Труп в речке, потом это загрязнение… Момент серьезный весьма… Кто бы, так сказать, мог подумать… А нам с супругой не очень хотелось встревать во все это, понимаете… Мы пока официально не зарегистрированы, понимаете. Вот и решили несколько изменить свои фамилии…

— А-а, — неопределенно отзывается участковый.

— А тут еще телевидение, — продолжает Дробанюк. — Совсем все серьезно… Мы с супругой, конечно, рады будем оказать посильную помощь… Засвидетельствуем, если что… А фамилии мы вам назвали вымышленные. Не примите это за гражданскую незрелость, прошу… Понимаете, не хотелось встревать…

— Понимаю, чего уж… — снова достаточно неопределенно реагирует участковый.

— Но поскольку дело получило государственный, можно сказать, оборот, — с еще большей доверительностью говорит Дробанюк, — то мы готовы… Запишите или запомните: я свидетель Иванов, по имени тоже Иван, а по отчеству Куприянович… А супруга пока что Петрова, Нина Александровна…

— Сидорова только и не хватало, — ухмыляется тот. Потом, ободряюще хлопает по плечу Дробанюка — Сложный момент, понимаю…

Участковый не успевает договорить — отвлекает Оберемченко. Выплевывая изо рта грязно-бурую жижу, тот с плеском выбирается на берег. Похож он сейчас на Кощея Бессмертного: весь с головы — успел-таки окунуться целиком — до пят грязно-бурый, волосы слиплись в причудливые космы, отдающие матовостью олифы, кляксы на трусах совсем расплылись.

— Есть веревка? — спрашивает он спасателей и, когда бросают ему моток, обвязывают вокруг пояса. — Держите за конец, — предлагает он участковому и Дробанюку.

— С ума сошел! — изумленно восклицает председатель сельсовета. — Ты что затеял, Василий Кириллович?

— Не волнуйтесь, сейчас вытащу! — с гордой уверенностью бросает тот.

— Что — обнаружил? — с надеждой спрашивает участковый.

— Конечно, обнаружил, — подтверждает Оберемченко. — Я же не в скафандре искал.

— Вот в скафандре черта с два и нашел бы! — отзывается задетый за живое крепыш.

Оберемченко снова погружается по грудь, какое-то время орудует багром, а затем с громким сипом, набрав в легкие воздуха, ныряет. Его долго нет, и встревоженный председатель сельсовета хватается за веревку. К нему тут же подключаются участковый и Дробанюк. Вместе они рывком вытаскивают Оберемченко. Тот показывается из воды распластанной грязной птицей, вытянутая рука его что-то держит. Не выпускает Оберемченко свою добычу и тогда, когда его поднимают, он выволакивает за собой что-то такое же уродливо-костлявое и опутанное речной травой, как он сам. Представительницы общественности над обрывом громко ахают.

— Утопшего нашли!

— Выловил-таки!

На труп стараются не смотреть, а участковый разворачивает свою планшетку, повернувшись к нему спиной. Дробанюк тут же подскакивает к нему.

— Товарищ лейтенант, не забудьте — свидетели Иванов Иван Куприянович и Петрова Нина Александровна, — заискивающе глядит он в щелки участковому, но что выражают те, понять невозможно, они надежно зажаты веками. — Это наш гражданский долг — засвидетельствовать прискорбный случай…

— Не засоряй мне мозги, — сердится тот. — Обойдусь и без вас. Вон сколько свидетелей! — кивком показывает он на обрыв.

— Я понимаю, понимаю, но — телевидение, если товарищи захотят вдруг… воспользоваться протоколом… Вы впишите наши фамилии вместо тех, пожалуйста, я очень вам буду благодарен, — умоляюще просит Дробанюк. Руки у него бьет крупной дрожью. — Я в газету заметку напишу о том, как вы мужественно выполняли свой служебный долг…

— Как ты мне надоел! — вздыхает участковый. — Да не трясись, как эпилептик! Противно смотреть, противно слушать!.. На вот, съешь! — скомкав протокол, сует он его Дробанюку. — Мне не тебя жаль, а твою девушку, заруби…

Разговор между ними происходит вполголоса, и Дробанюк остается благодарен участковому за то, что тот пожалел его.

— Ну, что будем делать? — раздумчиво произносит председатель сельсовета. — В морг надо, наверное, отправлять? Как решим, Крячко?.. Кстати, ты протокол думаешь составлять?.. Черт, мне еще ни разу не приходилось с таким случаем дело иметь…

— Да заполню на всякий случай, — отвечает участковый. — Василий Кириллович! — окликает он Оберемченко. — Какого он пола, не видно?

— Сам не можешь определить? — недружелюбно отвечает тот. Он все еще сидит рядом с трупом, безучастно глядя куда-то вдаль, поверх речки.

— Ну ты же там ближе, — оправдывается участковый.

— Все мы к чему-то ближе, — отвечает Оберемченко. — Вон Михаил Парфенович, например, ближе к телевидению…

— Ладно уж!.. — примирительно говорит председатель сельсовета. — Я пошутил насчет телевидения. Хотя, конечно, надо было бы пригласить, чтоб засняли.

— Успокаиваешь? — недоверчиво спрашивает Оберемченко.

— Пошутил, правда, — заверяет тот. — Но если еще раз повторится такое, обязательно приглашу, и тогда пеняй на себя. Правда, еще неизвестно, как обернется с этим… А вдруг он действительно отравился вашей бурдой?

— Чепуха! — возражает заметно воспрянувший Оберемченко. — Ему уже лет двести. Зацементировался весь. Аж стучит, — щелкает он по рядом торчащей ноге согнутым пальцем.

Председателя сельсовета от этого передергивает. Участковый же удивленно качает головой, не в состоянии понять, как может человек вот так, запросто, обращаться с трупом. Старикан бормочет что-то, и неясно, как он относится ко всему происходящему. Дробанюк же никак не может прийти в себя от услышанного. «Неужели председатель сельсовета действительно пошутил насчет телевидения? — напряженно размышляет он. — Или он водит за нос Оберемченко, пытаясь выиграть время? Тогда что означают слова насчет „пеняйте на себя“? Значит, простили Оберемченко на этот раз?.. Значит — простили», — окончательно убеждается Дробанюк и с радостно постукивающим сердцем, будто только что оно освободилось от тяжеленного груза и ему стало легче, он косится на обрыв, где в толпе представительниц местной общественности красуется Кармен, затем окидывает взглядом обстановку — теперь самое время сказать «Адью!»

А участковый по-прежнему никак не отважится повернуться к трупу. Куда-то в сторону старается смотреть и председатель сельсовета. Строгий нейтралитет сохраняют и спасатели в лодке. В этой ситуации вся надежда на Оберемченко.

— Ну хоть одним глазом, Василий Кириллович? — уговаривает его участковый.

— Ну что тебе? — все еще сопротивляется, хотя и не так твердо, тот.

— Да записать надо, мужчина или женщина…

— Ox! — вздыхает Оберемченко и нехотя поворачивается, чтобы посмотреть на труп. — Думаешь, приятно? — упрекает он. — И притом тут ни черта не разберешь, все водорослями опутано… — Оберемченко разгребает их, не поднимаясь, поскольку труп лежит ногами к нему. — Пусто вроде…

— Значит, женщина, — высказывает предположение председатель сельсовета.

— Значит, да, — соглашается участковый и что-то записывает.

И тут подает голос старикан.

— А ежели не женщина? Гражданин-то энтот или гражданка сохранялись где? В омуте. А тута, по моим верным сведениям, и пребывает этот агент международной реакции значится. И раки водятся тоже. Ежели что — они любого гражданина обгрызть способны.

— Ты что хочешь сказать, Кузьма? — поворачивается к нему председатель сельсовета.

— Я хочу выразить предложение, чтобы, значится, осмотреть как следовает утонутого. А то как бы ошибки не вышло.

— Перво-наперво надо выяснить, бугорки есть? — со смешком советует с лодки крепыш.

Оберемченко со скептическим выражением на лице поднимается и, развернув ногой липкие, грязные космы речной травы, опутавшие труп, неопределенно пожимает плечами.

— Ровно и тут.

— Вот комедия! — сплевывает в сердцах участковый. — Слышь, Василий Кириллович, ну-ка глянь, нету ли на руке татуировки? Может, это вообще какая темная личность?

— Ох, елки-палки, — недовольно вздыхает тот. Он наклоняется и с брезгливым выражением начинает расчищать от ила и грязи руку. Затем вдруг удивленно присвистывает.

— Есть татуировка? — спрашивает участковый.

— Тьху! — раздается в ответ.

— Что там, Василий Кириллович? — настораживается председатель сельсовета. Однако же повернуться пока не решается.

— Да не труп это вовсе! — разочарованно бросает тот. — Манекен это!

— Какой манекен? — ошарашенно спрашивает участковый.

— Обыкновенный! С магазинной витрины.

Председатель сельсовета нерешительно приближается к Оберемченко. За ним подходит и участковый.

— А я-то думаю, чего он каменный такой? — пристукивает по бывшему трупу Оберемченко. — А оно вон что!.. Тьху!

Над обрывом ему вторит общий вздох куда большего разочарования.

— Это ж надо — куклу выташшили!..

— Хорошо, коли так…

— Надурил Кузьма, супостат…

— Да-а, — с разочарованием закрывает свою планшетку участковый, будто его обманули. Затем, поворачиваясь туда-сюда, ищет свидетеля Иванова. Того внизу нет, не видно и на обрыве. Исчезла и его красотка. — Эй, народ! — спрашивает он у представительниц местной общественности. — Парочка тут была с нами, где она?

Бабы растерянно вертят головами: прозевали, слишком увлеклись событиями у омута.

— Ладно, — говорит участковый, — скатертью им дорожка. — Затем обращается к председателю сельсовета. — А насчет загрязнения — простим на первый раз, что ли? Помучился человек, да и помощь нам оказал существенную…

— В третий раз запущают, — напоминает старикан.

— Я вижу в первый, — осаживает его участковый грозным тоном.

— Да простим, конечно, — соглашается председатель сельсовета, — коль такое дело. Но если за полчаса — час не сойдет, то… — и он присвистывает от удивления, посмотрев на реку. — Уже чистая?

— Чистая, выходит, — уставляется своими щелочками на воду и участковый.

— А что я говорил! — радостно подпрыгивает Оберемченко. — Что говорил! Я ж знал, что это что-то не то!..

А старикан, отойдя в сторонку, обиженно бормочет:

— Дудки простим! Потому как в третий раз, а не впервой, уж я в точности знаю. Этак всю рыбу вытравят, ежели прощать начнем… — И грозится — А мы по незаконному компромиссу как шарахнем! От группы товарищей!.. Нам и свидетелев не надо…

ТРИБУНАЛ

робанюк сидит в пустой приемной управляющего трестом — рабочий день официально закончился час назад — и промакивает носовым платком обильный пот на затылке, хотя в помещении довольно прохладно. Дробанюку жарко от того, что там, за двойной дерматиновой дверью, в кабинете управляющего, решается его судьба. Причем, отрицательно, он это знает. Его нестойкая мысль ищет хоть какую-нибудь зацепку в оправдание, но везде скользит, будто с горки по льду. «Снимут, — сжимается от рокового предчувствия Дробанюк. — Как пить дать снимут. Настоящий трибунал…»

За двойной дерматиновой дверью действительно сидят трое. За большим, уставленным несколькими телефонами столом — Младенцев, управляющий, крупнотелый мужчина с волнистой седой гривой. По одну сторону от него, за приставным столиком, — его первый зам Куколяка, плюгавенький, с большой проплешиной. По другую пристроился кадровик Буценко, высокого роста, худощавый.

Управляющий хмурит свой лоб, затем выразительно вздыхает:

— М-да, доработался Дробанюк. До ручки…

— Дальше некуда, точно, — с готовностью соглашается Куколяка.

— Гм-м, — осторожно реагирует кадровик, стараясь смотреть в сторону.

— Это ж надо так развалить дело! — удручающе качает головой Младенцев. — Еще недавно управление было — что игрушка, а сейчас — форменный инвалид, со всех сторон костылями подпирать надо.

— Катастрофа, — в подтверждение кивает зам.

— Мг-ге, — снова расчетливо роняет кадровик.

Управляющий совсем мрачнеет, на какое-то время задумывается и вдруг гулко припечатывает на стол ладонь.

— Хватит покрывать бездельников! В три шеи его!..

Он устремляет разгневанный взгляд в сторону кадровика и решительно взмахивает рукой с вытянутым указательным пальцем, будто ставя точку в личном деле Дробанюка, которое лежит в папке на столе.

— На рядовую работу!.. Простым инженером!..

Горящие глаза, внезапно ужесточившиеся черты лица, характерное движение львиной копной благородной седины делают облик Младенцева волевым и грозным.

Буценко нерешительно берет в руки папку с личным делом и робко смотрит на управляющего.

— Я разве не ясно выразился? — набрасывается тот на него, и кадровик опасливо втягивает плечи, отчего его длинное туловище заостряется к голове, становясь похожим, на копье.

— К-куда конкретно? — наконец с усилием выговаривает он.

— Где у нас вакансии? — В голосе Младенцева сквозит нетерпение.

— Ну… в производственный надо человека, — мямлит Буценко. — И в планово-экономический…

— В производственный его!.. — с мстительными нотками произносит управляющий. — Именно в производственный! Пусть голубчик понюхает пороху, пусть попробует черного хлебушка, если руководить не в состоянии! Пусть повыветрится малость номенклатурная дурь из башки!

— Гм-м, — прокашливается зам, стараясь обратить на себя внимание. — Так ведь это…

— Что — это? — резко поворачивается к нему Младенцев.

— Ну, понимаете… — разводит руками Куколяка, пытаясь этим жестом как бы подготовить свое объяснение.

— Вы против? — с напором спрашивает управляющий. — Вы хотите, чтобы Дробанюк и дальше продолжал разваливать управление? Или, может, на повышение его, а? — язвительно устремляет он на зама свой горящий праведным гневом взгляд. — Пусть и трест в целом подрасшатает?..

Словно отбиваясь от такой перспективы, Куколяка возражающе взмахивает руками.

— А-а, — поучающе произносит Младенцев. — То-то же.

— Да я совсем про другое! — оправдывается зам. — Я, Геннадий Михайлович, насчет производственного… — Он долго мнется, затем осторожно намекает — Нежелательно в производственный…

— Это почему же? — выжидательно откидывается в кресле управляющий.

— Производственный — дело серьезное, — с обидой произносит Куколяка — дескать, разве непонятно?

— Вот пусть и попашет, — стоит на своем Младенцев. — Пусть на собственной шкуре почувствует, как оно легко и радостно, когда дают дурацкие распоряжения. То он их давал, а теперь ему будут. Так что пусть…

— Извините, — вдруг подскакивает зам, — но в производственном надо вкалывать! И вот этим ворочать надо! — стучит он себя пальцем по проплешине.

— Не справится — уволим, — уверенно заключает управляющий.

— Да пока уволим, он таких дров наломает — десять лет будем их раскидывать! — снова по-птичьи вспархивает Куколяка. — Дробанюк же как это… — И он стучит согнутым пальцем по столу, извлекая звук поглуше. — Куда угодно, только не в производственный, умоляю вас, Геннадий Михайлович…

— Ладно, пусть идет в планово-экономический, — соглашается тот. — Там тоже не мед.

И тут прорезывается голосок у кадровика — робкий и неуверенный, продирающийся сквозь частое покашливание.

— Кхе… Дробанюк, кажется, начинал в планово-экономическом, — перелистывает он личное дело. Затем осторожным кивком подтверждает — Точно. Всего с первого августа по первое сентября…

— Управляющий недоверчиво хмыкает:

— Месяц, что ли?

Буценко в ответ безутешно разводит руками: дескать, факт.

Зам, вскидывая свою маленькую плешивую голову, с напором, явно не соответствующим его тщедушности, бросает:

— Чего темнить, Буценко? Ты же прекрасно знаешь, почему всего месяц!.. А потому, Геннадий Михайлович, — поворачивается он к управляющему, — что уже тогда Дробанюк зарекомендовал себя как выдающийся дуб!

Управляющий осуждающе качает головой. Весь вид его говорит о том, что он потрясен и разочарован тем, что ему достались такие кадры. Младенцев возглавляет трест уже лет пять, но тем не менее считает, что недавно, и не упускает случая подчеркнуть, что все провалы и недостатки — из-за кадровых упущений его предшественников.

— Ладно, — нехотя соглашается он с тем, что на прежнее место Дробанюка ставить нельзя. — Давайте подберем ему что-нибудь другое. Но чтоб он там повкалывал! — строго подчеркивает управляющий. — Таких, как Дробанюк, учить надо! — И с пафосом добавляет — И переучивать тем самым!

— Геннадий Михайлович, — снова не выдерживает Куколяка, — давайте начистоту… Дробанюк для простой исполнительской работы не создан, если уж откровенно. Не создан! Ну, не умеет ни черта он делать, понимаете? А все мало-мальски теплые местечки прочно заняты — придурков и без Дробанюка хватает. А те, которые свободны, для него не подходят: там действительно вкалывать надо. И вкалывать не абы как, а с толком, профессионально, иначе не одно управление, а трест целиком по миру пойдет…

Управляющий картинно берется за голову и долго качает ею. Потом поворачивается к кадровику и пригвождает того строгим, испепеляющим взглядом.

— Как же так получается, что всякие балбесы проникают на руководящие посты, а? Как же мы с вами позволяем, чтобы остолопы занимали ключевые позиции и диктовали людям, что им делать, ни грамма не петря в этом сами?!

Младенцев делает измученно-протяжный вдох и такой же страдальческий выдох, показывая, как ему тяжело. Потом снова обращается к кадровику, и теперь его голос звучит настолько обличающе, будто в этом виноват лично тот.

— И почему же вы, как начальник отдела кадров, не ставите заслон этим тупарям? Почему не подаете свой голос протеста? Почему, наконец, не отражаете объективно их подлинные недостатки и достоинства?!

Буценко сначала бледнеет, затем его лицо покрывается пятнами. Он встает — длинная фигура едва не достигает потолка — и тонко, срываясь на фальцет, вскрикивает:

— Я, Геннадий Михайлович, — человек маленький!

Потом садится и, приподняв обеими руками папку с личным делом Дробанюка, шлепает ее на стол — не то чтобы решительно, но со значением.

— Что мне подсовывают — то я и фиксирую! Мне нарисуют, что Дробанюк — гений, я и подошью это в дело. А нарисуют, что пьет по утрам пепси-колу — подколю в бумаги и это. Мое дело — маленькое…

— Все мы маленькие люди, если касается ответственности. Все умеем в нужный момент остаться в стороне, — недовольно замечает управляющий. Вздохнув, он достает сигарету и закуривает. В кабинете повисает тяжелая взрывоопасная тишина.

— Кстати, а почитай-ка нам про жизненный путь Дробанюка, — вдруг говорит он, наткнувшись взглядом на папку с личным делом. — Интересно, за какие заслуги он попал в кресло начальника управления… Читай, читай, — приказывает он кадровику, с испуганной выжидательностью уставившемуся на него: всерьез ли? — С характеристикой познакомь, с анкетой…

Буценко прокашливается и тихо, сквозь неожиданную хрипотцу, начинает:

— Дробанюк, Константин Павлович, тысяча девятьсот сорок третьего года рождения… образование высшее, закончил заочно…

— Так и знал, что заочно, — замечает управляющий и кивает кадровику: продолжай, мол.

Тот, перелистывая личное дело, монотонно вычитывает оттуда данные об основных вехах жизненного пути Дробанюка. Внимательно слушая, Младенцев легким движением головы реагирует на те или иные подробности, словно находя в них подтверждение своим мыслям.

— К судебной ответственности не привлекался… За границей родственников не имеет… — продолжает кадровик. — В быту не…

— Все ясно — он ангел, — прерывает его управляющий. — Это ж надо какая розовая биография у человека! Дух захватывает… Не привлекался, не состоял, не был — сплошные «не»! Так почему бы и не поставить?! — Он с нажимом произносит последнее «не». — Во главе чего-нибудь, разумеется. Например, управления…

— Вот именно, — поддерживает Куколяка.

— А где, уважаемый, там «да»? — пальцем подзывает на папку управляющий.

Кадровик озадаченно моргает ресницами.

— В к-каком смысле, Геннадий Михайлович?

— В прямом, Буценко, в прямом. Тебе непонятно? Ну, что хорошего успел сделать за свои сорок лет Дробанюк Константин Павлович? Там это зафиксировано? Хотя бы велосипед какой-нибудь паршивый своей собственной конструкции он предложил?

Буценко с недоумением листает личное дело, и по выражению его лица можно понять, что он так и не понял, что от него требуется.

— Н-нету, Геннадий; Михайлович, ни про велосипед, ни про… — беспомощно разводит он руками.

— То-то и оно! — пугающе говорит управляющий, переводя свой обличающий взгляд на зама.

— Так ведь как принято?! — поспешно отбивается тот. — Прежде всего если у человека с анкетой в порядке…

— Вот, вот! — иронически подхватывает Младенцев. — Была бы анкета, а креслице найдется! — Затем заметно суровеет — До абсурда докатились! Лишь бы «не» и «ни» было в избытке! А надо, дорогой Дмитрий Калистратович, на первое место ставить деловые способности человека, а уж потом интересоваться, не охмурил ли ненароком какую-нибудь заезжую красавицу из Буэнос-Айреса…

— Да я что — против? — вспыхивает Куколяка, и его обширная проплешина окрашивается в розовый цвет. — Я говорю о том, что так сложилось на практике, что…

Управляющий опять не дает ему договорить.

— Сложилось? — гневно спрашивает он. — А позволь-ка поинтересоваться: кто в этом виноват?

— Ну откуда я знаю?! — сердится Куколяка, ерзая под обличающим взглядом Младенцева, направленным на него в упор.

— А кто же знает? — не дает ему спуску тот.

— Прошу, конечно, прощения, Геннадий Михайлович, но вы сами утверждали Дробанюка начальником управления! — подпрыгивает зам, как задиристый петушок.

— Отчасти верно, — спокойно реагирует на это управляющий. — Я ведь тогда был сравнительно новый человек в тресте… А кто мне документики подсовывал на этого Дробанюка? — обводит он поочередно требовательным взглядом зама и кадровика. — Не вы ли в том числе, голубчики? — И выпрямляется в кресле с оскорбленно независимым видом. — Так-то… — Помолчав, он произносит более примирительно — А теперь вот неизвестно, что делать с этим Дробанюком…

Младенцев задумчиво барабанит пальцами по столу. Насупившийся Куколяка сопит — видимо, обиделся. Кадровик озабоченно роется в папке.

— Так что будем делать с Дробанюком, спрашиваю? — вдруг резко, с металлом в голосе говорит управляющий, откидывая свою волнистую гриву. — Гнать в три шеи, несмотря на розовую биографию?

— Зачем же так? — кривится зам.

— А по вашим данным, кроме анкетных, его на ракетный выстрел к руководящей работе подпускать нельзя! — с убежденностью произносит Младенцев. — Рядовую работу ему тоже, оказывается, нельзя доверить. Значит, остается одно — выгнать его ко всем чертям… Что — негуманно, Дмитрий Калистратович? — атакует он зама, приняв его насупленность за активное несогласие.

— Нас могут не понять, Геннадий Михайлович, — глядя куда-то вниз, мимо стола, тихо роняет Куколяка. — Скажут: куда смотрели, когда назначали?..

— Да, елки-моталки, ситуация. Самое смешное, что так оно и будет… — вздыхает управляющий. — Послушай, Буценко, — обращается он к кадровику, — а нет у нас чего-нибудь свободного малость повыше? Должностишки какой-нибудь безобидной нету?

Тот морщит лоб, прикидывая, есть ли подходящая вакансия.

— В отдел снабжения разве? — вслух размышляет он. — Завсектором туда требуется.

— В отдел снабжения ни за что! — взвивается Куколяка. — Пока я курирую его, Дробанюка там ноги не будет! Не хватало еще снабжение дезорганизовать.

— Ну, тогда разве заместителем главного механика, — неуверенно предлагает кадровик.

На этот раз против управляющий.

— На этом месте мозги требуются, — объясняет он. — Не-е, это не для Дробанюка…

Они еще перебирают несколько возможных вариантов, но ни один не подходит, везде надо уметь работать.

— Эх, положеньице! — вздыхает Младенцев, подперев обеими руками щеки. — Куда ж девать этого Дробанюка? В ракету да на Луну его, директором кратеров, пусть их подсчитает, авось пригодится?.. — Потом поворачивается к заму — Слушай, Дмитрий Калистратович, а в рамках штатного расписания нельзя изобрести чего-нибудь?.. Чтоб не бей лежачего, как говорится?

— Не-е, — кивком головы решительно отвергает эту мысль тот. — По штату все под завязку, Геннадий Михайлович.

— Что же — оставлять его начальником управления? — с раздражением спрашивает управляющий. — Пусть и дальше продолжает свою разрушительную работу?

И тут снова подает свой робкий голосок кадровик.

— По штату, Геннадий Михайлович, у вас должен быть еще один заместитель…

— Какой еще заместитель? — удивляется управляющий. — Ах, да, по общим вопросам!

— Верно, должен быть, — со значением подтверждает Куколяка. — Хотя и обходились без него почти год.

— На что ты намекаешь? — хмурит брови управляющий.

— Да ни на что я не намекаю, — пожимает плечами тот, давая понять, что он сказал это без всякой задней мысли.

— Ты не крути, знаю я тебя, — разоблачительно смотрит на него Младенцев. — Ты пытаешься намекнуть на то, что Дробанюка можно было бы… — Он не договаривает, но хитрым прищуром глаз показывает, что все отлично понял.

— Я ничего не пытаюсь, — легко заводится Куколяка. — Но если уж начистоту, то на этом месте Дробанюк принес бы минимум вреда для производства!

— Э-э, куда хватил! — говорит управляющий, и по его примирительному тону ясно, что этого он уже не исключает. — Гм-м… Ну, допустим, поставим Дробанюка замом. А основания? Все-таки это повышение, и коллектив спросит: за какие заслуги? Что мы на это ответим? Чем обоснуем свою позицию?

— Так ведь анкета у человека какая! — горячась, вскакивает Куколяка. — Вы же сами говорили, что ангельская!

Младенцев кисло морщится.

— Опять эта анкета!..

— Ну, а если дело требует? — наступает тот.

— Анкета тоже должна что-то значить, — опять прорезывается голосок у кадровика.

— Вот так и идем на компромисс с собственной совестью! — театрально воздевает руки управляющий.

— Ничего, один раз в виде исключения можно, — продолжает гнуть свое Куколяка. — К тому же давайте внимательно проанализируем, как именно Дробанюк завалил работу управления. Это же по-своему незаурядно. Даже талантливо, я бы сказал…

Младенцев удивленно отшатывается и в этой напряженной позе внимательно следит за логикой зама.

— Завалить работу тоже можно по-разному! — подскочив, по-птичьи машет тот руками. — Одно дело, что у Дробанюка ничего не получалось в силу большой тупости и неспособности. Но ведь человек старался, хотя и невпопад, человек кипел, пусть даже как пустой чайник! Не всем дано быть выдающимися организаторами, Геннадий Михайлович, вы это лучше других знаете. Главное, что Дробанюк разваливал управление энергично и настойчиво!

— Насколько я тебя понял, Дробанюку надо немедленно похвальную грамоту выдать за эту настойчивость и энергию? — с нескрываемой иронией спрашивает управляющий.

— Не об этом же речь, Геннадий Михайлович, — взмахом руки решительно отвергает эту иронию Куколяка. — Речь о том, что мы можем с чистой совестью обосновать назначение Дробанюка тем, что он товарищ энергичный и старательный. Кто против этого возразит? А с учетом прекрасных анкетных данных и вообще…

— М-да, — раздумчиво произносит управляющий. — Смысл в этом есть… Действительно, человек копошился, предпринимал что-то там, барахтался…

— Пройдет за милую душу! — страстно убеждает Куколяка. — Вот увидите.

— Ладно, — соглашаясь, машет рукой Младенцев. — Зови Дробанюка, Буценко.

Кадровик резво бросается к двойной дерматиновой двери, но управляющий тут же нерешительным взмахом руки останавливает его.

— Погоди, лучше не надо…

— Ну, почему же?.. — всплескивает руками Куколяка.

— Да потому, — морщится тот. — Общие вопросы из конкретных состоят. Так что номер не пройдет. Тем более, что ими действительно заниматься надо.

— Генна-адий Михайлович! — укоризненно произносит зам. — Ну, разве ж мы не занимаемся?! Надо найти такое решение, чтобы все были довольны…

— И что ты предлагаешь? — недоверчиво спрашивает управляющий.

— Выход простой, — убежденно доказывает тот. — Занимались же мы в тресте этими вопросами раньше — и все было в ажуре, кажется.

— Это только кажется, — возражает Младенцев. — Не-е, — отрицательно покачивает он головой, — надо, чтобы ими занимался один человек Вопросы общие, а ответственность должна быть конкретной.

— Один никогда не потянет, — с жаром убеждает его Куколяка. — Ну, хорошо, — говорит он, — часть вопросов возьму я на себя, часть — Загорулькин.

— Ладно, зови.

Кадровик снова бросается к двери и вводит обильно вспотевшего и по-рачьи красного Дробанюка. Садись, — жестом показывает управляющий. Дробанюк сиротски пристраивается на кончик самого дальнего от управляющего стула.

— Ну, что скажешь нам, Константин Павлович? — пристально смотрит на него Младенцев.

Дробанюк, натужно сопя, промакивает шею носовым платком.

— Чего воды в рот набрал? — набрасывается на него Куколяка.

Тот шморгает носом и, собравшись с духом, обреченно говорит:

— Друг на Колыму приглашает, там кадров не хватает… Замом управляющего предложить могут…

— Ну а ты? — спрашивает Младенцев.

— А что я? — безотрадно опускает голову Дробанюк. — Сами ж знаете…

— Да, Константин Павлович, сложная перед тобой проблема, — говорит управляющий. — Колыма, конечно, место хорошее, но ты ж туда не поедешь, я знаю. Тебя ж с родным трестом не разлить водой, верно?.. Да мы тебя и не отпустим никуда, дорогой. В общем, так, товарищ Дробанюк, — переходит на торжественный тон Младенцев. — Решено рекомендовать тебя одним из моих заместителей. Должность, сам понимаешь, солидная и ответственная…

— А-а, — по-прежнему не поднимая головы, безотрадно машет рукой тот. — Так я и знал!

— Ты хоть вслушайся в то, что тебе говорят! — зло бросает ему Куколяка.

Дробанюк поднимает голову и немигающим взором уставляется на управляющего.

— Геннадий Михайлович тебя своим заместителем рекомендует, понял? — растолковывает ему зам, в сердцах сплевывая.

— Да, Константин Павлович, все вместе мы решили, что ты по своим данным вполне подходишь на эту должность, — важно подчеркивает Младенцев. — Все вместе, — повторяет он. — Считаю… считаем, что здесь ты сможешь лучше проявить свои качества руководителя.

— Я-a? Заместителем? — Пораженный до глубины души Дробанюк поднимается и остолбенело стоит. — Э-э… — пытается он что-то сказать.

— Товарищ ты деятельный и энергичный, — продолжает управляющий, явно довольный тем, что произвел такой сильный эффект на Дробанюка. — А это — главное. Как сам считаешь — справишься?

Дробанюк делает нелепое движение своими куцыми, обрубистыми руками.

— Э-э… — все так же пытается он что-то сказать. Потом, наконец, обретает дар речи: — Все силы!.. — преданно таращит он глаза на управляющего. — Не пожалею!..

— Вот это другое дело, — удовлетворенно говорит тот. — Но учти, Константин Павлович, ты будешь заместителем по общим вопросам. Дело это сверхсерьезное, понял? Тут есть где развернуться…

ХАМИЛЬЯРНОСТЬ

отя! — говорит Зинаида Куприяновна. — Кто такой Ухлюпин?

Дробанюк с женой сидят в кухне, завтракают, и от этого вопроса у него валится из рук вилка.

— Ты что?! — отшатывается он.

— Я-то ничего, — спокойно отвечает жена. — Вот что с этим Ухлюпиным, мне неясно.

— Ничего не понимаю, — сердится Дробанюк. — То кто такой Ухлюпин, то что с ним? В чем дело?

— Скажу, все скажу, — говорит Зинаида Куприяновна. — Но сначала ты все же мне объясни — кто такой Ухлюпин? Он над тобой начальник или ты над ним?

— Это в каком смысле? — никак не может уразуметь тот, к чему клонит жена.

— Ты не юли, — по-своему воспринимает это Зинаида Куприяновна. — Как понимать, что этот Ухлюпин вчера звонит и спрашивает: «Зина, где твой муж Котя?» Что за панибратство такое? Ну, был бы он тебе близкий друг— можно было бы понять еще… Хотя даже и близкий друг не должен позволять себе такого хамства, если имеет дело с крупным руководителем. Ты ведь теперь заместитель управляющего целым трестом! Или я ошибаюсь?

— Ну, заместитель, конечно, — соглашается он.

— А Ухлюпин кто? — не унимается Зинаида Куприяновна.

— Ну, пониже меня… — осторожничает тот. Кто знает, как все повернется? Иногда с женой лучше не связываться. Женщина она временами крутая, возражений не любит.

— Вот-вот! — с чувством неоспоримой правоты подчеркивает Зинаида Куприяновна. — Именно пониже. А ведет себя так, будто наоборот.

— Вообще-то ты правильно говоришь, — соглашается Дробанюк. — Но ты же знаешь Ухлюпина. Что с него возьмешь?

Зинаида Куприяновна уставляется на мужа с благородным возмущением во взгляде.

— Эх ты! «Что с него возьмешь?» — передразнивает она. И с пылом добавляет: — С него и не надо ничего брать! Ему надо дать!

Дробанюк удивленно моргает: что значит дать?

— Дать ему по рукам! — объясняет Зинаида Куприяновна. — Чтоб знал свое место!

— Ты так считаешь? — неуверенно произносит Дробанюк. Жена, конечно, права, нельзя позволять садиться на шею кому бы то ни было, в том числе и Ухлюпину. Но, с другой стороны, действительно не хочется связываться с ним. Характерец-то у того дикий, необузданный. Его только зацепи — не раз потом пожалеешь.

— Не только считаю, — напирает жена. — А если ты окажешься тряпкой и не одернешь его, я сама это сделаю!

— Да что он, собственно, такое сказал? — пытается смягчить ситуацию тот. — Он же вообще так… ко мне… и ко всем тоже.

Зинаида Куприяновна удручающе качает головой.

— Вот-вот! К тебе! Именно к тебе, а не ко всем! Он тебя не то чтобы за ровню считает — даже пониже. Все правильно, он такой человек, ему простительно, так что можно и на голову садиться. Между прочим, — со значением подчеркивает она, — так точно вчера Напреева попыталась мне нахамить. Идем мы втроем — она, я и Тина Эдуардовна…

— Какая Тина Эдуардовна?

— Господи, ну Валентина Эдуардовна. Фомушникова, кто же еще? Так вот, она принципиально стала звать меня Идой.

— Как? — изумляется Дробанюк.

— Деревня! — реагирует на это жена. — Ида, да будет тебе известно — всего-навсего сокращенное от Зинаиды. Зина — Ида! Ясно? Мог бы сам догадаться!

— А зачем? — с наивностью спрашивает тот, и это окончательно выводит из себя жену.

— Мужик ты был — мужиком и останешься, хоть и в заместители управляющего выбился! — с сердцем бросает она. — Ну что это за имя — Зинаида? Пережиток, а не имя! От него отсталостью отдает, периферией! А вот Ида — совсем другое дело. Незатасканно, оригинально, а в чем-то даже изысканно. И совершенно правильно рассуждает Тина Эдуардовна, когда говорит, что пора мне покончить с Зинаидой раз и навсегда, поскольку люди теперь по-новому смотрят на меня. Ты, говорит, Ида, теперь жена видного руководителя в городе и имеешь полное право на должное уважение. Лично для меня, говорит, ты теперь только Ида Яновна… И нечего, говорит, некоторым хамильярностью…

— Яновна? — перебивает Дробанюк с недоумением.

— Ох! — вздыхает жена. — До чего же ты темный человек, если и этого тоже не понял! Да, Яновна! Именно Яновна! Причем, опять же сокращенное от Куприяновны. Купри — Яновна!

Дробанюк качает головой. Вот так поворот, елки-палки!

— И Тина Эдуардовна права, я ее понимаю, — продолжает жена. — Ведь Куприян — это еще хуже, чем Зинаида. Куприян, Куприяновна — это вообще прошлая эпоха, лапти. Я, например, и не слыхала такого отчества у приличных людей… А вот Ида Яновна — это звучит вполне современно.

— Так что — и я теперь должен называть тебя Идой Яновной? — спрашивает Дробанюк.

— Только попробуй иначе! — категорическим тоном заявляет жена.

— Ида Яновна, Ида Яновна, — произносит тот, как бы пробуя на звучание.

— Нравится тебе или не нравится, а иначе я себя называть не позволю! — подводит черту под этой темой Зинаида Куприяновна. — И Напреевой не позволю! Пусть тоже знает свое место! Кто у нее муж — шофер! И я вынуждена была напомнить ей о том, что она — жена шофера! А ты, — с презрением смотрит она на мужа, — между прочим, будешь тряпкой, если не дашь по рукам этому нахалу Ухлюпину!

— Ну что ты так?.. — недовольно кривится Дробанюк. — Может, человек по привычке?.. А может, и вообще не в курсе, что я в замы перешел. Он ведь был в командировке, когда это случилось.

— Как это не в курсе? — возражает жена. — Целую неделю ты в тресте сидишь, а он не в курсе? Расскажи эту сказку кому-нибудь другому!

— Все может быть, — философски замечает Дробанюк.

— А когда он вернулся из командировки?

— Ну, я точно не знаю. Кажется, вчера только…

— Не фантазируй, если не умеешь! — разоблачительно смотрит на него жена. — Звонил-то он еще три дня назад!

Уткнувшись в тарелку, Дробанюк сердито сопит. Снова не прошел номер! Хотел побыстрее отвязаться, но черта с два проведешь жену! Она каким-то шестым чувством чует все эти штуки. Действительно, Ухлюпин возвратился из командировки еще на той неделе.

— Друга нашел, называется! — добивает Дробанюка Зинаида Куприяновна. — Этот твой Ухлюпин даже не удосужился тебя поздравить!

Дробанюк со злостью швыряет вилку: надоело! И быстро надевает пиджак. Разговор затянулся, а у дома уже давно ждет Муляев из планово-экономического отдела, с которым они должны сегодня ехать в седьмое управление, к Поликарпову. Вот это еще будет встреча — не нарадуешься! Этот язвенник-трезвенник тоже не удосужился не то чтобы поздравить, а машину прислать за ним. Он даже разговаривал свысока, будто не его объект едут проверять, а чей-то. «Да, жена права, — делает вывод Дробанюк, — Оставлять все это без последствий нельзя. Если авторитет не признают добровольно, значит, его насаждают принудительно». И он, Дробанюк, еще покажет кое-кому, где раки зимуют, если уж на то пошло…

— Зин! — уже с порога окликает жену Дробанюк. — Если Ухлюпин…

— Никакая я тебе не Зин! — резко перебивает его та.

— Э-э… — мнется Дробанюк. — Да, я не прав… Ида, если позвонит Ухлюпин, скажи, что я жду его звонка на работе. Поняла — жду, ты так и сформулируй, пусть проникнется. А уж я побеседую с ним на другом языке, чтоб ему стало <все понятно…

Когда Дробанюк выходит из подъезда, «Запорожец» с Муляевым за рулем уже действительно ждет его. Блекло-белого цвета и стародавнего выпуска, «Запорожец» этот оставляет убогое впечатление, и Дробанюк влезает — в кабину с некоторой брезгливостью. Хотя сиденье здесь покрыто новым светло-зеленым чехлом, ему все равно кажется, что он неминуемо испачкается. Стыдно бы заместителю управляющего целым трестом ездить в такой допотопной колымаге, но, увы, — действительность такова, что не предложи Муляев воспользоваться его «Запорожцем», пришлось бы добираться трамваем. Парадокс: был на должности пониже — и передвигался в служебном «Москвиче», а приподнялся в верха — меряй километры на своих двоих.

— Покатили? — обращается к Муляеву Дробанюк, захлопнув за собой дверцу. — Твой «Мерседес» не подведет?

— Что вы, Константин Павлович! — возражает Муляев. — Да он любую «Волгу» за пояс заткнет! Это ж, если разобраться, не машина, а золото. Больше десяти лет бегает — и хоть бы что. До Луны и обратно без капиталки уже пробежала…

Муляеву на вид нет еще тридцати. Возраста ему не добавляет и бородка, устроившаяся на подбородке этаким интеллигентским клинышком.

— Вот переберу в отпуске движок, — мечтательно произносит Муляев, — и снова до Луны и обратно…

— Ну, давай, давай, — благожелательно подбадривает его Дробанюк. — Дело это хорошее. У меня тоже есть мысля насчет «Жигулей»… Вот если не решат в ближайшее время со служебной машиной — а я вопрос поставил круто, — важно говорит он, — то придется купить самому. Иначе как работать без транспорта в нашей системе?

Конечно, Дробанюк о служебной машине и не заикался, ведь и у двух других замов тоже их нет, но для авторитета вовремя сказать что-либо умное, считает он, никогда не помешает.

— Конечно, конечно, — соглашается Муляев.

По пути к Поликарпову они заезжают на автозаправочную станцию. Здесь не такая уж большая очередь, но движется она медленно, и Дробанюк, опустив боковое стекло, тянет голову в окошко, высматривая, в чем загвоздка.

— Да блатари тормозят, — объясняет Муляев.

— Какие блатари?

— Ну, кто по блату. Знакомые да друзья. Королева бензоколонки их без очереди заправляет.

— Вот как! — недовольно реагирует Дробанюк. — Так чего ж мы тогда загораем в скучной и длинной очереди?

— Хэ, — Скептически колышет своим интеллигентским клинышком Муляев. — А где ж у нас блат?

— Ничего, сейчас все уладим, — заверяет Дробанюк. — Мы хоть и не блатари, но тоже не последние.

Он выбирается из кабины и с решительным видом направляется к королеве бензоколонки, восседающей за широкой стеклянной витриной киоска.

— Заместитель управляющего Дробанюк, — нагнувшись к окошку, в которое подают талоны на бензин, важно представляется он. — Э-э, не могли бы вы, уважаемая, отпустить нас в порядке преимущественного содействия ввиду срочности решаемых вопросов?

— Чего, чего? — морщится королева. Она была не очень внимательна.

— Я — заместитель управляющего, — с выражением значительности на лице повторяет Дробанюк. — Ввиду срочности, полагаю, можно отпустить…

— А-а, — протягивает та. — Вы на какой машине?

— Естественно, на двадцать четверке. Но сейчас, ввиду аварии, на частной. Временная вынужденная мера…

— Вон за тем вишневым «Жигулем» подъедете, — наконец милостиво соглашается королева.

Дробанюк возвращается к Муляеву с гордым видом.

— Все в порядке, — небрежно роняет он. — Вот за тем «Жигуленком» сразу и вползем…

— А что вы ей сказали? — с мальчишеским любопытством во взгляде интересуется тот.

— Одно волшебное словцо, — усмехается Дробанюк. — Любые ворота без стука отворяет.

Они терпеливо ждут, когда подойдет очередь вишневых «Жигулей» заправляться. Но впереди этих «Жигулей» постепенно набирается еще с десяток автомобилей — те появляются внезапно, словно из-под земли, — и Дробанюк не выдерживает:

— Да сколько ж можно?! Так мы и к Поликарпову сегодня не попадем!

— Ждали ведь больше, — уговаривает его Муляев. — Не стоит нервничать. Себе же дороже, как говорится.

Но когда на месте наконец-то заправившихся вишневых «Жигулей» каким-то непостижимым образом появляется бежевая «Волга» респектабельной двадцати четвертой модели, Дробанюк не выдерживает. Выскочив из кабины, он подбегает к ее владельцу — лощеному типу с благородной седины ежиком на голове, в импортных вельветовых брюках, кедах и голубой ковбойке с какой-то английской надписью.

— Позвольте, сейчас наша очередь!

Тип с презрительным недоумением в упор рассматривает Дробанюка.

— Откуда ты такой взялся, дядя? — пренебрежительно отзывается он. — Сейчас очередь моя.

— Неправда! — с негодованием восклицает Дробанюк. — Вас здесь — сном и духом не было!

— Склероз третьей степени у тебя, дядя, — ухмыляется тип. — Если не веришь, спроси у Маши, — кивком показывает он на королеву за широкой стеклянной витриной автозаправочного киоска. — Я с вечера еще занимал.

— Слушайте, вы! — бросается Дробанюк к стеклянной витрине. — Если вы отпустите этому типу, я вам обещаю крупные неприятности.

— Ты, жертва несбалансированного питания! — грубо бросает ему в спину тип. — Успокойся, а не то я тебя успокою.

Дробанюк поворачивается и с побагровевшим лицом, заикаясь от волнения, снова подбегает к нему.

— Вы что себе позволяете? Я — должностное лицо, и я этого так не оставлю! Николай Петрович, — кричит он Муляеву, — запишите номер этой «Волги». Мы разберемся там, где надо, во всем.

— Да плевал я на тебя с высокой башни! — отвечает сквозь зубы тот. — Ишь, должностное лицо нашлось! Не лицо — а харя! Из какой-то блохи оно вылезло — и зудит тут…

Дробанюк с перекошенным лицом бросается к королеве бензоколонки.

— Безобразие! — кричит он. — Не отпускайте этому типу! Он без очереди!

Та показывает пальцами на уши: не слышу!

Сообразив, что кричал он в пустоту, Дробанюк наклоняется к окошку и, бурно дыша, сквозь зубы зло цедит:

— Попрошу не отпускать этому типу! Он без очереди!

— Да-а? — удивленно отвечает королева… — Это какому типу?

— А вон тому, на «Волге»! — Дробанюк оборачивается, чтобы показать, и видит, что тип уже воткнул заправочный пистолет в бензобак. — Именно этому!

Королева снова жестом дает понять, что не слышит. Взбешенный Дробанюк с силой впечатывается в окошечко.

— Этому вот, говорю! Который на «Волге»!

— А-а, — кивает та. — Так бы сразу и сказали. Пойдите скажите ему, чтоб сейчас же отъехал.

Дробанюк озадаченно смотрит на нее, он никак не может взять в толк, всерьез королева бензоколонки разговаривает с ним или издевается.

— Но вы же отпускаете ему! — втолковывает ей Дробанюк. Но уже слишком поздно — тип успел заправиться и отъезжает. Дробанюк в сердцах сплевывает и идет к «Запорожцу».

— Зря вы, Константин Павлович, — говорит ему Муляев. — Себе же дороже…

— Зря? — взвивается успевший забраться в кабину Дробанюк и едва не стукается головой о низкий потолок салона. — Не-е, я этого так не оставлю! Ты запомнил номер этого негодяя?

— Девяносто один восемьдесят восемь.

— Вот и хорошо. Он еще понадобится… Не-е, целеньким и невредимым он из этой истории не выпутается, — грозится Дробанюк. — Не на того нарвался. Я ему не кто-нибудь, я ему!.. — Губы у него сжимаются в жесткую складку, взгляд устремлен в одну точку. — Он меня еще узнает!..

От заправочной они едут молча. Дробанюк сидит насупившись, и Муляев благоразумно воздерживается от разговоров. А в душе Дробанюка идет сложная работа. Он так жаждет отмщения, что, появись сейчас перед ним тип в вельветовых брюках, набросился бы на него с кулаками. «Прохиндей какой! — негодует про себя Дробанюк. — На „Волге“ он разъезжает, понимаете!..» Он прикидывает, что предпринять, и логика подсказывает ему, что надо попытаться выйти на автоинспекцию. Во-первых, через автоинспекцию можно будет справки навести о том, кто он, этот вельветовый тип, во-вторых, с помощью гаишников и поприжать его, если что. Талон, например, пробить ему за превышение скорости. Дробанюк представляет, как это может произойти. Они с гаишником подстерегут вельветового типа где-нибудь в укромном местечке, и когда тот будет ехать, пусть даже не быстрее черепахи, — стоп, автоинспекторский жезл ему в физиономию! Ну-ка, уважаемый, отвечай по всей строгости за лихачество. «Как?! — подпрыгнет вельветовый тип. — Я нормально ехал!» «Тебе показалось, что нормально», — ответят они ему. «Как?! — еще выше подскочит тот. — Это несправедливо» — «Тебе кажется, что несправедливо». «Это он мстит мне, — показывая на Дробанюка, пустится во все тяжкие вельветовый тип, спасая свою шкуру. — Потому что я объегорил его на заправке, без очереди влез!» — «A-а, так ты еще и прохиндей! — скажут они ему. — Ну, в таком случае у тебя вообще надо отобрать права…»

Но через кого на автоинспекцию можно выйти? Дробанюк понимает, что такой человек — не кто иной, как Ухлюпин, но он гонит от себя эту мысль подальше. Нет, нет, только не Ухлюпин! С этим горлохватом разговор будет на иную тему. Ухлюпина надо проучить, чтоб знал свое место. Хватит потакать всяким клоунам!

Дробанюк перебирает в памяти всех своих знакомых, кто может иметь руку в автоинспекции, и с огорчением отмечает, что таких нет. «А может, проучить Ухлюпина завтра? — размышляет он. — А сегодня пусть он пока посодействует. У него в ГАИ знакомый капитан, не раз хвастался, вот и пусть…» Но тут вспоминается гневное лицо Иды Яновны, и он, содрогаясь, отвергает напрашивающийся компромисс. «Не-е, лучше уж на принцип пойти», — заключает Дробанюк. И у него выстраивается четкая линия по отношению к Ухлюпину. Да, конечно, сразу надо будет дать ему по рукам, точнее — по его длинному языку, поставить его на подобающее место, а уж потом и сказать насчет капитана из ГАИ. Пусть этим вину заглаживает. Вот тогда и станет ясно до конца, готов ли Ухлюпин уважать по-настоящему заместителя управляющего…

В управлении Поликарпова их встречает экономист Рудь, пенсионного возраста человек в роговых очках. На вопрос о том, где начальник управления, тот тихим голосом уставшего от жизни человека отвечает, что Поликарпов поехал куда-то на объект, а ему поручил заниматься с ними. «Ах ты, язвенник-трезвенник! — снова наливается раздражением несколько подуспокоившийся Дробанюк. — Даже не изволишь встретить?! Ну, ничего, посмотрим, что ты запоешь, когда мы с Муляевым станем разделывать тебя под орех! Со мной номер насчет твоей показной независимости не пройдет! Это, может, с другими замами у тебя что получится, а у меня — будь спок!..»

— Все, значит, у вас тут окей? — въедливо спрашивает он Рудя. — Если сам пан начальник не пожелал поработать с нами?..

— Он же меня оставил, — оправдывается тот. — А дела у нас вроде в порядке.

— Проверим, проверим, — с угрозой произносит Дробанюк. — Коля, — обращается он к Муляеву, — ты, пожалуйста, начинай, а я пока прозвоню кое-куда. У вас хоть есть где по телефону поговорить? — опрашивает затем Рудя. — Кабинет Поликарпова свободен?..

Дробанюк плотно прикрывает за собой дверь в кабинете Поликарпова и звонит Ухлюпину. Тот отвечает сразу, и Дробанюк на какое-то мгновение застывает в нерешительности.

— Ну? — торопит Ухлюпин. — Я слушаю.

— Дробанюк, — со значимой лаконичностью представляется Дробанюк.

— A-а, это ты.

— Да, это я, — неприязненно подчеркивает Дробанюк.

— Чего это ты? — улавливает перемену в его тоне Ухлюпин.

— Вы о чем? — контрвопросом отвечает тот, еще четче определяя нужную дистанцию между ними.

— Что-что? — с настороженным удивлением спрашивает тот. — С каких пор, Котя Павлович, вы меня так зауважали, что уже на «вы» обращаетесь?

— Кому Котя, а кому Константин Павлович, — решительно отрубывает Дробанюк. — И нечего хамильярность разводить!

— Тю-тю! — тут же шутовски отзывается Ухлюпин. — Вон оно что, оказывается! Котя Павлович уже возомнил себя настоящим спикером верхней палаты и требует к себе должного чинопочитания! — И он грубо бросает: —Да пошел ты знаешь куда?!

От этого у Дробанюка внезапно слабеют ноги и он бессильно опускается на стул. А Ухлюпин хлестко продолжает:

— Ишь ты, деятель! Не успели тебя в замы за уши вытянуть, как ты уже нос задрал! Учти — ты пока зам без портфеля, дорогой! И неизвестно, будешь ли ты с ним! Это, между прочим, зависит и от меня, понял?

— Д-да я… нарочно… — лепечет Дробанюк, поверженный этим напором. — Я пошутил… Ну что ты, в самом деле?!

— Пошутил? Знаю я тебя!

— Ну, мы же с тобой друзья, Юра! — умоляюще убеждает его Дробанюк.

— Да? — с иронией отзывается Ухлюпин.

— У нас и впредь будет все, как между друзьями, — продолжает Дробанюк. — Ну, ясно, если в официальной обстановке разве… А так — о чем может быть речь… Кстати, — спешит перевести он разговор на другую тему, — у тебя в автоинспекции нет никого?

— Хочешь, чтоб тебя почетным эскортом сопровождали?

— Гм-м… Теперь вот ты шутишь. Может, и мне обидеться?

— Как хочешь… Ну, так что тебе в автоинспекции надобно?

— Да, понимаешь, — мнется Дробанюк, стараясь так объяснить ситуацию, чтобы не дать повода Ухлюпину зацепиться за что-нибудь своим острым языком. — Надо бы одному типу мозги вправить. Чтоб повежливее был.

— Вот как? Нагрубили тебе, Котя, да? А при чем тут ГАИ? Или ты считаешь, что именно автоинспекция должна заниматься воспитанием у граждан хорошего тона?

— Понимаешь… — продолжает осторожничать Дробанюк. — Этот тип на машине ездит…

— Хамло на колесах, так сказать?

— Причем, нарушает правила движения на каждом метре. На любой знак прет со скоростью сто двадцать! А у тебя же капитан есть знакомый…

— Был, да сплыл. Ну да ладно, перезвони мне минут через двадцать.

Дробанюк с облегчением кладет трубку. Хорошо, хоть кончилось все благополучно. Послушался жену — и вот на тебе, влип. Нашел, с кем связываться — с Ухлюпиным! Не-е, с кем угодно, только не с ним! Вот на вельветовом типе отыгрывайся сколько душе угодно. Вельветовый тип — совсем другое дело.

Дробанюк заходит в планово-экономический отдел — там Муляев и Рудь корпят над бумагами.

— Ну ты, Коля, в восторг еще не пришел от идеального порядка в поликарповской вотчине? — спрашивает он Муляева с многозначительной ухмылкой, адресуя ее пенсионеру Рудю.

— А вы знаете, Константин Павлович, у них действительно почти ажур, — с каким-то радостным удивлением сообщает Муляев. — Даже не верится.

— Это на первый взгляд, — заверяет Дробанюк. — Бойся полного ажура, Коля!

— Ну почему же?! — обиженно возражает Рудь. — У нас нет никакой показухи. Иван Сергеевич никогда бы не позволил очковтирательства.

— Да, да, — поддевает его Дробанюк. — Иван Сергеевич у вас образцово-показательный руководитель. Идеал!

— А что — при Поликарпове наше управление за короткий срок поднялось по всем показателям, — защищается тот.

— В облаках парит, — продолжает гнуть свое Дробанюк. — Вот мы и спустим его на грешную землю! Ты, Коля, повнимательнее смотри на этот ажур, в нем наверняка дырочек хватает— на то он и ажур.

— Что вы такое говорите? — кисло отбивается пенсионер Рудь. — Если вас задело, что Иван Сергеевич не встретил вас, то вы не правы. Он очень долго ждал вас…

Разговор продолжается в том же духе, пока Дробанюк не спохватывается, что пора звонить Ухлюпину — двадцать минут истекли.

— Рисуй хоть на лбу, — в своей обычной манере отвечает ему тот. — Телефон девяносто четыре семьдесят ноль три, фамилия Сюкин.

— Это с материального склада? — уточняет Дробанюк, вспомнив давнишний разговор с жующим голосом по поводу коробки передач на «Москвичок». — Юлий Валентинович, если не ошибаюсь?

— Почти. Это его единоутробный брат Гай Валентинович. Он все, что надо, сделает.

— Он и на ГАИ выход имеет? — все же уточняет Дробанюк.

— И на самого папу римского. Папа римский тебя устраивает?..

Дробанюк тут же набирает подсказанный Ухлюпином номер, и в трубке раздается мужской голос. Отчетливо слышно, что тот, кому он принадлежит, жует. «Ну, комедия, — отмечает Дробанюк. — Жующие братья-кролики. Сюкина сыны… А впрочем, хорошо, что так. Козырну тем, что знаю Юлия. И вообще не помешает заиметь с ними дружбу. Да и в автоинспекцию тропинку найти заодно…»

— Гая Валентиновича можно?

— Смотря кому, — отвечает голос.

— Я Дробанюк. От Ухлюпина…

— A-а. Че нада? Я — Гай Валентинович.

— Ну… вопрос, конечно, личный, Гай Валентинович, — объясняет Дробанюк. — Однако общественного значения. С выходом, так сказать, на ГАИ.

— Права отобрали? — интересуется тот.

— Хуже, Гай Валентинович. Права личности нарушены, если можно так выразиться. В душу наплевали на автозаправке. Один тип, весь в вельвете, нахамил так, что дальше невозможно. Подъехал, видите ли, на шикарной двадцатьчетверке, фирмовый весь, будто только что из Парижа, — и нахрапом, нахрапом! Ему говорят — в очередь стань, а он — вперед, ему закон не писан! Я ему втолковываю, что я заместитель управляющего трестом, а ему хоть бы хны! Считаю, что безнаказанным такое оставлять нельзя! Как вы считаете, Гай Валентинович?

— Примерно так же. У меня тоже такой случай был. Один толстобрюхий тип пытался нагадить на заправке… Ты вот что — подъезжай сейчас ко мне, я тебя с нужными людьми сведу. Оставлять безнаказанным такое нельзя, ты прав. Можешь сейчас подъехать, пока я дома? Запиши адрес…

Через минуту Дробанюк с ярко выраженным нетерпением на лице вбегает в комнату к Муляеву и Рудю.

— Ну, ажур сплели тут? — спрашивает он. И, не дожидаясь ответа, жестом поднимает с места Муляева: — Перервемся, Коля, на полчасика, надо срочно в трест. Одним колесом туда, другим — обратно. Быстренько, быстренько, — торопит он его. А по дороге покровительственно похлопывает по плечу: — Сейчас возьмем того вельветового типа с заправочной голыми ручками и покажем, где раки зимуют. Есть у нас в запасе один всемогущий человек…

Через пятнадцать минут Дробанюк поднимается в лифте на четвертый этаж и нажимает кнопку звонка в одну из квартир. Дверь ему открывает сногсшибательно красивая молодая женщина в модных «бананах».

— К Гаю Валентиновичу? Проходите.

Дробанюк входит в одну из комнат, и ноги у него снова слабеют — на этот раз из робости перед тем великолепием, которое он видит. Мебель резная, стулья с гнутыми ножками — цены, наверное, не сложишь. Стереосистема «Акай». Хрусталь в три яруса. Бутылки с яркими наклейками. Сплошной импорт. Ничего отечественного, кроме стен.

— Гай Валентинович переодевается, — с обворожительной улыбкой сообщает Дробанюку красотка в «бананах». — Курите? — протягивает она сигарету. И усаживается в кресле напротив, закинув нога за ногу — острым носком розовых туфелек целя Дробанюку прямо в сердце. — Сейчас вы поедете в ГАИ. У Гая Валентиновича тоже был сегодня дикий случай на заправке.

Дробанюк мысленно спотыкается на слове «сегодня», — совпадение, что ли?

— Один толстобрюхий тип не давал ему заправиться, бегал вокруг, как кабан, и орал, что он какое-то значительное лицо, хотя это была настоящая харя…

Дробанюк чувствует, как остроносый туфелек впивается ему в сердце все глубже и глубже. Слова, которые произносит красотка в «бананах», начинают расплываться, он вдруг перестает понимать их смысл, а когда в комнату входит лощеный тип с благородной седины ежиком на голове, в вельветовых джинсах, кедах и голубой ковбойке с какой-то английской надписью, будто проваливается куда-то, где его обдает чем-то горячим. С громадным усилием вынырнув оттуда, Дробанюк подхватывается и, оттолкнув расплывшегося в гадкой ухмылке вельветового типа, бросается в прихожую…

— Ну как, Константин Павлович? — встречает его в блекло-белого цвета «Запорожце» Муляев. — Порядок?

— П-порядок, — отвечает Дробанюк, заикаясь, и тот удивленно смотрит на него: с чего вдруг это?..

БОЛЬШОЙ МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

инок! Балычка хошь? — Голос у Дробанюка густо насыщен торжествующими нотками. — Осетринки не желаешь, случаем?

— Хэ! — со скептицизмом реагирует Ида Яновна. Но не потому, что не верит мужу, а потому, что это кратчайший путь «расколоть» его, выведать, что кроется за этими интригующими намеками.

Но Дробанюк, который обычно тут же попадается на приманку, стоит его слегка подразнить, на этот раз не поддается.

— Икорки подать? — игриво продолжает он. — Птичьего молочка поднести, а, Зинок?

И Ида Яновна не выдерживает этого неслыханного интриганства.

— Во-первых, что за дурацкое «Зинок»? — с яростью бросает она. — Во-вторых, я тебе не какая-нибудь Клуша, которой ты можешь строить свои фигли-мигли! — И со злостью швыряет телефонную трубку на рычаг.

Дробанюк с недоумением слушает короткие гудки, осознавая, что, пожалуй, перегнул палку. Он тут же лихорадочно крутит телефонный диск, набирая номер жены.

— Але, Идуня! Ну что, ей-богу?.. Тут, понимаешь, такое дело, а ты… — с осторожным укором произносит он, в глубине души опасаясь, что жена может по обыкновению развить свою бурную реакцию.

Ида Яновна не отзывается, но и трубку не вешает, давая тем самым понять Дробанюку, что у него есть шанс загладить свою вину перед ней. И тот торопливо, но путанно, начинает объяснять, в чем дело.

— Я, конечно, пошутил, а ты поняла не так… А я, кроме шуток, хотел как лучше…

— Балыком не шутят! Икрой тем более, — с гневным пафосом отчитывает его Ида Яновна. — Вот когда заимеешь, тогда и шутить будешь.

— Почти имеем, можно сказать, — кряхтит Дробанюк. — Ты это… готовь приемчик, а балычок будет. И икорка тоже.

— Что значит — почти? Какой еще приемчик?

— Ну, понимаешь, есть один человек, который все может…

— Есть, и не один. — Голос у Иды Яновны приобретает явно насмешливый оттенок. — Только ты к ним не относишься.

Дробанюк отвечает на этот выпад обидчивым сопением.

— Что гудишь, как паровоз? Правда не нравится? — в том же духе продолжает жена. — Ладно, — как бы прощает она мужа, — что за человек?

— Большой человек, — с невольным уважением произносит Дробанюк.

— Из областного начальства, наверное? — нетерпеливо допытывается Ида Яновна.

— Да нет, не в том смысле, — уточняет Дробанюк. — Из торговли деятель. На ключевой позиции.

— А-а, — с некоторым разочарованием отзывается жена. — Он директор или зам хотя бы? — Иде Яновне хочется, чтобы этот человек был руководящим лицом.

— Куда там директорам и замам до него! — с энтузиазмом восклицает Дробанюк. — Простой винтик, а крутит дефицитные шестеренки — вот!

— Да хватит тебе вокруг да около! — возмущается жена. — А то сам будешь организовывать приемчик для своего винтика.

— Это Обыгалов, — поспешно объясняет Дробанюк. — Он из стола заказов. Обыкновенный доставщик. Простой большой человек! Но даже не это главное. Представляешь, Идуня, иду я по Арочной, смотрю: останавливается «Москвич»-фургончик, а из него вылезает жуткая харя, причем, вроде бы знакомая. Где я, думаю, мог видеть этот потрясающий рубильник? Как у Буратино, только вверх загнутый, представляешь? Потом вспомнил: так это ж Крючок, Витька Крючок! Мы с ним в одном классе учились. Дуб был — не передать! Сколько будет дважды два — до сих пор, наверное, не знает. У нас по математике был Викентий Матвеевич, так тот специально для юмора вызывал Крючка, чтобы таблицу умножения рассказал. «Кто, — говорил он, — считает, что математика — скучная наука? Ну-ка, Обыгалов, иди к доске, докажи, что это не так. Начнем с вопроса вопросов: сколько будет дважды два? Крючок — глаза под лоб, думает, потом бухает: „Одиннадцать“ — „Почему?“ — „А я так выучил“, — отвечает Крючок. В классе от смеха все покотом! „Ну, это прогресс уже, — хвалит его Викентий Матвеевич. — На прошлом уроке ты утверждал, что двенадцать“. Мы животики надрывали… А теперь в торговле! Вот тобе и дуб!

— Мало ли кто кем был в детстве, — возражает Ида Яновна. — Рос человек дубом, а вырос орехом. А у некоторых наоборот.

— Это точно, — поспешно соглашается с ней Дробанюк, боясь, как бы в запальчивости жена не обвинила в чем его самого. — Так вот, вижу: Крючок. „Привет, — говорю, — товарищ из торговых услуг, не узнаешь?“ И что ты думаешь? Он свой рубильник — в небо и через губу: „Много вас всяких…“ Ого-го, думаю, гнет! Цену себе не сложит. Значит, неспроста. „Да ты что, Витя, — упрекаю его, — старых друзей через бедро?.. Мы с тобой в одном классе учились!“ А он не глядя: „Вчера один тоже шары мне замазывал. Помнишь, мы с тобой вместе в детсаде одном воспитывались? Ты, грит, за мои трусики держался, когда дорогу переходили?“ А я вообще никогда в детсад не ходил, и меня никто не воспитывал! Я сам воспитывался!» «Ну, — говорю, — ты даешь, Крючок! У меня знаешь, сколько людей в подчинении, а ты… Я, между прочим, Костя Дробанюк. Быстро ты забыл, кто тебе на математике подсказывал»… И только после этого он подтаял… В общем, Идуня, надо будет принять этого типа на уровне. Чтоб до конца расплавить… Игра стоит свеч. Я навел кое-какие справки: Ухлюпин говорит, что торговые услуги — это золотое дно.

— Ох, и трепло ты! — вздыхает Ида Яновна. — Не успел поговорить с человеком, как уже распустил язык по всему городу.

— Так ведь я в общих чертах, — оправдывается Дробанюк. — Я полунамеками, почти что шепотом… Черта с два, чтобы я Ухлюпину все выложил на тарелочке…

— На когда ты его пригласил?

— На сегодня, Идуня. Зачем откладывать на завтра то, что можно иметь сегодня, верно?

— На сегодня?! — ужасается жена. — Так сегодня же вторая серия «Цыгана»!

Дробанюк сочувствующе вздыхает:

— Ну… в другой раз… посмотрим.

— Как это в другой? — возмущается Ида Яновна.

— Да покажут еще! — успокаивает ее Дробанюк. — Всего в третий раз крутят. Случай такой подвернулся — пойми!.. Притом, ты этого «Цыгана» уже дважды видела.

— Не твое дело! — возмущается жена. — Если фильм мне нравится, я и десять раз смотреть его буду.

— Ну да ладно, включим и за столом смотреть будем, — уговаривает он жену, опасаясь, как бы спор не зашел слишком далеко. — Сейчас везде так: усядется компания за стол и перво-наперво телек включает. Жуют, а глаза на экран таращат.

— Он один придет или с женой?

— Один, — радостно сообщает Дробанюк. — Он холостяк, представляешь? Я, конечно, по всей форме сделал приглашение: мол, желательно с супругой, можно и с подрастающим поколением. А он: гы-гы, с супругой… С любовницей могу, а супруги нету.

— В разводе, что ли?

— Черт его знает! Наверное, вообще неженатый. Кто на такую жуткую харю соблазнится? Хотя, впрочем, сколько их сегодня таких, которые не прочь за козырного человека уцепиться, пусть даже он крокодил?!

— Ну, если один, то уже легче. А то чем угощать, если бы орава явилась?

— Конечно, конечно, — соглашается Дробанюк. — Целого гуся не хватило бы… — произносит он и в напряжении замирает, стиснув во вспотевшей руке телефонную трубку. Недавно родственники передали им из деревни крупного жирного гуся, и жена решила попридержать его к Восьмому марта, чтобы зажарить с яблоками на праздник. Вот и намекнул Дробанюк на то, чтобы приготовить гуся сейчас.

— А на праздник что? — вздохнув, спрашивает Ида Яновна.

— Найдем что, — с энтузиазмом заверяет вмиг воспрянувший Дробанюк: получилось! — До праздника еще целых десять дней! Да Обыгалов нам все сделает, вот увидишь. Только принять его надо на уровне. Торгаши это любят, народ они избалованный, рука всегда на дефиците… Кстати, мне тут в одном месте печень трески обещали. Надо стол организовать с таким расчетом, чтобы показать, что мы тоже могем кое-что. Пусть свой рубильник не задирает до неба. Больше уважать будет…

— Ладно, надо достать и зеленого горошка, — снова вздыхает жена, представляя, видимо, скольких хлопот будет стоить ей этот прием.

Когда Ида Яновна кладет трубку, Дробанюк с громадным облегчением откидывается на стуле: все в порядке! Затем, собравшись с мыслями, прикидывает, что надо будет сделать в первую очередь. Проблем, конечно, хоть отбавляй, особенно с печенью трески. Надо ехать за ней в самый конец города, к черту на кулички. Только чем ехать? Был бы трест как трест, а то одна видимость. Зам по общим вопросам на своих двоих вынужден передвигаться, будто на дворе не двадцатый век, а какой-нибудь первобытный, недоразвитый… Может, Ухлюпин выручит? Если вообще удастся застать его на месте. Дробанюк лихорадочно вертит телефонным диском, но кабинет Ухлюпина, как и следовало ожидать, не отвечает. А у диспетчера, как всегда, один ответ: начальник на объектах. Ухлюпин, стало быть, отпадает. Может, Солнушкина попросить? Дробанюк раскрывает трестовский телефонный справочник и подряд набирает все номера в управлении Солнушкина, но и этого, в общем-то покладистого мужика, у которого можно было бы разжиться на часок каким-нибудь транспортишкой, тоже не удается обнаружить.

Дробанюк в отчаянии смотрит на часы: стрелка уже почти доползла к трем, успеть бы за этой проклятой тресковой печенью вообще. Где ж заполучить какие-нибудь колеса? К Поликарпову на поклон рискнуть, что ли? У того всегда все на ходу, чтоб ему пусто было! Но попробуй уломай этого скопидома! Дробанюк отчетливо представляет себе въедливо-иронический тон, который позволяет Поликарпов по отношению к нему, и всякая охота общаться с ним мгновенно улетучивается. Эх, был бы «бобик» у Лузика в порядке, и вопросов не было бы!

Лузик Дробанюку нравится все больше. Пацан ведь, в сущности, только из института выпорхнул, а головенка на месте, котелок варит, причем такую похлебку, чтобы всем по вкусу. Далеко пойдет малый, если не остановят.

Лузик — тот бы не отказал. Тот сам не прочь в нужный момент юлой ввинтиться: что надо? Сколько раз уж Дробанюк брал у него «бобик», когда припирало! И хотя от одного вида этой задрипанной, грязно-зеленой уродины на душе скребли кошки — несолидно-то для заместителя управляющего! — все ж на безрыбье и она была товаром. Пригодилась она бы и сейчас! Так нет же — опять в боксе, разобрана на сто частей! Впечатление такое, что она больше ремонтируется, чем ездит.

Вот что значит не везет! Ведь магазин, где печень, на таком диком отшибе, что от ближайшей автобусной остановки до него топать и топать, не говоря уже о том, что и автобусы туда ходят, когда им вздумается. И потом ведь надо успеть горошек раздобыть, он тоже далеко не всегда на прилавке лежит. Да и за армянским коньячком к Самуилу Авангардовичу забежать — а на это время требуется тоже!

Дробанюк снова смотрит на часы — те идут с кошмарной скоростью. «А может, махнуть рукой на эту злополучную тресковую печень?» — размышляет он, наливаясь раздражением от безвыходности. Но сама эта мысль ему кажется крамольной. Нет, надо будет сразить этого обалдуя во что бы то ни стало, надо будет продемонстрировать, что мы тоже не лыком шиты! И Дробанюк машинально набирает номер Лузика — так тонущий хватается за соломинку.

— Константин Павлович? — воркующе, с пониманием отзывается Лузик. — Чем могу, как говорится?

— Да понимаешь, Ростик, — с тоскливой тягучестью начинает Дробанюк, но продолжить ему не удается: в дверях вырастает курьерша, остролицая девчушка, и настойчиво сверлит его своими серыми глазами.

— Просили передать, что в пять у Игоря Александровича совещание, — бесстрастным тоном сообщает она и исчезает.

— Минуту, Ростик, — произносит Дробанюк в трубку и ошарашенно смотрит вслед курьерше: ну откуда эта Софи Лорен взялась?! Сейчас только совещания и не хватало для полного счастья! Дробанюк никак не сообразит, что же ему делать. Из состояния прострации его выводит голос Лузика в трубке:

— У вас что-то срочное, Константин Павлович?

Трубку Дробанюк держит довольно далеко от уха, и голос в ней звучит, как по радио.

— Транспорт нужен? — продолжает Лузик, и это окончательно возвращает Дробанюка к реальности.

— Не то слово, Ростик, не то слово… Ну что за жизнь пошла, скажи мне, всем Дробанюк нужен — главку нужен, объединению нужен, в комбинате дня прожить не могут, чтобы не попросить Дробанюка сделать им какой-нибудь специальный анализ, а сегодня уже и из министерства два раза звонили. Так и до ревности недалеко, тот же наш новый молодой шеф что подумает? А если за подрыв авторитета воспримет? Не-е, это не жизнь, а сущий ад. Ну как я им сделаю специальный анализ, если на объекты добраться нечем? Почему зам по всему, ключевая, можно сказать, фигура в тресте — иначе б не звонили из верхов! — почему он без транспорта?! Разве это справедливо, Ростик?

— Конечно, несправедливо, — соглашается Лузик. — А вам надо сейчас?

— Не то слово! Сию минуту! Секунду! Цифири-то у меня кое-какой по участку Спичкина нету, а дозвониться туда невозможно. Пешком бы пошел, да совещание в пять шеф только что назначил. А к этому времени уже надо передать данные, представляешь?

— Конечно, представляю, — вздыхает Лузик, проявляя солидарность. — Можно было бы на грузовой, я бы — всегда пожалуйста…

Сжав гармошкой ножу на лбу, Дробанюк какое-то время уясняет смысл последней фразы Лузика. А что, если рискнуть? И с совещания у управляющего трестом отпрашиваться не придется. Все-таки еще есть больше чем полтора часа — можно успеть смотаться за этой проклятой печенью, в печенках она уже!..

— Ты считаешь, что стоит на грузовой? Чтобы там, в министерстве, знали, с кем имеют дело, верно? Покажем им, как тут на низах, при полном отсутствии условий и возможностей, умеют не щадя сил проявлять и жертвовать, правда? Пусть оценят!..

— Пусть!.. — эхом отдается в телефонной трубке.

Минут через пятнадцать, уныло скривившись, Дробанюк взбирается в кабину «ЗИСа». За рулем — пожилой, с сурово нависшими щеточками светло-рыжих бровей шофер в ватнике, в зубах у него чадит вонючая «Прима». Сиденье под ним изрядно пропыленное, и Дробанюк, чтобы не испачкать брюки, брезгливо подстилает себе носовой платок.

— Здрасьте, папаша! — оценивающе смеряет его взглядом Дробанюк.

Шофер отвечает кивком. Возможно, ему мешает сигарета.

— В путь-дорожку?

Светло-рыжие брови у папаши выразительно приподнимаются: мол, я что?..

— Ну, тогда поехали. На Уляновку как проехать — в курсе?

Пыхнув сигаретой, шофер снова утвердительно кивает.

«Ишь, немой выискался! — с неодобрением думает Дробанюк. — От таких тихонь только и жди!..»

— Мы, значит, с тобой, папаша, должны скоренько одну работу исключительной срочности для всего треста выполнить… — Дробанюк со значением прокашливается, напуская на себя деловой вид и вытаскивая из портфеля кипу первых попавшихся бумаг. Затем, перебирая их наугад, косится на шофера, незаметно наблюдая, какое впечатление это производит. Лучше лишний раз подстраховаться, решает Дробанюк. От этого хуже не будет. Да и чем не отвлекающий маневр многоцелевого назначения?

— Одна нога там, другая — тут, понятно? Так что полный вперед!

Шофер все с тем же олимпийским спокойствием пожимает в ответ плечами и пыхает сигаретой, наполняя кабину сизыми облаками дыма. Вдобавок снизу, когда грузовик подбрасывает на ухабах, поднимается ленивыми струйками долго не оседающая пыль, и из-за этого совершенно нечем дышать. К тому же машина ползет с черепашьей медлительностью, и Дробанюку становится не по себе.

— Опоздаем же! — раздраженно подгоняет он рыжебрового папашу. — В семнадцать ноль-ноль в тресте совещание, надо успеть вернуться!..

И будто наперекор грузовик вконец замедляет ход, а потом и вовсе останавливается. Шофер, нахмуренно слив в одну линию свои светло-рыжие брови, весь напряженно подается вперед, устремляя взгляд в бесконечную колонну автомобилей, выстроившуюся перед ними.

— Обогнать нельзя, что ли? — нетерпеливо спрашивает Дробанюк, еще не осознавая, что они напоролись на автомобильную пробку.

— Переезд! — наконец-то выдыхает вместе с сигаретным дымом слово папаша.

«Хорошо, хоть говорить умеет! — разозленно отмечает про себя Дробанюк. — Хотя, может быть, и напрасно…»

— Где переезд?

Рыжебровый папаша опять переходит к своим выразительным жестам, кивком показывая куда-то в пространство.

— Надолго? — тревожится Дробанюк, ерзая, как на иголках.

В ответ, как и следовало ожидать, очередное движение плечами.

Лицо у Дробанюка от напряжения густо наливается краской, ладони покрываются липким потом. Уже не стесняясь в выражениях, он клянет железнодорожников, понаставивших где попало свои дурацкие переезды. Но вот на глаза Дробанюку попадается на противоположной стороне улицы телефонная будка, и он, как угорелый, бросается к ней, на ходу роясь по карманам в поисках двушки: на случай задержки надо предупредить Обыгалова. Кошмар, а не ситуация: хотел зайти в торговые услуги за ним пораньше, а теперь хотя бы не опоздать.

Дробанюк набирает номер, но в спешке диск срывается, потом дважды занято, и, наконец, прозрачно-звонкий девичий голосок:

— Вас слушают.

— Девушка, мне Виктора Петровича! — с облегчением выдыхает Дробанюк.

— Такого нет, — все так же звонко, даже чуть нараспев сообщает голосок и незамедлительно кладет трубку. Пи-пи-пи! — бьет по нервам ошарашенного Дробанюка своими короткими писклявыми гудками зуммер. В растерянности Дробанюк вешает трубку на рычаг, потом снова лихорадочно роется по карманам в поисках двухкопеечной монеты.

— Але, девушка, это торговые услуги, я не ошибся? — с хрипотцой от пересохшего в волнении горла спрашивает он, когда мембрана снова выдает прозрачно-звонкий голосок.

— Вас слушают, — с железной непоколебимостью повторяет этот голосок, хотя и нараспев снова.

— Если это торговые услуги, то мне Виктора Петровича, — умоляюще произносит Дробанюк.

— Какого Виктора Петровича, мужчина? — с прежней милой распевностью отчитывает его прозрачно-звонкий голосок. — Звоните правильно.

Диалог на этом обрывается, поскольку на том конце провода опять без промедления кладут трубку. Дробанюк в отчаянье вертит головой по сторонам, ища, у кого попросить двушку — своих больше нет. На улице как на грех одни автомобили — в обе стороны без конца.

— Двушки нет? — кричит Дробанюк рыжебровому папаше. Тот разводит руками: нету, мол. Тогда Дробанюк трусцой устремляется вдоль автомобильного ряда, на бегу выпрашивая монеты у шоферов. Метров через триста у него в кулаке оказываются сразу три двушки, и он снова бежит к телефонной будке. К счастью, номер не занят, и Дробанюк, заклиная прозрачно-звонкий голосок выслушать его до конца, объясняет, что ему нужен доставщик, фамилия у которого Обыгалов, он доставляет на фургончике продукты населению, приметный человек низенького роста, нос как бы несколько загнут вверх, как бы крючком.

— Мужчина, так бы с самого начала и говорили, — упрекает его прозрачно-звонкий голосок, — подождите, его пригласят, если он на месте.

Через несколько минут в трубке раздается покашливание, потом лобовой вопрос:

— Чего?

— Это я, Дробанюк! — радостно кричит Дробанюк. — Так ты меня подождешь в шесть? Уговор помнишь?

— А-а, — несколько разочарованно произносит тот.

— Слушай, Витек, если я малость подзадержусь, ты жди меня. У меня в пять совещание, понимаешь, а вдруг затянется? Я, конечно, попытаюсь смыться вовремя, но сам знаешь, как бывает иной раз. Ты меня обязательно дождись, хорошо? Там супруга такое понаготовила — закачаешься!

— Я в семь кончаю, — раздается в ответ.

— Вот и хорошо. Значит, обязательно встретимся. Жди!..

Когда Дробанюк выходит из телефонной будки, автомобильная колонна, чихая и натужно гудя от малых оборотов, уже кое-как движется, а грузовик с полунемым рыжебровым папашей сумел отъехать метров на сто. Дробанюк вприпрыжку догоняет его, на ходу вскарабкивается в кабину.

— Хух! — выдыхает он и расслабленно откидывается на сиденье, вернее — пытается это сделать, поскольку кабина слишком тесная — совсем не то, что в легковом автомобиле, например в «Волге» двадцать четвертой модели. Дробанюк закрывает глаза, пытаясь отвлечься от всего окружающего: папаши с его светло-рыжими ежиками над впалыми щеками и вечно дымящейся сигаретой, забивающей легкие до тошноты, трясущейся впереди бесконечной очереди разногабаритных автомобилей, от телефонной будки с прозрачно-звонким девичьим голоском в трубке, оставшейся где-то позади, от пропыленной, несмотря на февраль, кабины, в которой надо сидеть сгорбившись. Дробанюку хочется собраться с мыслями, сосредоточиться на главном, прикинуть предстоящее на сегодня стратегически, панорамно, как оказал бы Ухлюпин, но что-то мешает ему, что-то раздражающе завихряет мысли. В беспомощности он раскрывает глаза, взгляд натыкается на спидометр грузовика, напоминающий циферблат часов, и Дробанюк, холодея от ужаса, осознает, что безнадежно опаздывает на совещание. Он смотрит на часы — так и есть, уже почти половина пятого, и теперь что-то надо придумывать в оправдание. Дробанюк косится на рыжебрового папашу, но тот невозмутимо дымит своей сигаретой, перебрасывая ее из одного уголка рта в другой — такого бирюка бесполезно подгонять. Да уже и смысла спешить, пожалуй, нет.

Рыжебровый папаша, будто чувствуя, что сейчас мысли Дробанюка заняты им, вдруг поворачивает к нему голову — на безмятежном лице его по-прежнему нечто вроде пренебрежения. Дробанюку от этого становится не по себе, а безмятежность шофера кажется теперь враждебно-пугающей, чреватой какой-то неясной угрозой. Прикидывая, как поубедительней оправдаться по поводу неявки на совещание, он никак не может отделаться от ощущения, что заодно надо подстраховаться и от рыжебрового свидетеля. Но — обстоятельства! Этот черепаший грузовик, неприметный магазинчик на глухой улице из домишек частного сектора — что тут придумаешь путевого?! Остается одно — проехать куда-нибудь подальше, до первого попавшегося общественного здания, до учреждения с телефоном, оттуда позвонить в приемную и что-нибудь такое выдать секретарше, чтобы та предупредила в нужном духе управляющего. А заодно замазать этим маневром глаза рыжебровому папаше.

— Давай пока, давай! — подбадривает Дробанюк шофера. — Еще немного, и мы на месте…

А сам впивается взглядом в неказистое строеньице, мимо которого они как раз проезжают — тот самый заветный магазинчик, где тресковая печень. «Да, умеют жить некоторые!»— вздыхает Дробанюк. Кому, какому контролю взбредет в голову, что сюда, в эту развалюху, течет умело направленный ручеек дефицита?!

Они еще долго трясутся по колдобинам этой окраинной улицы, пока, наконец, не попадается на глаза строение погабаритнее частных домов, с несколькими вывесками у входа.

— Стоп, папаша! — дает команду Дробанюк. — Приехали. Можешь двигатель не выключать — я буквально минуту-другую, поскольку опаздываем на совещание. Согласуем пару цифр — и порядок…

Дробанюк подхватывает свой желтый, представительный портфель и, скользнув взглядом по вывескам — «Отделение связи», «Сберкасса», «Опорный пункт охраны общественного порядка» и каким-то еще, уверенно поднимается на крыльцо, поворачивает в коридоре не раздумывая направо и, постучав в слегка приоткрытую дверь, по-хозяйски протягивает на ходу руку молоденькому лейтенанту милиции, сидящему за столом.

— Рад приветствовать. Зам управляющего Дробанюк.

Лейтенант в смущении пытается взять под козырек, но Дробанюк, по-отечески взяв его за плечи, с должным усилием усаживает на место.

— Что вы, сидите, пожалуйста, сидите. Я— сугубо гражданский человек, хотя и вроде подполковника по должности, если перевести на вашу субординацию. — И, протягивая руку к телефону, спрашивает: — Можно воспользоваться?

— Конечно, — подвигает аппарат тот. Лицо у лейтенанта совсем юное, большие голубые глаза лучатся искренностью. — Что-нибудь случилось? — спрашивает он.

— Абсолютно ничего в смысле серьезных происшествий, — успокаивает его Дробанюк.

«Наверное, только вчера из школы милиции», — думает он. Дробанюк набирает номер приемной управляющего и, по-свойски подмигнув лейтенанту, расплывшемуся в доверчивой улыбке, говорит:

— Але, Зоечка? Это Дробанюк. Ты меня слышишь?.. Я звоню из больницы, из регистратуры, тут целая толпа, шумят…

Дробанюк снова подмигивает лейтенанту, но тот на этот раз не только не улыбается, а, напротив, сжимает свои пухленькие девичьи губы в подобие жесткой складки. «Шерлок Холмс ты мой зелененький, — снисходительно расценивает это Дробанюк. — Сразу видно, что ты жизнь учил только по учебникам…»

— Зоечка, в пять у шефа совещание, а я только пятый на очереди к терапевту… Да, да, неожиданно так схватило, даже не успел предупредить, на такси — и в больницу… Да ничего, я думаю, особого, а все ж на случай чего провериться не мешает, верно? Вот молодчина, ты так и пере…

Договорить Дробанюк не успевает. Вскочивший вдруг со стола лейтенант, едва не столкнув его неловким жестом и буквально спикировав лицом в телефонную трубку, срывающимся от возмущения голосом кричит:

— Неправда!.. Он врет, Зоечка! Он не в больнице! Он в милиции!

Отшатнувшийся в испуге Дробанюк смахивает со стола телефонный аппарат, и тот со звонким треском сваливается на пол. Машинально подхватив его, Дробанюк выпрямляется и, поставив на место, отступает на шаг от стола — как бы на безопасное расстояние.

— Вы что себе позволяете?! — с гордым негодованием произносит он. — Я этого так не оставлю! Я на тебя напишу начальнику УВД!

— Пиши куда хочешь! — Голубые глаза лейтенанта пылают такой ненавистью, что кажется, из них вот-вот полетят настоящие искры.

— И напишу! — кричит Дробанюк уже в дверях. — Не отплюешься и не отмоешься, понял? Мне поверят, мне! У меня, может, и свидетели есть!

— Ах ты, гад ползучий! — с перекошенным лицом выскакивает из-за стола лейтенант. — Вон отсюда! А то — на пятнадцать суток!..

Но Дробанюк уже в коридоре. Он быстрым шагом выходит на улицу и направляется к поджидающему его грузовику. В тот момент, когда он открывает дверцу кабины, на крыльце появляется лейтенант.

— Я б таких за нарушение общественного порядка раньше хулиганов привлекал! — кричит лейтенант. — Прохиндей! Ловчила!

Нервно захлопывая дверцу, Дробанюк торопливо бросает рыжебровому папаше:

— Паняй! Вишь — как бушует товарищ! А почему — правда не нравится! Цифры ему наши не нравятся. Да и хлебнул уже, наверное. Тут, на периферии, с утра начинают…

Вскоре они подъезжают к магазинчику. Дробанюк еще метров за двадцать до него делает озабоченное лицо.

— Продмаг, что ли? — рассуждает тот вслух, косясь на шофера. — Ты тормозни на минуту. Я что-нибудь к ужину прихвачу… А то потом некогда будет.

Дробанюк входит в магазинчик. Здесь всего три покупателя. На ходу бросив продавщице: «Я из горторга. Директор здесь?», Дробанюк решительно приоткрывает перегородку, ведущую в подсобное помещение.

— Вроде тут, — несколько настороженно провожает его взглядом продавщица.

Минут через десять с потяжелевшим портфелем, набитым рыбными консервами, он возвращается тем же путем и с удивлением видит стоящего у прилавка рыжебрового папашу. Чертыхнувшись про себя, — вот уже действительно нашел себе свидетеля! — Дробанюк кивком показывает ему: пойдем, и уже у выхода возмущенно произносит:

— Да, порядочки!..

А в кабине грузовика объясняет рыжебровому папаше.

— Торгаши проклятые! Мухлюют, как им вздумается! Что на окраинах деется! Уму непостижимо! Полнейший произвол!

Дробанюк ставит портфель на сиденье рядом с собой, стараясь поплотнее закрыть его, но замок разъезжается и оттуда вываливается банка тресковой печени. Дробанюк первым движением пытается незаметно запихнуть ее обратно, но в ответ на косой взгляд шофера вертит эту банку, вроде бы разглядывая.

— Вот — в нагрузку спихнули! Мерзавцы! Хоть министру торговли жалуйся! Никто не берет, так они насильно людям, насильно! Складируют тут, на периферии, всякие отходы!..

И вдруг у рыжебрового папаши прорезается дар речи. Выплюнув в окошко почти скуренную сигарету, он поворачивается к Дробанюку и с ухмылкой произносит:

— Могу выручить.

Дробанюк ошарашенно уставляется на него, пораженный этой внезапной разговорчивостью.

— Как? — не доходит до него смысл вопроса.

— Могу купить эту банку.

— Да ну!.. — оторопело отшатывается Дробанюк. Какое-то время он усиленно моргает, с трудом воспринимая смысл сказанного рыжебровым папашей. Потом вдруг, пытаясь выиграть время, начинает кашлять — натужно, как истинный туберкулезник. Откашлявшись, панибратски хлопает по плечу шофера:

— Ну что ты, папаша!.. Разве ж хватит у меня совести подсунуть тебе негодный товар?

— Какой же он негодный? — хмыкает тот. — Самый что ни на есть дефицит.

— Да не может быть! — с безмерным удивлением восклицает Дробанюк. — В нагрузку ж!..

— Хорошо нагрузили, — криво усмехается рыжебровый папаша.

— Кто бы мог подумать — дефицит, — гнет свое Дробанюк. — Ни за что б не догадался… Ладно, — вдруг скороговоркой начинает сыпать он, — дефицит так дефицит, пусть, значит, будет, пусть, я вздремну, устал чертовски, ты меня, папаша, не тревожь пока, ты меня доставь на улицу Правую. «Торговые услуги» знаешь где?..

— А на совещание в трест как же? — перебивает его насмешливо шофер.

Дробанюка от этих слов сначала сжимает, будто обручем, потом начинает распирать — злостью. «Проклятый немой, — думает он. — Откуда он только взялся на мою голову…»

— Поздно на совещание, — отвечает Дробанюк безразличным голосом. — Надо было шустрее ехать, папаша. — И устало откидывается на сиденье — точнее, пытается это сделать, поскольку в кабине стало потеснее. «Черт бы побрал и тебя, и милиционера вместе с тобой!.. — думает он, злясь, что так неудачно все сложилось. Дернуло его заскочить в этот милицейский пункт! Не было, как говорится, печали… Да и с печенью трески получилось до невозможности глупо. Всего-то и раскулачился этот жмот в магазинчике на одну-единственную банку. „Я бы с удовольствием, но где вы были вчера? — передразнивает Дробанюк завмага, вспоминая его елейную обходительность. — Даже час назад мог еще пару баночек сделать. Но подъехал один товарищ с запиской — пришлось отдать. Ваше счастье, что хоть одна случайно осталось…“ У-у, комбинатор прилизанный!.. Так тебе я и поверил! Знаем таких обходительных! Все у них — ах да ох, где ж вы были вчера, только кончилось!.. Смотря для кого кончилось… И вот единственная-то банка этой печенки, не считая того, что сдуру набил портфель всякой ерундой вроде сардин, которые и без звонков да записок можно спокойно купить, — эта чуть ли не поржавевшая от долгого, наверное, припрятывания банка — и та вывалилась, как нарочно. Ну да аллах с ней, с этой банкой, переживем как-нибудь, — размышляет Дробанюк. — А вот как быть с выходкой этого юнца в погонах? Хорошо, если Зоя не услышала его воплей — телефон-то свалился. А если успела усечь? Тогда весь трест вмиг все узнает, причем в самых красочных подробностях. Кошмар!..»

От будоражащих его мыслей Дробанюк беспрерывно ерзает на сиденье, и рыжебровый папаша за рулем время от времени покачивает головой. Еще час тому Дробанюк посчитал бы этот жест проявлением какого-то чудачества — что поделаешь, если человек предпочитает разговаривать не с помощью языка, а других частей тела? — но сейчас все понятно и без слов. Не нравится рыжебровому эта поездка, стало быть. Что ж, не нравится — не садись за руль… А Зое на случай чего надо будет сказать, что в регистратуре оказался психически больной с манией, так сказать, милиции. В припадке он и стал орать всякую чушь…

На прощание рыжебровый папаша в ответ на Дробанюково «спасибо, сочтемся» со злостью выплевывает сигарету и бессловесно уезжает.

— Скатертью дорожка! — цедит сквозь зубы ему вслед Дробанюк. Главное сделано, печень трески, хоть и всего одна баночка, — в портфеле. Теперь бы Обыгалова на крючок да армянский коньячок впридачу.

В «Торговых услугах» диспетчер, миловидная девушка лет двадцати с прозрачно-звонким голоском, на вопрос Дробанюка о приметном человеке низенького роста с как бы несколько загнутым вверх носом, который доставляет на фургончике продукты населению, сообщает нараспев, что его пока нет, но скоро должен быть, надо подойти со двора к автомобильным боксам в подвале.

Дробанюк идет туда и, на расстоянии наблюдая за боксами, в которых возятся мастеровые люди, человек пять, ждет Обыгалова. И когда тот, наконец, подъезжает, он почти вприпрыжку устремляется к нему. Причем, успевает явно вовремя, потому что мастеровые люди, — очевидно, автослесари, уже вербуют Обыгалова, предлагая составить им компанию.

— Войдешь в долю, Крючок?

Тот, озираясь на Дробанюка, с явным, как Дробанюку кажется, сожалением крутит своим вздернутым носом.

— Не-е, сегодня иду в гости.

— Тогда хоть рубильник свой припудри, — советуют ему с дружным хохотом.

И только теперь Дробанюк замечает, что нос у Обыгалова иссиня-рубиновый. Значит, пьет. А пьет — значит есть за что. Да это и понятно: на дефиците сидит человек, навар обеспечен.

По пути домой Дробанюк забегает за армянским коньяком.

— Вообще-то у меня такого пойла всегда полный бар 6 серванте, — объясняет он Обыгалову. — А тут, как на грех, в прошлое воскресенье подчистую вымели… Сам понимаешь — начальник главка в трест к нам приезжал из столицы, пришлось пригласить. Да и он сам заартачился, когда в ресторан тянули. Нет, говорит, только к Дробанюку. Он у меня в резерве на выдвижение, пусть угощает. А мне что — жалко для хорошего человека?

Дома дверь гостю открывает Ида Яновна. Она уже при полном параде: в бархатном, облегающем ее мощные формы, платье, с прической очень сложной архитектуры — такие можно видеть на фотографиях японских гейш.

Ида Яновна расплывается перед гостем в ослепительной, широкозубой улыбке, но Дробанюк наметанным глазом замечает, как ужесточается при этом взгляд жены. Значит, не приглянулся гость. Да и чем он, собственно, может очаровать? Пиджаком из искусственной кожи, невыразительного цвета галстуком под придуманным каким-то остряком названием «Долой с шеи ярмо цивилизации!», рубашкой в тюремную мелкую клетку да вздувшимися на коленках брюками с блеском от долготрения?! Или, может, это, так сказать, маскхалатность умышленная? Мол, мы — сама скромность, ножки по одежке протягиваем!

— Проходите, будем очень рады, — расстилается тем не менее перед гостем Ида Яновна. И хорошо, что туго знает свое домохозяйское дело. — Муж о вас так много хорошего рассказывал. Говорит, не было лучше в школе товарища…

«По несчастью», — про себя добавляет Дробанюк.

— Да? — польщенно крякает Обыгалов. — Это я мог… Это мне было раз плюнуть.

«Как дважды два мог», — усмехается Дробанюк.

Улучив минуту, когда гость остается в зале у накрытого уже стола, Ида Яновна зловеще свистящим шепотом спрашивает мужа:

— Кого ты привел?!

— Будь Спок, Идуня, — обороняется тот. — Это декорация. Ты лучше поинтересуйся, сколько у него сберкнижек. Да он подпольный миллионер, как пить дать.

— Пока что пить давать надо забулдыге, — чеканит та.

После рюмки армянского коньяку Дробанюк жадно набрасывается на закуску, а Ида Яновна сразу же отрезает от ароматного гуся увесистую ножку и кладет на тарелку гостю. Но Обыгалов сидит не прикасаясь ни к салатам, ни к ножке.

— Виктор Петрович! — удивленно уставляется на него Дробанюк. — Ты почему не вкушаешь?

— Пробуйте гуся, должен быть вкусный, — с напряженной любезностью добавляет Ида Яновна, пораженная этой невоспитанностью.

— Мгэ-гэ! — несколько смущенно прокашливается Обыгалов. — Я — это… после первой… мгэ-э… не закусываю.

— А-а! — с радостной облегченностью восклицает Дробанюк. — Так это поправимо! Идуня, ну-ка замени нам эти интеллигентские микрососуды. Дай нам, как старым школьным корешам, по истинно народному наперстку… Да, да, эти самые, — одобрительно говорит он, когда жена приносит с кухни стограммовые стопки.

Не успевает Обыгалов опрокинуть одну стопку, как Дробанюк тут же наливает ему вторую. Лишь после этого гость начинает кое-как ковыряться вилкой в закусках, а гусиную ножку, понюхав, кладет на тарелку, даже не попробовав. Зато на глазах веселеет, и когда Дробанюк в своем очередном тосте снова напоминает о старой школьной дружбе, Обыгалов вдруг нетерпеливо стучит по столу, не давая договорить.

— Врешь! — говорит он и с вызовом уставляется на Дробанюка.

— Как врешь? — ошарашенно моргает тот.

— А я вот тебя не помню!

— То есть как? — никак не может прийти в себя Дробанюк. — Я ж тебе сколько по математике подсказывал…

— Опять врешь! — обличительно прицеливается вилкой на него Обыгалов. — У меня с математикой завсегда все было в порядке…

— Постой, а Викентий Матвеевич!.. — приподнимается в возмущении Дробанюк. — Ты ж никак не мог выучить, сколько будет дважды два, вспомни!..

Обыгалов презрительно кривится.

— А че Викентий Матвеевич? Ну, делал для него обслугу. По адресу. Дважды два, толкую ему, у нас, в обслуге, одиннадцать, усек? А иногда и поболе. Потому как наценка! Согласился — как миленький… А вот тебя я не помню, — снова тычет он вилкой в Дробанюка. — Могу клятву дать.

— Ну что ты, Котя, упрямствуешь? — вмешивается в спор Ида Яновна. — Может, человек действительно не помнит? Главное, что вы оба помните Викентия Матвеевича. Значит, надо по-новому дружить и встречаться..

— Во, во! — с одобрением воспринимает это Обыгалов. — Дама — в точку. Все хотят со мной дружить, заводят связи.

«Скотина»! — багровеет Дробанюк от этой беспардонности.

— Всем я, Обыгалов, нужен, — продолжает тот, тыча на этот раз вилкой на себя. — Потому как обслуга! Сделай то, сделай это. Сделай срочно зеленый горошек! А если завоза нету? Сделай из собственного резерва, потому что у Крючка завсегда завоз. Сделаю, кому нада!

— Вот именно, — с кислым энтузиазмом поддерживает Ида Яновна.

— Конечно, конечно, — вынужден согласиться и Дробанюк. Хотя внутри у него все полыхает.

— А жлобов не уважаю! Не уважаю! — пристукивает вилкой по столу для пущей убедительности Обыгалов. — Если хорошая обслуга, то и дважды два должно быть как положено, верно? Вот такая сейчас математика!

— Это уже как положено, обязательно, — поспешно заверяет его Ида Яновна. — Мы, например, никого никогда не обижали. И вас, Виктор Петрович, не обидим.

— А я и не позволю себя обижать! — с вызовом стучит вилкой тот. — Я сам кого хошь обижу, если нада! А ежли…

— Так и должно быть, — перебивает его Дробанюк, до которого наконец дошло, что гость слишком захмелел и вряд ли дает себе отчет о собственных словах. — Лучше выпьем еще!..

— Котя-я! — пытается удержать его Ида Яновна.

— Нет, нет, мы еще по граммулечке!.. — настаивающе произносит Дробанюк и наливает Обыгалову полную стопку, себе — на донышке. — Мы должны как следует отметить встречу…

Через несколько минут гость выходит в туалет, и Ида Яновна, не скрывая недовольства, упрекает мужа.

— Кого ты привел?

— Не волнуйся, это та еще птица. Наводит тень — разве не видишь? Ты слышала, как он насчет дважды два? То-то же…

— Ой, что-то не верится, что он большой человек. Как бы не наоборот.

— А я тебе сразу сказал: простой большой человек. То есть большой маленький… Тут свои нюансы. Вот сейчас я про балычок и икорку намекну и посмотрим… Только еще стопку ему подсуну, и он окончательно расколется…

Появившегося Обыгалова Дробанюк встречает радостным возгласом.

— К столу! Разве мы не мужчины, верно? Разве мы не школьные корешки?

— Э-э, — загораживается рукой от стола Обыгалов. — Мера! На сегодня влил!

— Как — ты отказываешься? За дружбу? — делает безмерно удивленное лицо Дробанюк.

— Норма! — поднимает ввepx палец тот. — Пора на отстой…

Как ни уговаривает его Дробанюк, Обыгалов отказывается. И тогда не выдерживает Ида Яновна.

— Да что ты пристал, как с ножом к горлу?! Видишь — человеку пора домой. Лучше проводи его…

— Дама — в точку, — замечает Обыгалов. — Я пойду…

Охая и ахая, Дробанюк идет за гостем в прихожую и уже там — отступать дальше некуда — решается намекнуть насчет балыка и икорки.

— А может, на посошок? И загрызнем. Конечно, насчет балыка или там икорки у нас на этот раз пробел… Это товар по твоей части…

— О! — поворачивается к нему Обыгалов. — Хорошо, что напомнил…

Сердце у Дробанюка замирает в радостном предчувствии.

— Ты, кажись, насчет какого-то большого начальника говорил… Ну, который в гостях у тебя был?..

— A-а, да! — утвердительно кивает Дробанюк. — Начальник главка. Фигура! Большой человек.

— Во, во! — подхватывает Обыгалов. — А я — маленький.

— Ну уж! — подобострастно хмыкает Дробанюк.

— А могу стать большим. Ежли ты поможешь.

— Я-а? — удивляется Дробанюк.

— Пусть твой начальник замолвит словечко где нада, чтоб мне на развоз отпускали продукт повышенного спроса. Ну, балык, икорку…

— A-а… А что, тебе н-не дают их? — заикаясь, выговаривает Дробанюк, с ужасом воспринимая смысл просьбы.

— Если б давали!.. — обиженно цедит Обыгалов, грозя кулаками кому-то невидимому. — Так пусть твой начальник похлопочет, ладно! А я уж тебе завсегда сделаю, ежли надо будет.

Он протягивает на прощание свою детскую ручонку. Дробанюк механически жмет ее и долго еще смотрит в дверь, за которой тот скрылся. Когда же он поворачивается, перед ним, грозно подперев руки в боки, вырастает Ида Яновна.

— Ну, что скажешь? — уничтожающим тоном спрашивает она. И дает мужу звонкую пощечину. — Вот тебе за большого человека. Вот тебе за маленького, — бьет она по другой щеке. — Вот тебе за обоих сразу!..

Гневное выражение на ее лице сменяется гримасой страдания, и Ида Яновна, всхлипнув, уходит в спальню.

Безропотно снесший все это, Дробанюк еще долго стоит в каком-то оцепенении. Потом идет в зал, садится за стол и, залпом опрокинув полстакана коньяку, свирепо вгрызается в гусиную ножку, которую взял с тарелки Обыгалова. «Хорошо, что хоть гусь целый остался, — думает он, со злостью пережевывая мясо. — Да и я тоже хорош гусь… Это же надо — какого-то алкаша за стоящую птицу принял!..»

ДЕСАНТ

робанюк на ощупь находит на тумбочке у изголовья часы и дергает за шнурок торшера. Половина четвертого, кошмар! Никогда еще он в такое петушиное время не просыпался по доброй воле, а теперь вот — пожалуйста. Да, собственно, какая тут добрая воля? Довели до бессонницы, а может быть, и до инфаркта…

При мысли об инфаркте у Дробанюка внутри все обрывается, и он, плотно приложив к сердцу ладонь, чутко прислушивается, не дает ли оно сбой. Но сердце стучит довольно равномерно, и тогда Дробанюк, не веря этому, нащупывает на руке пульс и сверяет толчки в вене с бегом секундной стрелки на часах. На первый раз выходит шестьдесят пять — подозрительно мало, и он считает снова и снова, с некоторым разочарованием убеждаясь, что обмана тут нет. И тогда Дробанюк приходит к выводу, что не помешало бы измерить давление — может, в нем вся загвоздка? Иначе откуда бессонница, если сердце тарахтит вроде бы ритмично, да и пульс никуда не торопится?

А вообще-то, что он, Дробанюк, знает об этом самом инфаркте? Какие тут должны быть симптомы? Ну, слышал — того подкосило, этого, а так ни разу не интересовался, что это за штука, какие у инфаркта симптомы? Одно ясно — инфаркты зарабатывают на крутых виражах жизни, на опасных поворотах судьбы. Вот как у него сейчас, когда это сволочь, Бязь, пацан, сопляк, без году неделя в управляющих, добился таки, чтобы убрать его, Дробанюка, настоял перед комбинатом. Заартачился: или я, или этот бездельник!.. Да еще язвенник-трезвенник Поликарпов вовремя в тресте креслице занял, кругломордая выскочка! Вот и пошли в атаку тандемом, как бульдоги! Не нужен им, видите ли, зам без портфеля и без понятия! Им надо срочно, сию секунду, работу по общим вопросам на должный уровень поднять, а Дробанюк, сякой-такой, костью в горле, не пущает! Место ключевое зря занимает!..

«Да, — вздыхает Дробанюк, — вираж случился еще тот, занесло на повороте капитально. Тут не то что инфаркт схватишь, инсульт впридачу получишь! И нечего успокаиваться, что внутри что-то еще трепыхается. Может, оно трепыхается по инерции, а не сегодня-завтра тормознет навсегда… Не случайно же сон пропал. В общем, надо будет, — размышляет Дробанюк, — обязательно заглянуть к Ярозубову, проконсультироваться. А то как бы чего не вышло…»

Дробанюк выключает торшер и пытается заснуть. В голову лезут мрачные мысли. Что с ним будет теперь? Как все сложится?.. Конечно, в тресте ему уже не удержаться, это ясно. Бязь прямо сказал, что они вряд ли сработаются вообще. Ишь, какие словечки употребил: вряд ли вообще! Намек прозрачный… А потому, оказывается, не сработаются, что Дробанюк, видите ли, по его мнению, не умеет и не хочет работать, поскольку исключительно личных дел мастер. Это ж надо — личных дел мастер!.. Остряк нашелся!..

Заснуть Дробанюку не удается, он беспрерывно ворочается, не в состоянии долго лежать в каком-то одном положении. Была бы рядом жена, не терпящая, чтобы ей мешали спать, она бы давно вытолкала его с кровати. Но Ида Яновна далеко, она уехала на неделю в Харьков к родственникам, и Дробанюк в спальне сам. И если вчера еще это было бы для него даже приятным, то сегодня отсутствие жены лишь усиливает чувство одиночества и обреченности. Не легче, однако, будет, когда она вернется. Ведь вернется-то она уже не Идой Яновной, а Зинаидой Куприяновной, поскольку придется протягивать ножки по одежке. Муженек-то больше не зам управляющего, он вообще теперь никто, и неизвестно, что его ждет. Может, он завтра сляжет насовсем…

Дробанюку становится жаль себя, к горлу подкатывает, перехватив дыхание, комок. Дробанюк в страхе подхватывается с кровати и бросается к балкону. Предрассветный воздух обдает лицо влажной прохладной свежестью: на улице сеет мелкий, едва различимый дождь. Дробанюк долго стоит на балконе, словно оцепенев, пока не покрывается гусиной кожей. Он оставляет балкон открытым, и вскоре оттуда доносится, как дождь, усиливаясь, затевает барабанную дробь. От этого на душе становится вконец муторно. Дробанюку кажется, что он вот-вот потеряет сознание. Он хватается за телефон, чтобы позвонить Ярозубову, и лишь в последний момент до него доходит, что еще ночь, что Яро-зубов наверняка пошлет его ко всем чертям и будет прав.

Дробанюк снова включает торшер — надо поискать валидол. Жена частенько потребляет разные лекарства, так что валидол должен быть. Ида Яновна обожает лечиться.

Уже насморк заставляет ее развивать поразительную энергию в поисках дефицитных таблеток, настоек, трав. Достается в такие моменты и Дробанюку, жена заставляет его тоже повсюду рыскать за лекарствами. Одно утешение, что до больницы дело не доходит, иначе бы пришлось каждый день еще и носить ей передачи.

Валидол, конечно, тут как тут, — на тумбочке у изголовья, и Дробанюк глотает сразу две таблетки, не подозревая о том, что их надо класть под язык. Через несколько минут Дробанюку становится легче, и он забывается в каком-то подобии сна, продолжающего терзать его всякими кошмарами. Поднимается он поздно, с тяжелой головой, усталый. Через балконную дверь по-прежнему доносится шум дождя, за окнами серо, и это производит гнетущее впечатление. Дробанюк какое-то время сидит на кровати, свесив босые ноги, и думает над тем, что ему делать. Сегодня воскресенье, и чем заняться нашлось бы, если бы не вчерашний вызов к начальнику комбината. Нашли, когда человеку кровь пустить — под выходной…

Упоминание о крови снова заставляет Дробанюка вернуться к мыслям о Ярозубове. Надо, конечно, показаться этому эскулапу во избежание худшего. Пусть пропишет каких-нибудь таблеток, чтоб успокоиться на первое время. Впрочем, вдруг озаряется внезапно пришедшей идеей Дробанюк, пусть лучше полечит, мил-друг, эдак с недельку-вторую, а то и месяц. Приказа-то на освобождение от занимаемой должности нет еще, пока только устно изволили сообщить в личной беседе. А звучащих слов к делу не подошьешь, их сначала надо воплотить графически. Вот и пусть теперь попробуют нарисовать их, если человек на бюллетене и, может, с инфарктом лежит, а то и с инсультом. Пусть узнают, до чего довели человека! А там, может, что и изменится. Время — оно не только лечит, но и сглаживает острые углы.

Быстренько собравшись, Дробанюк выбегает на улицу, решив нагрянуть к Ярозубову без звонка. Появиться без предупреждения будет предпочтительнее, а то у этого старого холостяка найдется некстати какая-нибудь уважительная причина. Вдруг, например, у него на домашнем приеме замужняя дамочка? Этот эскулап такое практикует с охотой.

По пути к Ярозубову Дробанюк покупает в гастрономе бутылку коньяку и двести граммов сыра. Потом ловит такси и через десять минут уже нажимает кнопку у дверей квартиры, в которой проживает холостой эскулап. Тень, пробежавшая в смотровом глазке, дает знать, что внутри кто-то есть.

И вот, наконец, после лязга нескольких замков из-за двери лаконично спрашивают:

— Кто?

— Это я, Леша, — отвечает Дробанюк.

Дверь слегка приоткрывается, и в образовавшуюся щель высовывается лысая голова Ярозубова.

— Точно Дробанюк, — соглашается тот и распахивает дверь. Впустив Дробанюка, он снова долго лязгает замками, что-то закручивая и защелкивая.

— Ну и конспирация! — удивляется Дробанюк. — Чего это ты?..

— Не твоего ума дело, — беззлобно огрызается тот. — А вот ты чего? Какого дьявола спозаранку в воскресенье со своим поганым коньяком притопал?

— От нечего делать, конечно, — насмешливо отвечает Дробанюк. Его забавляет колоритный вид Ярозубова, смахивающего в своем бархатном красном халате, из-под которого неприятно волосатыми жердочками торчат худые ноги, на промотавшегося барина из исторического кинофильма. Правда, обширная лысина несколько смягчает этот вид, придавая лицу что-то загадочно профессорское.

Ярозубов измеряет Дробанюка своими круглыми, с темными большими зрачками пристальными глазами гипнотизера.

— Что-то ты, Котенька, бледный вид имеешь сегодня. Даже не верится…

— Не доведут разве?.. — вздыхает Дробанюк и безотрадно машет рукой. — На грани инфаркта практически.

Они с Ярозубовым давние приятели, так что разговаривают обычно не церемонясь, по-свойски.

— Ого! — отзывается на это Ярозубов. — Вот как, оказывается, — на грани… Но, думается, все же ты, Котенька, на этой грани пока что теоретически.

— Язвишь?

— Ну почему же? — Ярозубов говорит вальяжно, каждое удачное с его точки зрения слово или предложение как бы смакует. — Просто ты и инфаркт — вещи несовместимые, прости за столь откровенный диагноз.

— Ну тебя!.. — отмахивается Дробанюк. — Лучше давай по пять капель.

— А тебе известно, кто с утра начинает пить? В основном дегенераты.

— А если мне хочется волком выть? — оправдывается Дробанюк.

— Тогда уж лучше выпить, чем слушать, как ты подражаешь санитарам леса, — соглашается Ярозубов.

Они усаживаются в кухне. Открыв принесенный Дробанюком коньяк, Ярозубов брезгливо принюхивается к нему.

— Что это? — кривясь, спрашивает он.

— Что продают, — грубовато отвечает Дробанюк, понимая, к чему клонит тот.

— Я понимаю, Котенька, тебя тянет на оригинальные поступки сейчас, — говорит Ярозубов. — Но зачем же ты решил отравить меня, своего старого приятеля, у которого настоящая жизнь, по существу, только началась? — И опрокидывает бутылку в мойку. Коньяк, выливаясь, булькает, и это повергает Дробанюка в шок. А Ярозубов с терпеливостью уверенного в себе человека, свершив это поистине злодейское, с точки зрения Дробанюка, дело, опускает пустую бутылку в мусорное ведро, затем открывает холодильник и достает оттуда темную пузатую бутылку — со впечатляющей иностранной наклейкой.

— «Наполеончиком» не побрезгуешь? — насмешливо спрашивает Ярозубов.

— Ну, ты даешь! — качает головой Дробанюк, осматривая бутылку.

— Вынужден! — с безысходностью разводит руками тот. — Как минимум два-три пузыречка в неделю преподносят. Настоящее французское нашествие. Деваться некуда. И девать тоже…

— Не туда оно наступает, это нашествие, — хмыкает Дробанюк. — Я бы нашел, куда девать.

— Ну, все бы не вылакал даже ты, допустим…

— А я бы в магазин обратно. От такого напитка, я думаю, никто бы не отказался.

— И я сдаю, дорогой мой, — вздыхает Ярозубов. — Да только вечно же этим заниматься не будешь?.. Только снесу с десяток вот таких пузырьков, как преподносят снова. Этакий круговорот коньяка в природе.

— Завоз, видимо, большой был этих «Наполеонов», — высказывает предположение Дробанюк.

— Если бы, — манерно жалуется тот. — Я ради любопытства некоторые бутылки пометил. И что ж ты думаешь? Они вернулись ко мне снова. Поэтому…

Ему не дает договорить телефонный звонок. Ярозубов берет трубку, благо телефон стоит тут же, в кухне, — очевидно, спаренный.

— Але, кто звонит? — отзывается Ярозубов. — A-а, это ты, белочка. Я весь внимание… Есть ли кто у меня? Да вот сидит напротив некто Котенька, старый друг, который лучше новых двух, он сегодня страдает тягой к самовыражению довольно странным способом, ему хочется выть непременно волком, как будто больше ничего нет более благозвучного в окружающей среде… Ты, белочка, можешь смело говорить. Кто там просится на прием к лучшему экстрасенсу нашего полушария? Кому надо срочно поставить диагноз?

Ярозубов одновременно показывает жестом, чтобы Дробанюк наливал, и, цокнувшись, пьет свою рюмку, не прекращая разговора по телефону. Дробанюк понимает, что Ярозубов рисуется перед ним, что ему очень хочется похвастаться успехами в своей хиромантии, которой он занялся не так давно.

— Ну-ка повтори, пожалуйста, его фамилию, — продолжает Ярозубов беседу по телефону с «белочкой». — Бурдыло, притом Алексей Афанасьевич? Фамилия ничего, бывают хуже. А чем еще примечателен сей Алексей Афанасьевич, который Бурдыло? Откуда он?.. Из отделения учетиздат? Это что еще за диковина конца двадцатого века?.. Ну что там учитывают — жареные гвозди, количество незабитых голов во всех лигах нашего футбола или продолжительность насморка у граждан мужского пола? А издают что — правила хорошего тона при плохой игре? Или полезные советы тем, кому весной не спится?.. Как не в курсе? Извини, белочка, но ты-то вроде не первый год замужем, как говорится, и тем не менее опрометчиво клюешь на замысловатые аббревиатуры. Учетиздат, понимаете! Да всяких учетиздатов сейчас развелось, как микробов. Зайдешь в такую контору — и двадцать пять рублей хочется предложить безвозмездно на занавески. А ты говоришь — редакция, нужные люди… И сам Бурдыло, небось, пятое колесо в этой подозрительной фирме?.. Ах, заместитель! По фамилии чувствуется, что заместитель, и, должно быть, далеко не первый. Если только им зам вообще положен. Нет, белочка, такие клиенты лучшему экстрасенсу нашего полушария Ярозубову не нужны. Пусть лечится себе на здоровье обычными методами… Мое биополе не для клиентов с сомнительным настоящим. И попрошу тебя впредь быть осмотрительнее в отборе кандидатур. Экстрасенс Ярозубов всем нужен, но это еще не значит, что экстрасенсу Ярозубову нужны все. Только самые достойные! Только с нужными симптомами, полезным пульсом, хорошим материальным давлением, ясно!

Ярозубов снова показывает кивком на бутылку: лей, мол. Дробанюк наполняет рюмки, подает ему и, одним глотком выпив свою, наливает себе снова. А Ярозубов все философствует по телефону со своей «белочкой» время от времени бросая на Дробанюка полные победной гордости взгляды. Да, задрал носик, Леша-Лешенька, вчера еще скромненький-прескромненький рентгенолог с кошмарно маленькой ставкой. А как занялся своей хиромантией, или, как там это дело называется, — так и стал всходить, как на дрожжах. И заморский коньяк стоимостью в несколько червонцев ему уже надоел, и в халат барский кровавый облачился, и клиентами перебирает. Следовательно, или уже поднагреб, или авансом хочется ему порисоваться.

— И какие на сегодня у тебя еще имеются кандидатуры, белочка? — закусывая коньяк сыром, с набитым ртом позволяет себе беседовать с какой-то ручной «белочкой» Ярозубов. — Фамилия Семикопытный, говоришь?.. Достойный клиент во всех отношениях?.. Момент, белочка, — тянется Ярозубов к радиодинамику, тихонько наигрывающему на стене над головой у него, — тут по радио замечательную песню Алла Борисовна исполняет. «Миллион, миллион, миллион алых роз…» — тебе нравится?.. Хорошая песня. Особенно текст. Представляешь — целый миллион роз? Меньше было бы — и песня не та была бы… Весь цимус в том, что именно миллион. Дух захватывает при мысли о том, что этот миллион продать можно было бы… Что значит утопия? Продают же люди. По рублику за алую розу. И живут себе на эту скромную выручку… Так вот, белочка, если этот Семикопытный способен продать свой домик и выручку потратить на любимую женщину, то я готов хоть сейчас выключить радио и повоздействовать на него своим могучим биополем… Ну, зачем же так прямолинейно воспринимать текст замечательной песенки? Собственное здоровье, вполне возможно, куда дороже любимой женщины. Сама должна понимать, как женщина и медсестра… Ну, так какие показания у этого Семикопытного, чтобы получать сеансы сенсорно-флюидного воздействия на его паршивый организм?.. Директор базы стройхозтоваров? Фьюи-и! Вот так птица!.. Да не в том смысле, что низкого полета, как раз наоборот. Это пернатое из таких заоблачных высот, что дух захватывает. Этот орел способен не один миллион роз швырнуть к ногам, если понадобится… Иду на прием, белочка, мое биополе полностью к услугам клиента Семикопытного. Но ты, пожалуйста, популярно растолкуй этому орлу с базы, что мое биополе требует весьма дефицитных удобрений, иначе урожай будет не очень весомым. Тем более, как мне подсказывает интуиция, диагноз у клиента Семикопытного весьма настораживающий. С такими показаниями его подлечить мог только один человек по фамилии Тони Агпаоа. Это знаменитый филиппинский хилер, мой друг, с которым я встречался на всемирном семинаре по использованию биополей в повседневной терапии. Я бы мог, конечно, клиенту Семикопытному составить протекцию, но для этого надо было бы ехать на Филиппины, а это утомительно. К тому же Тони Агпаоа два года как умер. Одно утешение, что я еще жив-здоров. Словом, объясни гражданину все как надо. А от меня тебе, белочка, тоже много роз. Целый букет. И еще кое-что, конечно… Потом скажу, а то тут восседает чем-то встревоженный Котя Дробанюк… Пока.

Ярозубов кладет, наконец, телефонную трубку и ожидающе смотрит на Дробанюка — что скажет тот?

— Эту стерву я знаю, — мрачно бросает тот.

— Кого — белочку? — удивленно спрашивает Ярозубов.

— Да какую там белочку! Семикопытного!.. Потрепал он однажды мне нервы только так!.. Бывший зэк, как пить дать. Стриженный тогда был под бобрик.

— Значит, стоит еще раз подстричь эту стерву? — улыбается Ярозубов.

— Обязательно! — И Дробанюк переворачивает бутылку, показывая, что коньяка там больше нет.

— В холодильник дотянешься? — кивком показывает Ярозубов. — И закусить, наверное, что-нибудь вытащи.

Не вставая с табуретки, Дробанюк открывает дверцу холодильника. Тот забит до предела всякой снедью: копченой колбасой, балыком, какими-то консервами. Рядом с начатой бутылкой того же «Наполеона» стоит поллитровая баночка с красной икрой.

— Тяжело холостому-неженатому, — бормочет Дробанюк. В другой раз он бы охнул при виде всего этого, но сейчас ему не до повышенных эмоций. — Горяченького никто не сварит ему…

— А мы привыкши, — с елейной улыбкой произносит Ярозубов, отвечая этим на подковырку. Затем жестом подбадривает Дробанюка. — Тащи побольше на стол, загрызать будем…

Дробанюк выкладывает на стол и балык, и икру, и консервы — все, что попадается под руки, и они с Ярозубовым по-варварски отламывают пальцами, откусывают зубами, зачерпывают хлебными горбушками, обходясь без ножей и вилок.

— Воспрянул ты, Леша, вижу, — с набитым ртом говорит Дробанюк. Затем показывает глазами на закуски — Выбился, значит, в хироманты?

— Какие еще хироманты? — недовольно возражает Ярозубов. — Я экстрасенс, понимаешь ли ты, что это такое?

— A-а, не все ли равно, — скептически хмыкает тот.

— Я биотоками лечу, био-токами! Разница как между небом и землей.

— Развелось вас таких сейчас — как собак нерезаных…

— Да таких, как я, если хочешь знать — единицы. А то и меньше, — сердится Ярозубов. Он сосредоточенно жует, размышляя, что сказать дальше. — Если не в единственном роде.

— Ну в каком же единственном? — искренне возражает Дробанюк. — Вон в Ростове, говорят, один дед практикует, в Донецке есть…

— То шарлатаны, — презрительно скривившись, говорит Ярозубов. — Невежественные проходимцы. Как правило, без образования. А я — профессиональный врач. Наряду с биотоками я применяю рентген, иглоукалывание и гипноз. Такое уникальное сочетание и дает уникальный эффект… Именно поэтому я как экстрасенс произвел, так сказать, экстрасенсацию! Только смотри, не ляпай, где не следует, — предупреждает он Дробанюка. — Я-то практикую неофициально, исключительно по личным просьбам, в виде дружеских услуг… Через ассистентку вынужден, как видишь, клиентов отбирать.

— Не бойся, ты меня не первый день знаешь, — успокаивает его Дробанюк.

— Первый не первый, а помнить надо об этом. А то меня в два счета с больницы кышнут.

— Эх! — при напоминании о больнице тяжело вздыхает Дробанюк.

— У тебя что — неприятности? — спрашивает Ярозубов. — A то ты сегодня как с креста снятый.

— Когда их не было, этих неприятностей? — безотрадно машет рукой тот.

— Развеяться надо, — советует Ярозубов. — Это я тебе как экстрасенс говорю. Любовница у тебя есть, Котенька?

— Развеяться-то можно, и любовница найдется. Да ведь завтра-до снова идти на службу горб гнуть, — делает прозрачный намек Дробанюк, пока что воздерживаясь от откровений. — Это если бы неделька была свободная под рукой…

— Ты хочешь, чтобы я тебе больничный на недельку сделал, так? — спрашивает Ярозубов, пронизывая его своим гипнотическим взглядом.

— Ну, если это несложно… — старается побеззаботнее говорить Дробанюк.

— Несложно только языком размахивать без надобности, — отрубывает Ярозубов. — Я ведь рентгенолог и к больничным доступа не имею. Как ты, например, к выписке стройматериалов — ну, там кафеля, линолеума, сантехники. Но я, если тебе надо, — разобьюсь, а сделаю. Усек?

— Усек, конечно, — кивает Дробанюк, с облегчением отмечая, что не напрасно он осторожничал насчет своих плачевных делишек. Ярозубову что-то от него надо, и, кто знает, как бы обернулось все, если бы тот узнал, что кресло под ним рухнуло. На недельку бюллетень он бы, может, и раздобыл, но требуется-то ведь на месяц. Неделька — слишком маленький срок для сглаживания острых углов, особенно в борьбе с такими отъявленными бульдогами, как Бязь и Поликарпов.

— Словом, Котенька, можешь считать, что больничный уже у тебя в кармане, — заверяет Ярозубов, глядя на Дробанюка все тем же испытующим взглядом гипнотизера. — На недельку или поболе?

— На недельку — вот так, — показывает на горло тот. Раньше времени раскрывать свои карты Дробанюку не хочется.

— С понедельника?

Дробанюк сжимает гармошкой кожу на лбу, показывая, будто задумался над тем, удобно ли с понедельника. Затем, соглашаясь, не очень решительно машет рукой.

— Пусть будет с понедельника. Хотя и не с руки… Срочных дел накопилось — вагон и маленькая тележка. Но — из принципа надо похворать, — грозится кому-то Дробанюк, устремляясь независимым взглядом куда-то в пространство, сквозь стены. И объясняет, как бы извиняясь, что лезет со всякими пустяками в душу: — Понимаешь, Леша, я со своим управляющим поцапался малость, он у нас без году неделя, еще не в курсе, а кое-кто и рад воспользоваться моментом, чтобы попытаться бочку на меня столкнуть…

— Бывает, — с пониманием кивает Ярозубов. И вдруг, снова проникая в самую душу своими темными зрачками, отчего Дробанюку становится неуютно, с явным намеком на что-то известное ему говорит — А если, Котя, тебя выгонят с работы — не тужи. Пристройся где-нибудь сторожем или безответственным дежурным, чтобы сутки на работе — трое дома, и выращивай себе розы на здоровье.

— Шутишь? — недоверчиво спрашивает Дробанюк, потрясенный проницательностью Ярозубова. Может, он не только лечит своими биотоками, но и мысли может распознавать на расстоянии? С этим хиромантом надо быть поосторожнее. Что-то в нем все-таки есть.

— Только отчасти, — насмешливо отвечает тот. — Ты только представь себе миллион, миллион, миллион алых роз — и все по рублю за штуку?

— Почему ж так дешево? — с мрачной иронией спрашивает Дробанюк.

— Сразу видно, что ты не продешевишь, — говорит Ярозубов. — Так что есть прямой смысл персональным розарием обзаводиться.

— Чего ж ты сам не обзавелся? Какое-никакое поле у тебя уже имеется, — поддевает его Дробанюк. — Хоть и био. Внес бы побольше удобрений — и получил бы этот миллион.

— Думаешь, шучу? Взвинчен ты, Котенька, вот и воспринимаешь все под несколько смещенным углом, — похлопывает его по плечу Ярозубов. — А что касаемо меня, то будь спокоен: не обладай я уникальным биополем, я бы наверняка уже обладал бы уникальным полем роз. Впрочем, для души я все-таки заведу себе грядочку-другую… И вот тут-то я рассчитываю на твою помощь, Котенька.

— Удобрениями? — саркастически улыбается Дробанюк. Он никак не поймет, к чему клонит тот. Петляет и петляет, рисует свои узоры…

— Ну, как бы тебе получше растолковать? — рассуждает Ярозубов. — Взял я участочек в пригороде и замыслил небольшой домик соорудить… Нет-нет, Котенька, я у тебя не буду просить ни шифера, ни кирпича, ни даже унитаза. Я попрошу у тебя такую же примерно бумажку, как больничный лист. Она тебе будет стоить ровным счетом ни рублика, как и мне бюллетень, но эта бумажка тоже даст мне право на кое-что. Кстати, тебе-то даже заплатят по больничному — в отличие от меня, бедного, который ни гроша не получит за твою бумажку.

Дробанюк с недоумением смотрит на него: что за бумажка?

— Пустяковая, — объясняет тот. — Мне нужны квитанции. Липовые, конечно. Будто бы я выписал этот самый шифер, кафель и даже унитаз…

Дробанюк в удивлении качает головой: вот так прицел у эскулапа! Далеко метит захлебывающийся в «Наполеоне» хиромант! Дробанюк чувствует, как все поры его тела, весь он до мозга костей заполняется жгучей завистью к этому везунчику в идиотском бархатном халате промотавшегося аристократа. Ну, почему он, Дробанюк, должен идти ко дну, а вот этот вальяжный Леша-Лешенька прет на самую верхотуру благополучия?!

— А что за домик ты хочешь построить? — спрашивает Дробанюк, облизывая пересохшие от волнения губы.

— Не решил пока. Теряюсь в проектах… — скромненько роняет Ярозубов, упиваясь впечатлением, которое он производит на Дробанюка. — Видел недавно у одного скромного завмага домишко на садовом участке — вроде ничего. В русском старинном стиле, наподобие теремка. Резные наличники, кукошники, фасад на манер боярских хоромов. Ну, и к тому же два этажа, не считая нулевого, где гараж и сауна. Причем, входишь в сауну, точнее — открываешь дверь, а тебе в физиономию фейерверк! — цветомузыка, она автоматически включается. Как ты считаешь, Котенька, стоящий ли проект? Что ты мне, как друг, посоветуешь? Мне ведь домишко нужен с учетом профиля. Прием там буду вести. Кабинет специальный оборудую, стены декорирую пластиком и фольгой, чтобы оградить клиентов от магнитных завихрений извне… Следовательно, потребуется и комната ожидания с камином и баром, где белочка будет учет вести, истории болезней заполнять… Да и гараж придется на два бокса сделать. Пациенты, надо полагать, будут приезжать на личном транспорте. Не бросать же им машины на улице без присмотра и на виду, верно? А въезд во двор — галлерея из винограда, и по обе стороны — розы, розы, розы…

— Размах у тебя, — качает головой Дробанюк. — Смотри, чтоб не подзалетел!

— А я здесь ни при чем. — Плечи в кровавом бархатном халате с протестующим удивлением у Ярозубова высоко вздымаются. — Домишко будет строить моя тетя — Кира Максимовна Перелетаева. Это, к твоему сведению, весьма почтенная старушка лет восьмидесяти, но — живая, жадная до впечатлений и многообразия действительности. Деньгами, а ей покойный муж оставил весьма приличное наследство в крупных купюрах, — сорит, представь себе, направо и налево, по горизонтали и вертикали. А теперь вот вздумалось старушке домик на живописной окраине соорудить. «Ты — говорит, — Лексей, одно для меня сделай — квитанции достань какие-нибудь, чтоб для предъявления на случай чего…» Шифер, кафель и даже три голубых унитаза у нее лежат еще с времен нэпа, представь себе…

— Для чего ей три унитаза? — спрашивает Дробанюк.

— Один в гараже, второй на первом этаже, третий — повыше. У старушки, оказывается, все продумано, — продолжает издевательски ерничать Ярозубов. — Все теперь упирается в несколько квитанций. «Если ты, внучек, — говорит, — достанешь эти квитанции, я из благодарности дарственную на этот дом тебе составлю». Так что, Котенька, выручай. Бумажка за бумажку. Ты — квитанции, я — больничный.

— Сделаем, конечно, — заверяет тот, хотя не имеет ни малейшего представления о том, у кого можно раздобыть эти самые квитанции.

Ухлюпину сейчас не до них, ему вообще не до жиру, за него нарконтроль взялся, так что у Юрика бледный вид и вряд ли он в своем креслице удержится. Остается надежный Лузик, но тот недавно наконец-то вскочил в кресло начальника управления, и кто знает, как поведет теперь себя. Дробанюк невесело усмехается, вдруг ловя себя на мысли о том, что кто-кто, а уж он подзалетел действительно дальше некуда, ему с кабинетом зама прощаться пора, а он варианты тут прикидывает, у кого разжиться насчет липовых квитанций. Да-а, если б только знал велеречивый Ярозубов, кто перед ним сидит, кого он упрашивает!.. Вот бы сказать ему все как есть? То-то был бы фурор! Это заставляет Дробанюка улыбнуться, и словесные кружева Ярозубова теперь кажутся ему забавными. Мели, Лешенька, рисуйся!.. Ох, как ты рассмеешься, когда все узнаешь…

На прощание они опрокидывают еще по рюмке «Наполеона», и Ярозубов провожает Дробанюка до выхода. «Конспиратор, однако», — думает Дробанюк, невольно соизмеряя довольно скромную обстановку в квартире с красочно обрисованным теремком, где на каждом этаже свой голубой унитаз, а в сауне цветомузыка.

— А насчет розочек-то, Котенька, подумай всерьез, если хочешь иметь в холодильнике «Наполеон», — советует напоследок Ярозубов. — Видел у одного типа: нет слов! Три теплички в огороде, котел для обогрева, агротехника ухода на уровне мировых стандартов… Так что намотай на ус…

Улица встречает Дробанюка все тем же занудным дождем, которому, кажется, не будет конца. Блестит мокрый асфальт, уныло замерли деревья, укрывшись от сеющихся с неба капель растопыренными листьями, словно зонтиками. Обычно оживленные по воскресеньям улицы почти пустынны, а те, кого нужда заставила выйти из дома, спешат поскорее нырнуть в трамвай или троллейбус.

Дробанюк долго стоит, не замечая дождя, на перекрестке, раздумывая, куда пойти, что делать, но мыслей на этот счет в голове решительно никаких, и ничего не остается, как направиться домой. Он ловит такси и вскоре, на ходу сбрасывая с себя верхнюю одежду, плюхается на кровать и, поплотнее укрывшись одеялом, крепко засыпает, как бы компенсируя потерянное ночью. Когда он, проснувшись, протирает глаза, в открытую балконную дверь уже заглядывает солнышко. Правда, оно пока не очень яркое, потому что небо все еще почти всплошную затянуто тяжелыми, набрякшими влагой тучами, но кое-где лучи пробиваются через их разрывы. После сна немного легче и на душе. Но проблема — куда деть себя? — опять начинает все настойчивее завладевать сознанием. «В кино пойти, что ли?» — размышляет Дробанюк. Полтора часа он убьет, а если повезет и фильм будет двухсерийный — то и все три. А потом? Снова одиночество, снова тоска, снова наедине со своими не очень солнечными мыслями? Была бы, допустим, Кармен в городе — был бы совсем другой табак. Но, увы, Кармен почти за две сотни километров, в Доброволье. Как выскочила туда замуж полгода тому, так и торчит там. Правда, уже успела разойтись, но в приданое от очередного муженька заимела двухкомнатную квартиру — видимо, выперла его из нее, а теперь пытается поменять на Лобинск. Звонила как-то по этому поводу. «Ты еще помнишь свою Кармен, Дробанюк?» Ла-ла-ла, ла-ла-ла… Помоги поменять. Есть, мол, подходящий вариант, да просят сверх квадратов две тысячи за разницу между современным Лобинском и райцентром со зримыми следами прошлого Добровольем. Нет ли требуемой суммы, чтобы стереть эту разницу? «Ну, ты же знаешь мою кобру, — безысходно вздохнул он. — Разве в доме что-нибудь удержится, если брильянты в жуткой моде?» Но пообещал содействие с помощью состоятельных знакомых. Правда, так ни разу и не написал ей, потому что пальцем не пошевелил насчет денег. Да и вряд ли кто дал бы две тысячи. Но черкнуть пару слов Кармен надо было бы, конечно. Что стоило расшаркаться перед ней этаким заботливым джентльменом? Мол, так и так, мое итальянское солнышко, присевшее передохнуть где-то за горизонтом в патриархальном Доброволье, твой Дробанюк расшибся в лепешку, по крохам его впору собирать, но все состоятельные знакомые оказались жмоты и вообще отродье. Но он, мол, все равно не теряет надежды… И порядок был бы, и тянулась бы ниточка между ним и жгучей брюнеткой. И будь Кармен сегодня в Лобинске — проблемы отвлечься не существовало бы…

И вдруг Дробанюка пронизывает смелая мысль, заставляющая его живо подняться с кровати и замереть с запущенной в волосы на затылке пятерней. А что, если податься в Доброволье? Взять да и махнуть прямо сейчас? Нагрянуть к Кармен без предупреждения — женщины любят подобные экстравагантные выходки в их честь? Конечно, плохо, что не изволил в свое время ответить на ее финансовый порыв, но как-нибудь можно будет выкрутиться. Или, как любит выражаться один спортивный комментатор: другого такого случая может и не быть. Что еще надо — дражайшая Ида Яновна далеко и не скоро вернется, на работу вроде идти и не обязательно — больничный лист обеспечен как минимум на месяц…

Увлеченный этой необычной идеей, Дробанюк лихорадочно мечется по квартире, укладывая в портфель бритву, зубную пасту, рубашку… Затем достает из шифоньера новенькие джинсы и, пыхтя, натягивает их. Жена, конечно, была права — они маловаты, налезают туго.

Дробанюк раздобыл их с большим трудом. Причем, достал сразу двое — себе и Иде Яновне. На жену они оказались настолько малы, что бесполезно было мерять их. Ему же не сходились в поясе, и лишь до предела вобрав живот, Дробанюк кое-как умудрился застегнуть их. Но вот присесть в этих джинсах оказалось невозможно. «Тебе надо на размер больше, а мне на два», — сделала вывод жена. И потребовала срочно поменять их, пока не поздно.

Дробанюк тут же мотнулся на базу, где брал их. На Иду Яновну нужные джинсы нашлись, а вот ему не повезло. И тогда, прикинув, что вряд ли ему еще удастся достать такие шикарные фирмовые джинсы с замками и металлической нашлепкой на заднем кармане, он решил оставить их.

«Они ж лопнут, как только ты сядешь!» — скептически хмыкнула жена. «А зачем в них садиться?»— возразил Дробанюк. «Стоя, значит, модничать будешь? — посуровела Ида Яновна. — Интересно, перед кем?» «Здрасьте! — огрызнулся он. — Я же у тебя об этом не спрашиваю!» «Что ты сравниваешь?! — возмутилась жена. — Я ведь женщина! Мне положено!» И пошло-поехало. Два дня они не разговаривали, но все равно он не отступил…

И лишь перед тем, как выбежать из квартиры — так его властно охватило нетерпение, — он спохватился, что не подумал о том, как и чем доберется в Доброволье. Почти две сотни километров ведь не шутка, поезда в этот тихий райцентр не ходят, потому что туда пока не проложены рельсы. Стало быть, надо добираться автобусом или самолетом. Но авиация — штука ненадежная, все у нее зависит от погоды. Вот и сегодня наверняка она на приколе, ждет, когда рассеются тучи.

Стоя Дробанюк набирает по телефону номер справочного бюро автовокзала. Вызов срабатывает сразу же, и женский голос в трубке деловито сообщает, что автовокзал слушает.

— Уважаемая, — спрашивает Дробанюк, замирая в предчувствии, что и сейчас ему так же здорово повезет, как повезло с вызовом, — скажите, пожалуйста, когда ближайший рейс на Доброволье?

— Ближайший через пять минут, — без запинки отвечает справочное.

— Жаль, — вздыхает Дробанюк. — А следующий?

— Следующий только завтра.

— Как — завтра?!

— На Доброволье, товарищ, всего два рейса. Один — утром, в десять часов пятнадцать минут, второй сейчас вот… — отвечает женский голос, и вслед за тем в трубке раздаются короткие гудки.

Дробанюк в растерянности — вот неудача! За пять минут никакими судьбами на автовокзал не успеть. Это значит, что прощай сегодняшнее свидание с Кармен. А если?.. Он снова лихорадочно набирает номер справочного бюро автовокзала, но он, как назло, теперь занят. Дробанюк с остервенением крутит еще и еще, пока в трубке опять не раздается женский голос.

— Алло, девушка! — глотая от спешки слова, умоляюще обращается Дробанюк. — Я только что — насчет Доброволья — опаздываю — надо срочно — мама там при смерти — телеграмма есть — понимаете?

— Минуточку, товарищ, я ничего не поняла, — отзывается справочное. — У кого мама при смерти?

— У меня при смерти, — объясняет Дробанюк, довольный тем, как неотразимо срабатывает ловкий ход конем. — В Доброволье она… Я телеграмму получил только что… Нельзя ли задержать немного автобус, я сейчас примчусь на такси?

— Минуточку, я сейчас попытаюсь, — отвечает справочное, и Дробанюк слышит, как по селектору выясняют, ушел ли автобус на Доброволье. И затем — как холодный душ: — К сожалению, ничем не можем помочь, автобус только что отбыл.

— Вот именно, что не можете! — зло бросает в трубку Дробанюк. — Это если бы у вас лично умирала мамаша, вы бы разбились в доску, на перехват побежали бы, а если человек с улицы — так вы не в состоянии помочь ему! — И швыряет трубку со звоном на рычаг.

Какое-то время он стоит, будто в оцепенении, затем снова снимает трубку и набирает аэропорт. В ответ раздаются короткие гудки — занято, авиаторы в своем репертуаре, стало быть. Значит, погода нелетная, в аэропорту ни сесть, ни присесть, в справочное не дозвониться. Но Дробанюка это не останавливает, он методически крутит и крутит диском, противопоставляя судьбе упорство. И вознаграждается за это. Телефон через полчаса отвечает.

— Справочное? Скажите, пожалуйста, самолеты летают?

— Смотря куда, — следует лаконичный ответ.

— В Доброволье, девушка.

— В Доброволье рейс откладывается по метеоусловиям.

— А надол… — пытается узнать Дробанюк, но в трубке уже короткие гудки. Черт, свирепеет он, в чем-чем, а в лаконичности работникам справочных служб не откажешь. И вообще ему фатально не везет с этим проклятым телефоном, вечно одни пакости от него. Не средство общения, а средство огорчения!

Дробанюк со злой решимостью подхватывает чемоданчик. Хватит трезвонить, коль рейс на Доброволье откладывается — значит, он теоретически может состояться, поэтому не стоит терять времени, надо двигать в аэропорт, а там видно будет.

Перед тем, как поймать такси, Дробанюк забегает в гастроном: надо запастись коньяком да шоколадом. Эх, заиметь бы хоть один пузыречек «Наполеона»! Ну, почему кто-то должен захлебываться в этом престижном напитке, а он, Дробанюк, вынужден покупать банальный трехзвездочный отечественного разлива?! Почему?!

Купив коньяк, Дробанюк направляется в кондитерский отдел. Там, к огорчению, довольно большая очередь: дают какие-то дефицитные конфеты в коробках и женщины обступили прилавок неприступной живой стеной.

— Прошу вас!.. — ввинчивается он в очередь с крайне огорчительным выражением лица и в то же время достаточно настойчиво. — В порядке исключения… Всего пару коробочек…

— Ишь, и тут эти мужчины не могут постоять в очереди! — раздается в ответ.

— Обстоятельства!.. — жалостливо оправдывается Дробанюк. Глаза его наполняются невыразимой печалью. — Мама при смерти… В больнице… Хотелось угостить напоследок…

Очередь тут же расступается, пропуская его к прилавку.

— Все бы мужчины так! — слышит он сочувствующие голоса.

— Любит, видно, маму!..

— Спасибо, дорогие женщины, — скорбно кивает Дробанюк, с конфетами выбираясь из очереди. — Мама будет очень рада… Очень…

Из гастронома он выходит довольный: есть подарок Кармен! Итальянское солнышко весьма уважает хорошие конфеты, особенно «Стрелу», две коробки у него в портфеле. Теперь можно ехать в аэропорт. Но Дробанюк не торопится, мысль его работает на перспективу. Трюк с мамой при смерти срабатывает весьма неплохо — так почему же не применить его в аэропорту? Одно неудобство — там ведь этот номер просто так не пройдет, авиаторы не отличаются в этом плане доверчивостью, они требуют телеграммы или еще какие доказательства! Ну что ж, будут им телеграммы, будут доказательства! Да еще и какие!..

Дробанюк направляется к телефону-автомату и, немного поколебавшись, — опять это средство огорчения! — набирает номер. Телефон, будто устыдившись за все те неприятности, которые через него доставлялись, срабатывает на этот раз прекрасно и сразу доносит голос механика горузла связи Козолупа.

— Сенек, выручай, — обращается к нему Дробанюк. — Нужна слезная телеграммочка… Ну, такая, как ты делал мне прошлым летом. А уж за мной не станет…

— Тебе с доставкой на дом? — с иронией спрашивает Козолуп.

— Ой, да что ты?! — поняв намек, спешит заверить того в своем большом уважении Дробанюк. — Я сейчас заскочу к тебе. Мне срочненько надо, Семен.

— Откуда, куда, что?

— Из Доброволья. Для авиации.

— Фьюи-и! — разочарованно отзывается тот. — Даже слушать оскорбительно. Телеграфный бланк тратить жалко на эту деревню…

— Надо, Сенек. Очень. Для подстраховки.

Минут через пятнадцать Дробанюк во весь рост вытягивается на заднем сиденье такси — в джинсах нормально сидеть невозможно — с готовой телеграммой в кармане. А еще через пятнадцать входит в аэропорт, который встречает его тяжелым, спертым воздухом — здесь действительно ни стать, ни сесть, пассажирами облеплены все кассы, до предела заполнен зал ожидания, забиты кафетерий и переговорные телефонные будки. К справочному бюро, естественно, не пробиться, тут стоят в несколько рядов с нахмуренными, измученными долгим ожиданием летной погоды лицами.

Дробанюк достает телеграмму и, потрясая ею над головой, словно пропуском, пробивается к заветной бойнице.

— Товарищи, по телеграмме… Мама умерла… Мама скончалась… По телеграмме… Только спросить…

Ряды нехотя расступаются, и он, цепляясь раздутым портфелем за чужие колени и бедра, пробирается к окошку, за которым восседает утомленная девушка с привыкшими ко всему глазами.

— Я по телеграмме… — заняв своей физиономией всю бойницу, заискивающе обращается к ней Дробанюк. — Мама умерла… Срочно надо в Доброволье, автобусы уже ушли…

— Рейс откладывается по метеусловиям, — не глядя на него, заученно отвечает девушка.

— Я понимаю — погода, — вроде бы соглашается Дробанюк. — Но ведь уже на Москву посадку объявили. Может, и на Доброволье полетит скоро?

Девушка с привыкшими ко всему глазами начинает неохотно выяснять насчет Доброволья. И, наконец, глядя в своей служебной тоске куда-то вверх и в сторону одновременно, бесстрастным голосом повергает его в шок.

— На Доброволье рейса не будет — нет пассажиров. — И дает понять, что ответила исчерпывающе — Следующий?

— Как? — не уступая место у окошка, удивленно спрашивает Дробанюк. — А я?.. Разве я не пассажир? Мне надо срочно в Доброволье. У меня мама умерла, понимаете?

— Товарищ, я же вам ответила — нет пассажиров. Обратитесь к диспетчеру местных авиалиний.

Разозленный Дробанюк выбирается из толпы, не особенно церемонясь с теми, кто попадается ему на пути, и не обращая внимания на нелестные реплики. Затем, уточнив, где находится- диспетчер местных авиалиний, решительно врывается в его кабинет. Здесь тоже многолюдно, но уже от служивого люда, и диспетчер, седовласый усталый мужчина, буквально разрывается на части, отвечая сразу нескольким обступившим его летчикам. Дробанюк с ходу вытесняет одного из них и, перекрывая разноголосицу, с напором набрасывается:

— Это что ж за порядки?! Я, понимаете, по телеграмме, у меня мама умерла, а рейс отменяется, потому что пассажиров нет! А я кто — инопланетянин, человек-невидимка или вообще пустое место? Я, выходит, не пассажир! Я, получается, не советский человек даже?!

Ошарашенный этим напором, диспетчер частит ресницами, силясь понять, в чем дело.

— Вы о чем, товарищ?

— Я насчет рейса в Доброволье… Почему он отменяется? — У Дробанюка столько негодования в голосе, что диспетчер заметно тушуется.

— Но ведь в самом деле некого отправить в Доброволье… было…

— Как это некого?! — возмущается Дробанюк, испепеляя диспетчера обещающим крупные неприятности взглядом. — Я, понимаете, торчу тут целых полдня, мне все время талдычат, что рейс откладывается по метеоусловиям, а теперь вот — пожалуйста, пассажиров нет!

— Но откуда это было известно? — оправдывается тот. — Ни одного билета не продано…

— А вы поинтересуйтесь в справочном и в кассах, почему так происходит! — наступает Дробанюк. Лицо его перекошено в праведном гневе. — Сотни раз подходил, спрашивал — ждите, ждите… И дождался! Знал бы — автобусом уехал, там люди более ответственные! А теперь и последний автобус уже ушел… Вот как вы, с позволения сказать, работаете! А у меня горе, у меня мама умерла! Мама!..

Диспетчер растерянно смотрит то на телеграмму, которую Дробанюк держит в руке, то на окружающих, как бы ища у них поддержки.

— Илья Ефремович, — отзывается один из летчиков — молодой парень с модной копной волос под фуражкой. — У нас сегодня Доброволье. Может, надо будет?.. И насчет пассажиров объявить бы…

— А где Степанеев? — спрашивает диспетчер.

— У Горлова сидит. Я схожу, поговорю.

— Давай, — соглашается диспетчер. — Скажи, что человек по телеграмме, на похороны. А я сейчас дам команду, чтобы объявили насчет Доброволья. — И обращается к насупленному Дробанюку — Подойдите минут через двадцать. Попытаемся как-то решить вопрос.

От фамилии «Степанеев» Дробанюка передергивает. Не хватало еще столкнуться с этим типом…

Дробанюк уходит в зал ожидания и тяжело опускается на скамейку. Вот же невезение! Почти всегда, когда у него затевается что-нибудь с женщинами, случается какая-нибудь неприятность. Вот и тогда еще, в школе, с этим Степанеевым… Конечно, вышло все не очень хорошо вроде. Но ведь он, Дробанюк, объяснил ему, что хотел пошутить. Степанеев же изобразил из себя этакого рыцаря-джентльмена. Ну и набросился…

А все из-за того, что Дробанюк подметил, как тот, втрескавшись в Оксанку из десятого «А», решил ей презентовать цветы. Причем, принес их ей домой — а жили они все втроем рядом — и, видимо, не осмелившись вручить лично, положил на веранде. Дескать, от тайного поклонника. Этакий романтический жест. Но как только рыцарь-джентльмен исчез, Дробанюк перемахнул через забор, из-за которого наблюдал сцену возложения цветов, и умыкнул их. А через несколько минут, когда появилась возвращающаяся из школы Оксанка, он тут как тут вырос перед ней и презентовал букет от своего имени. И все бы ничего, да только Степанеев тоже наблюдал, оказывается, из-за забора. Ему, видите ли, хотелось увидеть, как отреагирует на неизвестно откуда взявшийся букет Оксанка…

Да, не было печали! Только и не хватало сейчас для полного счастья Степанеева…

Дробанюк закрывает глаза и пытается переключить свои мысли на что-нибудь другое. И, как на зло, в памяти почему-то всплывает еще одна пакостная сцена — та, которая приключилась с ним в санатории. Тут же вырисовался его тогдашний попутчик по купе в поезде — до предела иссушенный мужичишка неопределенного возраста, которого он окрестил «сухариком». Ну, надо ж было встретить этого экземпляра из гербария!

Ехал тогда Дробанюк на юг с твердым намерением поразвлечься, отдохнуть от жены. Причем, из ее мощных объятий удалось тогда вырваться лишь с большим трудом. Спасибо, что вовремя дал дельный совет Ухлюпин. Конечно, не обошлось без его идиотских шуточек, но все ж… «Ну куда тебе, Котя, — сказал Ухлюпин, — с твоим убогим опытом семейной дипломатии справиться с Зинаидой Куприяновной? В лоб ее не возьмешь соединенными силами всех родов войск. Ты в обход старайся. Изобрази, например, какой-нибудь тяжелый приступ… Ну, что, например, у тебя может заболеть? — Он обошел Дробанюка, бесцеремонно хлопнул его по заднице. — У-у, какая броня! И без бальзамирования сохранился бы не хуже фараона. Не-е, у тебя ничего не может заболеть, вариант отпадает». — «Ну, почему же? — страдальчески возразил Дробанюк. — У меня, может, сердце иногда пошаливает…» — «То у тебя грудь твоя волосатая чешется после обильных возлияний! — отрубил Ухлюпин. — Ладно, будешь сердечно-сосудистым. Это сейчас модно».

На этой сердечно-сосудистой почве и выкрутился тогда Дробанюк. Правда, со скандалом. «Ты такой же больной, как я здоровая!»— кричала жена.

Морщась от ее крика, Дробанюк упрямо думал: «Вот возьму и совершу адюльтер! Назло совершу! Чтоб не была такой противной!..»

И когда там, на побережье, по кромке которого полз поезд, ужом извиваясь между горами и морем, Дробанюк увидел из купейного окна, как воркуют под пляжными навесами парочки, тесно прижавшись друг к дружке, сердце у него в счастливом предчувствии громко екнуло.

— Видишь? — кивком показал он на одну из парочек, со снисходительной многозначительностью подмигнув «сухарику». Рядом с этим вылинялым мужичком Дробанюк вдруг почувствовал себя неотразимым сердцеедом, суперменом по всем статьям.

— Что — видишь? — с простодушием идиота переспросил тот.

— Сердечные игры, — с ухмылкой объяснил ему Дробанюк.

— А-а, — без энтузиазма отреагировал тот.

«С тобой все ясно», — подумал Дробанюк. Но от скуки продолжал дразнить его.

— И жена не боится тебя отпускать одного на юг?

«Сухарик» озадаченно заморгал, и тогда он буквально добил его:

— Или ей уже и бояться нечего?.. Кстати, супруга не предлагала тебе жить на разных квартирах?

— Как? — совсем растерялся тот.

— Ну, к примеру, — снисходительно разъяснил Дробанюк, — звезда киноэкрана Клаудиа Кардинале живет с мужем на разных квартирах, чтоб не надоедать друг другу. У вас в сельсовете с жилплощадью как? Желающим не надоедать друг другу дают вне очереди?

Словом, поиздевался он тогда над своим плюгавеньким попутчиком. Но когда по приезде вышел на перрон и, окинув взглядом открывшуюся перед ним панораму южного курортного городка, прилепившегося на склонах гор, уверенным шагом направился туда, где из-за верхушек эвкалиптов выглядывали шпили старинного здания — там, как подсказали Дробанюку, и размещался санаторий «Зеленый», куда у него была путевка, вдруг увидел, что следом плетется «сухарик». Неужели ему тоже туда? Это неприятно задело самолюбие. Получается, что какой-то замухрышка, наверняка слесарь-сантехник, будет на равных с ним…

Настроение оказалось испорченным, и Дробанюк уныло поплелся по направлению к почему-то опостылевшему враз «Зеленому»… И вдруг у входа в санаторий он увидел изумительной красоты женщину в красном плаще. Она шла навстречу Дробанюку, стройная, по-лебединому грациозная, и ему казалось, что это салютует ему своими лучшими женщинами взморье, как бы в компенсацию за неприятность с «сухариком». «Софи Лорен, в крайнем случае Барбара Брыльска», — мелькнуло у Дробанюка.

— Дражайшая! — храбро бросился он к ней. — Вы не подскажете, где санаторий «Зеленый»?

Дальше был большой флирт. Дробанюк тут же подбросил идею насчет поужинать в ресторане, выразившись при этом сверхгалантно, и Софи Лорен, в крайнем случае Барбара Брыльска, в ответ хохотнула:

— А если врачи вас на диету посадят?

— Да что они понимают в нашей жизни, эти врачи! — взвился Дробанюк.

С километр шел за ней Дробанюк, пытаясь договориться о встрече, а когда вернулся в санаторий, оформил документы в регистратуре и постучал в отведенную ему комнату, то дверь ему распахнул все тот же «сухарик».

— Ты? — даже плюнул с досады Дробанюк. Потом в упор спросил — Ты что сегодня вечером будешь делать?

«Сухарик» озадаченно заморгал, и Дробанюк понял, что ему надо все изложить без намеков.

— Если я вдруг сегодня вечером с подругой приду, ты растворишься? — сказал он. И не дожидаясь ответа, хлопнул «сухарика» по плечу — Вот и договорились… Ты пойдешь в библиотеку и почитаешь интересную книгу, верно? Я потом тебя сам найду…

После обеда Дробанюка вызвали к врачу. В кабинете терапевта девчушка-медсестра предложила ему раздеться до пояса, и, недовольно косясь на нее, Дробанюк стащил с себя рубашку, а после некоторой паузы и майку, оголив-свой живот с плотным, бугристым накатом жира и в густых, рыжеватых волосах грудь, безобразно отвисшую у сосков, «Ты у меня как на сносях, — обычно любит шутить по этому поводу Зинаида Куприяновна. — Тебе бюстгальтер впору носить». Это очень сердит Дробанюка, и каждый раз он дает себе зарок засесть за диету. Но решимости ему всегда хватало ненадолго, и если он ограничивал себя в завтрак или обед, то, как правило, с лихвой восполнял все за ужином.

— Анна Петровна! — окликнула из смежной комнаты медсестра врачиху, и когда эта Анна Петровна появилась, голова у Дробанюка вспыхнула изнутри огнем — перед ним в белом халате предстала Софи Лорен, в крайнем случае Барбара Брыльска.

— Ык! — вырвалось у Дробанюка, и он невольно опустился на стул.

— Здравствуйте! — с отчетливой иронией произнесла красотка. — Ну, вот мы и встретились. Иль не признали меня? Впрочем, при такой комплекции склероз вполне возможен… Ну-ка, встаньте…

Дробанюк с трудом оторвался от стула. Стоять ему было нелегко, ноги предательски дрожали. Он пытался втянуть поглубже живот, но взамен еще безобразнее стали выпирать неровности на груди. В довершение откуда-то появился врач-мужчина, муж этой красотки, как понял из реплик Дробанюк…

— Дышите, — скомандовала Софи Лорен, в крайнем случае Барбара Брыльска, — только не сопите, пожалуйста. Теперь повернитесь лицом… — А когда он повернулся, она неодобрительно причмокнула:

— Не о ресторанах вам бы думать, а о диете. Дышите еще.

Дробанюк попытался делать выдохи ртом и вверх, чтобы не сразить красотку перегаром от выпитого в поезде, но та быстро уловила этот богатырский дух.

— Да и спиртное минеральной водичкой не мешало бы заменить…

— Ну, что ты лишаешь человека радостей жизни? — вмешался ее муж. — Может, человек приехал на юг развлечься…

Слова эти обожгли Дробанюка, он понял, что Софи Лорен, в крайнем случае Барбара Брыльска, успела рассказать мужу обо всем…

К себе в комнату Дробанюк попал только вечером, еле держась на ногах, и рухнул в постель не раздеваясь.

Ему приснился кошмарный сон: будто бы Зинаида Куприяновна обо всем дозналась и приговорила его за легкомысленное поведение в санатории к лишению сна. «Разбудить неверного!» — приказала она палачам, и те со свирепостью стали тормошить его. Он отчаянно сопротивлялся, но палачи были неумолимы и заставили его проснуться. Дробанюк с усилием разомкнул веки и увидел перед собой наклонившегося к нему «сухарика».

— Мне можно войти? — робко спросил тот. — Или еще почитать?

— У-у! — словно от зубной боли поморщился Дробанюк. — Откуда ты такой взялся?!

— Как откуда? — опять с чистосердечностью идиота ответил тот. — Я из Лобинска…

Дробанюк тогда чуть не заплакал от злости. Ну, надо ж судьбе так издеваться над человеком! Ведь в довершение не хватало только земляка заиметь под боком! Чтоб распустил дома свой язычок…

Нет, не везет Дробанюку с женским полом! С Кармен тогда на речке ерунда вышла, теперь вот, когда он решил десант на Доброволье высадить, Степанеев наклевывается…

А посадку на самолеты объявляют все чаще. Стало быть, распогодилось. И вдруг раздается: «Желающие улететь на Доброволье могут приобрести билеты в шестой кассе. Вылет самолета через двадцать минут…» Была не была, подскакивает Дробанюк, — смелость города берет. Даешь Кармен! Конечно, лучше бы не попадаться на глаза тому гонористому типу, Степанееву, но коль такая планида, то пусть… Чихнем на летчика с высокой башни, с высоты в несколько сот метров!

Ровно через двадцать минут Дробанюк заходит в диспетчерскую, и молодой летчик с модной копной под фуражкой, увидев его, подается навстречу ему.

— Ну что, будем лететь? — спрашивает он. — Если уж такое дело… Все равно больше никого нет. — И, кивком приглашая за собой, выходит из диспетчерской.

Длинными служебными коридорами они направляются к боковому выходу из здания аэропорта, где в стороне от больших самолетов выстроились в один ряд с десяток Ан-2, своими крыльями-этажерками напоминающие стрекоз. Одна из этих стрекоз, выкатившая вперед, уже вертит пропеллером, настраиваясь на полет, и именно к ней ведет Дробанюка авиатор-модник.

Они забираются в дрожащее от работающего двигателя нутро Ан-2, и модник, убрав за собой лестницу, захлопывает дверцу. Второй пилот, сидящий в кабине, поворачивается к ним, и Дробанюк с ужасом узнает в нем Олега Степанеева.

— Ты-ы? — спрашивает тот не то чтобы удивленно, скорее неприязненно. Серо-стальные его глаза тут же наполняются холодом.

— Ну я, — выдерживает его взгляд Дробанюк.

— Так это у тебя умерла мать?

Не мигая Дробанюк с настороженным ожиданием смотрит на него. Да-а, последний раз скрещивали свои взгляды они лет двадцать назад, когда Олег прикатил на каникулы из своего летного училища и узнал, что Дробанюк, пытаясь подбить клинья к его Оксанке, наговорил ей о нем кучу всяких небылиц.

— Так это у тебя умерла мать? — повторяет ужесточившимся голосом Степанеев.

— А что? — с вызовом произносит Дробанюк.

Модник с недоумением смотрит то на Степанеева, то на Дробанюка, не в силах понять, что происходит.

— Видишь ли, Толя, матушку этого типа я еще сегодня в обед видел, она жива и здорова, — объясняет ему Степанеев. И, повернувшись снова к Дробанюку, качает головой: — Да, жизнь тебя так ничему и не научила. Все пакостишь, все ловчишь?.. — И показывает кивком на дверцу: — Выметайся!

— Как это — выметайся? — возмущенно огрызается Дробанюк.

— А так! Не повезу я тебя в Доброволье, понял? Кыш отсюда к чертовой матери, если уж собственную закопал при жизни, подлец!

— Не имеешь права! — срывается на крик побагровевший Дробанюк. — У меня билет, вот он! — И выставляет, будто индульгенцию, билет. — Я буду жаловаться! Я этого так не оставлю, учти! Ты дорого заплатишь за это!

— Кыш, говорю, отсюда! — сцепив зубы, поднимается тот.

Но Дробанюк, плотно прижавшись спиной к стенке, с такой силой вцепляется руками в сиденье, что белеют пальцы. Одновременно он поднимает ноги, и джинсы врезаются ему в живот.

— Никуда я не пойду отсюда! — выдыхает он, и тут же — хлоп! — от напряжения отлетает металлическая пуговка на поясе и замок разъезжается.

Какое-то время Степанеев смотрит на него с явной насмешливостью.

— Ах, так! Ну, ладно, — с угрозой произносит он. — Погнали, Коля!

И быстро проходит в пилотный отсек.

Ан-2 выруливает на взлетную полосу и, неистово задрожав в предстартовом напряжении, стремительно берет разбег. И лишь когда он отрывается от земли, Дробанюк разжимает руки и подтягивает джинсы, готовые вот-вот сползти совсем. Сердце у Дробанюка гулко бухает, заглушая, кажется, рев двигателя, шея и спина вспотели так, что рубашка пристала к телу. «Ну и плевать! — успокаивает он себя. — Доставит, как миленький! Ишь, сразу поджилки затряслись, когда намекнул, что пожалуюсь…»

Набрав высоту, Ан-2 размеренно движется по курсу. Дробанюк пялится в окошко, наблюдая, как внизу медленно проплывают довольно четко расчерченные квадраты полей с вкраплениями рощ и перелесков, тусклые под серым, неприветливым сегодня небом зеркала прудов и прихотливые извивы речушек, глинистые щупальца яров, раскроенные улицами села и поселки. Время от времени отрываясь от этой картины, Дробанюк настороженно посматривает в сторону пилотного отсека, но там как будто все спокойно. Оба летчика спокойно сидят, изредка поворачивая головы друг к другу — видимо, о чем-то переговариваются. «Крути, крути свою баранку, — злорадно думает в эти минуты Дробанюк, обращаясь к Степанееву. — У тебя, дружок, иного выхода нет.

А нам вот непременно надо десант высадить в районе Доброволья, где нас ждет не дождется жгучая Кармен…»

Но вот все чаще самолету приходится нырять в молочно-серые облака, и Дробанюк начинает тревожиться, сумеет ли принять их местный аэродром. В Доброволье-то никакого бетона для взлета или посадки самолетов нет и в помине, там обыкновенная патриархальная травка на ровном месте. Вдруг дождь расквасит ее? Вот сюрприз будет! Хоть проси у Степанеева парашют…

Вскоре под крыльями на довольно малой высоте начинает тянуться лес. Дробанюк поначалу не придает этому значения, но, когда пейзаж внизу становится монотонно однообразным, встревоженно начинает поглядывать то на пилотов, то вниз. В воздухе самолет уже почти час с лишком — пора бы и прилететь в Доброволье. А внизу все лес и лес, и почуявший реальную, хотя и неясную пока угрозу, Дробанюк, наконец, осознает, что возле Доброволья никаких лесов нет и не может быть, потому что этот райцентр расположен в сугубо степном краю.

Вдруг Ан-2 круто снижается — это отдается в ушах — и летит совсем уж над верхушками сосен. Дробанюк снова инстинктивно вжимается в сиденье и до боли хватается руками за металлическую его кромку. Неужели они садятся? Так и есть: еще несколько секунд — и самолет вдруг подпрыгивает от ударов колес о землю, затем ударяется еще и еще, пока не начинает устойчиво катиться по ней. И вот, наконец, он останавливается, затем делает разворот, как бы собираясь разогнаться в обратном направлении, чтобы вновь взлететь. Потом притормаживает снова. Оба пилота выходят из своего отсека; первым модник, за ним Степанеев, и Дробанюк, не меняя позы и не разжимая рук, угрюмо следит за ними. Модник открывает дверцу, а остановившийся перед Дробанюком Степанеев кивком показывает на проем:

— Прыгай!

— Что значит — прыгай? — чувствуя, как у него перехватывает дыхание, хрипло спрашивает Дробанюк.

— Прибыли на место.

— Что значит — прибыли? — дрожит голос у Дробанюка. — Это не Доброволье!

— Прыгай, тебе говорят, — вмешивается модник.

— Как это понимать? — багровеет Дробанюк, готовый наброситься на Степанеева с кулаками.

— Как хочешь понимай, — говорит тот и, схватив стоящий рядом с Дробанюком портфель, выбрасывает его из самолета.

— Вот оно что?! — цедит сквозь зубы Дробанюк и сжимает сиденье руками еще крепче. — Ну, это тебе даром не пройдет! Ты дорого заплатишь за это! Я не остановлюсь ни перед чем!

— Я это знаю. Но пока что я не остановлюсь перед тобой, гнида! Выпрыгивай! — и Степанеев хватает его за плечи.

Но Дробанюк держится цепко, и тогда на помощь Степанееву бросается модник. Вдвоем они с трудом подтягивают отчаянно сопротивляющегося Дробанюка к распахнутой дверце и сталкивают его вниз.

Дробанюк неуклюже сваливается на землю и, пока он барахтается в скользкой от недавнего дождя траве, дверцу захлопывают. Его обдает ураганным мокрым ветром пополам с грязью от заработавшего на повышенных оборотах пропеллера, и Ан-2, оставив Дробанюка распластанным, резво убегает, чтобы через мгновение взмыть вверх.

Дробанюк подхватывается с травы и в отчаянном порыве бросается вслед за самолетом. Сползшие джинсы запутывают ему ноги, и он, не удержав равновесия, растягивается во весь рост. Дробанюк долго лежит и, размазывая по физиономии грязь, ревет от бессильной злобы. Но вот его плечи сотрясаются все реже, он поднимает голову и ищет взглядом портфель. Тот в десятке метров, и Дробанюк ползком добирается к нему. Затем кряхтя поднимается на ноги и осматривается.

Хорошего он видит мало. Поляна, на которой приземлился Ан-2, крохотная — как только умудрился Степанеев посадить тут его. А вокруг — нахмуренные, мрачные сосны, враждебно молчаливые в предчувствии близких сумерек.

— Э-эй! — сложив рупором ладони, что есть силы кричит Дробанюк. — Люди-и-и!

Звуки быстро глохнут во вязкой массе сосен, и Дробанюку становится не по себе от одиночества и неизвестности.

— Э-эй! — повторяет он, надрывая горло. И затем замирает в надежде на спасительный отклик. Но лес настороженно молчит.

— Э-эй! Э-эй! — кричит Дробанюк снова и снова. И вдруг лес приносит едва различимый отклик, потом еще и еще, и Дробанюк от радости не может устоять на ногах — подкашиваясь, он в который раз шлепается на траву, не замечая, что его новенькие фирменные джинсы превратились в грязную тряпку.

— Эй! Эй! Эй! — откликается на все более явственные отзвуки Дробанюк. По лицу у него вновь текут слезы — на этот раз от радости. И вдруг он резво вскакивает и с веселой злостью кричит в ту сторону, откуда доносятся спасительные отклики:

— На по-мо-ощь! У меня большое несча-астье! У меня любо-о-овница при смерти-и! Могу телегра-амму предъ-яви-ить!

— Ить-ить-ить! — отвечает ему близкое эхо.

— Ха-ха-ха! — заходится в приступе смеха Дробанюк. — Ха-ха-ха!

— Ах-ах-ах! — отвечает ему эхо.


Оглавление

  • ПРОЩАНИЕ С ПРОШЛЫМ
  • У ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫХ ТОВАРИЩЕЙ
  • ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ
  • ГОЛУБАЯ МЕЧТА
  • СЕМИНАР В СОЙКАХ
  • СВИДЕТЕЛЬ ИВАНОВ
  • ТРИБУНАЛ
  • ХАМИЛЬЯРНОСТЬ
  • БОЛЬШОЙ МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК
  • ДЕСАНТ




  • «Призрачные миры» - интернет-магазин современной литературы в жанре любовного романа, фэнтези, мистики