Неистовый Роланд. Песни XXVI–XLVI (fb2)

- Неистовый Роланд. Песни XXVI–XLVI (пер. Михаил Леонович Гаспаров) (и.с. Литературные памятники-382) 9.67 Мб, 550с. (скачать fb2) - Лудовико Ариосто

Настройки текста:



ЛУДОВИКО АРИОСТО НЕИСТОВЫЙ РОЛАНД Песни XXVI–XLVI

Перевод свободным стихом
М. Л. ГАСПАРОВА
Издание подготовили
М. Л. АНДРЕЕВ, Р. М. ГОРОХОВА, Н. П. ПОДЗЕМСКАЯ
МОСКВА
«НАУКА»
1993

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»

Д. С. Лихачев (почетный председатель), В. Е. Багно, Н. И. Балашов (заместитель председателя), В. Э. Вацуро, М. Л. Гаспаров, А. Л. Гришунин, Л. А. Дмитриев, Н. Я. Дьяконова, Б. Ф. Егоров (председатель), Я. А. Жирмунская, А. В. Лавров, А. Д. Михайлов, И. Г. Птушкина (ученый секретарь), А. М. Самсонов (заместитель председателя), И. М. Стеблин-Каменский, С. О. Шмидт

Ответственный редактор Р. И. ХЛОДОВСКИЙ

Редакторы издательства О. К. ЛОГИНОВА, Л. М. СТЕНИНА

ISBN 5-02-012764-7

ISBN 5-02-012796-5

© Издательство «Наука» 1993. Составление, перевод, статья, примечания


ЛУДОВИКО АРИОСТО

Гравюра XVI в.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ (МЕРЛИНОВ КЛЮЧ)

Песнь XXVI

Марфиза (справа) подъезжает к Руджьеру с товарищами. В середине — рыцари отбивают у врагов Малагиса и Вивиана. На дальнем плане — Мерлинов ключ

Вступление

1 Благородны были прежние дамы,
Любя доблесть пуще златой корысти,
Ибо нынешним
Редко что любезнее прибыли.
А какие от высокой души
Воспрезрели те скаредные обычаи, —
Тем да сбудется счастливая жизнь,
А по смерти — бессмертная слава.
2 Вековечная хвала Брадаманте,
Возлюбившей не золото и не трон,
А дух, а доблесть,
А Руджьерово благородное сердце;
И поистине тем она достойна
Столь высокой паладиновой любви,
Подвизавшей ристателя на подвиги,
Дивные в веках.

К Руджьеру с товарищами присоединяется Марфиза

3 Вот и мною сказано, как Руджьер,
А с ним двое из клермонтского рода,
Сиречь Альдигьер и Рикардет,
Вышли в помощь двум узным братьям;
И еще мною сказано, как предстал
Гордый перед ними рыцарь,
А в зеленом щите его — чудо-птица,
Вечно юная и единственная под солнцем.
4 Как завидел встречный
Трех стоявших наготове разить,
Пожелалось ему испытать,
Таковы ли они духом, как видом?
«Не найдется ли, — кричит он, — меж вас,
Кто отважится со мною померяться,
Чей меч быстрей и копье острей,
Пока кто-то кого-то да не опешит?»
5 «Я готов, — в ответ Альдигьер, —
И мечом кружить и копьем разить,
Но другое нынче над нами дело,
И такое (подожди — и увидишь),
Что не то что на бой, а и на толк с тобой
Нам негоже тратить нужное время, —
Сюда будут сотен пять или шесть,
С ними-то и быть нам помужествовать,
6 Потому что честь и любовь
Велят вырвать у них двух наших сродников», —
И поведывает, для каких они причин
Здесь явились конно и оружно.
«Таково благороден ваш ответ, —
Молвит встречный, — что боле я ни слова,
Ибо верно вижу:
Мало в рыцарстве рыцарей, как вы.
7 Я хотел переведаться булатом,
Чтобы вызнать, каков в вас дух;
Но как нынче у вас иной показ, —
Я доволен и отрекаюсь вызова,
А прошу лишь принять в ваш строй
Мой щит, мой шлем,
И надеюсь, что и я покажусь
Быть достоин такого сдружества».
8 Всякому, наверно, охота[1]
Знать по имени, кто же был таков
Сей приставший к Руджьеру и товарищам
Сопоборником в столь отважный час?
То была (не хочу сказать: то был),
То была Марфиза — та, которая
Так недавно злосчастному Зербину
Горе-спутницу всадила в седло.
9 Разудалый Руджьер и два клермонтских
Рады видеть друга с собой к плечу,
Полагая в нем заведомого рыцаря,
А не рыцаршу, какова она есть.
А по малом времени
Смотрит Альдигьер и кажет друзьям
Вдали знамя, веемое ветром,
А под знаменем многий ратный люд.

Они нападают на пленителей Малагиса и Вивиана

10 Как явились они ближе
И узнался их маврский наряд,
Стало зримо, что они — сарацины,
И меж ними несомненные два
Узных узника на убогих клячах,
И ждут майнцского золота в промен.
Говорит Марфиза: «Они здесь:
Не пора ли нам к балу-карнавалу?»
11 А Руджьер: «Еще съехались не все
Званые к балу-карнавалу,
А бал не мал,
А нам править его чин по чину.
Так помедлим: оно уже недолго».
Говорят и видят:
Показались и майнцские изменники —
Стало, впрямь пора пускаться в пляс.
12 Вот съехались майнцские изменники,
За которыми целый караван
Злата, платий и пышных сбруй,
И два пленника,
Среди копий, мечей и стрел
Страждущие, видя, что вот их ждут,
И уже заклятый их Бертолагий
В перемолвке с сарацинским вождем.
13 Ни Амонов сын, ни Бовы
Не стерпели пред майнцским супостатом:
Каждый вскачь,
Каждый бьет копьем вперевес,
И один — напробой седла и панциря,
А другой — сквозь шлем и в лицо. —
Так да сгинут все злобные неистовцы,
Как под копьями кончился Бертолагий!
14 А Руджьер, а Марфиза,
Как по знаку, не ждав иной трубы,
С места в битву, и ломятся их копья,
Вырвав жизнь одному, двоим, троим.
Руджьерову острию
Подстать сам басурманский воевода,
А и он дух вон,
И за ним два других отходят к праотцам.
15 Под ударами в растерянных смятение,
А в смятении — крайняя погибель.
Майнцским мнится,
Что на них — сарацинская измена;
Мавры мечутся
И кричат про убийство и разбой;
И пошел меж ними бой — луки в руки,
Копья вперевес, клинки наголо.

Подвиги Руджьера и Марфизы

16 Налетит Руджьер то на тех, то на этих,
Что ни скок, то десять с ног, что ни взмах, то двадцать в прах;
А не менее того и красавица
Рубит вправо и губит влево.
Скольких тронет сталь,
Стольким ввек уже не встать:
Пред мечами их что шлемы, что панцири —
Как сушняк пред лесным огнем.
17 Кто видывал,
Кто слыхивал,
Как в бортном рое встает раздор,
И пчелы на пчел вылетают в бой,
Но насвистнет несытая касатка
Бить, губить, глотать тех и этих
Без числа, —
Тот узнает Руджьера и Марфизу.
18 А Рикардет и его двоюродный
По-иному пляшут меж двух племен:
Небрегут язычеством,
Держат глаз лишь на майнцской стороне.
Недаром у Ринальдова брата
Каков дух, такова и мощь,
А от майнцской ненависти
Еще вдвойне.
19 И с того же вражества
Сын Бовы, как яростный лев,
Не ленясь мечом,
Дробит шлемы, как яичные скорлупы.
А и всякий рад
Изъявить себя новым Гектором,
Если рядом — Марфиза и Руджьер,
Цвет и сила истого рыцарства.
20 Рубится Марфиза,[2]
Озирается на товарища,
И в уме верстает их силою,
И каждый — диво, каждому — хвала,
Но превыше хвал Руджьерова доблесть:
Мнится он несравненен,
Верится, не сам ли то Марс
Сшел на битву с пятого неба?
21 Диво — его удары,
Диво — не знающие промаха;
Рубится его меч Бализарда,
Сечет сталь, как бумажный лист,
Вскалывает шлемы и панцири,
Рассекает всадников до седла —
Валятся на траву
На-пол справа и на-пол слева;
22 Одним взмахом[3]
Сокрушает седока и коня;
Голова за головой летят с плеч,
Грудь за грудью валятся с туловищ;
Пятерых он разит единым разом —
А кабы поболее было веры
В ту истину, похожую на ложь,
Я начел бы и более, да нельзя:
23 Добрый наш Турпин без обмана
Гласит правду, а там хоть верь, хоть нет;
Но такое он молвит о Руджьере,
Что послушавши, всяк объявит: лжет!
А равно и перед Марфизою
Что ни воин, то как лед перед пламенем;
Как она с Руджьеровой доблести,
Так и он с нее не сводит глаз.
24 И как он ей — Марс,[4]
Так она ему мнилась бы Беллона,
Ежели бы ведал он вопреки
Виду, что не ратник она, а ратница,
И едва ли не впереспор
Они били тот подлый люд,
Чья и плоть, и кость, и кровь, и жиль
Изъявляли, кто способнее рубит.

Освобождение пленников

25 Столько духа и столько доблести
В четырех бойцах,
Что они сокрушили и тех и этих,
Что уже бегущим ничто не впрок,
Кроме пят и копыт, —
Хорошо, у кого есть конь
Не в рысь, а в скачь,
А не то несручйо биться пешему.
26 Ни кольчужника в поле, ни погонщика,
Бегут вправо — мавр, влево — Майнц,
Те бросая пленников, эти — выкуп,
Всё — тем, чей верх.
С Малагиса и Вивиана узы — прочь,
В лицах — радость, а в сердцах — вдвое,
Расторопные слуги
Тащат тюки — наземь и на возы.
27 Вдоволь там нашлось серебра
Славного сосудного чекана,
Вдоволь платий
Лучшего и тончайшего шитья,
И ковров для королевских палат,
Тканых фландрским шелком и золотом,
И другие богатства и роскошества,
Но еще и вино, и хлеб, и снедь.
28 Сняли рыцари шлемы и увидели,
Что споборником их была девица,
Ибо явлены золотые кудри
И нежное из-под забрала лицо.
Ей поклон и честь
И прошенье не утаить свое имя;
А она, меж друзей всегда учтивая,
Не замедлила сказ о себе.

Отдых у Мерлинова водоема

29 Видевши, какова она в битве,
Все глядят на нее во все глаза,
А она — на единого Руджьера:
Все слова — к нему, остальные ей ничто.
Но уже зовут их служители
К пиршественному роскошеству
Под горою, защитою от зноя,
Где был ключ, а над ключом водоем.
30 То Мерлинов ключ,[5]
Каковых четыре по целой Франции,
А под ним — водоем,
Беломраморен, глажен и блестящ.
А по ободу того водоема
Резана кудесником дивная резьба:
Что ни образ, то словно дышит,
Весь как жив и едва не говорит.

с иносказательным изображением Алчности

31 В той резьбе являлся очам чудовищный[6]
Лесной зверь, видом гнусен, зол и лют,
Волчий зуб, волчий лоб,
Впалый бок от жадного голода,
Когти львиные, а уши ослиные,
А всем прочим туловом как лиса;
И он рыщет по Франции, Англии, Италии, Испании,
По Европе, по Азии, по конец земель,
32 Всех язвит, всех губит,
Кто убог, кто высок,
А тлетворнейше —
Кто король, кто князь, владетель, наместник;
Пуще же всего,
Осквернив пречистый Петров престол,
Оно выжрало пап и кардиналов,
Заронивши соблазн в святую веру.
33 Не выстоит перед чудищем
Ни единая вставшая стена,
Никакой не защитен город,
Все оплоты, все ворота — вразлет.
Словно ширится оно в божество,
Словно впрямь оно — бог для суеверящих,
И уже налагает длань поять
Ключи неба и ключи ада.
34 А над чудищем видится паладин,[7]
Кудри венчаны державными лаврами,
С ним три юных
В златых лилиях по царским нарядам,
И под тем же знаменьем некий лев,
Вышед вместе, бьется с чудовищем
И над всеми писаны имена,
Чьи над теменем, чьи по краю платий.
35 Первым вбил по крайнюю рукоять[8]
Свой булат в брюхо скаредному хищнику
Тот, чье имя Франциск французский;
Вслед ему — австрийский Максимилиан
И Карл Пятый, державный император,
Прободающий пикою злую пасть;
А стрелою разящий в грудь
Назван Генрихом Восьмым из Британии.
36 И у Льва[9]
Значится на спине: Десятый,
И тот лев вгрызся в уши злому зверю,
Измозжив его для приспевших ратников.
Словно свеян страх, —
Так стекаются смыть грехи отцов
Немногие те, но лучшие,
Кем из чудища исторгается жизнь.
37 Три рыцаря и Марфиза
Долго медлили перед теми ликами,
В жажде знать, от кого повержен хищник,
Черным ядом сквернивший столько стран.
Хоть и значились в камне имена,
Но неведомые, —
И пытали воители меж собою,
Кто что знает, дабы сказать другим.

Малагис над ним пророчествует об итальянских войнах

38 Только Малагис молчал да слушал,
И тогда-то молвил ему Вивиан:
«Ты, как видно, о зрелище небессведущ,
Твой и сказ:
Кто
Здесь копьем, мечом, стрелой свергает чудище?»
Малагис в ответ:
«Это повесть, досель еще не памятная.
39 Знайте: все, чьи здесь ни резаны имена,
Никогда не хаживали по свету,
А взойдут через семь веков
К вящей славе грядущего поколения.
Мудрый волхв британский Мерлин
При царе Артуре,
Велев скласть водоемные каменья,
Велел врезать в них деянья потомков.
40 Это чудище изверглось из недр[10]
Ада о ту древнюю пору,
Как настали у людей мера, вес, закон и суд,
И поля всполосовались межами.
Но не вмиг полонило оно мир,
Тех и этих обошед стороною;
И досель, уже повсеместное,
Разит только подлый люд и черную чернь.
41 От начальных пор до наших дней[11]
Росши и выросши,
Так оно и впредь
Взрастает выше и круче всех чудовищ, —
Сам Пифон,
Писанный для нас в старинных хартиях,
Вполовину не был таков
Бешен, страшен, гнусен и лют.
42 Тут и быть от него великому поеду —
Всем извод, погубление и скверна:
Здесь на белом камне
Малая лишь малость тех черных бед.
И когда не станет сил звать о помощи, —
Эти,
Чьи на камне имена ярче пламени,
Придут вызволить свет из злой невзгоды.
43 Первым рушителем хищного зверя
Станет сей французский Франциск, —
Немногие с ним к плечу
И никто впереди:
В королевском блеске, в рыцарской доблести
Он затмит
Многих, прежде слывших столь славными:
Так светила меркнут пред вставшим Фебом.
44 В первый год счастливого королевствования,[12]
Не упрочивши еще венца на челе,
Он ударит с Альп,
Прорвав ковы, замкнувшие тропу,
Движим гневом, благородным и праведным,
Что доселе не отмщены
Те обиды, которыми на французов
Яро грянул стадный скотопас.
45 С лучшим цветом Франции[13]
Он ниспустится в ломбардские нивы
И размечет Гельвецию, которая
Больше ввек не воздымет гордый рог.
А в позор и срам
Флорентийцу, Риму и испанскому воинству
Он скрушит твердыню,
Мнимую дотоль необорной.
46 И к тому-то сокрушению[14]
Паче всякого иного оружия
Ему будет тот меч, которым он
Вырвет жизнь развратительного чудища:
Всякий стяг
Перед тем мечом иль вспять иль в прах,
И ни ров, ни вал, ни тын, ни камень
Никакому городу не укров.
47 Просияет сей государь[15]
Всем величьем счастливых воевателей —
Душой Кесаря, зоркостью ума,
Явленного над Тразименой и Треббией,
И удачею Александра,
Без которой все замыслы — туман и дым.
А в щедротах
Ему нет ни примера, ни подобия.

Похвала современникам автора

48 Таковым своим сказом Малагис[16]
Заронил в сердца рыцарей желание
Знать по имени
Всех убийц убийственного чудища.
И меж первыми был прочтен Бернард,
О ком сказано в Мерлиновой похвале,
Что его Бибиена им возвысится,
Как Сиена и смежная Флоренция.
49 Никому не стать впереди[17]
Сигизмунда, Иоанна, Людовика
Из Гонзагов, из Сальвиатов, из Арагонцев,
Трех заклятых врагов исчадью ада.
Вот Франциск Гонзаг,
За которым — Фредерик, его отпрыск,
А с ним зять его и с ним свойственник его,
Тот урбинский, этот феррарский.
50 При урбинском его сын Гвидобальд[18]
Ни отцу и никому не уступит доблестью;
Два Фиеска, Синибальд и Оттобон,
Травят лютую тварь, и каждый быстр;
Граф Газольский
В жарком звере разогрел острие
Царь-стрелы, ибо лук его — от Феба,
А от Марса — меч.
51 Два Геракла, два Ипполита,[19]
И еще Геракл, и еще Ипполит,
Тот Гонзаго, а этот Медичи,
Гонят чудище, травят и томят;
Не отстанут
Ни за сыном Юлиан, ни за братом Фердинанд;
Андрей Дориа быстр и остр,
Франциск Сфорца никому не попустит.
52 Благородной, знатной, яркой крови[20]
Два Авала несут в гербе
Тот утес, которым
Нечестивый сжат Тифей с головы до змеиных пят;
И еще двое,
Ни за кем не вторые пред страшным зверем,
А у ног написано: Альфонс Вастский
И Пескарский всепобедный Франциск.
53 И тебя ли мне позабыть,[21]
Фердинанд Гонсальв, краса Испании,
Пуще прочих в сонме
Вознесенный Малагисовою хвалою?
Монферратский Гульельм
Столь же зрится меж вставшими на чудище,
И иные, и многие, но всех их — горсть
Пред несчетными ранеными и мертвыми.

Появляется Иппалка с жалобой на Родомонта

54 Оттрапезовавши,
Провождали спутники полдневный зной
В милых толках и достойных весельях
На коврах под сенью прибрежных древ,
Малагис же и Вивиан же
Для их отдыха были при оружии,
Как вдруг видят:
Одинокая к ним торопится дама.
55 А была это самая та Иппалка,
У которой славного скакуна Фронтина
Отхитил Родомонт,
И она, моля его и срамя его,
Шла вослед целый день, и наконец
Своротила к Агрисмонтскому замку —
Ей сказали (а кто — не знаю),
Что в том замке Руджьер и Рикардет.
56 А бывавши здесь и знавши места,
Вот она и пустилась прямиком
К тому самому Мерлинову источнику,
И находит там, как сказано, всех, кто был.
Но, радея умеючи и бережно,
Как исполнить порученную весть,
Увидав она Брадамантина брата,
Не дала и виду, что Руджьер ей знаком.
57 Поклон ее — одному Рикардету,
Словно только к нему она и шла;
И, ее узнав, Рикардет
Встал навстречу и спрашивает: откуда?
И она поведывает свою повесть,
Глядя взглядами, красными от слез,
Сквозь вздохи, но громким голосом,
Чтоб услышал близстоявший Руджьер.
58 Говорит она: «Я вела в поводу,
Как то велено было твоей сестрицею,
Ее дивного, славного и любимого
Коня, имя которому Фронтин,
А вела я его к городу Марселю,
Где сулилась она в немного дней
Быть сама, а мне приказала
Доспеть раньше и ждать ее с конем.
59 Я была отважна в том мнении,
Что никто не найдется здрав
Посягнуть на коня, о коем сказано,
Что он хаживал под Ринальдовой сестрой.
Но тщетно —
Не отъехала я и на тридцать миль,
Как отъял того коня сарацин,
Не смотря, что он Фронтин, и кто наездница.
60 Умоляла я его день, умоляла я его другой,
А не взяв ни мольбами, ни угрозами,
Я с худою хулою
Бросила его невдали,
Где он нынче трудит себя и с лошадью,
Упражняясь с мечом в руке
Против столь неленивого поединщика,
Что хоть сей бы за меня отомстил!»

Руджьер вызывается отомстить,

61 Чуть дослышав такие слова,
Руджьер скок с ковра, и к Рикардету:
За услугу
(Говорит он, просит и умоляет)
В воздаяние, награду и мзду
Пусть позволится ему вслед за дамою
Одному сыскать того сарацина
И расчесться с ним за такого скакуна.
62 Рикардет,
Хоть и мнилось ему неста^гочным
Возложить на друга свой долг,
Уступил Руджьеровой воле,
И, простившись тот с добрыми товарищами,
Удалился за Иппалкою вслед,
Их оставив изрядно недоуметь,
Удивляясь его поспешливой доблести.
63 Как отъехали они прочь,
Не умедлила Иппалка поведать
Все, с чем послана
Тою, в чьем сердце навек его печать.
Без потайки и вымысла
Молвит, что ей вверено госпожою,
А что прежде сказано-де не так,
То для глаза и слуха Рикардета.
64 Молвит и о том,
Кто отбил у нее коня
Со спесивою речью: «Коль он — Руджьеров,
То угоднее мне вдвойне;
Буде же Руджьеру охота вздорить,
Объяви:
Имя мне — Родомонт,
А дела мои блещут по всей вселенной».
65 Руджьер слышит, и в груди его пышет
Жар неистовства, зримый по очам, —
Оттого ли, что Фронтин ему люб,
Оттого ли, что он дар его дарительницы,
Оттого ль, что похитчик столь презрителен, —
Но ему и обида и позор,
Ежели не вырвет коня у взявшего
И не выметит Родомонту достойной мздою.

но разминовывается с Родомонтом

66 Едет рыцарь, путеводясь красавицею,
Соступиться с басурманом лицо к лицу,
И доехали они до распутья,
Где путь низом и где путь верхом;
И хоть оба ведут в тот самый дол,
Где Иппалка покинула похитчика,
Но нагорный краток и крут,
А долинный долог, но прост и ровен.
67 Жарким разжигаясь желанием
Отбить коня и отмстить за себя,
Обращает она рыцаря в гору,
Где прямей тропа, —
Между тем, как алджирский богатырь
И татарин, и с ними их красавица
Свой держали путь по легкой низине
И поэтому с Руджьером разминулись.
68 Вам памятно,
Что они отдалили свой раздор
До подмоги королю Аграманту,
И вина раздора при них сам-третья —
Доралиса.
Уведайте же теперь,
Что приспели они прямиком к тому ключу,
Где Марфиза, Рикардет, Малагис, Вивиан
И Альдигьер расположились для отдыха.
69 Марфиза, уступив увещающим,
Взяла женственный наряд и убор
Из казны, которую для Ланфузы
Майнцские назначили изменники;
И хоть редко показывалась очам
Без шелома и доброго доспеха,
Но теперь, совлекшись брони,
Была зрима как истинная дама.

Мандрикард нападает на Рикардета с товарищами

70 И такую ее завидевши,
Вдруг взомнилось татарскому королю
Залучить ее и вручить
Родомонту в замену Доралисы, —
Неразумный! словно любовь
Такова, что любовницу любовник
Потерявши ли, променявши ли,
Приутешится ласками иной!
71 Себе уберечь девицу,
А сопернику доставить другую,
Словно вмиг мила
И желанна непрежняя, как прежняя, —
С тем кладет он взор на Марфизу,
Чья краса и прелесть любому в честь,
А всех рыцарей, которые с ней,
Зычно кличет к копью и в поле.
72 Малагис и Вивиан,
Двое наготове за всех,
Тотчас с места и тотчас в бой,
Оба
Чаяв двух себе супостатов,
Но стоял перед ними лишь один —
Ни на шаг, ни на взмах не дрогнул к поприщу
Африканский царь.
73 Вивиан с отвагою первый
К сшибке вскачь, и копье наперевес,
А испытанный сарацин
Мчит сугубою мощью ему навстречу.
Оба метят,
Где бы легче вскроить броню:
Бьет француз язычника в шлем — тщетно!
Тот не пал и даже не дрогнул.
74 А язычник во всю тяжесть копья
Дробит в дребезги щит, как хрупкий лед,
И бросает Вивиана из седла в траву,
В нежные муравные объятия.
Порывается Малагис
Ко мгновенной мести за падшего,
Но и вмиг лег вслед,
Не отмстив, а сходствуя в доле брату.
75 Родной брат впереди двоюродных — [22]
Грудь в доспех, стопы в стремена,
Конь в опор
И отважно навстречу сарацину.
В гулкий шлем гремит острие
Под затвор басурманова забрала —
И копье вразлет на четыре части,
А язычнику в седле хоть бы что.
76 А язычник из седла во всю мощь
Справа влево с такою силою
Ударяет, что щит и бронь
Всколоты, как скорлупы,
И проходит злая сталь через белое плечо,
И шатается Альдигьер в бок и набок,
И ложится навзничь в цветы и травы,
Бледен лик, а доспех кровав.
77 А уже налетает Рикардет,
На скаку настораживает копье,
Да такое,
Что воочью борец достоин Франции;
И на том потерпел бы Мандрикард,
Будь они равны на чашах жребия —
Но нет:
Конь с копыт, а его виной седок с седла.

Он сражается с Марфизою

78 Ни единого паладина пред собой
Не имея сарацин ревнователем,
Помышляет он деву своей добычею
И въезжает к Мерлинову ключу,
Восклицая: «Дама,
Вы — моя,
Ибо встать за вас на брань уже некому.
Не перечьте: таков обычай в воинстве».
79 Вскинув гордый лик,
Отвечает Марфиза: «Ты ошибся:
Впрямь бы я — твоя по праву воинства,
Будь мне паладином и повелителем
Хоть единый из сверженных тобой.
А я не их, я ничья, я сама своя —
И кто хочет,
Тот отбей меня у меня.
80 Я привычна и к щиту и к копью,
И ссадила немало поединщиков!»
И велит подать ей коня и бронь,
И проворные стремянные послушливы.
Сняла юбку, осталась в куртке,
Явив стан, которого стать
В каждом члене была подобна Марсовой,
А девичество сияло в лице.
81 Поверх лат опоясывает меч,[23]
Легким взлетом вскакивает в седло,
Шпорит раз, шпорит два
И бросает коня то вбок, то вкруг,
А потом
Копье к бою и вскачь на сарацина,
Как под Троей на фтийского Ахилла
Пенфесилея.
82 Как стекло,
Древки вдребезг по самые рукояти,
А не дрогнули ни всадник, ни всадница
Ни на перст.
Попытать желая Марфиза,
Тот ли будет бой
Грудь в грудь,
Налетает на ярого с клинком в руке.
83 Не сломив басурман соперницы,
Изрыгает хулу в твердь и в сушь и в хлябь,
И соперница, не сразив разимого,
Мечет в небо не меньше злую брань.
У того и у той в руках мечи
Ходят стуком по заговорным латам —
На обоих заговорные латы,
И в такой это день всего нужней.

Родомонт разнимает бьющихся, и Марфиза едет с ними

84 Таков панцирь, такова кольчуга,
Что никоему не взять острию,
И секлась бы сеча
День и два,
Не вступись промежду них Родомонт,
Укоряя соперника задержкою:
«Бой так бой:
Хочешь драться — дерись сперва со мною.
85 Не затем ли мы с тобой перемиривались,
Чтобы вызволить из бедствия нашу рать,
А дотоле
Не затеивать иных битв и браней?» —
И засим, учтиво оборотясь,
Показал Марфизе спутного вестника
И поведал, что он от короля
И велит им спешить к нему на помощь:
86 А Марфизе не станет ли угоднее,
Отменив или отдалив борьбу,
Вместе с ними
На подмогу встать Троянову трону,
Отчего и чище и выше
Ее слава возлетит до небес,
Чем пустою сварою
Препинать столь достойный подвиг?
87 В давней жадности
Испытать Марфиза Карловых паладинов
И ни с чем иным
Из дальнейших земель явясь во Францию,
Как увериться, в правду или в ложь
Вьется слава об их имени,
Тотчас вняв Аграмантову невзгоду,
Тотчас обок спутников правит в путь.

Тем временем Руджьер, отослав Иппалку,

88 А меж тем
Вслед Иппалке Руджьер по горным тропам
Тщетно рыскавши, наконец достиг
Родомонтова поворота,
И по свежему копытному следу
Быстрой рысью
К Мерлинову устремляется ключу,
Рассудив, что недолго уж до обидчика.
89 А Иппалке он велит воротиться
В Монтальбан,
До которого день пути,
А отвлекшись к Мерлину, станет долее.
А о том, чтоб отбить коня Фронтина,
Пусть не будет никакого сомнения —
В Монтальбане ли, в ином ли краю,
Вскорости оно у слышится.
90 И дает ей грамотку, писанную в Агрисмонте,
И с тех пор носимую на груди,
А изустно твердит иное многое
В оправдание всякой своей вины.
Впечатлевши сказанное и откланявшись,
Оборачивает Иппалка коня
И не дальше, как ввечеру,
Взъехала к Монтальбану.

настигает Родомонта

91 Скачет Руджьер за сарацином
По свежему копытному следу
И достиг его у Мерлинова ключа
Вкупе с Мандрикардом,
Обещавшихся во всем их пути
Не чинить друг другу недоброго,
Пока помощью не приспеют в стан,
Угрызаемый угрозой от Карла.
92 Узнает Руджьер скакуна Фронтина,[24]
Узнает на нем седока,
И вскруглясь хребтом над копьем,
Выкликает соперника громким кликом, —
Но как Иов,
Так безропотен в тот день Родомонт,
Укротивши обычайную ярость
И отвергши, чего искал и искал.
93 Это в первый и это в последний раз
Царь Алджирский отверг свой бой,
Но такая в нем пламенела страсть
С честью вызволить своего государя,
Что считай он Руджьера в своих когтях
Крепче зайца у проворного парда,
Он и то не замедлил бы свой путь
Ни на взмах, ни на два булатом.
94 Он знал,
Что соперник, ревнующий о Фронтине, —
Тот Руджьер, которому нет
Равных витязей в рыцарственной славе,
Тот, которого жаждал он давно
Попытать молву заведомой сталью, —
А не стал:
Тяготила его царская осада.
95 Будь не так —
Он сыскал бы спорника на крае света;
Но теперь, хоть вызови сам Ахилл,
Он не стал бы иным, чем вам поведано:
Таково в нем нынче гневные пламена
Спят под пеплом.
Он гласит Руджьеру свою причину
И зовет Руджьера на тот же подвиг,

Руджьер зовет к бою Родомонта за коня,

96 Каковой его подвиг будет долг
Верного господину паладина;
А свершив,
Им достанет воли доспорить.
А Руджьер: «Готов
Я домедлить поединком, покуда
Мы не вызволим Аграманта из-под Карла,
Но сперва отдай мне коня.
97 Хочешь ли дождать, чтоб весь стан и двор
Стал свидетелем моему доказу,
Что не славно и что не честно
Ты похитил у дамы моего коня, —
Прочь с Фронтина и отдай его мне,
А не то —
Ни отбою тебе, ни перебою
Ни на малый час».

а Мандрикард Руджьера за герб

98 Но покуда Руджьер твердит алджирскому
«Или конь, или брань!»,
А тот вдолге сулит и того и ту,
А немедля ни того и ни этой, —
Подступает к рыцарю Мандрикард
С новым спросом,
Ибо взвиделся ему на Руджьеровом щите
Орел, царь птиц:
99 На лазоревом поле белый орел,[25]
Славный герб старинных троянцев,
Потому что Руджьеров род
Был от племени всесильного Гектора.
Но того не знав, Мандрикард
Нетерпимою почитал обидою,
Что иной, как он,
Держит щит с белой Гекторовой птицею.
100 Тот орел, идейского хищник Ганимеда,[26]
Украшал и Мандрикардов доспех, —
А какою победною наградою
Он стяжался близ Опасных Твердынь,
И вручился рыцарю чародеицею
В тех оружьях, которые Вулкан
Исковал для троянского героя, —
Это, верно, вам памятно между прочего;
101 И о том, как Руджьер и Мандрикард[27]
Уж однажды схаживались на бой
За того орла, и чем разъялись,
Я ни слова — об этом знает всяк.
С той поры и до сей поры
Не сводила их судьба, и теперь,
Взвидев щит, Мандрикард грозится с зычной яростью:
«К бою!
102 Ты украл мой герб —
Мы за это сходимся не впервые:
Снес я раз — неужели ждешь,
Что снесу второй, наглец ты безмозглый?
Но когда ни угрозою, ни укорою
Из тебя не вымести этот бред,
Берегись узнать,
Что уж лучше бы ты смирился сразу!»
103 Как сухое полено на огне
Вспыхивает от малого дыха,
Так при первом слышимом слове
Огнем гнева брызжет Руджьер:
«Ты на том ли затеял меня взять,
Что со мной тягается твой споспешник?
Берегись — меня станет отъять у каждого
И Фронтина, и Гекторова орла!
104 За тот щит я однажды с тобою схватывался,
И тому невеликий срок,
Но тогда миновался ты погибелью,
Потому что был не при мече;
Но что было сказано, будет сделано,
И не в радость тебе тот белый орел,
Древний знак моего знатного рода,
По закону мой, по захвату твой».
105 «По захвату — твой!» —
Выкрикнул Мандрикард, выхватил тот клинок,
Тот клинок, который
Бросил в чаще неистовый Роланд.
Нет Руджьеру иных законов,
Кроме рыцарских — видя, что у недруга
Меч в руке,
Он отбрасывает копье свое прочь,

Марфиза тщетно их разнимает

106 Сжал щит, взмел меч,
Добрый меч, преславную Бализарду, —
Но меж них бросает коня
Родомонт, за Родомонтом Марфиза,
Он теснит одного, она другого,
Оба честью просят: «Назад!»
Родомонт на Мандрикарда в досаде,
Что и раз и два он нарушил уговор —
107 Давеча, польстясь на Марфизу,
Он пять крат грянул сталь о сталь,
Нынче же за Руджьеров герб
Въявь забыл про короля Аграманта.
«Ежели таков твой черед, —
Родомонт кричит, — то доспорь со мною:
Наш спор
Дольше прочих и больше прочих.
108 Лишь на том и положен между нами
Замирительный уговор;
А как кончим счеты —
Я отвечу вот этому за коня,
Ты — за щит,
Ежели останешься жив;
Но я чаю с тобою счесться так,
Что тебе уж станет не до Руджьера».
109 «Не по-твоему выйдет счет, —
Отзывается Мандрикард Родомонту, —
Ты с меня получишь больше, чем ждешь,
Попотевши от темени до пят,
А меня еще достанет,
Как бездонно бьющего ключа,
На Руджьера, и тысячу Руджьеров,
И на целый свет, кому жизни не жаль!»
110 Жарче гнев, горше брань
Разгорается отселе и оттоле:
Разом с Руджьером, разом с Родомонтом
Ищет сшибки отчаянный Мандрикард;
А Руджьер не привык к обидам,
И ему бы не мир, а раздор и спор.
Мечется Марфиза меж тем и этими,
Но одной не сладить.
111 Так мужик, когда в водополье
Река ломится на новый простор,
Впопыхах не хочет ее пустить
Ни в зеленый луг, ни в житную ниву,
Замкнет здесь, загородит там,
Где-то выправит, глядь, а где-то
Подается мягкая глина,
И вода точит токи сквозь запруды, —
112 Так Марфиза,
Над Руджьером, Мандрикардом, Родомонтом
(Каждый — удалец напоказ,
Каждый рвется перевысить соперников)
Бьется их унять,
Но впустую тратит труд и время:
Оттяни она одного,
Два другие, глядь, бешенствуют снова.
113 Тщетно их усилившись примирить,
«Государи мои, — кричит она, — послушайтесь!
Отложите спор,
Пока станет Аграмант безопасен!
Ежели же каждому лишь свое,
То и я хочу счесться с Мандрикардом
И увидеть, таков ли он в оружии,
Чтобы взять меня у меня?
114 А коль в помощь Аграманту — то в путь,
И конец раздорам!»
А Руджьер: «Не за мною остановка,
Лишь верни он моего коня!
А немногими говоря словами, —
Конь иль бой:
Или мертв здесь полягу, или
Стану в стан на своем скакуне».
115 Родомонт в ответ:
«Одно просто, другое не гораздо!
А мое тебе слово:
Коли худо будет нашему государю,
То виною — ты,
Ибо я ни на час не прочь от должного».
Но Руджьеру то слово нипочем —
Он выхватывает ярый клинок,

Начинается схватка вчетвером

116 Он, как вепрь, рушится на Алджирского,
Бьет щитом, теснит плечом,
Растерявши того и помутив
Столь, что выронил он стопою стремя.
Но Мандрикард — в крик:
«Хочешь биться, Руджьер, — бейся со мною!»
И, самого себя злее и коварнее,
Он шеломит Руджьера клинком в шелом.
117 Пал Руджьер грудью к конской гриве,
Хочет распрямиться — невмочь,
Потому что вторым в него ударом
Упиенов гремит Родомонт,
И кабы не адамантный закал,
Быть бы шлему разрублену по щеки.
Распростер Руджьер бессильные длани,
И роняет узду, и роняет меч.
118 Скакун скачет с седоком в чисто поле,
Бализарда лежит в пыли;
Вспыхнула Марфиза,
Что один меж двух
Бит недавний спутник ее оружия,
И по славному своему веледушию,
Налетев,
Рушит меч о Мандрикардово темя.
119 А Родомонт за Руджьером вслед:
Лишь ударь, и взял бы Фронтина, —
Но воспрянув Рикардет с Вивианом
Преграждают путь меж этим и тем:
Один бьет Родомонта вперехват,
Отпирая теснящего от Руджьера,
А другой — то был Вивиан —
Вложил меч в длань очнувшегося рыцаря.
120 Чуть опамятовавшись
И в руке с Вивиановым клинком
Мчит Руджьер немедлящей местью
На Алджирского короля, —
Как лев,
Взят быком на рога, не чует боли,
Но порыв, но гнев, но ярость
Его силят довершить свою месть.
121 Руджьер рушится на мавра, как гром:[28]
Будь в его руке
Бализарда, в том начальном бою
Выбитая сказанным коварством, —
Верю, что и шлем
Не упас бы Родомонтова лба —
Шлем, который Немврод Вавилонянин
Выковал для вызова небесам.
122 Тут и Распря,
Рассудив, что ссор и свар не избыть,
И ни миру не стать, ни перемирию,
Говорит Гордыне, своей сестре,
Что уже пригожая им пора
Бестревожно вернуться к своим монашествам.
Добрый путь им; а мы останемся здесь,
Где Руджьер ошеломил Родомонта:
123 Ошеломил с такою силою,
Что сотрясшись в шлеме и в стальной скорлупе,
Панцирною спиною
Распростерся Родомонт на Фронтиновом крестце.
Трижды, четырежды, вправо, влево
Клонится, валится долу головой,
Изронивши бы и меч из руки,
Не случись он прикован к рукавице.
124 А меж тем пред Марфизою Мандрикард
В многом поте лица и тела
И ее поневолил попотеть,
Но столь истовы были их доспехи,
Что не вскрылась ни единая щель,
И досель оба ратовали вровень,
Как вдруг, изворачиваясь, Марфизин скакун
Приневолил вступиться и Руджьера.
125 Изворачиваясь, Марфизин скакун,
Выгнув бег свой по нетвердому лугу,
Оскользнулся, и не смог уберечься,
Чтоб не рухнуть на правый бок;
А вспешая встать,
Был он сбит грудь в грудь конем
Златоуздом,
С не по-рыцарски басурманрким ездоком,
И полег вновь.
126 Руджьер, видя воительницын урон,
Не помедлил помощью:
Вольною рукой,
Оглушившей уносимого Родомонта,
Он татарина бьет в шлем,
И рассек бы и голову и тулово,
Будь в его руке — Бализарда,
А на Мандрикарде — иной шишак.
127 Родомонт, опомнясь,
Озирается, а пред ним — Рикардет;
Вспамятовал царь, каково ему пришлось
От сего Руджьерова вспомогателя,
Мчит к нему
Злою мздою благому делу, —
Но
Пересек его умысел Малагис.

Малагис колдовством прерывает бой

128 Малагис, немалый в могучей магии,
Хоть и не был при черной книге,
Чьею силою останавливал солнце,
Но держав в уме
Заклинание, влаственное над демонами,
Вмиг вогнал взъяряющего нечистого
В Доралисина жеребца.
129 В жеребца нерослого и усадистого
С Стордилановой дочерью на хребте
Вмолвил Вивианов брат
Такового преисподнего ангела,
Что умевший быть
Лишь красавицыной послушен руке,
Взмелся
На шестнадцать локтей ввысь и на тридцать локтей вбок.
130 Взмелся,
Но красавицы не сронил с седла;
Вскрикнула она в выси,
Почитаючи себя погибшею, —
А скакун, коснувшись земли,
Движим дьяволом,
Мчится под кричащею прочь
С такой прытью, что стрелой не настичь.
131 С первым звоном ее голоса
Уяиенов Родомонт позабыл разить
И летит помочь
Вслед невестиной неистовой скачке.
А за ним Мандрикард,
Ни Руджьера не тронувши, ни Марфизы,
Ни спросив и ни сказав замирения,
Мчит вдогон и ему и Доралисе.

Доралиса, Родомонт и Мандрикард, а за ними Руджьер и Марфиза скачут к Парижу

132 А Марфиза, взнявшись с земли,
Вся пылая стыдом и гневом,
Рвется мстить — не может,
Видя недруга в тщетном далеке:
И Руджьер по таком исходе брани
Исторгает, как лев, не взрыд, а взрык,
Ибо знает, что никаким коням
Не поспеть за Фронтином и Златоуздом.
133 Ни Руджьер без отбитого скакуна
Не желает отстать от царя Алджирского,
Ни Марфиза не уволит татарина,
Не явив ему себя во всю стать;
Ни тому, ни той
Не достойно бросить спор в полуспоре,
И решаются оба, как один,
По пятам преследовать изобидчиков.
134
А коли не взять на ходу,
То доскакать и до сарацинского стана,
Куда лег их путь
К вспоможенью от Карловой осады.
Где надежда, туда дорога,
Но не вдруг,
Ибо вежество Руджьеру велит
Перемолвиться с прежними товарищами.
135 Отъезжает паладин
Отдать честь брату милой повелительницы,
Изъявляет дружбу по гроб
Во всякой его взгоде и невзгоде
И отменно учтиво просит
Снесть привет и благородной сестрице —
Так учтиво,
Что ни в ком малого подозрения;
136 Отдает пристойный поклон
Вивиану, Малагису и раненому
Альдигьеру, а они в ответ,
Долг за долг, готовы к его услугам.
А Марфиза так буйно рвалась в Париж,
Что и не подъехала к остававшимся,
И лишь издали отдали ей привет
Вивиан, Малагис, Рикардет,
137 Но в невольном лежал простерт бессилии
Альдигьер.
Поскакали храбрые на Париж,
Двое впереди, остальные следом, —
А какие от этих и от тех
Небывалые содеялись подвиги
К вящей пагубе государевым людям,
О том речь моя в следующей песне.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ (РАСПРЯ)

Песнь XXVII

Нападение сарацинов на Карлов стан. На первом плане — Доралиса, за которой следуют Градасс и Сакрипант; далее — Родомонт, одиноко скачущий влево

Вступление

1 Что затеет женщина, то выходит
Часто лучше бездумно, чем подумавши:
Уж таков один из неисчетных
Даров им от всевышнего неба.
А мужчинам, увы, гораздо хуже:
Ежели они не успеют
Помедлить да посудить да поразмыслить,
То и губят зря и время и силы.
2 Малагисова, о которой сказано,
Всем казалась бы хороша затея,
Вызволив из великой беды
Двоюродного его Рикардета, —
Ан нет,
Ибо сгнавши Родомонта и
Мандрикарда,
Не взгадал он, что они устремятся
К пущей пагубе всем Христовым верным.
3 Пораздумай он малый миг,
И уж верно
Уберег бы он брата
Без урона крещеному народу,
Повелевши одержащему бесу
Умчать деву
На такой Восток или Запад,
Чтоб о ней уж не видано и не слыхано:
4 Наши бы за нею влюбленные
Поскакали на край света, как в Париж;
Но увы! в безвременье Малагис
Не предусмотрел предусмотримого, —
И вот злоба, изгнанница небес,
В вечной жажде крови, огня и сечи,
Взяла путь к государевой большой беде,
Ибо ей иного не указано.

Доралиса возвращается к отцу

5 Всев в коня,
Бес помчал захолонувшую всадницу
Через реки, рвы, дубравы, болота,
Кручи, пропасти,
Сквозь британский стан и французский стан
И все сонмище Христовых поборников
До шатров
Короля Гранады, ее родителя.
6 Родомонт же и Агриканов сын
В первый день
Поспевали издали за маячившей,
А потом уж пропал и вид,
И они лишь по горячему следу,
Как псы,
Жадные до зайца или серны,
Доспешив, узнали, что она — при отце.

Ринальд уезжает от Карла искать Анджелику

7 Берегись, Карл:
На тебя неминучая встала буря —
Подступают к стану неистовые,
А за ними царь Градасс и царь Сакрипант,
Между тем как для вящей твоей беды
Похитила у тебя злая судьбина
Оба светоча разума и могучести,
Чтобы стал ты незряч во тьме.
8 Те два светоча — Роланд и Ринальд,
Один — впрямь безумен и неистов,
В дождь, в ясь, в снег, в зной
Рыщет голый через горы и долы,
А другой — ни на мало не разумнее,
Обездолил в беде тебя собой,
Устремясь из Парижа прочь
В поиск за несысканной Анджеликою.
9 С того дня, как коварный старый волхв,[29]
О котором мною давно поведано,
Ввел его в нестаточный обман,
Будто граф Роланд умкнул
Анджелику, —
Вспала ему в сердце ревность,
Не всякому любящему вмочь,
И он бросился в Париж, а оттоле
Ему выпало в путь в британский край,
10 Ныне же,
Славной битвой сбив врагов под осаду,
Он опять в Париж, обыскал
Все дома, и палаты, и обители, —
В каменной стене
Не укрылась бы красавица от влюбленного;
Но вотще: ни ее и ни Роланда,
И тоска неволит его им вслед.
11 Взмыслилось ему, что Роланд[30]
С нею нежится в Браве или в Англанте;
Рыщет, ищет он,
А ее ни тут и ни там;
Он опять в Париж,
Полагая такому паладину
Не в хвалу
Долго быть вдалеке от битв;
12 Ждет в Париже и день и два и три,
А Роланда нет;
Снова он в Англант, снова в Браву,
Ловит вести,
Скачет днем и ночью,
В знойный жар и в росный рассвет
Под луной и солнцем
Двести раз перемеривши те дороги.

Сатана торопит помощь к Аграманту

13 А меж тем вековечный враг,
В оны дни подвигший Еву к запретному
Яблоку, улучил его отъезд,
Взвел мертвящий взор на ратного Карла,
Взвидел, какова
Здесь способна пасть на крещеных пагуба,
И сколь было в свете сарацинской силы,
Грянул в брань.
14 Он вложил в душу[31]
Славному Градассу и лихому Сакрипанту,
Вместе вызволенным
Из Атлантовых призрачных хором,
Ополчиться в сокрушение Карлу
И в подмогу Аграмантову табору —
И по чуждым землям
Он соблюл их и выстелил им путь;
15 А другому своему повелел
Уторапливать Родомонта и Мандрикарда
По следам, где третий
Горячил Доралисина коня;
А четвертого отрядил не давать
Отдыха Марфизе и Руджьеру,
Но чуть крепче напрягая узду,
Чтобы им доспелось не вместе с первыми.
16 Славная чета
Оттого умедлилась получасьем,
Что угадывал ангел черных сил,
Поборая на Христовых заступников:
Быть бы вновь
Замедлительной распре о знатном скакуне,
Кабы встретились на общей мете
Родомонт с Руджьером.

Родомонт, Руджьер, Мандрикард и Марфиза вторгаются в Карлов стан

17 Доспевают четверо
До межи, откуда видны
Осажденный вал и осадный вал,
А над ними веемые знамена;
И по малом сговоре
Положили грянуть
Поперек великому Карлу
В вызволенье теснимого вождя.
18 Плечом к плечу
Вторгшись в сердце христианского стана,
Кличут клич: «Испания! Африка!»,
Изъявляя басурманскую мощь.
Стан вскипает: «К оружию! к оружию!»,
Но крута ему бранная рука,
И уже весь тыл
Прежде боя рассыпается в бег.
19 В смуте крещеное воинство[32]
Полошится, не поняв, кто о ком:
Не гвасконцы ли, не швейцарцы ли
Обычайный нацелили набег?
Торопливо несведущие толпятся
Полк к полку, язык к языку,
Кто на трубный гуд, кто на барабанный бой;
Гул встает и раскатывается в небо.
20 Выезжает великий государь,
Весь в броне, а голова напоказ,
А за ним — отменные паладины;
Вопрошает, отколе такой разор;
Угрожает, укрощает бегущих;
Видит сверженных, кто в грудь, кто в лицо,
Кому взрублено горло, кому темя,
Кто без рук по кисть, кто по локоть.
21 Едет дальше, а кругом на земле
В красной влаге стоячей крови
Страшно топлены
Те, кому уж ни лекаря, ни знахаря;
Грозен вид —
Лежат срублены руки, ноги, плечи, головы,
И от ближнего до дальнего вала
Что ни шаг, то труп.
22 Где проскачет,
Невеликий взвод о великой славе,
Там и полоса
Скорбным знаком людскому незабвенью.
Едет Карл, дивясь на злую резню
С гневом и досадою,
Словно в двор к кому ударила молния,
И тот взором следит ее следы.
23 Не успела та первая подмога
Достичь стана Ливийского царя,
Как с другого края спешит вторая —
То Марфиза и отважный Руджьер.
Славная чета,
Вскинув очи, взмеряет путь короче
К осажденному государю, — и вперед.
24 Так в подкопный взрыв
Длинной нитью черного пороха
Прихотливый пробегает огонь,
За которым и взору не уметиться,
И вдруг грянет ввысь
Толщей стен и скальными осколками, —
Как предстали Марфиза и Руджьер
И явили себя в мгновенной сече.
25 Тут-то вдоль, тут-то поперек
Руки напрочь, головы пополам
Всем, кто слаб
Отстраниться с просекаемой просеки.
Видывал ли кто ураган,
Мчащийся по склонам иль мчащий долом,
Круша справа и минуя слева, —
Тот представь этих двух меж стольких толп.
26 Многие,
Уклонясь Родомонта и тех, кто с ним,
До поры благодарствовали Богу,
Что быстра нога и ловка стопа, —
А потом грудь о грудь, лоб в лоб
Набежав на Марфизу и на Руджьера,
Видели врасплох,
Что ни в стать, ни в бег, а судьбы не минуть, —
27 Не в огне, так в полыме,
А не минет должного ни плоть, ни кость:
Так опасливо лиса с лисенятами
Ждет спастись, а встречает песью пасть,
Когда ловчий с логова
Ее вздымет огнем и дымом
И берет дурманную
Там, отколе не чаяно беды.

Карл с уроном отступает в Париж

28 Въезжают Марфиза и Руджьер
Спасителями в сарацинскую ограду:
Всюду очи ввысь,
Всюду в добрый час славят Вышнего,
Ни в ком страха пред франкскими паладинами,
Каждый раб готов хоть один против ста,
И у всех в уме
Тотчас вновь обагрить лихое поле.
29 Грозно грянули
Роги, трубы, турские тулумбасы,
Вьются в ветре
Каждый стяг и каждая хоругвь;
А насупротив Карловы вожди
Строят швабов к швабам, бриттов к бриттам,
Строят Францию, Италию, Англию, —
И жестокая заваривается брань.
30 Cтрашный Родомонт,
Яростный Мандрикард,
И Руджьер, цвет рыцарской доблести,
И Градасс, чьей славою полон свет,
И с бестрепетным Марфиза челом,
И черкесский царь, ни пред кем не худший,
Всею мощью клонят франкского Карла
Взмолиться к святым и укрыться в Париж.
31 Необорным жаром
Таковы те рыцари и та дама,
Что ни думою, государь мой, не сдумать,
Ни пером поведать.
То и мера,
Сколько пало в этот день перебито
И каков урон державному Карлу;
А у мавров ведь еще и Феррагус!
32 Не в подъем мостам,[33]
Люди бьются в давке и тонут в Сене,
И мечтают об Икаровых крыльях,
Ибо смерть впереди и позади.
Паладины в плену до одного,
Кроме венского графа и датского Оджьера —
У Оджьера в черепе,
А у Оливьера пробой в плече.
33 Ежели бы и Брандимарт[34]
Бросил стан вслед Ринальду и Роланду,
То не выстоять бы Карлу в Париже,
Лишь бы выйти из пламени живым.
Но что мог Брандимарт, то и сделал Брандимарт,
А что нет, то и он оставил яростным.
Такова была усмешка Судьбины —
Вновь обстать Аграманту государя.

Архангел Михаил избивает праздную Распрю

34 Стон и плач
Сирых старцев, чад и вдовиц
Возлетел из облачного надземья
К светлым высям, чтоб святой Михаил
Нисклонил архангельский взор
Ко Христовым верным
Франции, Британии, Алеманнии,
Волку в снедь и ворону выстелившим поля.
35 И узрел, и зарделся триблаженный,
Что неладно послужил он Творцу,
Вдавшись
Вероломной Распре в подлый обман:
Велено было ей
Взжечь раздор между рыцарей язычества,
А она что и сделала, то сделала
Поперек.
36 И как верный служитель, крепкий
Больше сердцем, чем памятным умом,
Вдруг хватясь,
Что забыл завет, дорогой, как жизнь,
Мечется второпях
До хозяйского глаза сгладить грех, —
Так архангел не дерзает ко Господу,
Не воздавши долга, который взят.
37 Устремив крыло
К тем обителям, где видана Распря,
Он обрел ее в собрании чина
При избрании настоятельных лиц —
Любо ей смотреть,
Как брат брату мечет в головы требниками!
Ухватил ее ангел за волоса
И колотит руками и ногами.
38 А потом — крестом
По спине, да по рукам, да по темени;
В крик кричит злополучная,
Обымает ноги божьему вестнику,
А тот гонит ее в тычки,
Сломя голову, к африканскому стану,
Приговаривая: «Поберегись:
Только встреться, где не след, — будет хуже!»
39 Вся избитая по плечам и по хребту,
Ужасаясь вновь подпасть под побои,
Трепеща пред гневом,
Распря
Со всех ног бежит по кузнечные меха —
Оживить запаленные огни,
Запалить незапаленные
И раздуть в сердцах пожар до небес.

Распря возбуждает Родомонта и Мандрикарда к поединку

40 Восстает пожар
В Родомонтовой душе, в Руджьеровой, в Мандрикардовой,
Да такой, что спешат они к государю
В добрый час, покуда Карл не теснит,
И поведывают ему свои раздоры,
И откуда и как они пошли,
И чтобы государь усмотрел,
Кому с кем причинно сражаться первому.
41 А Марфиза твердит и о своем —
Добороть борьбу
С королем Татарии:
Ради вызова его она здесь,
И своей чередою не поступится
Ни на день, ни на час,
А стоит на том,
Чтобы первой помериться с соперником.
42 Первым и Родомонт
Рвется счесться,
Потому что, начав, не кончил
Ради помощи африканскому стану;
И Руджьер бросает крепкое свое слово,
Что невмочь ему терпеть
Родомонта на своем скакуне,
Коли им не спрянуться прежде прочих;
43 А татарский на это Мандрикард
Поперек Руджьеру
Хочет боя за белокрылый герб,
Бел от ярости
До того, что готов один на троих
Сразу, ежели трое не уклонятся.
А те трое и не уклонились бы,
Не явись на них царский приговор.
44 Увещаньями ли, напоминовеньями ли
Гнул их к миру Аграмант, сколько мог,
Но уверившись,
Что ни миру им внять, ни перемирью,
Домогается по крайности,
Чтобы стало в них согласие, кто за кем,
И к тому концу
Назначает решить чреду их жребием.
45 Указует вверить четыре жребия,
И на первом писаны Родомонт и Мандрикард,
На втором же Мандрикард и Руджьер,
А на третьем Руджьер и Родомонт,
И на четвертом Мандрикард и Марфиза.
Брошен жребий в волю зыбкому случаю;
Первым выпал
Черед биться алджирцу с Мандрикардом,
46 Второй жребий — Мандрикарду с Руджьером,
Третий — Родомонту с Руджьером,
А Марфизин с Мандрикардом — на дне,
И Марфиза нахмуривает лоб,
И Руджьер не меньше того невесел,
Полагая, что тем первым двоим
Станет сил счесться крайним счетом,
Ничего не оставя ни Марфизе, ни ему.
Подготовка поединка.
47 Было близ Парижа урочище,[35]
Шагов в тысячу в обход или менее,
А вокруг,
Как для зрелища, немалая насыпь.
Некогда то был замок,
Но огнем и мечом порушен в прах —
Таков вид
И у нас, как идешь из Пармы и Борго.
48 Огорожена здесь ограда,
Кол к колу, четыре угла,
Замкнута, как водится, отовсюду,
Только емкие ворота с двух сторон.
А как вышел день, когда царский суд
Велел быть большой битве паладинов,
Вскинулись пред теми двумя воротами
Два шатра.
49 В западном шатре
Исполином встал алджирский король,
Облекаемый в драконьи чешуи
Сакрипантом и жарким Феррагусом, —
Между тем, как Градасс и владетельный Фальзирон
В восточном шатре
Возлагают Гекторовы доспехи
На преемника Агриканова престола.
50 На амвоне просторном и высоком
Восседал африканский государь,
С ним испанский, с ним Стордилан
И иные знатнейшие меж язычества.
Благо, кому верхний присест
Дали вал и деревья выше вала, —
Ибо густ народ и густы со всех сторон
Волны люда к великому побоищу.
51 Где воссела королева Кастилии — [36]
Там вокруг нее вельможные дамы
Арагона, Севильи, Гранады,
И до самых Атлантовых столпов,
А меж ними — Стордиланова дочь,
У которой наряд — два покрывала,
Одно розово, а другое зелено,
Только розовое выцвело добела.
52 А Марфиза одета таково,[37]
Как подобно быть даме и воительнице:
Верно, так блистала
Ипполита в челе фермодонтских войск.
А уж выехал и глашатай
С Аграмантовыми знаками на плаще,
Огласить уставы и запреты,
Чтоб ни духом, ни делом за них не сметь.

Градасс ссорится с Мандрикардом за Роландов меч,

53 Битвы
Жаждет сбившийся народ и корит
Непоспешных паладинов, как вдруг
Раздается из Мандрикардова шатра
Шум и крик, все громче и громче, —
Узнайте же, государь мой,
Что не кто иной, как сериканский удалец
Царь Градасс случился тому затейщиком.
54 Обряжая в бой
Сериканский царь царя татарского,
Возлагал тому к левому бедру
Меч, дотоле бывший Роландов,
И увидел на рукоятном яблоке
Имя Дурендаль и Альмонтов знак, —
Ибо юный отбил его Роланд
У злосчастного над ручьем в Аспромонте.
55 Взвидевши, не стал он в сомнении,[38]
Что пред ним тот самый англантский меч,
Для которого
С самолучшею левантийскою ратью
Он невдолге тому назад
Укротил Кастилию, попрал Францию, —
Но никак ему нынче невдогад,
Почему тот клинок в ножнах татарина.
56 Вопрошает он, давно ль и отколь
Взялся меч, и добром или насильно?
И ему повествует Мандрикард,
Что с Роландом он бился великой битвою,
Пока граф не прикинулся помешан,
Ибо стыден ему был страх
Воевать со мной без конца и срока
За тот славный меч.
57 Так-де зверь бобер[39]
Отгрызает себе свое пахучее,
За спиною заслышавши ловчий гон,
Ничего не взыскующий, кроме этого.
Недослушав,
Градасс крикнул: «Не быть ему твоим,
И ничьим, ибо он по чести — мой,
Ценой столького злата, труда и воинства!
58 Коли надобно, ищи себе новый,
А за этот я тебе не должник:
Я беру его, где нашел,
Будь Роланд умен или будь безумен!
Ты присвоил меч в пути, без свидетельства, —
Я при всех вызываю тебя на суд,
Божий суд на рыцарском поле,
Где язык правоты моей — булат!
59 Отбей меч,
А потом выходи на Родомонта:
Таковы старинные наши свычаи —
Заслужи оружье, а после — в бой!»
А татарин, вскидывая чело:
«Слаще слуху
Не бывает мне вызова на брань, —
Но дождись Родомонтова сожелания,
60 Но добейся себе первого боя,
Чтоб алджирец потерпел быть вторым, —
Ая
Ни тебе, ни ему не спнусь ответом!»
Но Руджьер обоим: «Не сметь
Рушить сговор и путать жребий!
Или быть Родомонту первым,
Или быть вторым, но первым — мне:
61 Если правду гласил Градасс,
«Прежде битвы умей стяжать оружие», —
То не вздеть тебе лат о белокрылом орле,
Прежде, нежели не снимешь их с меня!
Но чего я хочу, о том сказал:
Будь по жребию,
Чтобы мне воевать вторым,
Если первым воюет царь алджирский;
62 Если же смешаете череду,
То и я помеха,
Чтоб не сметь тебе быть с моим щитом,
Нынче же не померившись со мною!»
Отзывается Мандрикард в разъярении:
«Будь ты Марс, будь он Марс,
И тогда бы не положить вам запрет
Ни на знатный доспех, ни на отменный меч!»
63 И железный сжавши кулак,
В бешенстве
Так хватил он короля сериканского,
Что тот выронил из руки Дурендаль.
Не гадав Градасс
Таковой безрассудной дерзновенности,
В расплохе
Обнаружил себя обезоруженным.
64 За такую обиду стыдом и гневом
Пышучи, как огнем,
Пуще он терзается оттого,
Что такой с ним срам на виду у всех;
И, подавшись назад на малый шаг,
Кривую выхватывает саблю,
Рвется мстить, а Мандрикарду ничто
Ни его супостатство, ни Руджьерово:
65 «Выходите на меня хоть вдвоем,
Выводите на меня Родомонта,
Африку, Испанию, целый свет —
Ни пред кем не отворочу лица!» —
Так гремит бесстрашный,
И вращает Альмонтовым клинком,
И надменно выставил щит
Вперекор и Градассу и Руджьеру.
66 «Мне, — кричит Градасс, —
Дай образумить сумасброда!»
А Руджьер ему: «Нипочем:
Никому не уступлю мою битву!»
«Прочь!» — «Сам прочь!»
Оба в крик, и никто назад ни шагу.
Неслыханная затеялась бы потеха —
Бой втроем, —
67 Кабы ярости их наперехват
Не рванулись многие,
Не жалея на себе испытать,
Каково, губя се. бя, спасать ближнего;
Но и то ни в ком бы не стало удержи,
Не явись испанский король,
А за ним — державный сын Трояна,
Всеми чтимый, как не чтился никто.
68 Повелевши Аграмант доложить,
В чем причина столь новой распри,
Многотрудно увещевал Градасса
На единый хотя бы день
По-людски, по-рыцарски
Уступить Мандрикарду Гекторов клинок,
Пока спорится грозный спор
Мандрикарда и Родомонта.

а Сакрипант с Родомонтом за Руджьерова коня

69 Но меж тем, как государь Аграмант
Подступает унять того и этого,
Из другого гремит шатра
Новый спор —
Родомонта с Сакрипантом,
Потому что черкесский Сакрипант
С Феррагусом стоял при поединщике,
Облекая его вдвоем
В прародительский Немвродов доспех;
70 А как подошли они к жеребцу,
Пенно грызшему пышные узды,
К тому самому лихому Фронтину,
За которого буйствовал Руджьер,
И со тщанием всмотрелся черкес,
Ладно ль кован и ладно ль убран
Тот скакун, которому выпало
Вымчать в поле такого седока, —
71 Он в упор,[40]
Разглядевши тавро, черты и стати,
Узнает заведомо,
Что пред ним его же конь Белолоб,
Столь любимый,
В стольких схватках выстраданный скакун,
Что лишась его, долго ходил он пеш
От большого горя.
72 А похитил из-под него коня[41]
Памятный Брунель
При Альбракке в оный самый день,
Когда взял он у Анджелики перстень,
У Роланда Бализарду и рог,
У Марфизы — меч,
И коня с Бализардою вручил Руджьеру,
А Руджьер перезвал его Фронтином.
73 Вот, уверясь, что глаз не лжет,
Обратился черкесский царь к алджирскому:
«Знайте, сударь, конь этот — мой,
Отлученный кражею при Альбракке.
Многие суть тому свидетели,
Но как нынче они далече,
То я сам и с мечом в руке
Докажу мою правду любому спорщику.
74 По товариществу,
Нас связавшему в недавние дни,
Я готов: пусть он нынче будет твой,
Ибо ты и впрямь без него не можешь, —
Но условившись тебе признавать,
Что он мой и от меня тебе дан;
А не то позабудь свои помышления
Или жди сразиться о нем со мной».
75 Родомонт, которого горделивей
При оружье не хаживал никто,
Родомонт, отважной могучестью
Перевысивший всякую старину,
Грянул:
«Сакрипант,
Лишь посмей кто иной такое вымолвить, —
Пожалел бы, что рожден с языком;
76 По товариществу ли,
Одержавшему нас нынче, как ты твердишь,
Но увижу я тебя и сдержусь,
Лишь сказав: помедли
Звать на бой, пока не взвидишь, каков
Сведу счет я с пышущим татарином,
Потому что с такого ты примера
Сам попросишь, моля: владей конем.»
77 «Подлость тебе вежество! — [42]
Бешенствует гневливый черкес, —
Но прямым тебе словом говорю:
Позабудь о моем скакуне!
Не быть ему твоим,
Покуда в руке моей меч,
А не станет меча —
Буду биться клыком и когтем!»
78 От слов к делу,
В крик, в брань, в бой —
Жжет быстрей, чем пламя в соломе,
В душах гнев.
Родомонт — в доспехе и шеломе,
Сакрипант — и кольчугою не прикрыт,
Но таков он ловок,
Словно меч ему заслон с всех сторон.
79 Сколько ни безмерны
Родомонтова мощь и пыл,
А не свыше зоркости и проворства,
Коими силен Сакрипант —
Не быстрей кружится
По зерну мукомольное колесо,
Чем рукой и чем ногой изворотлив
Черкесский царь.
80 Но бросаются сгоряча между ними,
Клинки вон, Феррагус и Серпентин,
А за ними Изольер и Грандоний
И иные многие из маврских мужей, —
Оттого-то шум,
Через поле долетевший к шатру,
Где стеклися тщетные примирители
Руджьера и Градасса с татарским царем.

Аграмант тщетно пытается их примирить

81 Добегает заведомая весть
До державного Аграманта,
Что схватились за коня лютой схваткою
Сакрипант и Родомонт.
Сокрушенный столькими разладицами,
Говорит король Марсилию: «Будь
Здесь, чтоб эти два не сделали хуже,
А о тех двух вздорщиках сам досмотрю».
82 Пред своим королем и государем
Родомонт
Взнуздывает гнев, отступает на шаг,
И не меньше чтителен царь черкесский.
Властным зраком, важным гласом
Аграмант пытает, о чем их спор,
И дознавшись, гнетет их к замирению, —
Тщетно!
83 Черкесский царь
Не отдаст своего коня алджирскому,
Ежели алджирский не склонится
Произнесть просительные слова;
А тот, надменный,
Отвечает: «Ни небо и ни ты
Не добьешься, чтоб я кому поволил
То, что мне по силе и по руке!»
84 Вопрошает черкеса государь,
В чем его владенье и в чем утрата,
И черкес о том поведывает подряд,
А поведывая, краснеет от смуты,
Когда речь о том, как тонкий наглец
Застиг впавшего в томное мечтание
И подпер ему седло о четыре древка,
И увел коня прямо из подпруги.

Марфиза узнает Брунеля и увозит на расправу

85 Как заслышала о той конской краже,[43]
Меж иными представ на шум,
Марфиза, —
Помутилась в лице, припомянув,
Как в тот день лишилась она меча;
Узнает коня,
От нее летавшего, как на крыльях,
Узнает и славного Сакрипанта;
86 Видит, как вокруг те и те,
Многажды слышавшие Брунелевы
Похвальбы, обращаются к Брунелю
С явным видом, что это он;
Заподозривает,
Вопрошает того, другого, третьего
И уверивается, что похитчик
Был Брунель;
87 И уведывает, что за покражу,[44]
За которую быть бы ему в петле,
Небывалым он образом приял
В государский дар тингисское царство.
Старая вскипает обида,
Скорая вздумывается месть
За тот глум и посмех,
С каким хищник скалился, скравши меч.
88 Велит она стремянному
Подать шлем, а уж панцирь на груди —
Ибо бранную сбрасывать броню
Доводилось дерзкой за все свои дни
Десять раз и едва ли более,
Верь, не верь;
Вздев шелом, она восходит туда,
Где Брунель на верхних скамьях меж лучшими,
89 И такого дает туза ему в грудь,
Так вздирает его за космы в воздух,
Как орел,
Хищным когтем вцепившийся в цыпленка, —
И влечет туда, где суд и ряд
Тщится править державный сын Трояна;
А Брунель, в недоброй чуясь руке,
Слезным визгом взывает о пощаде.
90 Cколько крика, шума и гама
Ни мятежилось над битвенным полем,
Но таков был слышен Брунель,
Вопиющий о пощаде и помощи,
Что на вопль его и на вой
Отовсюду сбегается народ;
А Марфиза пред африканским владыкою
Гласит, гордая, такие слова:
91 «Этого твоего мерзавца данника
Я хочу повесить в тугой петле,
Потому что, укравши коня у рыцаря,
В тот же день и у меня он похитил меч.
Ежели кто скажет, что нет,
Пусть он выступит и вымолвит,
И тогда пред твоим лицом
Докажу я его ложь и мое право.
92 А к тому, чтобы не было попрека,
Что-де мною выждан раздорный час,
Когда лучшие оружные паладины
Все попутаны преньями об ином, —
Три дня
Я помедлю его повешеньем:
Выручай его сам или не сам,
А не то о нем порадуются стервятники.
93 В трех часах пути
Стоит башня, а перед башней роща:
Там и жду я,
А при мне — лишь служанка и слуга.
Кто захочет отбить того мерзавца —
Приходи!»
Так сказала,
Повернулась, и в путь, не ждав ответа,

Аграмант колеблется,

94 А Брунеля бросив, вхватясь в волосья,
Жалким воплем
Выкликавшего чаемых заступников,
Пред собой поперек коня.
Смутен стоял Аграмант
И не знал, как расплесть узлы с узлами:
В тяжкую было ему обиду,
Что похитился его человек.
95 Не любил он Брунеля и не чтил,[45]
А питал лишь ненависть,
Помышлявши и сам ему удавку,
Как остался тот без волшебного кольца;
Но что сделалось, то ему не в честь:
Стыд огнем в лице,
И он рвется сам вслед Марфизы
Отплатить бесчестье полною мздой.
96 Но разумный спутник король Собрин
Отвергает его от того помысла,
Не приличного-де
Государскому его величеству —
Побеждать, даже если побеждать
Предстоит и заведомо и верно,
То не во хвалу, а в хулу
Будет слава, что он осилил женщину;
97 А с такою брань соперницею
Обернется едва ли не бедой.
А по крайней по Собриновой думе
Смертный столп Брунелю бы в самый раз,
И кабы мановением бровей
Мог он быть уволен от вислой казни, —
Пусть не дрогнет бровь,
Не переча свершиться правосудию.
98 «А к Марфизе, — молвит Собрин, —
Ты, пославшись, посулись быть судьею,
Пред которым плут не минует петли,
И мстящая будет удоволена.
А коли упрямая скажет «нет» —
Пусть сама с ним что хочет, то и делает:
Ибо ради дружбы ее с тобою
Мне не жаль ни Брунеля, ни иных шишей».
99 Скромному и разумному
Внял Собринову совету король,
Не пустился Марфизе вслед,
Не пустил ей вслед своих рыцарей
Ни на бранный спор, ни на добрый уговор,
А взнуздал свою доблесть и смирился,
Чтобы пущую замирить вражду,
Буйным шумом вставшую в стане.

а Распря ликует

100 А неистовая о той вражде,
Ненавистница мира, ликует Распря,
Рыщет, радуясь, от шатра до шатра,
Ищет и не сыщет душе простора,
А за ней Гордыня
Пляшет вскачь, плещет пламя вблизь и вдаль,
Победный вопль
Взвивши вестью в архангеловы уши.
101 Дрогнул Париж, замутилась Сена[46]
На тот гласный крик, грозный зык;
Прокатился гул до Арденнских чащ,
Полоша зверей по темным логовам,
Дозвучал до Альп и Севенн,
До брегов Байонны, Руана, Арля,
Внемлют Рона, Сона, Гаронна, Рейн,
Матери детей прижимают к сердцу.

Доралиса сама должна сделать выбор;

102 А те пятеро паладинов,[47]
Первыми ввязавшихся в смертный спор,
Таковы в нем заузили узлы,
Что не расплесть и по Фебову вещению.
И тогда-то государь Аграмант
Порешил рассечь завязь первой распри
Меж алджирцем и королем Татарии
За прекрасную Стордиланову дочь.
103 Государь Аграмант,
И к тому и к этому вновь и вновь
Приступавшись повторными советами,
Братски добрыми, государски правыми,
Как уверился, что и этот и тот
Слухом глух, а духом враждебен
Обездолиться
Той красавицей, о которой спор, —
104 Изъявил он самолучший исход
Двум любовникам в равное изволье:
Пусть сама
Изберет себе угодного мужа,
А как скажет она то свое слово,
То с него уж ни взад и ни вперед.
Оба рады:
Каждый чает себе удачи.
105 Король Сарзы — ибо его любовь
Много древнее Мандрикардовой,
И к нему Доралисина всемилость —
Верх дозвольства женскому целомудрию,
И поэтому он ждет для себя
Приговора, дарующего счастье,
И не только он,
А и с ним вся берберийская рать,
106 Ибо всякому знамениты его подвиги в ее честь
На ристаньях, на турнирах, в войне,
А что есть за Мандрикардом подобные,
Это, всякому знамо, ложь.
Мандрикард же памятует
Много тайных раз по закате солнца,
Знает, что надежда крепка в руке,
И смеется над пустыми людскими толками.

она избирает Мандрикарда

107 Вот славные оба притязателя,
Заручив уговор пред государем,
Подступают к обоюдной красавице,
И она, потупив стыдливый взор,
Объявляет: татарин ей милее.
Застывают в изумлении
Все; как громом грянутый, Родомонт
Не подымет сгорающего лица;
108 А как сгнался багрец стыда
Свычным гневом,
Он кричит, что неправилен приговор,
Что мечом об этом поясе
Пред лицом короля и всех, кто здесь,
Он желает победы или бесчестия,
А не женским судом,
Для которого что недолжно, то и мило!
109 Мандрикард в ответ,
С новым пылом вскинувшись: «Будь по-твоему!»
И тут быть бы вновь челноку
В дальнем плаванье до ближней пристани,
Не вспеняй Родомонту Аграмант,
Что ему-де уж неподстать
Вызывать к ответу царя-соперника;
Только тем челну и сбит парус ярости.

Родомонт покидает сарацинский стан,

110 Видя дважды в единый день
Родомонт себя при всех опозоренного —
Государем, которого он без спору чтил,
И возлюбленною дамою, —
Не желает здесь больше ни ногой,
Забирает из великого своего полчища
Лишь двух слуг
И спешит вон из вражеского стана.
111 Как тоскливый бык,[48]
Уступив свою телицу сопернику,
Бредет прочь от привычных пажитей,
Ищет дальних рощ, брегов, песков,
Где мычать ему и полднем и полночью,
А любовного буйства не избыть, —
Так, смятенный скорбью,
Удаляется отверженный царь алджирский.
112 Было ринулся оружный Руджьер
Вслед врага и коня своего Фронтина,
Но как вспомнился,
Что обязан битвою и татарину, —
Повернул с Родомонтовой тропы,
Чтобы сведаться сталью с Мандрикардом
Прежде, чем приспеет король Градасс
О Роландовой ратовать Дурендали.
113 Тяжко ему зреть скакуна,
Уводимого зримо и безвредно,
И он крепкий зарек себе зарок,
Кончив начатое, отбить отъятого.
А черкесский между тем Сакрипант,
Не имев Руджьеровых помешательств
И о том же соревнуя коне,
Быстро прочь по Родомонтову следу;
114 И настиг бы, кого искал,
Не случись ему в пути дивный случай,
Сбив с тропы
И замедлив до закатного часа.
Он увидел
Даму, павшую в сенскую волну
И погибшую бы, не приди он помочь;
Вмиг он в воду, выводит ее на сушу,
115 Но едва собрался опять в седло —
Глядь, коня его нет, как не было;
Он вдогон, и гонял его до вечера,
И настиг с немалым трудом,
А настигши, уже и сам не знал,
Как вернуться на путеводные тропы:
Двести миль
Избродил он, взыскуя Родомонта;
116 Где сыскал, как бился, как был побит
С превеликим себе уроном
И остался без коня и в плену,
О том скажется впереди; а покуда
Моя повесть — о том, в каком пылу
Против дамы и государя
Отъезжал от стана Родомонт
И какими словами клял их, едучи.

проклиная женский род

117 Жгучие вздохи
Раскаляли ветер в его пути,
Эхо
С жалостию вторило из полых скал.
«О, — стенал он, — женская душа,
Как изменчива, как ты переменчива!
О тоска, о горе, кто вверится тебе,
Верности не ведающая!
118 Ни служенье без срока, ни любовь без края,
Явленная стотысячекрат,
Не осилила тебя, не поволила
Устоять такой, какова была.
Не за то я тобой забыт,
Что помыслился хуже Мандрикарда:
Всем невзгодам моим одна вина —
Твой женский пол:
119 Клятый пол,
Верно, созданный Природой и Господом
В взыск и в бремя мужскому роду,
Как гадючья поползь,
Как медведь, как волк,
Как в заразном воздухе
Мухи, комары, осы, оводы,
А меж сеяний плевел и овсюг!.
120 Ах, почто благодатная Природа
Не судила рождаться мужам без жен,
Как рождает людской привой
Плод от груши, и яблони, и смоковницы!
Но и сам я знаю, почто, —
Звуча звуком твоего имени:
Ты, Природа, — женского рода,
Так какой в тебе разум или добро?
121 Из шипов рождаются розы,
А чистейшие лилии из гниющих трав, —
Не чваньтесь же, не кичитесь же,
Что дано вам рождать мужчин,
О женщины,
Дерзкие, мерзкие, злостные, несносные, коварные, неблагодарные,
В ком ни веры, ни разума, ни любви,
А лишь пагуба веку и человеку!»
122 Таковыми и несчетными разными
Стенал стонами он во весь свой путь,
То вполголоса толкуя сам с собой,
То бросая крик в далекие дали,
Но лишь в срам и поношение женщинам, —
А напрасно,
Ибо, право, на две ли, три ли злых
Между ними надо быть сотне добрых.
123 Правда, скольких я ни любил,
Ни одна не явила себя верною,
Но не положу я, хулы на всех,
А скажу: такова уж моя недоля.
Много есть, а пуще было таких,
О которых никто не молвит худа,
Но что делать — знать судьба: будь и в стах
Одна злая, так ей-то я и надобен.
124 А хотелось бы,[49]
Пока я не сед и не мертв,
Отыскать такую, чтобы воскликнуть:
Вот она, благоверная даже мне!
Ежели чудо сбудется
(А надежда на то во мне жива) —
Неустанно стану слагать ей славу
Устно и книжно, прозою и стихом!
125 А не меньше, чем против дамы,
Кипя гневом на своего короля,
Сарацин хулою на ту и этого
Равно рвется разумом из брегов:
Жаждет видеть,
Чтоб на царство его грянула злая буря,
Чтоб по Африке — ни камня на камне,
В каждом доме — смерть,
126 Чтоб, низвергнувшись, король Аграмант
Влачил жизнь тщетно, скудно, скорбно, слезно,
И чтоб он, Родомонт,
Вернул честь ему, воссадил на престоле,
Явил плод своей вечной верности,
И тогда увидится: честный друг
Вправе быть поддержан в добре и в худе,
Даже ежели он один против всех.

Родомонт останавливается на постоялом дворе

127 Так-то пышучи сарацин
Буйным сердцем на государя и даму,
Скачет долгий день за долгим днем,
Сам не спит и Фронтину не даст прохлады.
На второй или третий перегон,
Глядь, а он уже и у Соны,
Потому что держал на юг,
Чтоб из лукоморья отчалить в Африку.
128 Видит: Сона от берега до берега[50]
Вся в плотах, расшивах, ладьях,
Отовсюду правящих снедь и сыть
На потребу осадному ополчению,
Потому что от самого Парижа
И до Мертвых Вод и испанских гор
Вся земля, что направо по пути,
Полегла под басурманскую руку.
129 А где нету водного ходу,
Там поклажу сваливают на угор
И за людною охраною
Тянут далее вьючно и тележно.
Для того по всем берегам
Согнан крепкий скот со всей Франции,
А погонщики над рекою
В постоялых дворах справляют вечерю.
130 Как застигла здесь алджирского[51]
Короля слепая черная ночь,
Зазывает его здешний гостиник,
И король невсхотно, а встал в постой.
Конь расседлан, выставлен стол,
Брашна, вина корсские и грецкие,
Потому что сарацин, хоть и маврам мавр,
А пивал знатней всякого француза.
131 Добрым видом, добрым столом
Услужал хозяин славному гостю,
Ибо всякому зрячему вдогад:
Славен гость и велик отменной доблестью.
Но как был Родомонт себе сам не свой,
И далече витало его сердце,
Не умев отстать от былой подруги, —
Он молчал.
132 Был гостиник проворен и умен,
Как немногие слыханы во Франции,
Уберегши добро и двор и дом
В стольком люде, пришлом, чужом и вражественном,
И созвал гостиник свою родню,
Чтобы всем быть наготове для рыцаря, —
Но и те стоят и молчат,
Видя паладина в глухом раздумье.
133 Долго сарацин в забытье
Странствовал умом из думы в думу,
Взоры долу,
Никому не вздымая глаза в лицо;
А по многом молчанье и вздыханье,
Как проснувшийся из тяжкого сна,
Поднял брови, поднял очи
И обвел хозяина и весь круг.
134 И взломал безмолвие,
И смягчась повадкою и лицом,
Вопросил гостиника и домашних,
А женаты ли они?
Отвечают ему гостиник и прочие:
Точно так.
Он опять вопрошает: а доподлинно ли
Они знают, что жены им верны?

Гостиник начинает ему рассказывать…

135 Все гласят, что жены у них добрые и верные,
А гостиник один молчит,
А потом и сказал: «Верь кто как хочет,
Я-то знаю, это не так,
И за вашу за пустую уверенность
Говорю вам, что все вы как без ума;
То же скажет и господин паладин,
Чтоб не выдалось черное за белое, —
136 Потому что как чудная птица феникс
Лишь одна на весь божий свет,
Так один лишь муж
Может зваться изъят из женской козненности.
Каждый мнит себя тем благословенным,
Тем единственным, кому тот венец, —
Но коли единственный,
Как же вы им будете сразу все?
137 Я и сам, как вы, блуждал умом,[52]
Полагая, что честных женщин больше;
Но один вельможный венецианин,
С кем свела меня благая судьба,
Вразумил меня истинными примерами
И извел из невежественной тьмы.
Иоанн Франциск Валерий —
Никогда не забуду его прозвания!
138 Все обманы мужних жен и любовниц
Знал он наперечет
А еще и много урочных случаев
Древних, недавних, собственных, да таких,
Что явил мне въявь:
Честных женщин нет ни простых, ни знатных,
А к которой молва добрей,
Значит, та лишь искуснее хоронится.
139 И меж теми его рассказами
(А их столько, что не упомнишь и треть)
Был такой, что врезался в мою память
Крепче, чем во мрамор резец,
И кто его ни услышит,
Всяк рассудит о женщинах в точь, как я.
Не хотите ли, господин мой, послушать —
Вам в угоду, а вот этим в укор?»
140 Отвечает ему сарацин:
«Есть ли нынче мне что милей и угоднее,
Чем такой твой рассказ, пример и случай,
Столь согласный моей душе?
Сядь напротив, чтобы я тебя видел:
Мне так лучше слышать, тебе говорить!»
Стало быть, в ближней моей песне
Будет все, что услышал Родомонт. ч^

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ (ИОКОНД)

Песнь XXVIII

Родомонт на постоялом дворе слушает рассказ о Иоконде. На дальнем плане — река Сона, по которой Родомонт плывет на юг; на правом ее берегу он отбивает у отшельника Изабеллу

Вступление

1 Любезные мои дамы и дамские угодники,
Ради Господа Бога, не слушайте о том,
Что гостиник сказывал Родомонту
В поношенье вам, бесчестье и хулу, —
Хоть и ведомо, что из низких уст
Не прибудет вам ни добра, ни худа,
И что всякий невежа и грубиян
Чем глупее, тем бывает болтливее.
2 Пропустите же эту песнь, потому что
Мой рассказ хорош и без нее:
Я ее здесь вставил лишь вслед Турпину,
А не вперебой и назло.
Как я вас люблю,
Я не только изъявлял вам словесной славою,
А и пуще на тысячу ладов:
Весь я ваш и не могу быть иначе.
3 Эти три или четыре листа[53]
Переверните, не читая ни строчки,
А кто все же прочтет — не верь,
Как не верят нелепице и вздору!
С тем и расскажу,
Как, уверясь, что все готовы слушать,
Сел гостиник напротив паладина
И повел ему вот такую повесть:

…как красив был король лангобардский,

4 «Астольф, король лангобардский,[54]
Тот, который приял свою державу
От инока-брата,
Так был смолоду хорош, как никто другой.
Такой красы не настиг бы кистью
Ни Апеллес, ни Зевксис, ни иной великий:
Каждый, поглядев, восклицал: «Прекрасен!»,
Но тверже всех это знал он сам.
5 Меж всех он окрестных королей
Не тем почитал себя превыше,
Что велик саном,
Обилен народом, богат казною,
А тем, что свет
Громче всех прославлял его лик и облик.
Ликуя,
Он сладострастно внимал хвалы.
6 А был меж любимцами его двора
Фавст Латин, именитый римский рыцарь,
Тоже не раз и не два хваливший
Государев ясный лик и тонкость рук;
Его-то однажды и спросил король,
А видывал ли тот и в Италии и далее,
Кто был бы столь же
Одарен красою, как мнится он?

а еще красивее Иоконд,

7 Отвечает ему Фавст: «По всему,
Что вижу я и слышу от каждого,
Немногие в свете с тобой сравнятся,
И этих немногих — всего один,
И этот один — мой брат Иоконд.
Из всех иных,
Точно так, никакой тебе не равен, —
Лишь он — как ты, и краше, чем ты».
8 Немыслимо это королю,
Надменному пресловутым первенством,
И крайнее возымел он желание
Хваленого красавца узреть в лицо:
Требует, чтобы Фавст
Брата своего и доставил и представил,
А тот твердит,
Что весьма оно не просто, и вот почему:
9 Брат его во всю его жизнь
Ни ногой не ступал из своего Рима,
А живет он покойно и досужно
Из тех средств, что дала ему судьбина,
Отцово наследное добро
Не умножив и не умалив,
И путь в королевскую Павию
Ему дальше, чем до скифского Дона.
10 А еще не легче того
Отлучить его от милой жены,
К которой он так уж страстен,
Что о чем она, о том и он.
Однако ж, в угоду государю,
Фавст пойдет и сможет, что вмочь и невмочь:
И впрямь королю не отказать
На просьбы, подарки и посулы.

как Иоконд прощался с женой

11 Вот уехал он и приехал в Рим,
В отеческий дом,
И просил и упросил того брата,
Пуститься с ним ко двору,
А немало положивши труда,
Убедил утихнуть и жену его,
Вразумив, сколь она его обяжет
И сколь много блага придет в их дом.
12 Уже выбрал Иоконд отъездный день,
Снарядил коней, скликнул слуг,
Собрал самые лучшие наряды —
Ведь где краше платье, краше и лицо, —
А жена его днем ему и ночью
С очами, полными плача,
Говорила, что не вынесет муки,
Что умрет в разлуке,
13 Что едва она о том лишь помыслит,
Как и сердце из груди вон;
А Иоконд ей: «Любовь моя, не плачь
(И сам плачет) —
Коли будет все подобру,
Ворочуся не дольше, как в два месяца,
Не замедлив днем,
Хоть сули мне король по л королевства».
14 А красавице ничто не утешно —
Долог срок,
И чудо,
Коли доживет она до поры,
И от горя день и ночь ей невмочь
Ни вкушать яств, ни смежать вежд, —
И уже раскаивался Иоконд,
Что подался на братнины искания.
15 Снимает жена с шеи цепочку,
На которой самоцветный крест,
А в кресте частицы мощей,
По далеким собранные местам
Святым чешским паломником, который
На возвратном пути из Ерусалима
Умер в доме ее отца,
Завещав святыню странноприимцу, —
16 И тот крест вручает она супругу,
Чтоб хранил и помнил ее любовь;
Тот берет, умилившись сердцем, —
Хоть и без подпор
Ни долгий срок, ни далекий путь,
Ни добрая доля, ни недобрая
Не порушили бы верной его памяти,
Что живей, чем жизнь, и сильней, чем смерть
17 В ночь
Пред зарею, назначенной к расставанью,
Еле она не умерла
В объятьях отлучного Иоконда,
Не смежила вежд,
И лишь утром, когда Иоконд, с последним
Поцелуем всев в седло, канул вдаль,
Она пала, изнеможенная, на ложе.

как жена Иоконда изменила ему,

18 А Иоконд не миновал и двух миль,
Как хватился, что нет креста, —
Ночью положил он его в изглавье,
А поутру и не вспомнил о том.
Говорит он: «Ах,
Есть ли мне какое оправдание,
Чтоб не вздумалось моей милой жене,
Что безмерность любви моей умалилась?»
19 Думает он, думает и судит так,[55]
Что ему и неладно и негодно
Посылать посланцев за тем крестом,
За которым надобен сам он.
Так решив, говорит он брату:
«Доезжай до Баккана и подожди;
А мне нужно вернуться в Рим, —
Не тревожься, догоню по дороге.
20 У меня такая нужда,
Что ее никому не препоручишь».
И сказавши «С богом!» —
Коня в рысь, и прочь, сам-един.
В час, как тьма бежит перед солнцем,
Он уже переехал Тибр,
Едет к дому, соступает из стремени,
И к постели, где крепко спит жена.
21 Не сказавши слова, отдернул полог,
Глядь — и что же?
Его верная, его любящая супруга
Почивает с хорошеньким дружком.
Иоконд узнал его с мигу,
Потому что видел не в первый раз, —
Это был молодец из его челяди,
Им самим из ничтожества взятый в дом.
22 Каково он тут весь оцепенел,
И душе его стало совсем не радостно, —
Вы поверьте уж лучше с моих слов,
Чем самим вам страдать в таком искусе.
Одоленный гневом, хотел он
Вырвать меч и обоих истребить,
Но ему не попустила любовь,
Против воли все влекшая к изменнице.
23 Не дозволил прихотливый Амор
Очевидному своему служителю
Отлучить застигнутую с обидою
Даже в столь великой ее вине.
Вышел он неслышимо,
Сошел с лестницы, сел в седло,
Шпорясь страстью, шпорит коня,
И еще до ночи настигну л брата.

как он мучился,

24 Всякий видит, что лица на нем нет,[56]
Всякий чует, что сердце в нем не весело,
Но никто глубоко не смотрит,
Никому его тайна не вдогад.
Они думают, что ездил он в Рим,
А он ездил в рогатое Корнето.
Всем понятно, что виною любовь,
А в каком виде — непонятно.
25 Полагает брат его горе
В том, что он оставил жену одну,
А тот мучится, напротив, о том,
Что она осталась в нескучном обществе.
Лоб наморщен, губы надуты,
Едет, бедный, не подымая глаз;
Фавст его силится утешить,
Но без проку, ибо не знает, как.
26 Льет бальзам улелеять боль,
А она не тише, и только пуще:
Не смыкает рану, а рвет
Всякое вспоминание о супруге,
Нет покоя ни днем, ни ночью,
Сон бежит и век не смежит,
И лицо, столь блиставшее красою,
Отцветает и уж совсем не то.
27 Очи ввалились в череп,[57]
Нос торчит меж иссохших щек, —
На что ни взглянешь —
Непригоже и в образчик не гоже.
А где горе, там хвори: он в горячке
Отлежал и у Арбии и у Арно,
И последки славленной красоты
Свянули, как сорванная роза.
28 Досадно Фавсту
Видеть брата в такой его судьбе,
А того досаднее
Уличиться в обмане пред государем,
Что сулил-де красавца из красавцев,
А привез — как пугало.
Но что делать, — едет, везет, и вот
Они въехали в королевскую Павию.
29 А чтобы не вздумали по внезапности,
Будто он-де без ума в голове,
Посылает он королю грамотку,
Что брат его здесь, но едва живой,
И что прелесть его лица
Так попортилась от скорбящего сердца,
А еще и от лютой лихорадки,
Что уже он не тот, что был.
30 Радуется король
Их приезду, как любезному дружеству,
Потому что желанней всего на свете
Ему видеть, каков собой Иоконд,
И в угоду ему, что гость
Красотой по нем второй, а не первый,
Хоть и видно, что кабы не недуг,
Был бы тот не хуже, а то и лучше.
31 Поселяет его король в своем дворце,
Видит повседневно, слушает повсечасно,
Печется о его роздыхе,
Всяческую оказывает честь.
А Иоконд все тает,
Все снедаясь черной думой о злой жене:
Ни от юных игр, ни от струнных
Ни на мало не молкнет его тоска.

как королю изменила его жена,

32 Были его покои
В самом верхнем жилье дворца,
А насупротив — старинная горница.
Здесь, один,
Всех чуждаясь, провождал он часы,
Множа в сердце бремя горьких помыслов.
И поверить ли?
Здесь ему и выпало исцеление.
33 В уголке той горницы, очень темной.
Потому что ставни держал он на затворе,
Он увидел щель меж стеной и полом,
Из которой лучом прорезался свет.
Приложился глазом и зрит такое,
Чему бы услышавши не поверил,
Да и въяве
Сам не склонен к своим очам.
34 Видит: пред ним опочивальня королевы,
Самая богатая, самая тайная,
Ни для кого никогда не вступная,
Кроме самых доверенных особ.
А в той опочивальне был мерзкий карлик
Со своей королевой в затейливой борьбе,
И так-то ловок и искусен,
Что уж он-то все над ней, а она под ним.
35 В изумлении, в оцепенении
Стал и стыл Иоконд, как во сне,
А уразумевши, что сон не сон,
Еле-еле сам себе верит:
«Как! — говорит, — кривому горбуну
Отдается женщина,
Чей супруг меж всех царей любезней и краше?
Ах, какая лакомость!»
36 И припомянулась ему его жена,
Прежде столь хулимая
За предательство тому юному холопу, —
А теперь он готов ее простить:
Не ее вина, а женского пола,
Что один мужчина ей нипочем,
И коль все одним дегтем мазаны,
То у ней хоть любовник не урод.
37 В тот же час и на то же место
Подошел он и в следующий день,
Видит тот же срам
Королю от королевы и карлика;
И еще был день в трудах; и еще,
И ни даже им субботнего отдыха,
А всего странней
Ее жалость, какой он к ней холодный.
38 А потом и такой случился день,
Что была королева в тоске и смуте,
Дважды звавши карлика,
А карлика нет и нет;
И на третий раз служанка докладывает,
Что негодник занят иной игрой,
Ставка в грош,
Но из-за нее он сюда ни шагу.

как Иоконд рассказал об этом королю,

39 От такого причудливого позорища
Просветляет Иоконд чело и взор,
Плач стал смех,
Сам игрив подстать своему имени,
Весел, толст
И румян, как эдемский херувим.
Царь и брат и двор лишь диву даются
На такую быструю перемену.
40 Хочет царь узнать,
Отчего настало ободрение;
Столь же хочет сам Иоконд
Повестить царя о его обиде;
Но не хочет, чтоб тот был строже
Ко своей жене, чем он сам к своей;
И желая рассказу быть безвредну,
Он велит присягнуть на святом причастии.
41 Он велит королю присягнуть,
Что какое бы ни узналось неугодное
Дело, хоть коснись оно даже
Самого государева величества,
Он ни нынче, ни после не встанет мстить,
Он смолчит,
Чтоб злодей не сведал ни сном, ни духом,
Как он уличен перед властителем.
42 Присягнул король,
Ожидая всякого, но не этого;
И тогда поведал ему Иоконд
Тайный корень столь долгой хвори:
Что застиг-де он неверную
Свою жену да с пошлым слугой,
И домучился бы до смертной тоски,
Не приспей ему утешное зрелище.
43 Во дворце его величества
Некий вид смягчил его стыд:
Если точно жена его порочна,
То хоть не одна такова, —
И подведши короля к известной скважине,
Предъявил ему гнусного седока,
Как он шпорит подседельную тварь,
А она резвей играет ногами.
44 Каково оно пришлось королю,
Вы поймете без долгих заверений:
Бледен, яр,
Готов биться лбом о все стены сразу,
Кричать криком, крушить присягу, —
А пришлось и ему замкнуть уста
И сглотнуть горючую ту обиду,
Ибо клятва была на святом причастии.

как они поехали пытать чужих женщин,

45 «Что делать мне? Брат, окажи совет,
Молвит он Иоконду, —
Коли ты не дозволил мне утолить
Правый гнев жестокою местью!»
А Иоконд:
«Бросим наших, попытаем чужих,
Как чужие попытали наших:
Таковы ли податливы и те?
46 Мы оба молоды, оба пригожи,
Лучше нас — кого найдешь?
Ежели женщины беспротивны уродам,
То какая выстоит нас?
А коли не младость и не пригожесть,
То не пуст и кошелек, —
Итак, ни шагу вспять, пока
Не сорвем трофеи с тысячи красавиц!
47 Дальний путь, разность мест,
Новые и новые женщины
Свеют с сердца
Горькую любовную страсть».
Король рад, и без дальних слов
В веселую снарядился дорогу
С нашим рыцарем и двумя щитоносцами.
48 Переряжены, объезжают они
Италию, Францию, Фландрию, Англию,
И сколь ни было милых лиц,
Ни одно не случилось нелюбезно.
И они давали, и им давали,
И пустела мошна, но себе не во вред;
Льнули к многим,
А многие сами льнули к ним.
49 Месяц здесь, месяц там,
Так они увериваются опытом,
Что и чести женской и верности
Сколько есть в их женах, столько и во всех.
А потом припостылело друзьям
Гнаться гоном за новыми и новыми,
Потому что стучась в иные двери,
Этак можно и живым не уйти.

как они завели себе Пламету,

50 Лучше, — думают они, — заведем
Лишь одну, но по нраву нам обоим,
Чтоб была она общею утехою
И никто ни к кому не ревновал.
«В самом деле, — говорит король, —
Отчего мне вдвоем с тобой привольнее?
Оттого, что из всех на свете женщин
Ни одной не довольно одного.
51 Итак,
Без надсады, а в меру естества
Будем жить ею в радости и сладости
И не ведать ни зависти, ни ссор!
Да и даме не придется жалеть:
Будь у каждой женщины по два мужа,
Им была б она вернее, чем одному,
И умолкли бы многие жалобы».
52 Король молвил, а римлянин и рад;
Укрепясь в таком своем решении,
Они рыщут по горам, по долам
И находят, чего искали:
Есть в испанской Валенции гостиница,
В ней гостиник, а у гостиника дочь,
Хороша и обличием и обычаем.
53 Она в цвете своей весны,
Еще нежном, еще горчащем,
У ее отца детей полон дом,
И великая неохота к бедности, —
Вот они и сладились без труда,
Чтобы взять девицу себе в угоду,
И была бы она при них повсюду,
Лишь бы с ней обходились подобру.
54 Взяв девицу, живут они с ней на радость,[58]
Тот и этот, в мире и любви,
Как два меха, которые в одной печке,
Тот и этот, раздувают огонь.
Собираются они в путь по всей Испании,
А потом и по Сифаксову царству;
И как выехали поутру из Валенции,
Так приехали вечером в Зативу.
55 Господа отправились посмотреть
Улицы и площади, дворцы и храмы,
Как водилось у них в обычаб
Всюду, где случался им путь;
А девица остается меж слуг,
А слуги расседлывают коней,
Стелют ложа, готовят ужин
К возвращению высоких стояльцев.

как Пламета обманула их обоих,

56 А меж слуг в той харчевне был молодчик,
Прежде живший при девицыном батюшке,
Знавший дочку с первых ее затей,
Чем она ему, тем и он был ей.
Вмиг узнавшись, не подали они вида,
Потому что боялись быть примечены;
А не ставши вокруг ни господ, ни слуг,
Тотчас вскинули очи в очи.
57 Парень спрашивает, куда она держит путь,[59]
И с которым из двух хозяев?
Отвечает Пламета все, как есть
(Ее звать Пламетой, а парня — Греком),
«Увы! — восклицает Грек, —
Как мечтал я, что заживу с тобою,
Ах, Пламета, ах, моя душа,
А теперь никогда уж нам и не свидеться!
58 Ты уходишь, ты отдалась другим,
И мне горьки мои сладкие помыслы,
Что ужо я в поте своих трудов
Прикопив монет
От хозяйского ли жалования,
От щедрот ли даятельных гостей,
Ворочусь к твоему отцу в Валенцию,
И он даст мне тебя, и мы поженимся».
59 Девица пожимает плечами,
Говорит, мол, слишком поздно; а Грек
Плачет, стонет и гнет свое:
«Ах, не дай мне умереть безотрадно!
Обойми меня, приласкай меня,
Дай мне изойти вожделеньем,
Ибо каждый передразлучный миг
Мне залог, что умру я удоволенный!»
60 Отвечает сострадательная девица:
«Верь,
И во мне не меньше того желанье, —
Но здесь, при всех,
Нет для нас ни места, ни времени».
А молодчик: «Люби ты меня хоть в четверть —
Так нашла бы и место и эту ночь,
Чтобы вместе нам хоть малость порадоваться».
61 «Как же так, — говорит подружка, —
Коли я всю ночь одна меж двоих,
И всегда в потехе
Или с тем, кто справа, или с тем, кто слева?»
А дружок: «Тебе нипочем
И из этой вызволиться неволи,
Стало бы охоты,
А охоты станет из сущей жалости».
62 Тут она, подумав, и говорит:
«Приходи, как увидишь, что все задремлют»,
И рассказывает,
Как ему и войти и выйти.
Вот дождался Грек урочного сна,
Тронул дверь, подается дверь,
Входит крадучись,
Мягкой поступью вщупываясь в путь,
63 Движется длинными шагами,
На одну ногу встанет, другую вытянет,
Словно он идет по стеклу,
Словно под стопою хрупкие яйца.
Выдлиннивши руку,
На ходу нашаривает постель,
И где чувствует ноги спящих,
Туда вскальзывает молча, лицом вперед.
64 Меж двух ног
Навзничь распростертой Пламеты
Он достиг ее, и сжал ее, и уже
Не сходил с нее до самого поутрия:
Лихо всадничал,
Не меняя коня затем, что незачем,
А она поспевала так уж в лад,
Что не надобно никакой разминки.
65 И король слышал, и Иоконд слышал
Такую возню, что тряслась кровать,
Но каждый думал,
Что с ним рядом усердствует его друг.
Грек доездил свою езду
И ушел, как пришел, той же дорогою;
Встало солнце, взметнув золотые стрелы,
Встала и Пламета, скликает слуг.

как обман раскрылся,

66 Говорит вполсмеха король товарищу:
«Долго же ты, братец, наездничал,
Всю ночь не сходил с коня,
Не пора ли теперь и отдохнуть?»
А Иоконд в ответ:
«Это ты мои говоришь слова:
Самому тебе надобна отдышка
После столькой ночной гоньбы!»
67 «Я и рад бы, —
Говорит король, — спустить мою гончую,
Кабы ты хоть на мало сошел с седла,
Чтобы мог я доправить мое дело».
А Иоконд: «Ты мой больший, я твой меньший,
Ты нас сторг — тебе и расторгнуть:
Так зачем говорить обиняками?
Взял бы да приказал бы: слазь!»
68 То один кольнет, то другой,
Встает спор,
Начинаются обидные речи,
Никоторый не хочет быть дурачен,
Подзывают Пламету (а она
Невдали и дрожит, что все раскроется),
Чтоб сама им в лицо сказала: кто
Лжив из двух отпирающихся?
69 «Говори, — сурово гласит король, —
И не бойся ни меня, ни вот этого:
Кто был удалец,
Во всю ночь не делившийся с товарищем?»
Каждый ждет,
Что соперник уличится в обмане;
А Пламета, видя такое дело,
Бух им в ноги: не чаяв быть жива,
70 Молит милости,
Что склонил-де ее, слабую, на любовь
Некий юноша, и она,
Пожалев его страждущее сердце,
Нынче ночью впала-де в грех,
И так дале, не вымышляя ни слова,
Как она управлялась меж двоих,
Чтобы каждый подумал бы на соседа.

и как все тому посмеялись

71 Смотрит король на Иоконда,
Смотрит Иоконд на короля,
И дивуются, онемелые,
Сроду не гадавши таких проказ.
А потом, сузив глаз, разинув рот,
Таким закатились хохотом,
Что, не в силах дух перевесть,
Оба навзничь рухнули на подушки.
72 А отхохотавшись
До слез в глазах, до колотья в груди,
Говорят: «Да какая же могота
Устеречься от женского обмана,
Коли мы не устерегли ее здесь,
Каждый чуя ее собственным боком?
Будь хоть столько в муже глаз, сколь на темени влас,
А и то не уследит он измены.
73 Мы пытали тысячу самых лучших —
Ни одна не стала нам в отпор;
Сколько дальше ни пытай — все едино:
Будь же эта проба делу конец.
Видимо и ведомо: наши жены
Не черней и не коварней других;
А коли так,
То воротимся к ним, себе на радость».
74 Так-то порешив,
Велят девке прикликнуть полюбовника
И при всех дают его ей в мужья,
Положив за ней доброе приданое.
А сами в седло,
И обратно, от запада к востоку,
К прежним женам,
Но уже без прежних о них забот».

Один старик тщетно заступается за женщин,

75 На том кончил тостиник свою повесть,
Слушанную с превеликим вниманием,
И сам Родомонт
Не сказал ни слова по самый ее. конец,
А потом изрек:
«Истинно несчетны коварства женщин:
Тысячную запечатлеть их часть
Недостало бы всех чернил на свете!»
76 А был меж присущими некий муж,
Зрел годами, здрав мыслью и пылок духом,
И не могши снести такой позор,
Причинимый всему женскому полу,
Обратись он лицом к повествователю,
Вымолвил такие слова:
«Много нам доводится слышать вздоров —
Таков и твой.
77 От кого бы ты это ни услышал,
Будь он свят, как евангелист,
Но в таком суде
Говорит в нем одно предубеждение.
Претерпев одну ли, двух ли недобрых,
Он бесчестно пышет злобой на всех, —
Но дай срок, сам услышишь: минет гнев,
И хула померкнет перед хвалою.
78 А хвале
Будет много вольнее, чем злословию,
Потому что на сотню достославных
Достохульна есть едва ли единая.
Не хулить, а охранять от хулы
Подобает нам столькие добродетели;
Если твой Валерий сказал иное —
Это он не от сердца, а в сердцах.
79 Молвите: меж многими вами
Хоть единый соблюл ли верность сам?
Кто посмеет уверять, что при случае
Он не сманит жену ближнего своего?
Хоть единый есть ли такой на свете?
Кто сказал, тот лжет; кто поверил, глуп.
А и то ведь женщица (не блудница и не срамница)
Никогда не ступит первый шаг.
80 Ежели же всякий
Отвернется и от лучшей из жен,
Льстясь надеждою залучить чужую
Без потраты времени и труда, —
То каков же окажет он себя,
Коли дама или девица
Вдруг сама подступит зовом и золотом?
Да уж тут любой из кожи вон!
81 Коли женам постылеют мужья,
То не без причин,
Ибо видят, какая в них охота
От домашнего к чужому добру.
Хочешь быть любимым — люби:
Чем дается, тем и воздается.
А моя будь воля,
Я бы дал мужьям неспорный закон:
82 Закон: всякой жене, застигнутой в измене,
Смерть, —
Ежели нельзя доказать,
Что и муж хоть единожды ей изменник.
А докажет — и нет на ней вины,
И ни муж, ни суд не угроза.
Ибо велено Господом Христом:
Чего себе не хочешь, того другим не делай.
83 Что и можно им вменить, да и то не всем, —
Это невоздержие;
Но опять же кто из нас без пятна?
Ни единого не сыщешь мероимного.
А сколь многое и стыдней и срамней —
Плутни, лихоимство, разбой, кощунство,
Душегубство и прочее, ужаснейшее —
Почитай, что лишь мужчины и творят!»
84 К таковым-то доводам был готов
Честный старец примерить и примеры
Многих дам, ни думою и ни делом
Не пятнавших должную чистоту.
Но, враждуя истине, сарацин
Грозным взором
Наложил ему печать на уста
Но и тем не пременил его суждения.

Родомонт едет на юг

85 Так уставив басурман конец прению,
Встал от стола
И в постель до поры, когда заря
Сгонит с неба ночную темень и сырость.
Но и ночь
Не ко сну была, а к вздохам о даме.
Восстает он с первым лучом
И велит снарядить насад для плавания.
86 А держа в любви и чести
Добрый рыцарь доброго коня,
Того доброго коня, за которого
Встал он в спор с Сакрипантом и Руджьером,
И увидевши, что двухдневною ездою
Конь заезжен тягостней, чем достоин,
Он возводит бегучего на насад,
Ему в отдых, себе в поспешку.
87 Велит кормчему оттолкнуть ладью,
Весла на воду,
А ладья не велика, не тяжка,
И проворна по течению Соны.
Но от тяжкой думы
Не уйти Родомонту ни вскачь, ни вплавь:
На корме она с ним и на носу,
И за седлом примостится конским.
88 То она в уме, то она в груди,
Не приемлет никоего ободрения;
Нет поправы злополучному,
Ибо враг в его же земле,
И неведомо, отколе быть благу,
Если встали на него и свои,
Если денно и нощно его терзает
Тот, которому взять бы его под сень:
89 Плывет день, плывет ночь
Родомонт, угнетаясь душевным бременем,
А не может выкоренить из сердца
Ту обиду от дамы и государя.
Та же боль, та же скорбь,
Что была на седле, то и на палубе.
Он в воде, но огонь не угасим;
Он в езде, но от себя не уедет.
90 Как больной,[60]
Изможденный терзающею горячкою,
То на правый ляжет бок, то на левый,
В тщетном чаянье обрести покой;
Но что справа, то слева
Все ему круто и трудно, —
Так язычнику от его недуга
Не защита ни земля, ни вода.
91 Невтерпеж плыть — [61]
Родомонт пускает коня по суше,
Он минует Лион, Вьенну, Баланс,
Перед ним — авиньонский знатный мост,
Ибо земли и эти и иные,
Что от Роны и до испанских гор,
С Аграмантовых и Марсилиевых побед
Отдались под их высокую руку.
92 Держит вправо, в сторону Мертвых Вод,[62]
Чтоб оттуда взять путь к своему Алджиру,
Как вдруг видит: над рекой городок,
Ублаженный и Вакхом и Церерою,
Но заглохший
В утесненьях, чинимых от воюющих;
Справа море, а слева по долине
Золотые зыблютея поля.
93 Видит: на пригорочке — церковь,
Невеликая, недавняя,
А при ней ни единого служителя
С самых пор, как и здесь вспылала брань.
И с того ли, что было здесь красиво
И не слышно опостылевшей войны,
Останавливается Родомонт
И не хочет более ехать в Африку.
94 Таково ему здесь по нраву пришлось,
Что сменял он свой Алджир на эту церковь,
А коня и поклажу и людей
Водворил на том же самом подворье.
Невдали, по дороге к Монпелье
И некоторому знатному замку
Над рекою было село,
Дозволяя им всяческое довольство.

Родомонт встречает Изабеллу с отшельником

95 Здесь-то ставши, печальный сарацин
(А печален был он повсечасно)
Раз однажды видит, что по тропе,
По зеленому протоптанному лугу,
Приближается к обители его прекрасная дама,
А при ней белобородый монах,
А за ними конь в поводу,
На котором вьюк под черным покровом.
96 Кто она, и кто он, и что за вьюк, — [63]
Вы уже смекаете;
Так узнайте же красавицу Изабеллу,
За которой в гробу — ее Зербин:
Я ее покинул в пути в Прованс
Под надзором светлого старца,
Вразумившего ее обречь Господу
Свои долыпие достойные годы.
97 Хоть она и бледна и смятена,
И не вечесаны кудри,
И несчетны вздохи жаркого сердца,
И очи, как два ручья,
И судьба ее, горестная и тягостная,
Впечатлелась в чертах лица, —
Все же столькая в нем явлена прелесть,
Словно в нем — престол Граций и Любви.
98 Как завидел сарацин столь прекрасную
Пред собою даму — и вмиг
Он забыл охуждать и опорочивать
Нежный сонм, столь красящий свет,
И он судит, что никто не милей,
Чем она, быть второй его возлюбленной,
Чтобы новою любовью исторгнуть прежнюю,
Как клином клин.
99 Он спешит навстречу, он самым
Кротким взором и добрым словом
Вопрошает, какая над ней беда,
И она ему поведывает свою волю
Бросить грешный мир,
Стать любезной святым трудом
Всевышнему;
А язычник — в надменный смех:
Ни закона ему, ни веры, ни бога.
100 Говорит, что такой-де помысел
Глуп и ложен,
И она-де возбранна, как скупец,
Сокрывающий в землю свое богачество,
Ни себе не в прок,
Ни другим не в потребу;
Будь в затворе медведь, и лев, и змий,
Но не будь красота и непорочность!
101 Тут монах, почуявши, что неопытной
Нужна помощь, чтоб не сбиться с пути,
Мудрым кормчим сел у кормила,
Щедро выставил для духовного пированья
Изобилье сладчайших яств и брашен;
Но у басурмана отроду порчен вкус —
Он воротит нос, не отведавши,
102 Прерывает вновь и вновь монахову речь,
Понуждает его умолкнуть,
И не смогши, рвет узду терпения
И заносит на него ярую длань…
Но сказавши больше,
Я, пожалуй, скажу не в меру много;
А не в меру говорливый чернец
Мне урок здесь и кончить эту песню.

ПЕСНЬ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (УЗКИЙ МОСТ)

Песнь XXIX

На первом плане — Родомонт, отшельник и Изабелла. На среднем — слева Изабелла в доме Родомонта убеждает отсечь ей голову и гибнет; в середине Родомонт бьется с Роландом на узком мосту, а к ним подъезжает Флорделиза. Вдалеке — неистовства Роланда.

Вступление

1 Ах, мужские непостоянные души,
Как они увертливы в быстрых думах!
Всякой мысли своя отмена,
А пуще — той, что от любовного гнева.
Только что сарацинский рыцарь
Так уж кипел против женского пола,
Что я-то думал, такие страсти
Не то что не угаснут, но даже не остынут!
2 Милые дамы!
За все его о вас неподобные речи
Теперь ему нет от меня прощенья,
Пока он бедою не выкупит обиды!
И тому порукою перо и чернила,
Что каждый скажет: чем вас порочить,
Лучше б он молчал, закусивши губы!

Родомонт расправляется с отшельником

3 Да уже и видно,
Каково он был несмыслен и глуп,
Замахнувшись мечом своего буйства
Без разбора на каждую и на всякую, —
Но едва он увидел Изабеллу,
И уже в нем душа не на том месте,
Желанье гонит желанье,
Он забыл, каков был.
4 Новою любовью томясь и мучаясь,
Мечет он бесплодные словеса,
Чтобы дрогнул дух,
Весь вперившийся в Господа Вседержителя.
Но пустынник ей как щит и как бронь:
Чтобы чистый не порушился помысел,
Он в заступу ей и в отпор врагу
Бьет на сильные речи троесильными.
5 Долго протерпел басурман
Неуемную монашью строптивость,
Многажды сказавши ему: «Ступай,
Коли хочешь, один в свою пустыню», —
Но как тот разит его и разит,
Не желая ни мира, ни перемирия, —
Ярый рыцарь хвать старика за бороду,
И уж сколько схватил, столько и вырвал.
6 Пуще осерчав,
Он впился, как клещами, тому в горло,
Раскружил по воздуху раз и два,
И бросает в дальнее море.
А что дальше — не знаю и не скажу,
О монахе молва неодногласная:
То ли грянулся он в скалы, да так,
Что не сыщешь, где ноги, а где череп,
7 То ли рухнул в зыбь
За три мили, а может быть, и далее,
И не смогши плыть, захлебнулся
С тщетными молитвами на устах,
То ли некий, сойдя в нему, святой
Зримой дланью извлек его на сушу, —
Понимай, кому как нравится,
А моей о нем повести конец.

и подступает с любовью к Изабелле

8 От докучливого вызволясь болтуна,
Злобный Родомонт
Обратил просветлевшее чело
К нежной даме, горестной и смятенной,
И гласит ей любовные слова,
Что она-де душа его и сердце
И утеха и сладкая надежда,
И все прочее, что молвится подряд.
9 Он такой изъявляет нрав,
Что ни помысла-де в нем о насилии,
Что пресветлый милый лик
Угасил в нем заведомую гневливость,
Что держа он в руках заветный плод,
Не желает впиться в его подкожье,
Ибо хочет принять его по-доброму
В дар.
10 Так он чаял, по малости клоня,
Умолить Изабеллу себе в угоду;
Но она,
Как мышка перед кошкою,
Одинокая на чужой стороне,
Лучше заживо рада бы в огонь,
И лишь думает, нет ли где исхода
Беспорочной вынесть женскую честь.
11 И она сокровенно замышляет
Прежде смерть приять от своей руки,
Чем злодей совершит свое желаемое
И понудит ее в великий грех
Против витязя, от жестокой судьбы
Испустившего дух в ее объятьях,
И которому свят ее обет
Вечной верности.

Изабелла сулит Родомонту неуязвимое зелье

12 Она видит: слепая страсть[64]
Все бурливее в басурманском царе,
И дрожит, и ждет худой управы,
На какую не станет противления.
Разное примеривая на ум,
Вот она изыскивает такое,
Чтоб во славе соблюсти чистоту,
А уж как — об этом сейчас расскажется.
13 Говорит она подступающему вновь
Уж без прежнего
Вежества в словах и делах
Сарацинскому домогателю:
«Ежели изъявится ваша золя,
Чтоб осталась без вреда моя честь,
То воздастся от ценя некий дар,
Драгоценнейший моего бесчестия.
14 За недолгую такую усладу,
Каких по свету не исчислить,
Не взгнушайтесь благом
Прочным, истинным, лучшим меж иных.
Миловидных жен
Будет вам и сотня и тысяча,
Но такого, как я, не даст вам дара
Ни одна.
15 Ведома мне трава,
И она здесь растет и мною виделась,
И как ту траву в кипарисном огне
Отварить, сочетав с плющом и рутою,
И сцедивши отвар руками девственницы, —
Станет влага, в которой трижды
Омовенная недоступна плоть
Ни мечу, ни пламени.
16 Трижды, говорю я, омывшись,
Круглый месяц будешь неуязвим:
Что ни склянка, то месяц,
Ибо дольше зелью действия нет.
И я знаю его варить, и сварю,
И ты нынче же уверишься в моей правде,
И коли не лгу —
Это лучше, чем у ног вся Европа.
17 А в отдарок за этот дар
Поклянись же ты мне твоею верою,
Что ни словом худым, ни делом
Не уронишь мою девичью честь».
Таковая речь
Вновь взывает Родомонта к учтивости:
Так-то хочет он стать неуязвим,
Что сулит и просимое и свыше:
18 Чтоб увидеть чудотворное зелье,[65]
Он готов-де ее хранить и беречь,
И ни тенью
Не коснется красавицы насилие.
Но душа его словам не верна,
Ибо нет в нем ни любови, ни боязненности
Ни ко Господу, ни ко всем святым,
И во лжи он коварнее целой Африки.

Изабелла для мнимой пробы

19 Тысячу он крат[66]
Заклинает красавицу не печалиться,
От ее трудов взыскуя зелья,
Чтобы сделаться, как Кикн и Ахилл.
И она по кручам и темным долам,
Одаль от людей и жилья
Бродит, тайные сыскивая травы,
А над ней неотступный сарацин.
20 Cобрав вдоволь
Здесь и там, с корнями и без корней,
Возвращаются они о закате,
И всю ночь
Целомудренная подвижница
Пенит травы, бодрствуя над котлом,
Но при тайностях ее и при явностях —
Неотступный алджирский царь.
21 От соседства ее огня,
В необширной палимого пещере,
Он, всю ночь со слугами тешась в зернь,
Стал такую чувствовать жажду в горле,
Что по малу ли, по многу ли, опорожнил
Два бочонка греческого вина,
На большой дороге
Незадолго отбитых его людьми.
22 Родомонт не пивал вина,
Отреченного Магометовою верою,
А единожды отведавши,
Слышит сласть пуще нектара и манны.
Проклинает он басурманский закон,
Осушает чашки и фляжки,
Вкруговую идут добрые кубки,
И у пьющих голова колесом.

подставляет отсечь себе голову

23 Тут красавица, зельный свой котел
Снявши с пламени,
Говорит Родомонту: «Чтобы ты
Не сказал, что слова мои — на ветер,
Я тебе такой явлю пример,
На каком и неуч научится
Усмотреть, где правда, где ложь,
И в пример даюсь сама, и немедля.
24 Умудрись
В дивных свойствах благодетельной влаги,
Убедись,
Что она — не отравный яд:
Я омоюсь ею от самого
Темени по шею и грудь —
И тогда пытай на мне меч и руку,
И крепка ли та, и остер ли тот».
25 И она омылась,
И она с весельем в лице
Подставляет нагую шею варвару,
Обуянному необорным вином, —
И зверообразный
Верит, рубит крутым клинком сплеча,
И отъемлется от былого тулова
Голова, обитель самой Любви.

к вечной своей славе

26 Трижды переворотясь,
Внятным гласом гласит она Зербина,
Вслед которому дева столь негаданное
Изыскала бегство из вражьих рук.
О, блаженная,
Ты, кому дороже жизни и младости
Имя верности
И забвенной меж нами чистоты,
27 Лети с миром, пресветлая душа!
Будь у слова сила,
Как бы я усиловался украсить
Мои строки изящностями художеств,
Чтобы тысячу и тысячу лет
Твое славное имя звенело миру!
Лети с миром ко престолу Творца
Стать всесветным примером святой верности!
28 И с небесного престола Творец,[67]
Канув взором к несравненному подвигу,
Возгласил: «Ты превыше той,
Чья погибель низвергла трон Тарквиния,
И за то в непреложных моих законах
Будь закон,
Нерушимый до скончанья веков,
В чем клянусь неприступными влагами:
29 Кто в грядущем будет крещен[68]
Твоим именем, каждая да возвысится
Ликом, духом, разумением, вежеством
В запредельную добродетель и честь,
Каждая да будет певцам
Песней славы, заслуженной и истинной,
Чтоб вовек гремели Геликон, Парнас и Пинд
Изабеллы именем, Изабеллы!»

Родомонт воздвигает Изабелле гробницу

30 И на то всевышнее слово[69]
Усмирилось море, сияет высь,
И восходит чистейшая душа,
В третье небо, в Зербиновы милые объятья.
А внизу, в позоре и прахе,
Остается нещадный новый Брусе,
Избывая хмель
И кляня свое пагубное блуждание.
31 Ищет он хоть малостью утолить
Изабеллину блаженную душу:
Если телу ее он в смерть,
То хоть память жила бы вечной жизнью.
И приискивает такой тому путь:
Церковь, где жила она и погибнула,
Обратить в гробщщу,
А уж как, — я сейчас перескажу.
32 Изо всех окрестных мест, добром и силою,
Он сгоняет стройщиков,
И когда их стало тысяч шесть,
То велит им из горных скал
Рубить глыбы, складывать мавзолей
Снизу доверху локтей в девяносто,
А внутри — церковь,
И в той церкви два гроба двух любовников.
33 Мощен мавзолей,[70]
Как над Тибром строенный Адрианом;
А при нем он велит поставить башню,
Чтобы здесь задержаться на житье,
А при башне над бегучей рекой —
Узкий мост шириной в два локтя:
Длинный,
Но такой, что двум коням не пройти —

и украшает ее трофеями с проходящих рыцарей

34 Двум коням не пройти бок о бок,
Ни разминуться грудь в грудь,
А по краю ни ограды, ни поручня,
Куда хочешь, туда и падай.
Будь ты рыцарь крещеный или язычный,
А плати дорогой ценой,
Ибо воля Родомонта — воздать гробнице
Тысячу трофеев своих добыч.
35 В десять дней
Выстроился мост,
Но медлительней высился мавзолей,
И не доверху воздвигнулась башня,
Хоть уже и встал
На высоком дозоре человек,
Чтоб о каждом подъезжающем рыцаре
Гулкий рог подавал бы знак.
36 И тогда снаряжался Родомонт
И навстречу, на тот иль этот берег,
Чтоб рткуда ни ехал рыцарь к башне,
А насупротив стал бы алджирский царь.
Мост им поле,
И какой оступится конь,
Тот и в реку, а река глубока:
Ввек не видано поприща ужаснее!
37 Чаял сарацин, что отваживаясь
Вновь и вновь ристать над рекой,
Пав в которую,
Неминучей испил бы он воды,
Той водой он омоется и выйдет чист
От греха, причинного винной влагой, —
Словно бы оода, размывая хмель,
Омывает и хмельные деяния.
38 И прошло там в мало дней много рыцарей:
Кто попутно,
Ибо самый был торный путь
Той дорогой в Италию и Испанию,
А кто з жажде попытать свою мощь,
Ибо честь им лучше, чем жизнь;
Но который ни схватывался о первенстве,
Всяк терял доспехи, а то и жизнь.

Но является неистовый Роланд,

39 Ежели побит басурман — [71]
Родомонт лишь снимал с него оружие,
И надписывал, с кого оно снято,
И подвешивал на мраморный кров.
А кто был крещен, того в подземелье,
А потом (мне думается) — в Алджир.
И меж этих-то трудов вдруг является
Неистовый Роланд.
40 По нечаянности
Прилучился обезумевший Граф
К той реке, над которой Родомонт
Строил башню, строил гробницу,
А достроил доселе только мост,
И за тем мостом
Предстоял всеоружно, взняв забрало,
В самый час, как приспел сюда Роланд.
41 Шпоримый неистовством,
Роланд прочь препону и скок на мост, —
Но навстречу издали,
Пеш под сенью высокой башни
И гнушаясь противостать булатом,
Гремит голосом мрачный Родомонт:
«Прочь с дороги, смерд,
Хам, нахал, наглец и дерзавец!
42 Этот мост не для тебя, скотский лоб,
А для паладинов и рыцарей!»
Но Роланд в своей великой заботе
Слухом глух и бежит вперед.
«Надобно дурака проучить», —
Говорит язычник, и в заносчивости
Выступает свалить его в стремнину,
Знать не зная, кто перед ним.

и Родомонт не может с ним справиться

43 А в тот час[72]
Подъезжает к реке и тому мосту
Юная красавица,
Светла ликом, пестра платьем, скромна образом;
И была это (вспомните, государь!)
Та, искавшая милого своего Брандимарта
По всем местам, и только не там,
Где он был за парижскими стенами.
44 Подъезжает и видит Флорделиза
(Так ее зовут),
Как с Роландом схватился Родомонт
И с моста его ладит сбросить в реку.
Знавши, узнает
Путешественница англантского графа
И стоит, полна изумления:
От какого безумства стал он наг?
45 Хочет досмотреть до конца
Эту ярость меж двух могучих;
А они, один и другой,
Всею силой ломят друг друга с моста.
«И откуда в дураке столько сил?» —
Цедит гордый басурман через зубы,
И в досаде, в обиде, в гневе
Так и сяк охаживает врага.
46 То он правою рукою, то левою
Изловчит захват,
То он левую, то правую
Вдвинет ногу меж вражьих ног:
Как медведь
Тщетно тужится своротить колоду,
И не сладит, и пуще зол и глуп, —
Так и Родомонт вкруг Роланда.
47 А Роланд, чей ум
Выпал вон, и осталась только сила,
Только сила, которой равных
Нет иль мало сыщется под луной, —
Как стоял, так возьми да бух
С моста в реку, не выпуская недруга!
Оба вмиг ко дну,
Пена к небу, гул по округе.
48 Расцепившись они в воде,
Кто куда: Роланд гол, плывет, как рыба,
Руки вмах, ноги врозь,
И на берег, а став на берегу,
Бегом прочь,
С честью, нет ли, на то и не оглядываясь.
А язычник под гнетом лат
Еле медленно выкарабкался на сушу.
49 Этим временем Флорделиза
Без помехи минула мост,
Обошла гробницу со всех сторон,
Нет ли где Брандимартовой приметы:
Но не видя ни меча, ни плаща,
Едет далее в даль искать любезного.
Мне же следует следовать Роланду
По ту сторону моста и реки.
50 Безумство —
Исчислять все Роландовы безумства,
Ибо столько их, что невесть, где конец.
Но продолжу, выбрав
Важные, достойные песни
И уместные к моему рассказу, —
Стало быть, не смолчу и о том,
Что пришлось в Пиренеях по-над Тулузою.

В горах Роланд расправляется с дроворубами,

51 Многие миновавши места[73]
И держась пустым лбом на запад солнца,
Граф, гонимый яростным горем,
Добежал до гор,
Что меж франкской землей и терраконской;
А в горах была узкая тропа
Вдоль по круче над глубоким ущельем,
52 И на самом ему перевале
Вдруг навстречу два молодца,
Дроворубы, с дровами на осле;
Сразу видят по образу и подобию,
Что бегущий — без царя в голове,
И кричат, грозя голосом, чтобы он —
Прочь с дороги,
Хоть вспять, хоть в бок.
53 Но Роланд им в ответ ни слова,
А как вздымет ногу,
Да как двинет осла их прямо в грудь
Всею силой сверх всякой силы:
Тот взлетел, как птичка небесная,
И обрушился на дальнем холме
За версту по ту сторону долины.
54 А Роланд набегает на двух молодчиков:
Одному повезло не по уму
В страхе свергнуться с крутого откоса
Сверху донизу в шестьдесят локтей,
И на том сыпучем пути
Прокатиться сквозь колючий терновник,
Исцарапавши лицо свое в кровь,
Но оставшись вольным и неувечным;
55 А другой
Закарабкался йа скалу и на отрог,
Чтобы выше утаиться от бешеного,
Но вотще —
Тот, нещадный,
Хвать подпрыгнувшего за обе ноги
И, насколько стало развода рук,
Разорвал его на две половины —
56 Точь в точь,
Как расхватывают курицу или цаплю,
Чтобы бросить теплые потроха
Вдоволь ловчему соколу или ястребу.
Хорошо, кто остался жив,
А не сломал себе, скатываясь, шею!
Он поведал это диво соседям,
А они Турпину, а этот — нам.

а в Испании встречает Анджелику и Медора

57 И такого и всякого диковинного
Много вытворив на горном пути,
Вот спускается, наконец, заблудший,
Лицом в полдень, в испанскую страну,
А по ней — вдоль моря,
Терраконский лижущего песок:
И его надоумило безумие
В том песке завести себе приют,
58 Чтоб укрыться от солнечного паления.[74]
Вот он сходит на сыпучую сушь, —
Как вдруг
Наезжает почти что на него
С юным мужем красавица Анджелика,
Съехав с тех же (как рассказано) гор,
И, рукой подать, минует Роланда,
Потому что не может его узнать,
59 Потому что Роланд — как не Роланд,[75]
Ничего в нем не осталось от прежнего:
С самых пор, как решился он рассудка,
Шел он гол и под солнцем и в ночи,
И родись он в египетской Сиене,
Или где гараманты чтут Аммона,
Или в кряжах, откуда брызжет Нил, —
Он и то бы не был так черен:
60 Очи впали в череп,
Лицо высохло, как голая кость,
Космы в клочьях, борода в комьях,
Заскорузел, скорбен, страшен и груб.
Как увидела его Анджелика —
И дрожит и шарахается прочь,
И визжит, оглушая небо криками,
И бежит под Медорову скрыться длань.
61 А как взвидел Анджелику Роланд, —
Вмиг неистовец на ноги и к ней:
Такова в нем вспыхнула лакомость
На ее пленительный лик.
Ни следа в нем памяти,
Что любил он ее и ей служил, —
Мчит вдогон,
Как собака за красной зверью.
62 Юный муж, видя бешеного вслед
За красавицею,
На него бросает коня,
Улучает мечом его в загривок,
Чает ссечь с плеч
Голову, но нет — ибо Роландова
Кожа крепче, чем кость и сталь,
Отроду хранима благими чарами.
63 А Роланд, почуяв удар,
Повернулся и с поворота
Сарацинскому коню во всю мочь
Кулаком
Бьет в лоб,
Череп вдребезги, как стекло,
Конь в прах,
А Роланд в тот же миг — за убегающей.

Анджелика спасается волшебным перстнем,

64 Анджелика гонит свою кобылу,
Не щадит ни шпорами, ни хлыстом,
Все ей мало,
Хоть лети она стрелой с тетивы,
Тут-то ей и в ум, что при ней —
Чудо-перстень; она хвать его в рот
И в спасительной прежней его силе
Исчезает, как огонек под вздохом.
65 Но от страха ли,
Но от взмаха ли неловкой руки,
Оттого ли, что взбрыкнула кобыла,
Я не знаю, а только в самый миг,
Как взялось кольцо и сплылось лицо
Она вон из седла,
Ноги кверху и навзничь на песок.
66 Упади она пядью ближе,
И не минул бы ее сумасброд,
А споткнулся бы, и не быть ей в живых;
Но судьба распорядилась по-доброму.
Лишь одна беда —
Нужно вновь искать лошадь под седло,
Потому что уже ей не видать
Той, которая пылит от Роланда.

а Роланд бежит по Испании

67 Не печальтесь — она свое найдет;
А покамест поспешим за паладином,
Из которого пышет прежний пыл,
Хоть уже не видно прекрасной дамы,
Он бежит за лошадью по песку,
Ближе, ближе,
Вот догонит, вот схватил за гриву,
Вот схватил за узду, и вот стоят.
68 Радуется рыцарь,
Словно не коня залучил, а девушку,
Оправляет поводья и узду,
А потом прыжок, и в седле, —
И вскачь,
Не считая верст, вправо, влево,
Ноги в стремени, конь в узде,
Ни себе вздохнуть, ни ему глотнуть.
69 Пожелавши он прянуть через ров,
Вдруг и рухнул в ров вместе с лошадью;
Сам вскочил и ничего не почувствовал,
А она под ним чуть жива.
Смотрит глупый, как с нею быть,
И не знает, и взваливает на плечи,
И бредет под такою ношею
На три выстрела лучною стрелой.
70 А когда уже стало невподъем —
Ставит наземь и тянет за узду;
Лошадь тащится медленно и хромко,
Он ей: «Ну же! ну!» — а все не в толк;
Да она бы и в галоп
Не поспела за бешеною волею!
Тут он стаскивает с нее узду,
Вяжет поводом за правую ногу
71 И волочит за собою вслед,
Приговаривая: «Так-то тебе легче!»
А дорога вся в злых камнях,
Иной колет, иной ранит, иной свежует:
От такого хода
В малом времени тварь уже мертва, —
А Роланд бежит и бежит,
Ничего не видя и не зная.
72 Он бежит к закату,
Тащит мертвую тушу за узду,
А захочет есть —
Разоряет города и деревни,
Рвет плоды, и мясо, и хлеб,
И пощады от него — никому:
Кто убит, а кто покалечен,
Все вперед, и покоя ни на миг.
73 Попадись бы на том пути его дама —
Тут бы ей и конец,
Потому что он любил и губил,
Не деля ни черного, ни белого.
Ах, проклятый перстень,
Ах, проклятый рыцарь, его даритель!
Будь не он — и отомстил бы Роланд
За себя и за тысячи влюбленных!
74 И не ей одной,
А и всех бы дам на ту же расправу —
Все они вероломны,
Ни в одной из них чести ни на грош!
Впрочем,
Пока струны еще в лад моей песне,
Лучше я помедлю ее звенеть,
Чтобы слушавшим не навеялась скука.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТАЯ (МАНДРИКАРД)

Песнь XXX

Неистовый Роланд переправляется из Испании в Африку

Вступление

1 Ах, когда рассудок
Уступает гневливому порыву,
И слепая ярость
Жжет к обиде руку или язык, —
То потом уже беды не поправишь,
Хоть тоскуй, хоть плачься:
Таково напрасно плачусь и я
За сердитое слово в прошлой песне.
2 Как недужный,
Исстрадавшись,
Не находит более сил к терпенью
И клянет все направо и налево,
Но проходит боль, проходит страсть,
Исторгавшая хулящее слово,
Он опомнился, кается, горюет,
Но что сказано, того не вернуть.
3 Лишь по вашей, красавицы, любезности
Льщусь надеждою быть от вас прощен:
Попустите мне вздорную ту речь,
Обуянную жестокою страстью,
А взвините мою врагиню — ту,
О ком стражду, и ропщу, и раскаиваюсь:
Бог судья ей,
А она-то знает, как я ее люблю.

Роланд, истребляя людей и лошадей,

4 Я уж сам не свой, как Роланд,
И не меньше достоин снисхождения,
Чем Роланд, который
По испанским взгорьям и взморьям
Много дней волок за србою лошадь,
Давно мертвую, а ему хоть бы что.
Но пришлось ему околелую бросить,
Как пришел он к устью большой реки.
5 Плавал он, как выдра:
Мигом в воду, и вылез на тот берег,
А на том берегу у водопоя
Стадо, а над стадом конный пастух.
Он стоит и не сторонится,
Видючи, что вотречник один и гол.
А рехнувшийся Роланд ему: «Эй!
Дай коня в промен на мою лошадь!
6 Моя лошадь — вон на том берегу,
Посмотри — увидишь и отселева;
Она мертвая, в том лишь и беда;
Если хочешь — справь ее в леченье.
А сам ссядь со своей и отдай ее добром
И с прибавкою, на то моя воля!»
Пастух — в смех,
Отвернулся и прочь к своему броду.
7 «Я хочу твою лошадь — слышишь?» —
Подступая, свирепеет Роланд.
Взял пастух узловатую свою дубину,
Размахнулся по нему, да и хвать!
Ярость
Хлынула по графу превыше мер:
Кулаком он пастуха по башке,
Череп вдребезги, тот падает мертв;
8 А Роланд — в седло,
В сто дорог, и на всех крушит,
А коню — ни овса, ни сена,
Два-три дня — и безумец без коня.
Но Роланду все нипочем:
Пеш не ходит,
Сколько встретит лошадей — все его,
А хозяева лежат перебиты.
9 Так доходит он до самой Малаги,
И уж там-то, как нигде,
Стер в прах
Край и люд
Так, что тем и в год не опомниться:
Столько изгубил сумасброд,
Столько снес и сжег домов и хижин,
Что и нет как нет полугорода.

переправляется из Испании в Африку;

10 Идет дальше, и вот земля Зизеры[76]
Смотрит на пролив
Гибралтарский, он же — Зибельтерский,
Хочешь — зови так, хочешь — так.
А от берега отчаливает
Емкий челн, а в нем досужий народ:
Освежиться
Нежным бризом над безмятежным морем.
11 Сумасброд им: «Стой!» —
Потому что хочет плыть с ними вместе;
Но такого им спутника не надобно,
Он кричит и вопит, а толку нет:
Мчит ладья, как лерелетная ласточка.
Роланд бьет коня палкою и пяткою,
Загоняет с берега в море.
12 Конь упрямится, но силы не те:
Соступает он с суши в воду,
По колени, по брюхо, по хребет,
Вот уже и голову еле видно,
А ни шагу вспять:
Так охаживает его прут меж глаз.
Бедный!
Или смерть ему, или плыть до самой Африки.
13 Не видать уже Роланду челна,
За которым он неволился в хлябь —
Скрылся зыбью от низового взора;
Но все гонит он коня ему вслед,
Хочет в Африку поперек пролива, —
Конь захлестывается,
В нем воды все больше, души все меньше,
И приходит ему конец —
14 Пошел ко дну, потянул седока;
Но Роланд выпрастывает руки,
Движет ноги, загребает ладонями,
Тяжко дышит, расталкивает волну, —
А кругом безветрие,
Воздух свеж, в море тишь,
И то благо, а будь понепогоднее —
Не выйти бы паладину живым.
15 Но судьба улыбчива дуракам —
И выносит его через пучину
На то взморье, что около Сеуты
За два лучных выстрела от башен и стен.
Пеш, поспешен,
Долго шел он наугад на восход,
Как вдруг видит: стоит на его дороге
Черное полчище без сметы и числа…

Анджелика возвращается на родину

16 Тут мы и простимся с блуждателем:[77]
Дайте срок, его время впереди.
А о том, что сделалось с Анджеликою,
Избежавшей безумных его рук,
Как она улучила час и челн
Воротиться в отеческие пределы
И Медору вверила скиптр над
Индиею, —
Этому, государь, пусть отыщется певец поискусней.
17 Мне же нынче петь[78]
Многое иное, что ближе сердцу —
Нынче сказу моему поворот
К королю татарскому, без соперника
Наслаждавшемуся тою красою.
Коей равных в Европе больше нет
С той поры, как Анджелика в отъезде,
А чистейшая Изабелла — в раю.

Тем временем, бросив жребий,

18 Горд Мандрикард
Предпочтеньем красавицына сердца,
Но дотоль его радость не полна,
Доколь двое встают на него спориться:
Первый спор — от молодого Руджьера,
За кем быть белокрылому гербу,
А второй — от владыки Сериканского,
Притязателя на Роландову Дурендаль.
19 Ни державному рассечь Аграманту,
Ни Марсилию такого узла:
Не о том уже и речь,
Чтобы вновь они сделались друзьями,
А чтобы хоть тот или этот
Замирился спор,
Уступи Градасс татарину меч
Или Руджьер — троянские латы.
20 Но ни Руджьер в тех латах его це пустит
На другого спорщика, ни Градасс
Не желает Роландову мечу
Ни с которым скреститься, кроме собственного;
«Полно! — им гласит Аграмант, —
Прочь слова, пусть решит раздоры жребий:
Поглядим, как предусмотрит судьбина —
За кого она, того и верх.
21 Мне в угоду, себе в почет
Бросьте жребий, кому выйти на бой,
Но условившись:
На ком участь, тот спорит оба спора.
Победивший за себя победит
И зд друга, а выронивший победу —
И чужую выронит и свою.
22 Друг подобны другу
В доблести Руджьер и Градасс:
Кто ни выйдет биться,
Тот заведомо явит себ^ героем.
Кому верх —
То укажет божие провидение;
А кому пасть — и то не в укор,
Ибо все дореряются судьбине.»
23 На такие Аграмантовы речи
Оба паладина — ни слова,
Соглашенные:
Кто ни выйдет, тот выйдет за двоих.
Вот уже начертаны
На двух схожих жребиях два их имени,
Брошены в сосудец,
Сотрясены, смешались, —

Руджьер выходит на Мандрикарда за себя и за Градасса

24 Малый отрок опустил руку в урну,
Извлекает писаное — и вот
Оглашается Руджьерово имя,
А Градассово покоится на дне.
Нет слов,
Как ликует Руджьер о таком выборе,
И горюет сериканский Градасс;
Но что небо велит, того не минуть.
25 Всю страсть, весь пыл
Обращает сериканский король
В толк и благо Руджьеровой победе:
Что где в пользу, где щит, а где клинок,
Какой верен удар, какой неверен,
В чем пытать удачу, а в чем не след, —
От своей бывалости
Сказ за сказом взводит ему на ум.
26 До заката уговорного того дня
Обступали советные товарищи
И того поединщика и этого,
Как то водится меж добрых бойцов;
А народ
Вперебой, жадный видеть бой,
Рвался к зрелищным местам вокруг поприща,
Наготове прободрствовать хоть всю ночь.

Ропот разумнейших

27 Ждет тупая чернь,
Чтоб два витязя померялись силами,
Не загадывая умом
Дальше куцего своего погляденья.
Но король Собрин и король Марсилий
И любой, кому вдомёк зло и благо,
Порицают спор
И его дозволыцика Аграманта.
28 На уме у них великий урон
Сарацинскому воинству и народу
От погибельной судьбы,
Все равно, татарина ли, Руджьера ли:
Тот и сей
Надобнее на Пипинова Карла,
Чем хоть десять тысяч иных,
Меж которыми не сыщешь достойного.
29 Аграмант на их правду не перечит,
Но обещанного не воротить:
Просит он Руджьера и Мандрикарда
Уступить, в чем он уступил,
Потому что спор их — из-за безделицы,
И не стоит он божьего суда,
А коли невмочь им отказ,
То хотя б изволили перемедлить —
30 Перемедлить схваткою
Только месяцев пять иль шесть,
Чтоб изгнать короля Карла из Франции,
Отбив скиптр его, багряницу и венец.
Но тверд паладин и упрям другой,
Хоть и оба рады служить властителю:
Каждому
Мнится в стыд согласиться первым.

Жалобы Доралисы

31 Но и пуще государя и всех[79]
Тщетных Мандрикардовых убеждателей
Просит, молит, сетует, стонет
Стордиланова прекрасная дочь:
Молит волею совпасть с общей волею
И желанием африканского царя,
Сетует и стонет,
Ибо в ней о нем тревога и страх.
32 «Горе! — она тоскует, —
Быть ли в моем сердце покою,
Если новые и новые страсти
Вас бросают в железо и на брань?
Велика ли радость,
Что погасла ваша прежняя битва
С тем, другим,
Если жаждется вам новая, пущая?
33 Надо ли мне было гордиться,
Что столь сильный рыцарь, столь славный царь
За меня отважился
На опасность, на ярость, на бой, на смерть,
Ежели за малую малость
Вы пускаетесь на ту же беду?
Не любовь,
А природная вас неволит злоба!
34 Ежели же воистину
Изъявляли вы свою мне любовь,
То молю вас той самою любовью,
Заклинаю той болью, мне бьющей в душу:
Не пылайте
О той белой птице в щите Руджьера —
В том ли польза и в том ли вред,
У кого она есть, у кого ее нет?
35 Мала прибыль, грозна погибель
В том бою, к которому ваша страсть:
Отобьете ль Руджьерова орла —
Невелик улов от великих трудов;
А коли не ухваченная за прядь
Повернется к вам судьбина затылком —
Взмерит ваш урон
Лишь мое перетерзанное сердце.
36 Если ваша не дорога вам жизнь,
А милее рисованная птица,
То подорожите моею,
Ибо после вас мне не быть!
И не смерть тяжка,
Ибо с вами я взялась в жизнь и в гибель,
А печаль,
Что умру я не первая, а за вами».

Похвальба Мандрикарда

37 Таковые и подобные речи,
Таковые с ними вздохи и слезы
Расточала молящая во всю ночь,
Побуждая любовника к замирению.
А он,
Осушая сладкий плач в влажных взорах,
И впивая сладкий стон с алых губ,
Сам в слезах, ответствует увещанием:
38 «Ах, жизнь моя,
Ради Господа,
Не жальтесь пустыми страхами!
Да восстань на меня на одного
Карл и мавр со всей Францией и Африкой,
То и тут беспричинна бы вам печаль:
Мало же вы меня знаете,
Коли в страх вам единственный Руджьер!
39 Мне ли вам напамятовать, как один,[80]
Без меча и без ятагана,
Лишь куском я копья скрушил с пути
Целый полк оружного рыцарства?
Сам Градасс, коли спросишь, то и скажет,
Скажет с болью и со стыдом,
Как он в Сирии был моею добычею, —
А Градасс не чета Руджьеру в славе.
40 Истинно скажу: ни Градасс,
Ни ваш родич Изольер не оспорит,
Ни черкесский царь Сакрипант,
Ни всеславный Грифон, ни Аквилан,
Ни иные, которых больше сотни,
Что они, некрещеные и крещеные,
На единой тропе попали в плен,
А из плена все вызволены мною.
41 Грянь в тот знатный день на меня
Совокупно и Франция и Ливия —
Не было бы громче мне славы,
Нежели тогда и от них.
Так незрелый ли Руджьер
Стал один на один в урон и в срам
Ныне мне —
С Дурендалью и в Гекторовых латах?
42 Ах, зачем
Я поял вас, не ставши на бой?
Взвидевши мое богатырство,
Вы прозрели бы и Руджьеров удел.
Осушите же ваши слезы,
Не печальте себя вещей тоскою:
Движет мною честь,
А не белая птица на щите».

Неудача замирения

43 Так он молвил; но слезная красавица
Много лучшего молвила в ответ,
И слова ее подвигнули бы столб,
А не только паладинову душу.
Хоть она в шелку, а он в стали,
Но победа ее быстра:
Коли царь взмолвит вновь о воссогласии,
Мандрикард сулит сказать: я готов.
44 Так и стало бы; но когда поутру
Под Авророй, предшественницей Солнца,
Мужественный Руджьер,
Ради прав своих на орлие знаки
Не терпя отлагательных слов и дел
Скорому суду,
Взъехал в поле, обспевшееся людом,
В латах грудь, в губах рог, —
45 Лишь заслышал горделивый татарин
Звон, надменно звавший на брань,
И уже в нем ни думы о воссогласии,
Вмиг с одра, в крик к мечу, лик таков,
Что сама и Доралиса не смеет
Ни о мире молить, ни о полумирье:
Неминучий
Наступает рыцарский бой.
46 Вскидывает Мандрикард доспех,[81]
Торопя непроворных щитоносцев,
Разом взмелся на лихого коня,
Под парижским ходившего паладином,
И скорей к тому урочному поприщу,
Где булат — конец перекорам.
В тот же час там и царь и двор:
Медлить не с руки.

Поединок Мандрикарда и Руджьера

47 Блещущие шеломы
Вздеты и приряжены;
Копья — в руках; труба
Быстрым гулом бросает в бледность
Сотни лиц; и с древками вперевес,
Шпоря скакунов,
Бойцы сшиблись с такою мощью,
Словно небо оземь, земля вразлет.
48 У того и у другого в щите — [82]
Белокрылый летун царя Юпитера,
Как когда-то, по-иному пернат,
Он не раз являлся в фессальских бранях.
Какова в героях сила и гнев,
Кажет тяжесть копий, а пуще —
Как и в сшибке каждый несокрушим,
Что утес в прибое и башня в буре.
49 Древки — в дребезги, дребезги — в высь;[83]
И Турпин не заблуждается, пишучи,
Что иные воротились в огне,
Взвившись в сферу поднебесного пламени.
Рыцари — за мечи,
И с неистовостью
Секут в сталь, удар на удар,
С первых взмахов целясь разить в забрало.
50 C первых взмахов целясь в забрало,[84]
А отнюдь
Не в коня, чтобы свалить седока,
Ибо конь в бою не участник.
Кто решит, что таков был уговор,
Тот неправ, сам не зная древних правил,
Ибо и без уговора
Бить в коня — стыд, позор и вечный срам.
51 Бьют в забрала, а забрала — двойные,
Но и то еле держатся под клинком.
Яр удар, скор другой, част, как град,
Бьющий ветви, листья, зерна, колосья,
Пустив прахом чаемый урожай.
Не безведомо вам,
Как разят Дурендаль и Бализарда,
И с чьего разят они плеча!
52 Но и тот и другой настороже,
И разят еще не в полную славу.
Первый был урон
По Руджьеру от руки Мандрикарда,
С богатырского знаменитого взмаха
Раскроившей ему надвое щит,
Вссекшей панцирь злым мечом до белого тела
Чуть не насмерть.
53 Дрогнуло и застыло сердце
Вкруг стоящих о рыцаревой беде,
Ибо мало, если не все
О Руджьеровой болели победе;
И кабы судьбина
Повершала общую волю,
Был бы Мандрикарду или плен или гроб —
Так удар его горек видевшим.
54 Не иначе, как некий вышний ангел
Тот удар отвел от бойца,
Ибо грозный, как никогда,
Вмиг Руджьер отвесил меру за меру:
Бьет булатом свысока прямо в шлем,
Но с такою неистовою поспешностью,
Что не мне его винить,
Коли пал удар не навзруб, а вплашмь.
55 Порази он недруга острием —
Тщетны бы все чары о шлеме Гектора!
Но и так ошеломленный Мандрикард,
Уронив поводья,
Трижды
Пошатнулся пасть, стремя голову,
Пока мчал его по кругу лихой Златоузд,
Все томясь о непривычном наезднике.
56 Но ни змей под пятой, ни лев под стрелой
Не толикою пышут лютой яростью,
Как татарин,
Оглушась и опамятовавшись вновь.
Сколько вздыбилась гордыня и гнев,
Столько вздыбилась доблесть и могучесть:
Бросил он коня на врага
И заносит булат в крутую высь.
57 Он заносит булат, метит в шлем,
Он и впрямь рассек бы его по грудь,
Но Руджьер приключился изворотливее.
Только вскинул тот грозящую длань —
Он разит его самым острием
Снизу,
Вскрыв кольчугу в точь под правою мышцею.
58 Воротясь из раны
Бализарда в жаркой красной крови,
Попретила Дурендали разить
Тем ударом, для которого вскинулась;
Но и то Руджьер отпал на крестец
И от боли смежил ресницы,
А будь шлем его не столь закален,
Ему век бы не встать из-под удара.
59 Но Руджьер вновь шпорит коня
И мечом улучает Мандрикарда
В правый бок,
Где не в помощь ни металл, ни закал
Против стали, не ведающей промаха,
Потому что лезвие заколдовано
Прорубающими чарами против
Латных чар и кольчужных чар:
60 Где коснулось, там просеклось
И доранилось до татариновых ребер.
Тот взревел лютой бранью в небеса,
Громче моря, бушующего о скалы,
И стяжав последнюю мощь,
Отвергает с яростию
Оный щит о белокрылом орле
И двумя руками вздымает лезвие.
61 «Ах! — кричит Руджьер, — то и видно,
Что не стоишь ты этого орла —
То взрубил ты его, то отринул ты его,
Так тебе ли притязать: он-де твой?»
Но с такою речью в устах
Он и взведал всю ярость Дурендали,
Ибо легче бы
Рухнула бы в лоб ему каменная гора.
62 Рухнула, раскроив забрало,
И добро, что не раскроив лицо;
Просекла седло,
Две оковки которому не защита;
В сталь, как в воск,
Врезалась, дорезалась до бедра
И такою впечатывается раною,
От которой долгая Руджьеру страда.

Руджьер убивает Мандрикарда

63 У того и у другого бойца
Кровь по латам в две красные струи, —
Посмотрев, не скажешь,
Чья забота легче, чья круче.
Но о том оповещает Руджьер
Острием многомстящего меча,
Вметивши крушащий удар
В левый бок, коль щит не защита.
64 Острие,
Пробив панцирь, вбивает в бок на пядь
Тропу к сердцу, —
И пришло Мандрикарду позабыть
Белокрылую ли ту птицу,
Знаменитый ли тот клинок,
Милую ли жизнь,
Что дороже даже, чем щит и меч.
65 Но не вовсе он умер без отмщения —
В тот последний миг
Он сотряс свой меч, уж не свой,
И заведомо
Он Руджьеру бы и лоб пополам,
Кабы тот не осек его крепь и мощь,
Его крепь и мощь
Тем ударом под правую руку.
66 Расставаясь с жизнью,
Так ударил Руджьера Мандрцкард,
Что и толстый обод и железный шишак
Всколоты, булат
Просекает кожу и кость,
На два пальца врезаясь в череп,
И Руджьер рухнул в прах, как труп,
Хлынув кровью из взрубленного темени.
67 Первым рухнул наземь Руджьер,
А второй еще держался в седле,
И уже у всех на уме,
Что победа и прибыль — Мандрикардовы,
И уже в общей смуте Доралиса,
Столько раз бросавшись из смеха в плач,
Руки ввысь, благодарит небеса
О желанном исходе ратоборства.

Общее ликование

68 Но когда несомненно стало явлено,
Что кто жив, тот жив, а кто мертв, тот мертв, —
Скорбь и ликование
Посменялись в соревнующих душах:
Король, графы, князья, лучшие рыцари,
Радуясь наперебой,
Изнемогшего обмывают Руджьера,
Величая его славу и честь.
69 Каждый рад Руджьеровой радостью,
И что в сердце, то и на языке;
Лишь Градасс
Одно молвит, а иное мыслит,
Ликом светел, но в тайнике души
Томясь завистью о знатной удаче
И кляня тот случай и ту судьбу,
Что Руджьеру выпала с добрым жребием.
70 Можно ли рассказать,[85]
С каким сердцем, пылом, любовью, милостью
Прилежал Аграмант к тому Руджьеру,
Без которого ни взвить знамена,
Ни ступить из Африки,
Ни средь стольких полчищ он не был тверд?
Нынче же он дорог ему пред всеми,
Истребив Агриканов татарский род.
71 И не только рыцари
Таковы о Руджьере, но и дамы,
В свите войска из Африки и Испании
До французской доспевшие земли.
И сама
Доралиса в слезах над бледно-белым
Милым, может быть, была бы, как все,
Кабы не был женский стыд ей уздою.
72 Говорю я «может быть»,
Но и вправду, почему бы и нет,
По такой Руджьеровой красоте,
И нравах, и доблестях, и подвигах?
Сколько мы с Доралисою познакомлены,
Столько знаем переменчивость ее чувств,
Вместных и Руджьеру,
Лишь бы сердцу праздно не пустовать.
73 Мандрикард ей прекрасен, покуда жив,
Но велик ли прок от усопшего?
И не надобнее ль ее печалям
Молодой и удалой бодрец?
А меж тем
Не умедлил к Руджьеру и самолучший
Царский лекарь, досматривает раны,
И уже он изъят из грозной смерти.
74 С превеликою заботою
Аграмант Руджьера приняв под сень,
День и ночь пребывал с ним безразлучен
От приязни своей и попечительности,
А у ложа его сложил
Мандрикардов щит, доспех и оружие,
Все оружие, кроме лишь меча
Дурендали, Градассовой угоды.
75 И не только оружие, а и вся
Мандрикардова снасть идет к Руджьеру,
И меж прочего — Златоузд,
Знатный конь сумасбродного Роланда;
Но его передарил паладин
Государю, завидев его охоту…
Впрочем, полно: пора нам от Руджьера
К той, которая томится о нем.

Тем временем Брадаманта в Монтальбане

76 Страстную тоску[86]
Ожидающей расскажу Брадаманты,
До которой в Монтальбан
Донесла Иппалка весть о любезном:
Как коня Фронтина
У нее отбил Родомонт,
Как сыскался у водоема Руджьер
С Рикардетом и Агрисмонтскими братьями,
77 Как она отправилась вместе с ним,
Уповая доследить сарацина,
Дабы конский вор
Поплатился, что изобидел даму,
Как с тропы
Сбился рыцарь и не сбылся их умысел,
И какая тому причина,
Что доселе не поспел он в Монтальбан.

получает письмо от Руджьера,

78 Она молвила от слова до слова[87]
Все, что молвил, оправдываясь, Руджьер,
Она вынула с белой своей груди
Грамотку, им писанную к возлюбленной;
Брадаманта, взявши ее, прочла
Взором, больше смутным, чем светлым,
А была бы радостнее,
Не мечтай она о Руджьере вживе:
79 Ожидавши она Руджьера вживе,
Обрела Руджьерово лишь письмо,
И с того-то смутился ее взор
И тревогою, и досадою, и обидою.
От души, порывающейся к милому,
Лобызает она грамотку в двадцать крат,
И кабы не слезный поток,
То сгореть бы той во пламенных вздохах.
80 И четыре раза и шесть
Перечитывает она рукописание,
И четыре раза и шесть
Хочет слышать от вестницы устные слова —
Вся в слезах,
И ни малого бы ей утешения,
Ежели бы не надежда
Вскорости узреть своего Руджьера.

тоскует о нем

81 Положил Руджьер себе время
Пятнадцать дней или двадцать,
Клятвенно посуливши Иппалке,
Что отнюдь он долее не промедлит.
Брадаманта сетует: «Ах,
Кто порукою, что не встанут случайности,
Вечно сущие, а в войне еще пущие,
На помеху Руджьерову возврату?
82 Ах, Руджьер,
Я любила тебя больше себя,
А ты любишь больше меня
То заведомо вражественное племя?
Тем, кому помочь бы, ты враг,
А кому врагом бы, ты в помощь:
Ладно ли
Столь не ведать, кого бить, кого миловать?
83 Если ты не знаешь, то знают камни:[88]
От Трояна принял смерть твой отец —
Так тебе ли от Троянова сына
Отвращать и срам его и урон его?
Это ли твоя месть?
А кто истинно мстит твоим злодеям,
Тем награда от тебя такова,
Что я гибну, кровь от их крови!»
84 Таковые и иные слова
Не раз, не два
Изливала она заочному Руджьеру,
А Иппалка твердила ей, бодря,
Что Руджьер неколебим в своей верности,
И что надобно его нажидать
До урочного возвратного дня,
Ибо больше поделать ей и нечего.
85 Наперсницыны утешества
И надежда, сопутница всех влюбленных,
Угашая страх,
Останавливают повсечасные слезы
И велят Брадаманте пребывать
В Монтальбане до заветного срока, —
До заветного уговорного срока, —
Но Руджьер того срока не соблюл.
86 Да не станет ему в укор,
Что порушил он верную присягу,
Ибо многие приключились причины,
Понуждавшие прочь от бывших клятв.
Ибо месяц и долее, чем месяц,
В полусмерти
Он лежал, как пласт, на одре,
Мучась раной татариновой сечи.

и ревнует его к Марфизе

87 Весь урочный срок
Нажидала его страстная красавица —
Тщетно!
Хоть узнала она от Иппалки. и от брата,
Как Руджьер оружием вызволил
И его, и Малагиса, и Вивиана, —
Но и та
Была радость ей отравлена горечью:
88 Ибо ей поведала эта весть
О Марфизе, красе ее и доблести,
И как вкупе с нею
Отъезжал Руджьер,
Собираясь туда, где злополучный
Был тесним от недругов Аграмант.
Рада, но не весела
Наша дева столь достойной споспешнице:
89 Пригнетает ее тяжкая дума,
Что коли Марфиза и впрямь
Так прекрасна, как славится молвой,
То в столь долгом Руджьер сопутствии
Чудо, ежели в нее не влюблен.
Страшно верить, трудно надеяться:
Ждет несчастная рокового дня,
Вся в слезах, и ни на шаг из Монтальбана.

В Монтальбан приезжает Ринальд

90 Здесь-то в ее бытность[89]
Князь, владетель, первейший в ее братьях
(Не по возрасту, а по чести,
Ибо двое годами были старше),
Ринальд,
Чья меж ними слава, как солнце меж звезд,
Предстал в замок в один прекрасный полдень,
А с ним паж и более никого.
91 Дело было в том, что из Бравы[90]
Ворочаючись однажды в Париж
(Как он ездил, сказал я, день за днем,
Анджеликина взыскивая следа),
Он уведал недобрую весть
О своих Малагисе и Вивиане,
Что грозит им майнцский полон, —
И немедля поворотил к Агрисмонту.
92 Там услышал, что они спасены,
А враги их погублены и разметаны,
И тому причиною
Удальство Марфизы и Руджьера,
И что все родные его и двоюродные
В Монтальбанских уже стенах, —
Он ни часу не хочет ждать, пока
Не обымет своих единокровных.
93 Предстает Ринальд в Монтальбан,[91]
Обымает мать, жену, детей, братьев
И двоюродных, вызволенных из плена, —
Посмотреть на него меж них, и молвишь:
Это ласточка с кормом в клювике
Меж изголодавшихся птенцов, —
А помедливши день ли, два ли,
Уезжает, и с ним его родня:

и с братьями отправляется к Парижу,

94 Алард, Рикард, Рикардет[92]
И Гвискард, меж сынов Амона старший;
Малагис и Вивиан
Дружно и оружно спешат за доблестным.
Единая Брадаманта,
Ожидая многожеланного дня,
Молвилась недужною
И не стала осьмою с семью братьями.
95 А недужна была она и впрямь,
Но не плотскою горячкою,
А палила ей жаждущую душу
Перемежная любовь.
Вот Ринальд покидает Монтальбан
С лучшим цветом своего рода, —
А как выручили они Карла и Париж,
О том скажется в следующей песне.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ (СПАСЕНИЕ ПАРИЖА)

Песнь XXXI

На первом плане — Ринальд с товарищами бьется против Черного Гвидона; в середине справа — их примирение. Вдали — Карл перед своим лагерем приветствует Ринальда

Вступление

1 Что блаженней, что усладительней,
Нежели удел влюбленной души?
Не было бы сладостнее житья,
Нежели Аморово служение,
Ежели бы не жалило сердец
Черное подозрение,
Страх, мученье, отчаянье, безумство —
Ревность.
2 Сколько прочей горечи
Ни вмешается в желанную сласть —
Не в ущерб это ей, а в умножение,
Чтобы тоньше почувствовалась любовь.
Как вода после жажды и еда
После голода вкусней и дороже,
И как только изведавший войну
Радуется миру, —
3 Так и любящий готов претерпеть,
Что очами не видит того, что видит
Сердцем, ибо чем дальше его даль,
Тем живительней потом его близость:
А служить без мзды,
Но не без надежды —
Не в обузу, ибо за добрый труд,
Хоть нескорая, а дастся награда.
4 Все обиды, досады, горести,
Все мучения, все казни любви
Западают в память,
Приправляя вкус грядущего блага;
Но когда проникнет в недужный дух
Язва яда, дыханье ада,
То какому счастию потом ни быть,
А оно уж влюбленному не в радость.
5 Такова та отравленная рана,[93]
Где ни в помощь ни бальзам, ни припарки,
Ни колдуньин воск, ни ведьмин пришепт,
Ни дозор за благовсходными звездами,
Ни какие там еще волхвованья
Заповедал знающим Зороастр, —
Злая рана
Мучит раненых, пока не умрут.
6 Неисцельная,
Как она врезается прямо в грудь
Вслед неложному ли, ложному ли сомнению,
Отчаивающая,
Помрачающая разум и смысл,
Как она выворачивает все лица,
О ревность,
Брадамантин похитившая покой!
7 Не о той я тревоге, которую
Заронили в душу ей Иппалка и брат,
А о вести, которая через несколько
Дней ей круто грянула в грудь,
Пред которой прежняя — как ничто;
А какая весть, об этом — не сразу,
Ибо нынче забота моя — Ринальд,
С всеми братьями скачущий к Парижу.

Черный рыцарь поражает Ринальдовых братьев,

8 Скачут день, скачут два, и вдруг
Им навстречу —
Рыцарь с дамою, черен плащ, черен щит,
Лишь по черному — белая полоса.
Наезжает и вызывает на бой
Первоскачущего удальца Рикардета.
Тот готов:
Отпустил поводья, берет разбег;
9 Не назвавшись, не молвив лишних слов,
Мчатся двое один на один,
А Ринальд с товарищи
Отъезжают посмотреть, что же станется.
«Усидеть бы мне по-моему, по-умелому,
И он мигом выбьется из седла», —
Думает Рикардет;
Но не так приключилось, как подумалось.
10 Незнакомец рыцарь
Так уметил под самое забрало,
Что и сшиб Рикардета и отшиб
На два древка в сторону, распростертого.
Наказать обидчика
Незамедлительно наезжает Алард,
Но и он ошеломлен и распластан,
А от сшибки щит пополам.
11 Гвискард, видя, что два родные свержены,
Навостряет копье наперевес,
А Ринальд кричит ему: «Стой!
Третий бой — он мой!» —
Но еще не завязал он шлема,
Как Гвискард уже на скаку, —
Но и он не удачливее прежних:
Сбит, пал в прах.
12 Рвутся вперебой в бой
Вивиан, Малагис, Рикард —
Но Ринальд унимает перекоры,
Всеоружно выехавши вперед
Со словами: «Пора в Париж, —
Слишком долго,
Если стану я дожидать, покуда
Вас посбросят одного за одним».

бьется с Ринальдом,

13 Так сказал он, но про себя, неслышимо,
Чтобы не было срамов и обид.
Поединщики уже на скаку,
Сшиблись —
И Ринальд как сидел, так усидел,
Ибо был один сильнее всех спутников.
Копья — в дребезги, как стекло,
А два рыцаря не дрогнули ни йа перст.
14 Только худо двум скакунам —
Оба навзничь и оба наземь.
Баярд вмиг встал прям,
Из бега готовый в бег,
Но другому пришлось не по добру —
Он сломал себе плечи и хребет.
Видит встречный, конь его мертв, —
Вырвал ноги из стремян, встал пеш.
15 Говорит он Амонову сыну,
Без копья в руке вставшему над ним:
«Государь мой, ты лишил меня этого
Скакуна, который мне лучше всех,
И велит мне долг
Эту смерть не оставить неотмщенною.
Соберись же с силою,
Ибо быть меж нами большому бою».
16 Отвечает ему Ринальд: «Коли ты
За коня, а не за кого другого
Рвешься в бой, возьми из моих коней:
Верь, они не хуже!»
А соперник: «Ты, видно, бестолков,
Коли думаешь, что речь о коне;
Что ж, для непонятливого
Объясню тебе, как по писанному, так.
17 Я так мыслю, что тебе не к лицу,
Коли мы не сведаемся булатом,
Попытав,
Кто кого здесь лучше или не лучше?
Для такой игры,
Хочешь, будь в седле, хочешь, пеш,
Лишь бы руки не оставались праздны:
Мой клинок покажет тебе меня!»
18 На такие слова Ринальд не медлит,
Говорит: «Хочешь боя — будет бой,
А чтобы твою
Не смущали отвагу мои спутники,
Я велю им отъехать и обождать,
А со мною
Лишь останется мальчик держать коня», —
И он крикнул, чтобы прочие отъехали.
19 По душе незнакомому
Вежество удалого паладина;
Вот и спешился Ринальд, и Баярдовы
Коноводцу отдает повода;
А как, вволю отъехав, скрылся из виду
Братский его взвод, —
Вздел он щит, обнажил он меч
И зовет поединщика к сражению.
20 И сражение завелось таково,
Что на свете не видывано жарче!
По началу ни этот и ни тот
Долгой доблести не ждет от соперника;
А потом, как посравнились в бою,
То не в радость и не в досаду
Забывают и гордыню и гнев,
А берутся за боевую науку.
21 С грозным грохотом,
Круто и нещадно
То удары их скосят тяжкий щит,
То урубят панцирь, вссекут кольчугу.
Но не столько им забота разить,
Сколько отражать,
Ибо самый малый промах меж равными
Одному из них — смертная беда.

ночь их разнимает

22 Бились час, бились полтора, —
Уж и солнце опускается в волны,
Наплывая сумеречной прохладою
С окоема во все концы земли,
А ярым ударам
Ни затишья, ни перетишья,
Ибо движет витязями
Не злость, не страсть, а рыцарственная честь.
23 И подумывает Ринальд:
Ведь и впрямь таков силен неведомец,
Что не только выстаивает цел и смел,
А и держит его в волосе от гибели,
И в такой уж вгоняет жар и пот,
Что не гадано, чем кончится сеча;
И он рад бы ту игру не доигрывать,
Лишь бы воинской чести не в ущерб.
24 А неведомый паладин,
Сам не ведая,
Что его меченосный супостат,
С ним сошедшийся в невраждебном бою,
Есть тот самый владетель Монтальбана,
Чья немолчна слава на бранном поле, —
Тоже видит, что перед ним
Муж превыше всех оружным опытом,
25 И он тоже сыт
Своим помыслом отмстить за коня,
И он прочь бы от опасной игры,
Кабы не грозила дурная слава.
А уже повсюду темень и мрак,
Все удары ложатся мимо —
Тщетен как напор, так отпор,
Если даже меча в руке не видимо.
26 Монтальбанец первый заводит речь,[94]
Что негоже-де ратовать в потемках,
А верней помедлить,
Пока вымерит небо непоспешный Арктур;
Так не лучше ли укрыться под сень,
Где ни в чем не будет ему опасности,
А забота и услуга и честь
Как повсюду, где бы его ни приняли.
27 Долгие не надобны были просьбы,
И любезный гость принял зов.
Они вместе пускаются туда,
Где стояли монтальбанские подзнаменные;
А Ринальд у стремянного берет
Славного коня в пышной сбруе,
И к копью привычного и к мечу,
И подводит в дар отважному встречному.

Это оказывается Лесной Гвидон

28 Едучи,[95]
Распознал тот встречный, что с ним —
Ринальд,
Ибо довелось паладину
По пути к привалу назваться вслух.
А как были они друг другу братья,
То такая вступила в них любовь,
Такой негой тронула сердце,
Что от радости у них слезы из глаз.
29 Впрямь тот рыцарь[96]
Был ни кто, как Лесной Гвидон,
Чьи уже поведал я странствия
С Сансонетом, Марфизой и Оливьеровыми сынами.
А что раньше не случилось им встреч,
В том виною негодный Пинабель,
Их державший в плену и под присягою
Соблюдать его неистовый устав.
30 И услышав, что Ринальд есть Ринальд,
Славный меж славными,
Пуще жданный, чем солнце для слепца,
Гвидон молвит с превеликою радостью:
«Государь мой,
Неужели жестокая судьба
Поневолила меня воевать
С тем, кто всех мне любимее и чтимее?
31 Я рожден от Констанции на Эвксинском
Дальнем бреге, а зовусь Гвидон,
Как и вы,
Отпрыск семени знаменитого Амона;
Я приплыл
Лишь затем, чтобы видеть вас и наших;
И желая воздать вам честь,
Я ли встал супостатом и обидчиком?
32 О прощении прошу, о прощении,
Что не понял в лицо ни вас, ни их:
Ежели что можно изгладить —
Только молвите, я ни в чем поперек!»
И за многими объятьями и лобзаньями
С той ли, с этой ли стороны
Отвечает ему Ринальд: «Не в печаль
Будь тебе минувшая сеча,
33 Ибо нет тому тверже заверения,[97]
Что ты поросль от нашего ствола,
Нежели твоя
Столь воочию явленная доблесть.
Будь в тебе покойнее нрав,
Мы бы сделались к тебе недоверенней:
Не от лани — лев,
Не от горлинки. — орлы или кречеты!»
34 Едучи ли так, беседуючи,
Ехали они, беседовали
И достигли Ринальдовых шатров,
Где и молвил Ринальд своим товарищам,
Что пред ними не иной, как Гвидон,
Жданный и желанный;
И на то была немалая радость,
Ибо всем он явился схож с родителем.
35 Не перескажу,
Каковы здесь были речи и встречи
От Аларда, от Рикардета,
Вивиана, Альдигьера, Малагиса
И от прочих и родных и двоюродных,
И от каждого господина и рыцаря;
Лишь скажу,
Что от всех ему был почет и ласка.

Он присоединяется к отряду, а за ним Грифон, Аквилант и Сансонет

36 Милым братьям мил их Гвидон
И всегда бы, а пуще того нынче,
Пред большим их делом:
И едва из-за океана солнце
Лучезарным высветилось венцом,
Как Гвидон встал в строй
Под знамя своих братьев и родичей.
37 Едут день, едут два,
И уже в десяти они верстах
От ворот осажденного Парижа
Выезжают к сенскому берегу, а там
Добрый случай их сводит с двумя рыцарями:
То Грифон и то Аквилант,
Один черный, другой белый,
Оба — чада Оливьера с Гисмондою.
38 И с обоими беседует дама,
Не простая с виду:
На ней платье белоснежного шелка,
Оторочено шитым золотом,
Тонок стан, кроток лик,
Только взор печален и плачевен;
А по облику и по мановению
У нее к ним немалый разговор.
39 Узнает их Гвидон, а они Гвидона,
Потому что незадолго расстались,
И сказал Гвидон Ринальду, что вот
Двое доблестных, меж лучшими лучших,
И пойди они с нами на Париж —
Никаким бы сарацинам не выстоять.
И сказал Ринальд Гвидону вослед,
Что они и впрямь отменные витязи:
40 Он признал их по знатному убранству
И по ведомым плащам поверх лат,
Черному и белому,
А они признали, взглянув,
И Гвидона, и Ринальда, и братьев,
И приветили их, и обнялись,
Отложивши старинные раздоры.
41 А какие в Труфальдинову пору[98]
Были у них свары и обиды, —
Долго бы говорить;
Но теперь — гнев забыт, и все как братья.
А потом подъезжает Сансонет,
И Ринальд, оборотясь к запоздавшему,
Воздает ему достойный привет,
О его наслышанный громкой доблести.

Флорделиза рассказывает им о безумии Роланда

42 А красавица,
Изблизи увидевши Ринальда
И узнав его, ибо знала всех
Паладинов, подходит к нему с вестью
И заводит речь: «Государь,
Твой двоюродный, знаменитый Роланд,
Столп державы и оплот святой церкви,
Ныне рыщет, став из мудрого сущеглуп:
43 Отчего причинилась такая странность,[99]
Мне безведомо,
Но я видела меч его и доспех,
По дубравной разметанные поляне,
И я видела вежественного витязя,
Бережно сбиравшего их отсель и оттоль,
А потом взмостившего на дерево,
Словно славный и прекрасный трофей.
44 Только меч
Вмиг был схищен Агрикановым сыном,
А тебе ли не достовестно,
Сколь грозна всему крещеному миру
Дурендаль,
Вновь явившись в языческие руки?
А еще им залучен неприкаянный
Вкруг доспехов бродивший Златоузд.
45 А потом я увидела: Роланд[100]
Несся, голый,
С криком, с ревом, без стыда и без смысла,
Истинно неистовствуя,
И кабы не собственный глаз,
Не поверить бы столь горькому горю», —
И она поведывает про тот
Мост, с какого он рухнул с Родомонтом.
46 «А слывущим Роландовым друзьям, —
Говорит она, — сколь о том ни молвлено,
Ни единый,
Сострадая такой крутой невзгоде,
Не пустился сыскать друга и пронять ему ум,
Взяв в Париж или в иное доброе место.
Ах, я знаю: кабы знал Брандимарт,
Он бы ринулся на любые страсти!»
47 Та красавица была Флорделиза,
Драгоценная Брандимартовой душе
И к нему искавшая путь в Париж;
А Роландов, говорит она, меч,
Быв предметом спора и вздора
Меж татарином и меж сериканцем,
По татариновой гибели
Ныне блещет в Градассовой руке.
48 Сокрушается Ринальд, не щадясь,
О такой о нечаянной печали,
И в груди его тает ретивое,
Как под солнцем — лед.
Непреложно
Порешил он за Роландом пойти, найти,
А нашедши,
Уповает изъять его из ярости.
49 Но как волей Господа или случая[101]
Под его рукой уже свелся взвод,
Он желает сначала отринуть
Вражий стан от парижских стен,
Но не вдруг,
А дождавшись пополуночной тьмы
О четвертой или о третьей страже,
Когда сон брызнет в очи влагой Леты.

Ринальд с товарищами нападает на сарацинский стан

50 До скончанья дня
Он укрылся со своими в лесу,
А как солнце склонилось к древней влаге,
Простирая за собою потемки,
И незримые под его лучами
В пополуночном вызвездились небе
Агнцы, овны, львы, безжалые скорпии, —
Ринальд молча поднял свой полк.
51 С ним Гвидон, Грифон, Алард, Аквилант,
Вивиан, Сансонет, —
Едут за версту впереди,
Ни стука, ни звука.
В Аграмантовом стане — сон.
Он ударил на дремлющую охрану, —
Все порублены, никто не ушел;
А потом — впереполох на сонных ратников.
52 С первого приступа —
Вкруг нечаявшего воинства
Все — покойники,
Ни единого пленного.
А как стража сломлена, —
Сарацинам солоно:
Сонные, устрашенные,
Безоружны они отбить прибой.
53 А Ринальд велит
Пущего ради ужаса
Дунуть в трубы, грянуть в роги
И до звезд вскликнуть клик: «Ринальд!»
А сам шпорит ретивого Баярда, —
И вмах чрез вал:
Грудью в конных, копытом в пеших,
Крушит кущи, топчет шатры.
54 Не было меж нехристей смельчака,
У которого не встали бы волосы,
Когда грянул в воздухе
Грозный зов: «Ринальд! Монтальбан!»
Побросав, что схвачено,
Бежит Африка, рушится Испания,
Не желая ждать
В стольких стонах изведанного пыла.
55 А за ним, и не слабее — Гвидон,
Не слабее и Оливьеровы чада,
И Алард, и Рикардет, и иные,
И сечет себе просеку Сансонет,
Альдигьер и Вивиан
Друг пред другом красуются ударами;
Что ни воин под Клермонтским стягом,
То храбрец.
56 Было у Ринальда семь сот[102]
Монтальбанских и окрестных,
Свычных к бою в холод и зной,
Не слабее Ахиллесовых мирмидонян:
Каждый в деле таков,
Что не дрогнет сотнею перед тысячею,
И меж всеми прочими под луною
Не сыскать им никоего сравнимого.
57 И хотя Ринальд не обилен
Ни землею, ни золотою казною,
Но таков он взором добр, словом прост,
И во всем повсечасно вместе с воинством,
Что из них его никто никогда
Не покинет ни за многие прибыли.
И кабы не крайняя надоба,
Их не вывел бы он из Монтальбана;
58 Ныне же он всех, кроме считанных,[103]
Вел их в помощь властному Карлу,
И они, его славные подзнаменные,
Грянули на окаянный стан,
Как на рунное стадо над фалантским Галезом
Лютый волк
Или на брадатое кинифийское —
Лев.

Флорделиза встречает Брандимарта

59 Карл, уведомясь,[104]
Что Ринальд подступает под Париж,
И намерен ночью врасплох на помощь,
Изготовился
И в потребный миг
Ударяет навстречу с паладинами,
А при них — сын щедрого Моноданта,
Флорделизин умный и верный друг,
60 Тот, которого столько дней и верст
Она тщетно искала по целой Франции,
Ныне же издали угадала
По доспеху и ведомому гербу.
А ее усмотревши, Брандимарт
Забыл биться, вмиг стал нежен и вежествен,
Подъезжает, обымает, лобзает
Тысячу и сверх тысячи раз.
61 Дивная в те давние времена
Была вера к дамам и девам,
Что без спутников отваживались они
По горам и долам в чужие край,
А вернувшись, были всем хороши
И ничьим не тронуты подозрением!
Тут и молвила Флорделиза милому,
Что Роланд Англантский спятил с ума.
62 Столь неладной вести и столь нелепой
Ни из чьих бы не поверил он уст,
Но поверил из Флорделизиных,
Ибо верил ей и в ином, поважней, —
А она говорила не с чуждых слов,
Но о том лишь, что видела воочию,
И когда, и где,
Знав и ведав Роланда пуще прочих.
63 Рассказала она, как Родомонтов
Узок мост,
Над которым блистательная гробница,
Вся в отбитых доспехах и плащах,
Рассказала страшные на нем чудеса
От неистового Роланда,
Как он свергся с язычником в стремнину
С превеликою опасностью утонуть.

Брандимарт едет спасать Роланда,

64 Брандимарт, любя графа всей душой
Пуще сына, брата и друга,
Положил его искать и сыскать,
Не пугаясь ни трудов, ни опасностей,
И унять его буйную беду
Врачеваниями ли, заклинаниями ли;
Всел в седло
И с красавицею пустился в дорогу.
65 А дорога взялась в тот край,
Где был видан красавицею безумец,
И вот
Привела их к Родомонтову мосту.
Стража кличет алджирского короля,
Набегают быстрые щитоносцы,
И когда Брандимарт подъехал к башне,
Родомонт уже в латах и на коне,
66 И кричит
Криком, свычным его надменной дерзости:
«Кто б ты ни был
И пришел сюда сбившись или назло, —
Прочь с коня, вон из лат,
И сложи доспех пред гробницею,
А не то падешь жертвой милой тени,
И тогда моей пощады не жди».

бьется с Родомонтом

67 Не желает Брандимарт гордецу[105]
Отвечать по-иному, как булатом, —
Шпорит знатного скакуна Батольда
И вперед, сломя голову,
Изъявляя по всеувиденье,
Что никто ему не ровня в бранном пылу.
А по узкому вскачь на него мосту —
Родомонт, и копье наперевес.
68 Родомонтов конь,
Свычный в скачке сбивать других и третьих,
Сломя голову, с высоты,
Мчался к битве уверенною поступью,
А другой, смутясь непривычностью,
Шел нетвердо, и робко, и дрожа.
Дрожал и мост,
Чуть не падая, узкий и без поручней.
69 Двое рыцарей, славные в поединках,
Двумя копьями, как лесные стволы,
Не шутя
Грянули удар на удар,
И от тяжкой мощи двух сшибшихся
Дали маху ретивые два коня,
Оба на мосту рухнули,
Каждый с всадником в железном седле.
70 Рвавшимся им встать[106]
Так, как нудили их шпорные шипья,
Тесен был простор,
Некуда ступить копытом,
И ударились оба кувырком
В воду
С всплеском до небес, как когда упал к нам в По
Неученый солнечный колесничий.
71 Два коня
Шли на дно под тягой двух рыцарей,
Словно ищущих в донной глубине,
Не сокрыта ли где для них наяда?
Нехристю с его скакуном
С того моста в реку
Этот скок не первый и не второй,
И он ведает, где какое дно,
72 Твердое ли, зыбкое ли,
Мелкое ли, приглубое ли,
Над волною он высится по грудь
И теснит перевесом Брандимарта.
А того закрутил водоворот,
А скакун его вязнет в донном иле
И песке, и ему йе встать,
И вот-вот коню и всаднику быть на дне.
73 Их вздымает волной, несет на стрежень,
Тянет вглубь,
Конь вверху, Брандимарт внизу,
А с моста чуть живая Флорделиза
Источает слезы, просьбы, мольбы:
«Ах, — взывает, — Родомонт, Родомонт,
Ради чтимой твоей покойницы
Не попусти захлебнуться такому рыцарю!
74 Вежественный витязь,
Если знал ты любить — помилуй любящую!
Ради Господа, довольно и плена
В той гробнице, что на твоей скале!
Много на ней знатных добыч,
Но такая — всех и краше и лучше».
И достигла
Умным словом тронуть крутое сердце:

и попадает к нему в плен

75 Родомонт спасает ее любовника,
Уж тонувшего под конем,
Уж без сил дышать,
И, не жаждав, упившегося по горло
Но спасает не прежде, чем отняв
Меч и шлем,
А потом выволакивает полумертвого
И уводит в башню с иными пленными.
76 Вся угасла в красавице радость,
Как увидела, что милый в плену;
Но и то ведь лучше,
Чем увидеть его мертвым в реке.
И горюя не о нем, а о себе,
Что она причиной его похода,
Рассказавши, как на страшном мосту
Была зрительницей Роландова дела, —
77 Вот она пускается прочь,
Чтоб сыскать знаменитого Ринальда,
Сансонета, Лесного Гвидона
Иль еще кого от Пипинова двора,
На сухом пути и йодном пути
Сильного противостать сарацину
Не смелее, так удачливее, нежели
Брандимарт.
78 Много она ехала дней,
Чая встретить рыцаря, чей бы вид
Дозволял уповать, что он осилит
Сарацина и выззолит возлюбленного.
Долго рыскала, ищучи, и вдруг
Ей навстречу боец подстать,
Златошитый плащ поверх лат,
По кайме — кипарисовые листья;
79 Кто он был, о том в другой раз,
А теперь я поспешен быть в Париже
И поведать о великом побоище
Маврских толп от Ринальда и Малагиса.
Сколько тут бежало и сколько
Отлетело, пав, к стигийскому брегу, —
Мне не счесть, а Турпин пытался счесть,
Да не смог: слишком тёмно было в воздухе.

Аграмант отступает от Парижа в Арль

80 Первым сном спал в царской сени
Аграмант, и вдруг он разбужен вестью,
Что не миновать ему плена,
Если тотчас не ударится в бег.
Озирается государь —
Всюду смута, все бегут, кто куда,
Побросав щиты, потеряв голову,
Безоружные, полуголые.
81 Сам не свой,
Поспешает он облечься в доспех,
А к нему бросаются Фальзирон,
Его брат Балугант и сын Грандоний
С верным словом, что быть большой беде,
Коли здесь ему плен или погибель,
И что благо,
Коли выйдет отсюда цел.
82 А за ним Марсилий, а за ними Собрин,
А за ними прочие в общем голосе,
Что чем ближе Ринальд,
Тем ближе конец,
И приспей сюда паладин
С лютым сердцем и людным войском,
То заведомо и царю и ближним
Стыть во прахе или страдать в цепях;
83 Так не лучше ли с теми, кто не дрогнул,
Отойти в Нарбон или в Арль,
Оба места хорошие и крепкие,
Годные надолго продлить войну:
Быть бы живу,
И отплатит государь за позор,
Вмиг собравши новую рать
К всеконечному Карлову сокрушению.
84 Хоть обиден и досаден уход —
Аграмант не ослушался советующих:
И летит, как на крыльях, верным следом
В Арль.
Благо ему было,
Что пути его скрыла ночь!
Двадцать тысяч с ним сарацинства
Из Ринальдовых вырвались сетей.
85 А сколь многих поверг Ринальд,[107]
Его братья и сыны Оливьеровы,
Сколько пало, изведавши напор
Семи сот Ринальдовых подзнаменных,
Скольким вынул душу Сансонет,
Сколькие, спасаясь, тонули в Сене, —
Кто сочтет, сочти
Вешний цвет, сев Фавония и Флоры!
86 Сказывают: и Малагис
Был немалым дольщиком в том полнощном
Одолении, но не потому,
Что кровавил поля и крушил панцири,
А исторгши чернокнижною силою
Из гееннских тартаров
Столько полчищ, щетинящихся копьями,
Что и двум бы Франциям не вместить;
87 Столько встало грома,
Барабан в барабан, металл в металл,
Столько ржанья,
Столько пеших криков и гиков,
Что отгрянули в дальнюю даль
Горы, холмы, долы,
В дрожь и в бегство бросая басурманов.
88 Но за всем не позабыт и Руджьер,
Трудный после раны:
Царь велел привязать его к коню,
У которого мягче выступка,
Довезти до безопасной реки,
И на палубу,
И в ладье, бестревожно, в город Арль
К войсковому сбору.

Градасс ищет Ринальда

89 А сто тысяч или около ста
Показавших тыл Ринальду и Карлу
Разбежались от франкского булата
По полям, лугам, лесам и горам;
Но закрылись им все пути,
И багрова ими сделалась зелень.
Не таков лишь сериканский Градасс,
Чей шатер дальше всех от государева:
90 Как доспела до него молва,
Что напавший есть Ринальд Монтальбанский, —
Он ликует сердцем,
Скачет в радости,
Благодарствует вышнему творцу,
Что толикая выпала удача —
Нынче же стяжать
Несравненного скакуна Баярда, —
91 Ибо верно уж вами было читано,[108]
Сколь давно король Градасс вожделел
Знаменитою владеть Дурендалью
И ристать на том лучшем из скакунов;
Для того-то
Он пришел во Францию с стами тысяч,
И уже за того коня
Бросил вызов Ринальду к единоборству
92 И уже ожидал его к развязке
На условленном морском берегу,
Как вдруг все расчеты попутал Малагис,
Своего двоюродного понудив
Против воли в челн и меж волн.
Долго молвить,
Но с той самой поры король Градасс
Мнил отменного паладина низким трусом.
93 Оттого и возликовал он, уведав,
Что Ринальд сам нагрянул в черный стан;
Вздевши латы, всевши в седло
На альфанскую свою кобылицу,
Рыщет, ищет,
Кого встретит во тьме — всех в прах,
И в смятении Ливия и Франция,
Что равно их крушит его копье.
94 Ищет, кличет
Зычным голосом там и тут,
Кличет пуще, где павших гуще;
И нашлись они, и сошлись,
И состукнулись клинок о клинок,
А их копья тысячей дребезгов
Взвились в высь,
К звездной колеснице царицы Ночи.

и вызывает его на бой за коня Баярда

95 Не по латным знакам,
А по страшным взмахам
И по знатному коню, царю боя
Угадал Градасс лихого Ринальда,
И не медлил криком
Попрекнуть его нерыцарским делом,
Что в урочный он день и час
Уклонился от битвенного берега.
96 «Ты, — кричит, — хотел
Скрыться,
Чтоб ввек с тобою мы не свиделись;
Но смотри: я здесь,
И сокройся ты хоть в небо, хоть в недро,
Где струится Стикс, —
Я тебя настигну с твоим конем
В горнем свете и в преисподнем мраке!
97 Ежели в тебе
Недостало духа со мной померяться
И достало ума понять, что слаб,
И дороже тебе жизнь, а не честь, —
То сочтись со мной без опаски,
Отдав миром твоего скакуна,
И живи, коли живется, но только пеш,
Не срамя собою конного рыцарства».
98 На такую речь хвать за меч
Рикардет и Гвидон, Лесной Воитель —
Проучить сериканского гордеца;
Но Ринальд им вмиг поперек
И претит обидеть обидчика:
«Я ли
Не управлюсь расчесться и без вас?»
99 А потом, оборотясь к басурману,
Говорит: «Выслушай и услышь
В ясном слове,
Что и я был на должном берегу,
А порукою
Моей правде мой добрый меч,
Чтобы ты облыжно не голосил,
Будто слаб я рыцарственным духом».
100 Потому прошу:
Прежде битвы
Выслушай мою праведную правду,
Отступись от порочащих слов;
А потом, как прежде,
Мы поспорим пешие о Баярде
В одиноком месте, лицом к лицу,
Как тобою было даве назначено».
101 Вежествен сериканский король,
Как то свойственно благородным душам,
И готов он внять
Паладинову честному оправданию.
Они спешиваются на речном берегу,
И Ринальд в прямодушной своей повести
Раскрывает скрытое,
Призывает в свидетели небеса,
102 А еще призывает Малагиса,
Малагиса, сведущего пуще всех,
И поведывает Малагис свои чары
Слово за слово, ничего не утая.
А потом Ринальд говорит:
«Что тебе доказано глазовидцем,
То желаю подтвердить и мечом,
Здесь ли, нынче ли, как тебе угодно».
103 Не желая король Градасс[109]
Новым спором спутывать старый,
Принимает Ринальдовы оправдания,
А на веру ли, нет ли, о том молчит.
Решено ими нынче единоборствовать
Не на зыбком береге у Барселоны,
А сойтись поутру
У недальнего ручья,
104 И Ринальду иметь с собой коня,
Чтобы он стоял от обоих одаль:
Одолеет ли Ринальда Градасс —
И по праву уведет скакуна,
А падет Градасс
В замогильный хлад
Или сдастся без сил, —
И Ринальд уйдет с Роландовой Дурендалью.
105 Ибо мной уж вам поведано,
Как от милой Флорделизы Ринальд
Странную услышал и страшную
Весть о том, что Роланд, его двоюродный,
Выжил из ума,
И что был о его оружии спор,
И что за Градассом остался меч,
Столько лавров стяжавший Роланду.

Оба готовятся к поединку

106 Сговорясь,
Возвращается Градасс к своим присным,
Хоть и увещал его паладин
Разделить с ним его ночную сень.
А как встал рассвет,
Воружились Ринальд и сарацин
И предстали к сказанному ручью
Посражаться о Баярде и Дурендали.
107 О Ринальдовом воеборстве
С таким рыцарем один на один
Все в тревоге его друзья и товарищи,
И великую являют печаль:
Мощь, пыл, ум, —
Всё в Градассе; а ныне, возымев
Меч великого Милонова сына,
Всех он выбелил страхом за Ринальда.
108 Пуще прочих в волнении и сомнении
Вивианов волхвовательный брат:
Он бы рад,
Чтобы схватка осталась без исхода,
Но боится, вступясь, не миновать
Монтальбанского великого гнева,
Как навлек он его и в прежний раз,
Умкнув витязя в челне из опасности.
109 Но пока они в смуте, в горе, в страхе,[110]
Ринальд бодр и рад,
Что сейчас он свергнет хулу,
Столько времени давившую сердце,
И заставит замолкнуть злую речь
От Понтьера и от Высокого Листвия.
С верой и отвагой
Выезжает он искать торжества.
110 Встретились два соперника и приветились
У прозрачного ручья поутру,
Час в час,
Таково и любезны и приязненны,
Словно кровью и любовью един
Род клермонтский и король сериканский.
А каков у них сбылся бой,
О том речь моя в следующей песне.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ (ТРИСТАНОВ ЗАМОК)

Песнь XXXII

Внизу — казнь Брунеля. Вверху справа — тоскующая Брадаманта получает вести о Руджьере. Вверху слева — под скалою Тристанова замка она встречает Улланию и трех северных королей

Вступление

1 Обещавши и запамятовши,[111]
Нынче вспомнил я, что должен был петь,
Как запало тяжкое подозрение
В душу дамы, страдавшей о Руджьере:
Горше горького, злее злого,
Ядовитее змеиного зуба,
А запало оно и грызло грудь
От нечаянного Рикардетова сказа.
2 Должен был я петь,
А запел по-иному, потому что
Встал Ринальд на моем пути,
А потом Гвидон и его заботы;
Так, от одного к одному,
И отстал я думой от Брадаманты.
Нынче всё я вспомнил, и нынче
Подождут меня Ринальд и Градасс,

Аграмант собирает силы в Арле

3 Но сперва мне нужен
Аграмант, о котором я сказал,
Что увел он в Арль
Всех, кто спасся из ночного побоища,
Ибо там их всего наиудобнее
И собрать, и умножить, и снабдить:
Африка впереди, Испания вправо,
Из речного устья повсюду путь.
4 А в Испании Марсилий скликает в войско
Пеших и конных, кто силен, кто слаб;
Волею и неволею снастятся к бою
Бывшие и пришлые в Барселону корабли;
Аграмант не жалеет ни сил, ни денег,
Что ни день у него совет;
Под поборами и данями
Страждут африканские города.
5 Родомонту
Он сулит, но тщетно сулит
Дочь Альмонта, свою двоюродную,
А в приданое — оранский престол, —
Но не в силах отозвать гордеца
От того замостья,
Где унизана гробница со всех сторон
Латами и седлами от побитых.
6 А Марфиза была не такова:
Лишь заслышав
Аграмантов от Карла ночной разгром,
Смерть, и плен, и раны застигнутых,
И уход его с немногими в Арль, —
Тотчас в путь,
И без зова в подмогу королю
Предлагает добро свое и руку.

Казнь Брунеля

7 А у стремени ее — Брунель,
Невредимый, в вольный дар королю,
Десять дней и десять ночей
Протерзавшийся, вздернут или не вздернут;
Но никто ни добром, ни недобром
Не истребовал его под защиту,
И она, не марая низкою кровью гордых рук,
Вывела его из темницы,
8 Отпустила все давние обиды
И свела к Аграманту в город Арль.
Но уж здесь король,
То-то радуясь Марфизиной помощи,
Сам вменил себе в благодарный долг
Оказать ей себя судьбой Брунеля:
Угадал, что хотела она его
Вздернуть, и поступил по намеренью:
9 Палач бросил его в дикую глушь[112]
На поживу коршунам и воронам,
А Руджьер, который уже единожды
Спас его по изволению Божию,
Был недужен и бессилен помочь,
А когда узнал, было поздно:
Так Брунель и встретил судьбу один.

Тем временем Брадаманта ждет Руджьера

10 А тем временем[113]
Брадаманте мнятся бесконечны
Двадцать дней, по миновении коих
К верной ждущей обещался Руджьер.
Не так медленно длятся дни
Для острожника или для изгнанника,
До желанной воли
И до милой и родной стороны.
11 Тревожится она, уж не хромы ли[114]
Кони Солнца Эт и Пироэй,
Невредимо ли колесо,
Слишком медленно вращаясь к закату;
Каждый день ей дольше, чем тот,
Когда Божий иудей препнул солнце,
Каждая ночь —
Дольше, чем зачавшая Геркулеса.
12 Сколько раз вставала в ней зависть
К медведям, и соням, и барсукам!
Как она бы проспала эти дни,
Ничего не чуяв,
До желанного дня, когда Руджьер
Ее взбудит из ленивой дремоты!
Но тщетно:
Во всю ночь ей и часу не проспать.
13 Справа мнет перину и слева,[115]
А покоя нет.
Вновь и вновь отворяет ставни
Посмотреть, не Тифонова ли супруга
Рассыпает пред рассветной звездою
Белые лилии и алые розы;
А дождется дня —
Жаждет вновь видеть небо в звездном блеске.
14 За четыре или за пять
Дней до срока уже она всечасно
Ждет
Милой вести; едет Руджьер!
Каждый день она на высокой башне
И оттуда смотрит на густые
Рощи, светлые поля и дорогу
Из далекой Франции в Монтальбан.
15 Чуть завидится издали
Латный блеск или некто на коне,
У нее просветляется лоб и взоры
Упованьем, что это сам Руджьер;
Если кто без лат или пеш,
Она чает, что это его посланец;
А обманется и в том и в другом —
Снова ловит новые обольщения.
16 То сама она — в латы и в седло
И в дорогу, ему навстречу,
То, не встретив, решает, что уже
Он другой дорогою в Монтальбане,
И как мчалась прочь,
Мчит обратно, и все напрасно:
Милого не видно ни там, ни тут,
А уж сроки подходят и проходят.

Жалобы Брадаманты

17 Прошел день, прошло два,
И еще три, шесть, и восемь, и двадцать,
А не видно милого и не слышно;
И тогда начинает она рыдать
Так, что тронулись бы жалостью
Змеевласые фурии в преисподней тьме,
И разит руками ясные очи,
Золотые кудри, белую грудь.
18 Молвит: «Мне ли
Гнаться вслед тому, кто бежит?
Гнаться за гнушающимся?
Молить безответного?
Предаваться ненавидящему?
Столь влюбленному в самого себя,
Что сойди богиня с небес,
Он и ею не зажжет свою душу!
19 Гордец знает, как я его люблю,[116]
А не хочет ни любви, ни служения.
Злодей знает, что о нем моя смерть,
Но подаст мне руку не раньше смерти.
Чтобы повесть моих мук
Не согнула его дерзкую волю,
Он скрывается от меня, как черный змий,
Не желающий слышать чарных песен.
20 О, Любовь,
Удержи убегающего,
Или вновь вороти меня в ту жизнь,
Где ни ты и никто мной не тиранствовал!
Ах, тщетное мое чаянье
Пробудить в тебе, Любовь, искру жалости!
Верно, нет тебе, Любовь, большей радости,
Чем точить нам из очей реки слезные!
21 Ах, на что и сетовать,
Как не на безумную страсть!
Она вскинула мою душу в высь,
Прямо к солнцу, вспаляющему крылья,
И покинула меня на весу,
И я рухнула, но и то не конец:
Она вновь меня вскидывает и жжет,
И я падаю вечно и без удержа.
22 Только сетовать ли на страсть,
Если я сама ей раскрыла сердце,
И она ссадила с престола ум,
И ничем уже мне ее не выгнать,
Никакою не обуздать уздою,
Только жечься в полымя из огня
И ждать гибели,
Ибо зло с каждым часом злей и злей?
23 Но и сетовать ли мне на себя?
Чем виновна я? Тем, что полюбила!
Диво ли,
Что любовь сильней женских чувств?
Есть ли щит и есть ли заслон,
Чтобы душу не поранили
Ясный лик, знатный вид, разумный толк?
Ах! горе, кто не смеет смотреть на солнце.
24 А еще ввели меня в обман[117]
Благовестные речи
Посулившие высшее блаженство
Увенчанием той любви.
Ежели, увы!
Это ложь, и завет Мерлина — вздор, —
Стыд Мерлину,
Но избыть ли Руджьера из души?
25 Стыд Мерлину, стыд Мелиссе,
Из-за них моей муке нет конца,
Из-за них, изведших из преисподней
Духов,
Мнимых отпрысков о г моих стеблей,
Чтобы взять меня в рабство обольщением —
Не завидуя ли
Моей сладостной сердцу беспечальности?»

Она узнает о Марфизе

26 Гнуло ее горе,
Не давало вольно вздохнуть,
Но всему наперекор
В недра сердца вкрадывалась надежда,
Обновляясь вспоминаньями
О Руджьеровых предразлучных словах
И веля вопреки уму и чувству
Ждать и ждать его вновь и вновь.
27 С этою надеждою,
Облегчавшей угнетенную душу,
Протерпела она сверх двадцати
Дней еще и двадцать и тридцать,
Как вдруг,
Вновь пустившись на Руджьерову встречу,
Узнает злополучная ту весть,
От которой все надежды покончились.
28 Едет ей навстречу гвасконский рыцарь
Прямиком из африканского стана,
Где он был в плену
С той великой баталии при Париже.
Много молвивши ему добрых слов,
Вот дошла она до желанного спроса
О Руджьере,
И уж больше ни слова о чем другом.
29 Близко видевши басурманский двор,
Повествует ей рыцарь все подробности,
Как Руджьер
С Мандрикардом рубился грудь в грудь,
Как побил его он насмерть, и как
Целый месяц смертно мучился раною.
Кабы тут его повести и конец —
Нет Руджьеру честнейшего оправдания.
30 Но еще он говорит, что была
В стане рыцарша, именем Марфиза,
Красавица,
Смелая и умелая во всякой сече,
И ее Руджьер, а она Руджьера
Любят так, что их и не видят врозь,
И ни в ком сомнения,
Что они заручены и помолвлены,
31 И как минется Руджьерова боль —
Быть их свадьбе,
И о том заранее радостны
Басурманские короли и князья,
Потому что и в том и в той
Доблесть выше доблести,
И взрастет от них
Небывалая рыцарская порода.
32 Что гвасконец думал, то и болтал,[118]
Ибо впрямь в африканском целом войске
Повселюдно
Такова была дума, и вера, и молва.
Где один к другому явно хорош,
Там и слухи,
А уж вылетевши из уст,
Всласть растет молва и злая и добрая.
33 Началось с того,
Что пришли они вместе в подмогу маврам
И нигде не являлись друг без друга;
Укрепилось тем,
Что покинувши сарацинский стан
(И с Брунелем за седлом, как я сказал),
Она вновь без зова
Приспевает, чтоб увидеть Руджьера,
34 Приспевает в стан навестить
Тяжко раненного,
И не раз, и не два, а и без счета,
Целый день до вечера с ним в шатре;
И от этого у всех на устах
Толк, что гордая,
Для которой все и всяк нипочем,
Лишь к Руджьеру хороша и смиренна.

Ревность Брадаманты

35 Таковые гвасконские слова
Брадаманте
Такой болью пали в грудь, такой мукою,
Что едва она высидела в седле.
Молча поворотила коня,
Вся — неистовство, гнев и ревность,
И домой,
Опустевши от последней надежды.
36 Не сняв лат, лицом ниц
Бросилась на ложе,
Чтоб не крикнуть бы, чтоб себя не выдать бы,
Закусив постельную ткань;
Но припомнивши выслушанный сказ,
Не перенесла
Ужаса, и выдохнув страсть,
Дала волю такому плачу:
37 «Горе мне! кому верить?
Кто не лжив и кто не жесток,
Ежели и лжив и жесток
Ты, Руджьер, мой верный, мой любящий?
Слыхано ли в древних трагедиях
Таковое вероломное зло,
Чтобы смерилось
С тем, что я и что сделал ты?
38 Ах, Руджьер,
Всех ты и прекраснее и отважнее,
Никому не равняться с твоей доблестью,
Твоим вежеством, твоим нравом;
Где же, где между всех твоих блистаний
Твердость, верность,
Пред которою никнет все иное?
39 А ужели тебе не ведомо:
Без нее и храбрость и нравность — прах?
Лишь в ее сиянии
Зримо все, что прекрасно и хорошо!
Диво ли обмануть
Ту, кому ты царь, кумир, бог,
Ту, которая по твоему слову
В самом солнце увидит хлад и мрак?
40 К чему в тебе жалость,
Если ты не жалел убить любившую?
Что тебя согнет,
Ежели не тягостно вероломство?
Как казнишь вражду,
Коли так терзаешь мою любовь?
Если нет для тебя возмездия —
Нет и правды в небесах!
41 Нечестива злая неблагодарственность
Пуще всякого иного греха,
За нее и лучший из ангелов
Свергся с неба в черную пустоту;
А за тяжкий грех — тяжкий бич,
Если сердце не омоется раскаяньем.
Ты, неблагодарный и нераскаянный,
Берегись бича!
42 Ты не только мне безжалостный пытчик,
Ты еще и тать,
И не только укравши мое сердце
(В этом будь прощен!),
А предавши мне себя самого
И похитивши в укор справедливости:
Вороти же мне этого себя,
Ибо не простится, кто держит краденое!
43 Ты, Руджьер, меня покинул, а я
Не хочу, и хотевши не могла бы,
Но хочу я и могу
Умереть, чтоб избыть тоску и муку.
Только больно, что умру не в любви:
Ежели бы дали всевышние
Умереть, пока была я любима, —
Не было бы слаще, чем эта смерть».

Брадаманта едет умирать и мстить

44 Таковой исполнясь решимости,
Вся в жару, она с ложа скок
И вперяет свой клинок в левый бок,
И тогда лишь видит, что вся в железе.
Тут ее осеняет лучший дух,
И она говорит себе: «О женщина,
Твой ли знатный род
Хочешь ты запятнать такой кончиною?
45 Не достойней ли поспешить во стан,
Где всегда открыта славная смерть?
Может быть, Руджьер,
Увидав твою гибель, еще впечатлится;
А быть может, он сам тебя пронзит,
И тогда чего желать тебе более?
От кого тебе стала жизнь не в жизнь,
Тот ее и взымет.
46 А и то быть может, пока жива,
Ты отмстишь Марфизе,
Погубителышце твоей,
Перенявшей Руджьера бесчестной страстью».
Таковые мысли пришлись красавице
По душе,
И она свою битвенную снасть
Метит знаками смертной воли и отчаяния:
47 Плащ сверх лат
Был, как блеклая листва, под которою
Срублен сук, или высох ствол,
А по краю выткались кипарисные
Пни, которым уже не зеленеть,
Испытав двулезвийную секиру, —
Какова печаль, таков наряд.
48 И взяла она Астольфова скакуна[119]
И то самое золотое копье,
Пред которым задетому не выстоять, —
А когда и зачем и от кого
Взял его и дал его ей Астольф, —
Здесь о том невместно повторствовать;
Но какая в нем цепенящая сила,
Взявшей невдогад.
49 Одна,
Без щитника, без подщитных,
От ворот она вниз и впрямь к Парижу,
К сарацинскому недавнему стану,
Ибо здесь еще не слышано,
Что уже паладин Ринальд
Вкупе с Карлом и магом Малагисом
Отразил беду от парижских стен.

Она встречает Улланию и трех королей

50 Вот уже за ее спиною[120]
И кадуркский Каор, и та гора,
Где рождается Дордонь и те земли,
На которых и Клермонт и Феррант,
Как вдруг
Брадаманта видит: навстречу
Едет дама, у седла ее — щит,
А бок о бок — три сопутные рыцаря:
51 Впереди и позади — чередой
Щитоносцы и свитные красавицы;
И спросила Брадаманта мимоедущего,
Кто их госпожа?
Отвечает спрошенный: «То посланница
К государю франкской земли
Из-за льдистого океана
От Забвенного острова:
52 От Забвенного острова — Исландии
Этот щит
Королева, одаренная Господом
Красотою превыше красоты,
Державному посылает Карлу
С уговорною просьбою,
Пораскинув умом, его вручить
Наилучшему из нынешних рыцарей.
53 Полагая себя, и не спроста,
Наилучшею красавицею на свете,
Она хочет себе подстать
Сыскать рыцаря всесильного и всесмелого,
Ибо воля ее тверда
И ни тысячей споров не колеблема:
Лишь тому, кто превыше всех оружием,
Вверить в дар свое сердце и себя.
54 И такого-то паладина, которого[121]
Дух и длань испытаны стократ,
Уповает она обресть
При державном дворе славного Карла.
А те трое, которые при ней, —
Короли,
Один готский, другой свейский, третий норский,
И подобных им мало или нет.
55 Из земель не ближних, но и не дальних
К оному Забвенному острову,
Прозываемому так оттого,
Что немногие к нему дерзают плаватели,
Влюблены они в королеву
И желают каждый себе женой,
А для этого рады на подвиги,
Неумолчные до скончания небес.
56 Но ни их и ни иного кого
Не угодно ей признать первейшими;
Говорит она: «Велика ли честь
Оказать себя по здешним окрестностям?
Если даже меж вами меж троими
И пересияет единый двух, —
То и славно, но то и не довольно,
Чтобы слыть наилучшим меж всех, кто есть.
57 К великому Карлу,
Чтимейшему и мудрейшему из владык,
Я пошлю золотой мой щит
С уговорной просьбою
Его вверить паладину, который
Славен быть превыше всех удальством;
Будь он в Карловой службе или в иной,
Мне вождем — государево суждение.
58 А как примет государь этот щит
И вручит его тому храбрецу,
Какового не отыщется жарче
Ни при франкском, ни при ином дворе, —
То который из вас своею доблестью
Этот щит воротит ко мне,
Тому дастся моя любовь и страсть
Как супругу и господину».
59 С таковых-то слов
И явились три короля из-за дальнего
Моря, чтоб отбить ее щит
Или пасть от руки его стяжавшего».
Таковой поведавши сказ
Чутко внемлющей дочери Амона,
Латник шпорит коня
И вдогон за отъехавшими спутниками.

Она ищет ночлега

60 А она ему не вслед ни в рысь, ни в мах:
Медленно
Едет по тропе, размышляя,
Что тут может статься, и какой
Быть надежде, раздору и розни
В франкском рыцарстве, ежели государь
Впрямь захочет
Обличить и одарить в нем сильнейшего.
61 Тяжела ее сердцу дума,
Но тяжеле прежняя,
О Руджьере, которого любовь
Отнялась и передалась Марфизе.
В этой мысли погребена душой,
Не следит она дороги, не знает,
Куда едет и где найдет
В эту ночь пристойное пристанище.
62 Как ладья,
Сорванная ветром и валом,
Без кормила и кормчего
Праздно рыщет по воле пучин, —
Так и юная влюбленная,
Обратясь всею думою к любезному,
Держит путь по Рабиканову нраву,
И рука от поводьев как за сто верст.
63 А вздымает очи и видит: солнце[122]
Миновало Бокховы города
И нырком легло
В лоно волн по ту сторону Марокко.
А не дело
Ждать ночлега под ветками в лесу:
Ветер хладен и воздух влажен,
И дождем и снегом грозится мрак.
64 Уторапливает она скакуна
И невдолге
Видит: с пажити
Бредет стадо, перед стадом — пастух,
И того пастуха она допытывает,
Где здесь добрый или худой приют,
Ибо хуже всякого —
Ночевать под холодом и дождем.

в Тристановом замке

65 Отвечает пастух: «Кругом[123]
Ни единого я не знаю пристанища,
Кроме как в трех часах пути,
Именуемого Тристанов Камень,
Но то место не всякому приютственно,
А с копьем в руке
Должен взять и охранить свой постой
Всякий рыцарь, взыскующий ночлега.
66 Если в башне пустеющие покои, —
Башенник приезжему откроет вход,
Но на всякого нового пришельца
Посулит ему неминучий бой:
Коли никого не видать —
Стой спокойно, а ежели кто явится —
Выходи с ним биться щит о щит,
И кто слаб, тот ночуй под ясным небом.
67 Если двое, трое, четверо рядом
Придут первыми — всем приют,
Но кто следом придет один,
Тому худо, ибо биться ему со многими.
А кто первым придет один,
Тому биться с поздними
И двумя, и тремя, и четырьмя,
Что немалое испытание доблести.
68 Если ж явится дама или девица,
С другом или одна,
А за ней другая, то место —
Той, что краше, а ту, что хуже, — вон».
Брадаманта допрашивает: «Где?»
Добрый пастырь ей сказывает и показывает
Этот кров
Миль за пять или за шесть вдалеке

Она побеждает там трех северных королей

69 Хоть и ходкий конь Рабикан,
Но по тропкам тяжким и топким
О дождливой той поре
Доспешил он до места, лишь когда
Ночь
Слепой тьмою обволокла земное.
Вход закрыт;
«Открывай!» — велит она сторожу.
70 Отвечает приворотник: уже
Занят замок рыцарями и дамами,
И уже они у огня
Ждут, когда пожалует ужин.
«Коли ужин, то не для них, —
Говорит воительница, —
Ступай, я жду,
Ваш обычай мне ведом и выгоден».
71 Приворотник спешит к досужим рыцарям
С вестью,
Нежеланною, ибо кому охота
Выходить в непогожий холод
Под наставший ливень?
Но встают, снаряжаются кое-как,
И которые встали, те идут,
Не спеша, к дожидающейся ратнице.
72 А то были те самые три рыцаря,
Каковым лишь немногие подстать,
Те три рыцаря, незадолго виденные
При посланнице из-за дальних морей,
Поклялись которые воротить
Светлый щит из Франции в Исландию:
Попришпоривши,
Они раньше приспели, чем Амонова дочь.
73 Немногие им подстать,
Но она — одна из тех немногих,
И невзгодно ей
В холоде и голоде ночевать свою ночь.
В башне
Все столпились у окон и бойниц
Посмотреть на бой под луной,
Брезжущей сквозь мокрые тучи.
74 Как ликует пылающий любовник,
В ожиданье украдчивых услад
Наконец
Слыша ключ в осторожном повороте, —
Так рвущаяся
Испытать своих встречных Брадаманта
Слышит и ликует:
Вскрылся вход, спущен мост, и едут рыцари.
75 Только соступили они с моста,
В ряд ли, друг за другом ли, —
И она выезжает на удар
И пускает коня во весь опор
И наводит Астольфово копье —
То, которое
Хоть и Марса
Как коснется, так валит с седла.
76 Первый скачет свейский король —
Первый и распластывается навзничь,
Таково хватило его в шишак
То копье, не умеющее промаха.
За ним готский
Вмиг с коня и шпорами вверх;
А потом, перевернувшись, и третий
Головою ныряет в хлябь и грязь.

Она занимает замок

77 Разбросав в три удара трех бойцов —
Пятки вверх, темя вниз —
Подъезжает она к гостиной башне
С клятвою
Выйти вновь на любой зов в любой спор
Принимает ее башенник,
По увиденному
Оказав ей по доблести и честь.
78 Привечает ее и дама,
Тех вчерашних спутница королей,
Как я сказывал, ехавшая с Забвенного
Острова ко франкскому государю:
На учтивый Брадамантин поклон
Так она мила и любезна,
Что встает навстречу и с ясным взором
Берет за руку и ведет к очагу.
79 Отлагает воительница щит,
Съемлет шлем,
А со шлемом и золотой наголовник,
Одержатель девических ее волос.
Пали кудри,
Окутали плечи
И являют взорам красавицу,
Чья не меньше доблести красота.
80 Как раскроется занавес,[124]
И очам в свете тысячи светцов
Встанут своды, встанут дворцы
В золоте, и в росписях, и в ваяньях,
Или как изъявится из-за тучи
Солнцев ясный и яркий лик, —
Так, сняв шлем,
Разверзает она райскую прелесть.
81 Исцелительно выстриженные мнихом,[125]
Стали кудри хоть и не те, что были,
Но уже такой долготы,
Что невмочь им быть узлом на затылке.
Узнает воительницу
Видывавший ее в деле не раз
Башенник,
И еще к ней любезнее и почтительнее.
82 Сели при очаге
И питают слух приятной беседою,
Между тем как для телесных потреб
Не замедливает и прочее питание.
Спрашивает гостья гостиника,
Давний или новый,
И с кого здесь пошел такой обычай?
А хозяин повел такую повесть.

Ей рассказывают историю Тристанова замка

83 Во властвование короля Фарамонда[126]
Была у королевича Клодиона
Красавица, нежностью и вежественностью
Несравненная в оные времена.
Так он к ней был страстен,
Что не оставлял ее взглядом,
Словно Аргус, блюдущий Ио, —
Какова любовь, такова ревность.
84 Он держал ее в этом отчем замке,
Из которого — ни ногой,
А при нем было десять рыцарей,
Самолучших во французской земле.
Здесь и принял он славного паладина
Тристана, сопутствуемого дамою,
Им отбитой у злого великана,
Ее влекшего силою в полон.
85 Тристан прибыл в час, когда солнце
Уже минуло берега Севильи,
И просил себе входа и приема,
Ибо нет иного на двадцать верст.
Клодион же, многолюбивый
И многоревнивый, ответил,
Что пока здесь красавица, ни единому
Пришлецу сюда входа нет.
86 Долгими повторными уговорами
Не сумевши рыцарь снискать пристанище,
Говорит: «Чего не хочешь охотою,
Сделаешь неволею!»
И сурово бросает вызов
Клодиону с его десятерыми,
Посулив ему копьем и мечом
Обличить его низменное невежество, —
87 С уговором: ежели королевич
С его присными будет бит,
А Тристан усидит в седле, —
Быть Тристану в башне, а им на холоде.
Не стерпевши такового позора,
Королевич идет на смертный бой:
Свержен сам и свержены десять рыцарей,
Тристан — в башню, ворота — на запор.
88 Вошед в башню, видит красавицу,
Столь любезную прежнему господину, —
Ту, которой нещедрая Природа
Несравненных не пожалела красот, —
И вступает с ней в добрую беседу,
Между тем как изгнанный страждет страстью,
Горит горем и взывает к победителю
Снизойти к мольбе — вернуть даму.
89 Хоть Тристану она не дорога,[127]
А мила лишь Изольда, кроме коей
Не велит ему колдовской напиток
Ни любить кого, ни ласкать, —
Но чтобы воздать Клодиону
За его злоумышленную грубость,
Говорит он: «А было бы неладно
Столь прелестную выдать из этих стен!
90 Если же Клодиону тоска
Спать под небом одному, без подруги,
То со мною есть другая дама,
Хоть не столь, а тоже хороша;
Я ее готов
Отпустить на полную его волю,
Но красивейшая
По закону и праву будь с сильнейшим».
91 Отлученный, огорченный, осмеянный,
Клодион промаялся до зари,
Как на страже
Вокруг замка, где вольно спал осиливший,
И томясь не от ветра и от стужи,
А в тоске по отъявшейся подруге.
На заре Тристан
Воротил ненадобную красавицу
92 И унял его тоску заверением,
Что какою взял, такою и отдал,
^довольствуясь тем, что королевич
Проскучал под звездами всю ту ночь,
Хоть его нестаточное невежество
Заслужило и худшего позора;
Не в зачет ему и то, что причиною
Таковых поступков была Любовь,
93 Ибо долг Любви — претворять
Грубость в вежество, а не в грубость вежество.
С тем Тристан и в путь,
Клодион же скорей из башни вон,
Поручивши ее ближнему рыцарю
С уговором на будущие времена:
Кто придет под кров,
С тем отныне такому быть обычаю:
94 Какой рыцарь сильнее и какая
Дама краше, тем и приют,
А кто будет побит, тот прочь
Из покоя и ночуй в чистом поле.
Оттого и пошел обычай,
И вы видите: так и по сей день».
А пока башенник вел свой сказ,
Стольник стелет обильный стол,

Улланию хотят выгнать из замка,

95 Стелет стол в просторной палате,
Краше той палаты не видывано,
И вот входят девушки, в руках — факелы,
И ведут Брадаманту в трапезную сень.
Как вошла она об руку со спутницею —
У обеих разбежались глаза:
Таково все крутые стены
Крыты сплошь отменною росписью.
96 Такова краса всех сторон,
Что в забаву глазам, в забвенье брашнам,
Хоть усталая дневными трудами
И взыскует подкрепления плоть.
Скорбно стольнику, скорбно повару,
Что стоит и простывает снедь,
И сказали они так: «А не лучше ли
Напитать прежде глад, а после — глаз?»
97 Сели,
Простирают к яствам персты,
Как вдруг башенник видит, что нельзя
В одной башне быть двум прекрасным дамам:
Кто краше — спи всю ночь, кто некраше — ступай прочь
В хлещущий ливень и свищущий ветер!
Делать нечего: коль не вместе прибыли,
То одна другую гони с гнезда!
98 Зовет двух стариков
И зовет бывалых домашних женщин,
Все глядят на одну и на другую
И равняют, и мерят красоту,
А потом гласят,
Что заведомо краше дочь Амонова,
И победна в споре красы,
Как была победна в споре доблести.
99 А исландской посланнице,
Предстоявшей с немалою тревогою,
Говорит хозяин: «Госпожа,
Не корите нас верностью обычаю,
По которому должно гнать вас прочь,
Ибо всем нам видимо, что другая,
Хоть и не в наряде,
Но лицом и обликом краше вас».
100 Как мгновенно темное
Облако из влажного дола
Встанет в небо и сумрачный покров
Навлечет на сияющее солнце —
Так на строгий тот приговор,
Обрекающий на холод и ливень,
Изменилась красавица лицом
И не так уже мила и прекрасна.

но Брадаманта за нее заступается

101 Изменилась и побледнела лицом,
Ибо слышать такой суд ей не в радость;
Но по чести своей и по добру
Брадаманта, не желая гонительства,
Мудро молвит:
«А как я посмотрю —
И неладен такой суд и неправеден,
Где не выслушано ни против, ни за,
И не взвешено, которое полновесней.
102 Я приемлю защиту на себя
И скажу вам: краше ли я, не краше ли,
А пришла я сюда не для красы
И мерюсь не красавицыными мерами.
Такова ли я, как она, или нет, —
Кто сравнит, не снявши с меня доспеха?
А о чем не знаешь, о том молчи,
А чтоб никому во вред, молчи вдвое.
103 Мало ли у кого
Кудри длинны, а сам отнюдь не дева?
Как рыцарь ли я, как дама ли
Здесь явилась, видит всяк, кто не слеп!
Если каждый мой взмах — мужской,
Для чего же величать меня женщиною?
А у вас закон — изгонять
Даме — даму, а не рыцарю — даму.
104 Для примера,
Пусть я женщина (хоть и спорю, что нет),
Но не столь красавица, как она, —
Неужели
За нехватку пригожести в лице
Вы отымете добычу моей доблести?
Что стяжалось отвагою и мечом,
То не след терять по нелицелепию.
105 Стало быть, такой ваш обычай —
«Кто некраше, та и прочь» —
Не принудит меня уйти,
Гоже ли мне к уходу, нет ли.
Посему неравен
Спор меж мною и этою красавицею,
Ибо и проспорив в красе,
Я останусь при прежней своей выгоде.
106 А где выгода невыгоде не равна,
Там и суд не в суд:
От расчета ли, от щедроты ли,
А для гостьи незапретен ее приют!
И отважься кто сказать,
Что решила я нездраво и неправо, —
Я готова
Показать, кто прав, а кто нет!»
107 Так-то вышло, что Амонова дочь,
Сжалившись над нежною дамою,
Столь негоже гонимою под дождь,
Где ни крова, ни навеса, ни сени,
Убедила башенника отстать —
Умной мыслью, тонким словом,
А пуще последнею угрозою;
И он сделался понятлив и тих.
108 Как под летним зноем,[128]
Когда жаждет иссохшая трава,
Цветок,
Изнемогший без целительной влаги,
Оживает, впивая милый дождь, —
Так посланница,
Увидавшись под столь крепкой защитою,
Вновь, как прежде, мила и весела.
109 Тут приступлено к усладительным яствам,
Столько времени стывшим праздно,
И уже никакой заезжий рыцарь
Не являлся к ним новым докучателем.
Все довольны, и одной Брадаманте
Не избыть привычной грусти и скорби:
Вечен страх ревнивого сердца,
И не слышат вкуса ее уста.
110 Отужинав
И спеша развлечь не вкус, а взор,
Брадаманта встала,
А за нею встала посланница,
И хозяин единому из слуг
Подал знак засветить повсюду свечи;
Озарилась горница со всех сторон,
И увиделось, о чем сейчас поведаю.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ (ГАРПИИ)

Песнь XXXIII

В Тристановом замке Брадаманте показывают картины будущих Итальянских войн. На дальнем плане — побитые ею северные короли со свитою

Вступление

1 Тимагор, Полигнот, Паррасий,[129]
Протоген, Аполлодор, Тиманф,
Апеллес, между всеми знаменитейший,
И ты, Зевксис, и прочие былые,
Чьи дела и тела
Извела нещадная Парка,
Но чья слава жива в страницах книг,
Пока есть кому и читать и слушать;
2 И все бывшие и сущие при нас — [130]
Леонардо, Мантенья, Джанбеллино,
Бастиан, Тициан, Рафаэль,
Честь Кадора, Урбино и Венеции.
Двое Досси и ты, Микель —
Ангел, а не смертный, резцом и кистью,
Чьи творения — перед нашими взорами,
Как былые — в нашей вере и молве;
3 Ныне зримые
И гремевшие в двух тысячах лет,
Ваша кисть на дщицах и на стенницах
Нам явила чудеса;
Но ни вдаве слыхано и ни внове видано,
Чтобы живопись вскрывала грядущее.
И однако знаема
Быль, что писана раньше, чем сбылась!
4 Но такое дело не в хвалу[131]
Ни старинному, ни днешнему зографу,
А лишь чарам,
Пред которыми в трепете духи ада.
Ту палату, что пета в прежней песни,
Расписали демоны в одну ночь
По Мерлиновой черной книге
Из Аверна или Нурсийского грота

Хозяин замка рассказывает,

5 Позабылось в новые дни
Это диво, несомненное в древних;
И теперь, обратясь к той росписи,
Пред которой, верно, уже я ждусь,
Я скажу: служителю подан знак
Зажечь свечи, откатывается ночь,
Разгоняемая сиянием,
Всюду свет, как днем,
6 И хозяин говорит: «Да будет ведомо —
Здесь представлены бранные дела,
Из которых виданы лишь немногие,
Но и те прежде писаны, чем деланы,
Прежде гаданы, чем писаны.
Кто воззрит — прозрит
Все грядущие победы и беды
Нашим воинствам в италийской земле.

как Мерлин предсказал неудачи французов в Италии

7 Все походы, предсущие французам[132]
И к добру и к худу с Альпийских гор,
Здесь представил впредь на тысячу лет
Вещий Мерлин
В поучение от британского Артура
Фарамонду, Маркомирову сыну;
А к чему и тот труд, и тот урок,
Я открою вам самым быстрым словом.
8 Франкский Фарамонд,[133]
Из-за Рейна первый поправший Галлию,
Возымел мечту
Обуздать и невступную Италию,
Ибо видел, что римская держава
Час за часом ближе к концу,
И позвал в союз Артура Британского,
А они друг другу были сверстны.
9 Но Артур,
Ничего не вершивший без Мерлина,
Без Мерлина, без демонова сына,
Прозиравшего дальние века,
От Мерлина уведал и поведал
Фарамонду, сколь много бед
Ждет его народ в Апеннинской
Стороне меж моря и Альп.
10 И открыл Мерлин королю:
Кто ни примет его французский скиптр,
Всяк узрит свою рать в погибели
От меча, от глада, от мора:
Будут кратки радости, долги горести,
Будут скудны прибыли, скверны убыли
Им в Италии, ибо не дано
Франкским лилиям корня в этих почвах.
11 Не безверен был Фарамонд
И повел знамена в иные земли;
А Мерлин,
Видя будущий день, как прошлый,
По великой Фарамондовой просьбе
Чародейно расписал сей чертог
Всеми оными франкскими деяниями,
Явив взору грядущее, как сущее.
12 Пусть поймет потомок,
Что победа и слава суждена
Всем, кто примет Италию под щит
Против буйного варварского напора;
Если же кто спустится с гор
Гнуть ее под гнет и гонение, —
Да уразумеет,
Что найдет за горами верный гроб».

при Меровингах и Каролингах,

13 Так промолвивши,[134]
Он подводит их к началу той росписи,
Где король ополчается Сигиберт,
Льстясь на золото кесаря Маврикия.
Вот он сходит с Юпитеровых гор
На равнину меж Тицином и Амбром,
А навстречу — Автарий, и с Автарием —
Отпор, битва, погром, побег.
14 Вот Клодовей[135]
Через горы ведет свои сто тысяч;
Вот и беневентский
Князь с неравной ратью ему в отпор.
Вот он мнимо оставил стан, —
И как рыба в сеть
Впали франки, спеша к ломбардским винам
На позор и погибель.
15 Вот нашествует Хильдеберт[136]
С пущей силой и с лучшими вождями,
Но и он в Ломбардии
Не добудет ни славы, ни добыч,
Ибо грянет небесный меч,
Встанет смертный зной и поносный мор,
По путям и полям полягут павшие,
И вернется из десяти один.
16 Зрятся далее и Пипин и Карл,[137]
Друг за другом нисшедшие в Италию —
Оба для счастливых удач,
Ибо оба явились не с обидою,
А один — ради пастыря Стефана,
И другой — для Адриана и Льва,
Чтоб смирить Айстульфа, пленить преемника
И восставить святой престол.
17 А близ них молодой Пипин[138]
Простер воинство
От Теснин до Палестринского берега,
Не жалея трудов и трат,
Чтобы вытянуть мост от Маламокко
До Риальто, и биться на мосту,
И бежать, растеряв своих в пучине,
Когда море бурею смыло мост.
18 Вот Людовик следует[139]
Из Бургундии на разгром и в плен,
И пленившему клятвенно сулит,
Что не вздымет уж на него оружия;
Но все клятвы ему — ничто,
Вновь он рвется, вновь он бьется в силках,
И теряет очи, как крот,
И друзья уносят его за Альпы.
19 Вот и арльский гонит Гугон[140]
Из Италии двоих Беренгариев,
А они опять берут верх,
То баварами ставлены, то гуннами.
Только силою понужденный к миру,
Он недолго жил,
И недолго за ним его наследник,
А Италия сделалась Беренгариевой.

при Анжуйцах,

20 Новый Карл для нового пастыря[141]
Внес в Италию огнь и меч,
Двумя битвами побив двух державцев
По прозваньям Манфред и Конрадин;
Но невдолге весь его люд,
Тяжкой мукой налегший на подвластных,
Под вечерний звон
По всем градам перерезан намертво.
21 А засим являет вам роспись — [142]
Но не тотчас, а после многих лет, —
Как спускается новый галльский вождь
С бранным вызовом светлому Висконти,
Как он пешими своими и конными
Облагает Александрийскую твердь, —
А владетель, оставив полк в отпоре,
По округе раскидывает свою сеть,
22 И запав в западню,
Злополучное французское племя,
Предводимое на свою беду
Рьяною дружиной Арманиака,
Полегло в полях
И пленилось в Александровой крепости,
И разбухнув кровавою влагою,
Стали красны и Танар и По».
23 Показавши одного за другим[143]
Трех Анжуйских и четвертого Маркского,
Говорит показыватель: «Гнул их гнет
Давнов, марсов, салентинцев и бруттиев,
Но ни франкская помощь, ни латинская
Им не впрок:
Каждый как придет, так уйдет,
Изгоняем Альфонсом и Фердинандом.

при Карле VIII,

24 Вот Восьмой перед вами Карл[144]
Сходит с Альп в пышном цвете целой Франции
И, не тронув ни меча, ни копья,
Забирает королевство за Лирисом,
Кроме той скалы,
Подминающей Тифеево тулово,
Для которой обороною встал
Иник Вастский из Авалова рода».
25 И хозяин башни,
Продолжая Брадаманте свой сказ,
Показал ей на Искию и молвил:
«Прежде, чем смотреть впереди,
Я перескажу,
Что не раз пересказывал мне, отроку,
Прадед,
А ему — его отец,
26 А его отцу — отец или дед,[145]
И так вдаль,
До того, кто узнал обо всем об этом
От волхва, явившего здесь без красок
Роспись алую, синюю и белую;
А тот волхв, показывая государю
Эту сень на этой скале,
Так поведал то, что я поведываю:
27 Он вещал, что в этих местах[146]
От того их доблестного защитника,
Чьей отваге ничто — пожар
От окрестных брегов и до Сицилии,
В эту пору или на малость позже
(Были названы год и день)
Будет сын,
Первый между первыми в Божьем мире.
28 Не таков хорош собою Нирей,[147]
Ахилл — мощью, Улисс — отвагою,
Быстротою — Лад, а умом —
Нестор, столько живший и столько знавший,
Не таков милосерд и щедр
Юлий Цезарь в старинной славе,
Каков этот, родящийся на Искии,
Пред которым примолкнут их хвалы.
29 Горд Крит,[148]
Что родил всевышнего внука Неба,
Рады Фивы Геркулесом и Бахусом,
Счастлив Делос близнецом и близницею;
Так и этому дастся острову
Перевысить славою небеса,
Когда явится на нем тот великий
Князь, на коем все милости богов.
30 Говорил Мерлин, повторял Мерлин:
Бережется его рожденье до века,
Когда гнет пригнет властвующий Рим,
Чтобы он воротил свободу Риму.
Но не стану упреждать мою повесть,
Ибо в ней еще встанут его дела», —
Так он молвив, вновь
Обратился к славным Карловым подвигам.
31 «Вот, — он молвил, — страждет Людовик Мор,[149]
Что раскрыл врата Италии Карлу,
Пожелав лишь унять, но не изгнать
Его давнего испанского соперника;
Вот он вкупе с венецианами
Перепнул королю обратный путь,
Но отважный, взяв копье на удар,
Прорывается, презрев преграждающих.
32 А не такова была доля[150]
Тех полков, что остались в новом царстве,
Потому что Фердинанд с мантуанскою
Силой так нагрянул на них,
Что за малые месяцы ни на суше,
Ни на море не оставил живой души.
И была бы в радость ему победа,
Кабы не погубленный кознью вождь».
33 И, представив образ[151]
Славного Альфонса Пескарского,
Молвит: «В тысяче изъявившись подвигов
Ярче камня, который огнеок,
Вот он впал в ту сеть,
Двоеличным разброшенную эфиопом,
И пронзен стрелой, —
Лучший рыцарь грядущего столетия».

при Людовике XII,

34 А затем он показывает, как[152]
С италийцем Двенадцатый Людовик,
Сшедши с Альпов и выкоренивши Мора,
Сеет Лилии в висконтийскую земь;
Но потом он по Карловым следам
Ведет воинство к Гарильянским гатям,
А там перед ним в упор
Оно бито, рассеяно и топлено.
35 И таков же и разгром и разгон[153]
Франкской силе в апулийской округе,
Где завлек ее дважды в сеть испанский
Фердинанд Гонзальв.
Но как здесь мрачна,
Так сиятельна предстала Удача
Королю в удолиях По
Между Альп, Апеннин и шума Адрии».
36 И при сих словах[154]
Вспомнив неупомненное,
Обращается он показом вспять
И к тому, кто предал вверенный замок,
И к тому вероломному швейцарину,
Кто, наемный, взял наемщика в плен, —
А и тем и другим безбитвенно
Далась победа французскому королю.
37 И показывает, как милостью того короля[155]
Цезарь Борджий стал грозен по Италии,
Как он гнал в изгнание
Всех подвластных, всех владетелей Рима,
И как тот король из болонских стен
Вывел Пилы, а ввел Желуди
И как генуэзский бунт
Им разметан и брошен под ярмо,
38 И примолвил: «Видите: мертвеца[156]
Устилают поля при Джарададе,
Град за градом распахивает врата,
И единая еле держится Венеция,
И первосвященнику не дано,
Перешед пределы Романии,
Отбить Модену у феррарского князя
И оттоле искать новых добыч:
39 Нет, у папы отобрана Болонья,[157]
И в Болонью вновь входят Бентиволии;
Вот французский стан
Стал под Брешией, и Брешии нет;
В тот же миг
Государь спешит спасти Фельзину,
Римский стан в разгроме, и вот
Обе рати сошлись в низинах Кьясси.
40 Cлева Франция, Испания справа,[158]
Грозен бой, в том строю и в этом
Рушатся полки, багровя землю,
Рвы полны по край людскою кровью,
Марс не знает, к кому склонить победу,
Но Альфонсовой доблестью решено:
Устоял француз, уступил испанец.
41 Равенна в руинах,[159]
Папа в горе кусает губы,
И лавиною
Рушит с гор германскую ярость,
Чтоб оттоль до Альп
Ни единого не стало француза
И чтоб отпрыск Мора процвел
В вертограде, опустелом от Лилий.

при Франциске I

42 И вернулся француз, и вновь разбит[160]
Тем же вероломным гельветом,
Коим предан и продан был юношин отец,
И кому отважно вверился юноша.
Но уже пред вами
Из-под тяжести Фортунина колеса
Воздвиг новый король новое войско,
Чтоб отмстить новарский позор,
43 И грядет, овеваемый Удачею — [161]
Вот, у войск в челе, французский Франциск,
Так сломивший швейцарству рог,
Что едва осталось живо их племя,
И уже мужланам не в спесь
Красоваться неподобною славою
Усмирителей государям
И хранителей Христову престолу.
44 Посмотрите, он взял Милан,[162]
Он вступает в согласье с юным Сфорцею;
Посмотрите: бережет Бурбон
Его город от тевтонского буйства;
Но смотрите: пока храбрый король
Вдалеке ищет новых подвигов,
Оставляя город под гордый гнет, —
Он лишается своего захвата.
45 Вот иной, и не французский Франциск,[163]
Именем и доблестью схожий с дедом,
Милостию святого Престола,
Изгнав галлов, вновь властвует в отечестве.
Вновь приходит Франция, но уже
Не летит налетом, а встала, взнуздана,
Над Тицином, где мантуанский князь
Прекратил ей путь, преградил ей тропы:
46 Мантуанский князь Фредерик[164]
В первом цвете юношеской свежести
Приобщил себя вековечной славе
И булатом, и умом, и усердством.
Вот Павия охранена от Франции,
Вот смирён в своих замыслах Лев Морей,
И смотрите, пред вами два героя,
Ужас франкам и слава италийцев,
47 Одной крови, из одного гнезда:[165]
Первый — сын того маркграфа Альфонса,
Чьею кровью багровилась земля,
Когда впал он в эфиопские ковы:
Не его ли ум
Вновь и вновь гонит франков из Италии?
А другой, столь и светлый и приветливый,
Сам зовется Альфонс и правит Вастом.
48 Это я о нем, храбреце,
Возвестил вам, указуя на Искию,
Что еще от Мерлина Фарамонду
Вещим словом предречено
Быть его рожденью назначену
О ту пору, когда надобнее всего
Для Италии, для Державы, для Церкви
Его помощь от варварских обид.
49 Со своим Пескарским двоюродным[166]
Под знаменами Проспера Столпа
Посмотрите, как дорого он взял
При Бикоке с француза и с гельвета!
Но опять
Ладит Франция наверстать неладное,
И король двумя ратями грядет
Сам — в Ломбардию, а там — на Неаполь.
50 Но судьба играет людьми
Словно ветер — прахом:
Миг — взовьет до небес, и миг —
Вновь повыстелит пылью в прежнем поле.
И судьба сулила, чтобы король,
Меря войску прибыль и убыль
Не по ратям, а по тратам, взомнил
Под Павиею собрать целых сто тысяч.
51 Но король был вверчив и добр,[167]
А служители короля были скаредны,
И немногие были вокруг знамен,
Когда грянула ночная тревога,
Что идет на приступ
Тот испанец, тот хитрец, для которого
Вслед за Вастским и за Пескарским братьями
Безопасны пути хоть в рай, хоть в ад.
52 Посмотрите: иссякает в бою
Лучший цвет французского рыцарства,
Посмотрите, в кольце клинков и копий
Отбивается отважный король;
Мертв конь,
А король не сдастся и не подастся,
Хоть и все враги — на него,
А ему на подмогу — ни единый.
53 Король яро отбивается, пеш,
С головы до ног покрыт вражьей кровью;
Но и доблесть клонится перед силою —
Вот он схвачен, вот в испанском плену,
И за тот разгром
И за плен великого короля
Величаются первыми венками
Неразлучные Пескарский и Вастский.
54 Как павийская рать сокрушена,[168]
Так другая, в трудном пути к Неаполю,
Остается, как огонек,
Вкруг которого — ни масла, ни воска.
Вот, оставив испанцам сыновей,
Возвращается король в королевство,
И несет в Италию новый пожар,
А враги несут пожар во Францию.
55 Вот раззор и вот резня[169]
Повсеместно по рушащемуся Риму,
Вот позор и вот пожар
Пожирают мирское и священное;
А союзный сонм,
Видя зарево, слыша стон и крик,
Устремляется не впрямь, а вспять,
Оставляя врагу Петрова пастыря.
56 Король шлет с Лотреком новую рать — [170]
Не для подвигов в Ломбардии,
А затем, чтобы и главу и члены
Святой Церкви изъять из мерзких рук;
Но уже первосвященник на воле
До прихода неспешного вождя, —
И француз облегает город
Над Сирениным гробом и рыщет вкруг.
57 Государев флот[171]
Снялся в помощь обложенному городу,
А его Филипп перед вами Дориа
Окружает, жжет, топит и дробит.
Но Судьбина меняется в лице —
И французы, досель благоволимые,
Без меча погибают злою горячкою,
И из тысячи единый вернется жив».

Брадаманта тоскует по Руджьеру

58 Много по чертогу
Было писано пестро и красно,
Долго бы пересказывать,
Чем пленялись две красавицы, поглядев.
Дважды, трижды
Обошед, не умели они уйти.
И под каждым чудным образом
Золотые перечитывали письмена.
59 Так взирающих, так толкующих
Двух красавиц и всех, кто был им вслед,
Приглашает, наконец, на покой
Попечительный их гостеприимец.
И уже все спят,
Лишь единая не спит Брадаманта:
Как ни ляжет то туда, то сюда, —
Ни на правом нет ей сна, ни на левом.
60 Чуть сомкнула очи перед зарей —
А в очах Руджьер,
И Руджьер говорит: «Почто терзаешься,
Почто веришь тому, чего и нет?
Раньше реки ринутся вспять,
Чем к другой красавице мои помыслы:
Я тебя люблю,
Как зеницу ока и душу сердца».
61 И еще говорит: «Я здесь,
Чтоб исполнить обет, приняв крещение,
А замедлил, потому что во мне
Не любовная рана, а иная».
Отлетает сон,
Нет Руджьера,
И опять она льет горькие слезы,
И опять твердит сама себе так:
62 «Ах, моя отрада — неверный сон,
А мое мученье — верное бдение!
Быстрым призраком истаяло счастье,
А страда моя крута и не призрачна.
Отчего я не вижу и не слышу
То, что видела и слышала сонная?
Почему вы, очи мои, лишь зрите,
Как закроетесь — свет, а как раскроетесь — беду?
63 Сладок сон мой, сулитель мира,
Горько бденье, грозящее на брань;
Сладок сон мой, но ах, обманен,
Горько бденье, и увы, оно не ложь.
Если правда — в тягость, а лживость — в сласть, —
Не знавать бы мне вовек правды-истины!
Если сон мне — в радость, а бденье — в гнет, —
Век бы спать мне, не зная просыпа!
64 Благо зверю, который, как уснет,
По полгода не размыкает веки!
Я не верю, будто такой
Сон подобен смерти, а бденье — жизни;
Для меня в моей судьбе всё не так:
Сон мне — жизнь, бденье — смерть,
Если же доподлинно смерть есть сон —
Смерть, приди и навек закрой мне очи!»

Она еще раз побивает трех королей

65 А уже из-за окоема
Алым цветом вставал солнечный край,
И развеялись туманы, и новый
День казался непохож на былой, —
И встает Брадаманта с одра,
Грудь — в сталь, путь — в даль, —
Не забывши, однако, поблагодарствовать
Доброму башеннику за приют и честь.
66 Выезжает и видит, что посланница
С щитоносцами и девичьей свитой
Уже выехала из башни туда,
Где ее дожидаются трое рыцарей —
Трое рыцарей, которых вчера
Золотое копье посбило с седел,
И которые прострадали ночь
Под ненастным небом, дождем и ветром.
67 А вдобавок
Пусто брюхо у них и у коней,
Стучат зубы, ноги топчут грязь,
Но всего того им досаднее,
И досаднее им и тяжелей,
Что посланница оповестит госпожу,
Как от первого же они франкского копья
Биты.
68 И, пылая умереть иль отмстить
Одним разом за три обиды,
Чтобы вестница, которая звалась
(Я забыл об этом сказать) Уллания,
Пременила к лучшему
Свой худой приговор об их отваге, —
Чуть завидев на тропе Амонову дочь,
Шлют ей вызов.
69 Шлют ей вызов, не зная, что она —
Дева, ибо статью она не дева;
А она не хочет его принять,
Потому что спешит и не тратит времени;
Но когда они стали наседать
Так, что не уйти без позора, —
Что ж, копье на удар, и два, и три,
Те с копыт, и вот конец поединку.
70 Брадаманта, не снизойдя ни взглядом,
Повернулась и прочь из глаз;
А они, из заморских далей
Приспешившие с золотым щитом,
Еле вставши на ноги,
Растерявши весь былой задор,
Стыли в диве, не зная молвить слова
И не смея вскинуть взор на Улланию —
71 На Улланию, которой сто раз
Похвалялись они путем-дорогою,
Что из них троих
Самый слабый сладит с славнейшим рыцарем.
А Уллания, видя, как они
Едут, сбавив пыл, глаза в землю,
Им еще сказала, что из седла
Их повышиб и не рыцарь, а женщина.

Побитые налагают на себя покаяние

72 «А коли побила нас женщина —
Говорит она, — то чего и ждать,
Встреться вам Ринальд или Роланд,
Незадаром прославленные почестями!
Дайся щит одному из них —
Неужели выстояли бы вы тверже,
Чем пред женскою рукой?
Я не верю, да ведь и вы не верите!
73 Так оно и будь:
Не пытайте уж более вашу доблесть!
А кому из вас взбалмошно помыслится
И во Франции искать новых встреч,
Тот умножит уроном свой позор,
Свой позор и вчерашний и сегодняшний,
Если только ему не лестно пасть
От руки такого противоборца!»
74 Как уверились три рыцаря,
Что и впрямь они ратовали с дамою,
И молва о том чернее, чем смоль,
Ляжет на их доброе имя, —
И как за Улланией вслед
Десять дев подтвердили ее правду, —
Они в горести и ярости
Чуть не бросились на свои мечи,
75 А потом, в негодовательном неистовстве
Поснимали доспехи с своих плеч,
Не оставили ни клинка на боку
И все бросили в ров, что возле башни,
Давши клятву: коли женской рукой
Они биты и пометаны в пыль,
То чтобы очиститься от позора,
Они целый год не взденут лат,
76 Будут странствовать лишь пешком,
По равнине ли, в гору ли или под гору,
И покуда не выйдут сроки,
Ни один не вся дет в броне в седло,
А потом пусть и броню и коня
Вновь добудет себе битвенным мужеством.
И пошли бесконно и безоружно,
А за ними свита, и вся верхом.
77 Брадаманта же ввечеру
В неком замке на Парижской дороге
Слышит весть, что король Аграмант
Разбит Карлом и братом ее Ринальдом.
В этом замке был ей и стол и дом,
Но ни стол, ни дом ей не в радость —
Еле ест, еле спит
И нигде не находит себе места.

Тем временем бой Ринальда и Градасса

78 Но еще не тот о ней сказ,[172]
Чтобы я не воротил мою повесть
К тем двум рыцарям, на бреге ручья
Привязавшим своих коней бок о бок
Ради битвы, которая была
Не за царство и государство,
А за то, чтоб храбрейшему разить
Дурендалью и ристать на Баярде.
79 Не было ни трубы,
Ни иного гласа или гласителя,
Чтоб условить им удар и отпор,
Чтобы вжалить в сердце бранную ярость.
Оба разом рвут мечи из ножен,
Взмахами проворными и умелыми,
И пошли греметь клинок о клинок,
И пошли пылать гневливые души.
80 Никакие два другие меча
Не нашлись бы столь тверды и калены,
Чтобы трижды
Так состукнувшись, уцелеть в руках,
Но такой был у них закал,
Но такой искус в таких бранях,
Что сшибались острие в острие
И не разлетались на сто осколков.
81 Вправо, влево
Умным шагом ловко шагнув,
Уклонялся Ринальд от Дурендали,
Чей он знал удар и разруб.
Не жалел размахов король Градасс,
Но размахи сеялись в ветер,
А коли и задевали —
Задевали легко и не вредя.
82 А его противоборец
Метче метил, грозя его руке,
Или в бок,
Или в щель между лат и шлема.
Но доспех был тверд, как алмаз,
Ни единая чешуйка не треснула, —
Оттого так тверд,
Что он кован колдовскими чарами.

прерван чудовищною птицею

83 Не передохнув,
Бились столько и бились так,
Что ни взгляда в сторону, —
Лишь друг другу в свирепое лицо, —
Как вдруг
Разнимает их пыл иная схватка:
Оборачиваются лбами на шум,
Глядь —
Баярд в превеликой опасности.
84 Глядь — Баярд дерется с чудовищем,
А оно — как птица, и больше, чем он:
Клюв — в три локтя,
Голова и тело — нетопыря,
Перья черные, как чернила,
Коготь длинный, острый и злой,
В очах пламя, во взоре лютость,
Два крыла за плечами, как два паруса.
85 Коли это птица,
То не знаю, где такие живут:
Не видал я таких ни в жизни, ни в книгах,
Лишь один и пишет о ней Турпин.
Оттого и мнится,
Что была эта птица — адский дух,
В этом облике призванный Малагисом,
Чтобы битве положился конец.
86 Таково же рассудил и Ринальд,
И куда как круто словом и делом
Подступился он потом к Малагису,
Но отперся Малагис от вины
И поклялся светом, живящим солнце,
Что перед Ринальдом он чист как чист.
Так или не так,
Но насело чудище на Баярда.
87 Разом рвет ременные
Конь поводья, в буйной борьбе
Метит в чудище зубом и копытом,
А оно взлетит и опять
Колким когтем
Вцепится то в спину, то в бок, то в бок.
Смят Баярд, и не зная обороны —
Вскачь и прочь.
88 Скачет в ближний лес,
Ищет чащу гуще,
А за ним и над ним вдогон крылатое
Держит взор по его следам.
Скакун в дебрь, скакун в глушь,
Там пещера, он кроется под своды,
А чудовище, потеряв гонимого,
Взмыло ввысь и ищет новых добыч.
89 Тут князь Ринальд и король Градасс
Как увидели, что виновник их спора
Мчится прочь, порешили кончить спор
До поры, когда они вызволят
Скакуна Баярда из тех когтей,
От которых он ждет спасенья в чаще:
Кто найдет его, тот вернись
И дождись соперника у источника.
90 По следам,
Вмятым в травы, пошли они от берега,
Но Баярд уж далеко ускакал,
И не просто было за ним угнаться.
У Градасса была альфанская кобылица,
Он — в седло, и в густом лесу
Далеко за спиною оставил паладина,
Приунывшего; как давно не приунывал.
91 Сделав несколько шагов,
Потерял Ринальд след Баярда,
Потому что кружился его след
К таким дебрям, холмам и заводям,
Где колючая дичь и глушь,
Чтоб уйти от когтей из поднебесья.
Попусту устав,
Возвратился он и ждет у источника.

Баярд достается Градассу

92 Ждал он, ждал,
Не придет ли Градасс, ведущий пойманного,
Как условлено, — а видя, что нет,
Пеший, грустный, идет к франкскому стану.
Так посмотрим же, что сталось с Градассом.
А Градассу не в пример повезло —
Не уменьем, так доброю удачею
Он услышал, как ржет Баярд,
93 И застиг его в гроте невдали,
В перепуге
Не умевшего выйти из-под сводов
И легко ему давшегося в плен.
Памятовал Градасс,
Что теперь ему дорога к источнику,
Но уже ему не мил уговор,
И он молча молвит в размыслии:
94 «Пусть, кто хочет, берет Баярда боем —
Мне охотнее взять его добром:
Чтоб воссесть в его седло,
Я прошел от края до края света,
И воссел, и неразумен же тот,
Кто подумает, что теперь я ссяду.
Если надобен Ринальду Баярд —
Пусть, как я к нему, придет ко мне в Индию:
95 Сериканская для него земля
Не страшнее, чем дважды мне французская!»
Так сказал, и прямым путем
Правит к Арлю, а в Арле — корабли,
И с Баярдом в поводу, с Дурендалью на бедре
На смоленом челне плывет он в Африку.
Но о том — в другой раз,
А теперь покину я их и Францию.

Тем временем Астольф на гиппогрифе летит в Эфиопию

96 И теперь поведу рассказ[173]
Вслед Астольфу, который своего гиппогрифа
Так привадил к поводьям и к седлу,
Что летал быстрее орла и сокола.
Пролетев поперек и вдоль
Всю он Францию от моря до моря,
Повернул коня
К тем горам, что на Пиренейском западе.
97 Над Наваррой, над Арагоном
Он летит, на потеху земных зевак;
Слева от него Терракон,
Справа — Бискайя, впереди — Кастилия,
Вдалеке — Галисия и Лиссабон.
Правит он к Кордове и Севилье,
Не минуя ни единого города
Ни в приморском, ни в пригорском краю;
98 Видит Кадикс, видит столпы[174]
Геркулеса, предел для первоплавателей,
И приходит ему на ум
Просечь Африку от Атланта до Египта.
Перед ним — Ивиса,
В Балеарских славная островах,
А потом он натягивает узду,
И — к Арзилле, за испанское море.
99 Видит Фец, Марокко, Оран, Гиппон,[175]
И Алджир, и Бузею, и премногие
Города, гордящиеся венцом
Золотым, а не зеленым и лиственным;
Шпорит вдаль, на Бизерту и Тунис,
Видит Капсу, видит остров Альзербу,
Береникин город и Птолемеев,
Вплоть до нильских семи уст и до Азии.
100 Все пересмотрел он места[176]
Между взморьем и лесистым Атлантом,
А потом, поворотившись спиной
К каменной Карене,
Устремился над сыпучею степью
К Альбойаде, в нумидийский предел,
Позади оставив и Баттов гроб
И Аммонова развалины храма.
101 Достигает второго Тремизена,[177]
Где живут по Магометову жезлу,
И летит со всех крыл
Через Нил, к эфиопам верной веры.
Его путь — по воздушной меже
Меж нубийскою Добадою и Коалою:
Там слывут христиане, а там нехристи,
И меж теми и меж этими брань.

к царю Сенапу,

102 В Эфиопии царствует царь Сенап,[178]
У которого крест наместо скиптра,
А под ним — народы, грады и руды
Золотые вдаль до Красного моря.
Он блюдет такую веру, как наша,
Спасительную от злобной геенны,
И единственно, ежели не обманываюсь,
Здесь крещаются не водою, а огнем.
103 Князь Астольф снижает коня
Над Сенаповым широким двором,
А дворец эфиопского государя
Крепко строен, а пуще пышен:
Крючья и затворы,
Мостовые цепи, вратные цепи,
Все, что мы куем
Из железа, здесь ковано из золота.
104 Пламенного золота
Здесь так много, а все оно в цене;
Высятся палатные своды
На колоннах ясного хрусталя;
Поверх стен горят полосой
Белизна, багрец, лазурь, желть и зелень,
А меж ними, поровну друг от друга,
Яхонт и сапфир, топаз и смарагд.
105 В плитах пола, в стенах и в сводах
Блещут знатные каменья и жемчуги;
Здесь родится благовонный бальзам,
Малой долей дарясь Иерусалиму;
Мускус
Наш отсюда, и амбра лишь отсюда;
Словом, все, что у нас столь драгоценно,
Лишь отсюда плывет ко всем брегам.
106 Говорят, сам египетский султан
Платит дань эфиопу и покорствует,
Ибо тот своеволен отвести
Плодотворный Нил в стороннее ложе,
И тогда поразится голодом
И Каир и Каирова округа.
Свои люди зовут его — Сенап,
Наши люди — Иоанн-Первосвященник.

преследуемому гарпиями

107 Сколько было эфиопских царей,
Всех он больше и всех богаче,
Но несчастен и с мощью и с казною,
Ибо слеп;
А еще того худшее мучение
Горше сердцу и тягостнее телу, —
То, что он, хоть и славится богат,
Страждет голодом.
108 Пожелает ли он есть или пить,[179]
Побуждаясь жестокою потребою, —
Тотчас адская налетит
Стая гарпий, лютых и беспощадных,
Хищным клювом, хватким когтем
Бьющих блюда, рвущих пищу,
А чего утробою не вместят,
То оставят поганое и зловонное.
109 Было так, что в пылкие свои дни,[180]
В царственной своей доле,
Быв не только превыше всех казною,
Но и дерзостнее всех и отважнее,
Стал он горд, как бес,
И замыслил встать войной на Всевышнего:
Он всхотел взойти на ту гору гор,
Из которой льется великий Нил,
110 Ибо не на той ли горе,
Выше туч вознесшейся в небеса,
Слывет быть тот земной Эдем,
В коем древле блюлись Адам и Ева.
Со слонами, с верблюдами и с пешим
Воинством горделивец. дерзнул,
Ежели там есть кто живой,
Покорить его под свои законы.
111 Но Всесильный покарал его спесь,
Ниспослав к его полчищам архангела,
Положившего замертво тысяч сто,
А царю затмившего очи ночью.
Тут-то и приспели к нему
Адских бездн ужасные чудища:
Что не вырвут, то запятнают,
Не оставят ни поесть, ни попить.
112 И его отчаянью нет конца,
Потому что было ему провещано,
Что его столу не избыть
Хищной хватки и злобной вони,
Коль не явится в вышине
Некий всадник на крылатом коне;
А как мнилось ему сие немыслимо,
Он оставил надежду навсегда.
113 Но как взвидел изумленный народ
Выше крыши, выше стен, выше башен
Всадника в небесах, —
Вмиг бегут с дивной вестью к государю,
А у государя уже в уме
Вещее пророчество, и от радости
Забыв посох, простерши руки,
Шатким шагом он спешит к низлетающему.

Астольф является к царю,

114 Астольф выкружил в небе круг да круг
И спускается на дворцовый двор,
А к нему уже ведут короля;
Пал король, к ладони ладонь,
И взывает: «Мессия! ангел божий!
Знаю, нет прощенья моим грехам;
Но не наш ли удел людской — грешить,
И не вам ли дано прощать нас, кающихся?
115 За мою вину
Не дерзаю просить былого зрения,
Хоть и верю, сие в воле твоей,
Ибо ты — светлый дух, любезный Господу;
Будь мне казнью не зреть твой лик,
Но да минется мой всечасный голод:
Отгони
Душных гарпий, хищников моей снеди!
116 И тогда по обету моему
Тебе встанет над дворцом храм из мрамора,
Золот вход, золот свод,
Самоцветы и внутри и снаружи,
Наречется он святым твоим именем
И твое в нем изваяется сие чудо».
Так сказал незрячий король,
Порываясь припасть к стопам Астольфовым.
117 Отвечает ему Астольф:
«Я не ангел, не с неба и не Мессия —
Смертен я и грешен,
И ничуть не достоин твоей хвалы.
Что смогу, то сделаю,
Чтоб побить и прогнать твоих чудовищ,
Но хвали не меня за то, а Господа,
В твой удел поведшего мой полет.
118 Будь же к Господу твой обет,
Твои храмы и твои алтари!»
Так он молвил, и пошли они в горницы,
А за ними — вельможная толпа.
И приказывает король поварам
Править пир, ставить стол,
В крепком уповании,
Что на сей раз он не минет куска.

Астольф бьется с гарпиями

119 В золотом чертоге
Снаряжается отменное пиршество,
Пред Сенапом воссел Астольф,
Несут кушанья;
И вот в воздухе
Слышен сильный свист страшных крыл,
И слетают с неба на запах снеди
Гнусные и грязные гарпии.
120 В стае их было семь:[181]
Дица женские, выцветшие, бледные,
Ссохшиеся и сморщившиеся голодом —
Как посмотришь, так лучше умереть;
Крылья тяжкие, широкие, темные,
Лапы цепки и когти кривы,
Брюхо вспухшее пахуче, а хвост
Длинный, как змеиный, и вьется кольцами.
121 Не успели послышаться,
Как уже и увиделись на столе:
Когтят снедь, крушат снасть
И такой испускают кал,
Что не вынесешь, не занявши носа,
Столько смрада.
Увлекаемый благородною яростью,
Обнажает Астольф на хищных меч,
122 Бьет в грудь, бьет в зад,
Кого в шею, а кого под крыло, —
Только попусту:
Все удары как будто по мякине.
А чудовища меж кубков и чаш
Ни одной не минули,
И не прежде взвиваются и прочь,
Чем все яства расхищены и измараны.
123 В превеликой быв надежде король,
Что избавится герцогом от мучительниц,
Плачет
И стенает в безнадежном отчаянии.
И тогда-то герцог вспомнил про свой спасительный
Рог,
И догадывается: в нем
Самолучшая на чудищ управа.

и прогоняет их волшебным рогом

124 Он приказывает королю и князьям
Заложить себе уши перетопленным
Воском, чтоб на грянувший гул
Не бежать им стремглав куда попало;
Берет повод, вскакивает в седло
Ешпогрифово, рог наизготове,
И велит дворецкому
Вновь выставить и стол и снедь.
125 Под открытым выставляются небом
Новый стол и новая снедь,
И вот гарпии вновь при своем свычае,
И Астольф берется за рог.
Птичий слух не заперт —
Звук не в мочь, и они несутся прочь,
Уже в ужасе не думая
Ни о пище и ни о чем.
126 Паладин им вслед
Шпорит скакуна в открытое небо
Из дворца, из города,
Гулким не умолкая рогом,
Вьет погоню в воздухе в высь,
А они от него к знойному полдню,
К той горе из гор, на которой,
Если где, то начинается Нил.
127 А под каменным корнем той горы
Глубью разверзается подземелье,
Чрез которое заведомый вход
В преисподние гееннские бездны.
Здесь
Сокрывается хищная станица,
И к Коциту и за Коцит
В глубь и глубь от грозного гула.
128 Пред кромешною адовою пастью,
Где тропа из света во тьму,
Славный герцог смолк страшным рогом
И крылатого обуздал скакуна.
Но пока я не повел его далее,
Я хочу соблюсти мой обычай:
Лист исписан с лица и с оборота,
Пора кончить песню и отдохнуть.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ (АД И РАЙ)

Песнь XXXIV

Внизу — Астольф в аду (с гиппогрифом, привязанным у входа), вверху — Астольф (трижды изображенный) взлетает в рай, из которого в небо тянется зодиак. В середине, в реке — Роланд, о котором Астольф слышит рассказ

Вступление

1 О, Гарпии,
Жадные, всеядные, беспощадные,
Вышней Правдой насланные к всем столам
Ослепленной многогрешницы Италии!
Умирают голодом
Добрые матери и невинные дети,
Видя чудищей, в едином пиру
Пожирающих пищу всей их жизни.
2 Худо сделал тот, кто отверз
Долго, долго замкнутые провалы,
Из которых алчба и смрад
Смертным мором хлынули на Италию.
Закатилась ясная жизнь,
Кончился покой,
И уже его в войнах, в бедствах, в скудостях
Долго не было, и нет, и не будет.
3 И не будет до самого того дня,[182]
Когда вскийет она волосы праздным чадам
И прогонит забытье, кликнув:
«Где же новые Зет и Калаид,
Кто избавит пиршество
От зловонья и от хищных когтей,
Как те двое спасли Финея и как
Храбрый рыцарь спас царя эфиопского?»

Вслед за гарпиями Астольф спускается в ад

4 Храбрый рыцарь со страшным рогом
Гнал проклятых гарпий и в ход и в лет
До подножия той горы,
Где они ввились в подземелье.
Паладин прилагает ухо к устью
И внемлет
Стоны, вопли и вечный плач —
Верный знак, что здесь-то и недра ада.
5 Коли так, Астольф желает войти[183]
Посмотреть на отлученных от света
И проникнуть в преисподние пропасти
До самой средины земли.
«И чего бояться, —
Говорит он, — если рог мой при мне?
Отшатну им трехгортанного пса,
Прогоню Плутона и Вельзевула!»
6 Сходит он с крылатого скакуна,
Вяжет его к гнутому дереву,
И спускается в черную пещеру —
Рог в руке, в роге жизнь его и смерть.
Только сделал он несколько шагов —
Дым бьет в нос, бьет в глаз,
Гуще серы, черней смолы, —
Но и это Астольфу не преграда.
7 Что ни шаг, то гуще мрак, круче дым,
И уже
Мнится, что вперед он не в силах
И пора выручаться вспять.
Вдруг он видит:
Что-то движется над его головою,
Как на виселице труп на ветру,
Много дней дождем мытый, солнцем сушенный»
8 Так бессветно, почти черно
Было в дымном подземельном ущелье,
Что не видно и не внятно Астольфу,
Кто над ним проносится в вышине.
Хочет он доведать его мечом
И раз и два, —
Но сие, должно быть, бесплотный дух:
Меч как будто рубит по воздуху.
9 И вдруг слышится скорбный глас:
«Ах, идущий, иди, но не вреди!
Слишком тяжек и этот черный дым,
Все пронявший здесь от адского пламени».
Изумленный герцог
Встал и молвит: «Коли Господь всемилостиво
Обескрылит душащий тебя дым, —
Дай мне весть о том, кто ты есть;
10 А желаешь ли о себе уведомить
Белый свет, — я готов служить!»
Тень ответствует:
«Мне любезно ожить в людской молве,
И такая во мне к тому охота,
Что исторгну я рассказ из души
И поведаю мое имя и быль,
Хоть и больно мне от каждого слова.

Здесь Лидия рассказывает ему,

11 Государь, я — Лидия,[184]
Дочь большого лидийского царя,
Приговором правосудного Господа
Обреченная на дымную казнь,
Потому что к верному любовнику моему
Я не знала ни жалости, ни милости.
Здесь без счету таких, как я, —
Каков грех, такова и кара.
12 Еще глубже, где гуще дым и хуже,[185]
Здесь терзается злая Анаксарета:
Ее плоть каменеет на земле,
А душа принимает муки,
Потому что удрученного ею
Допустила влюбленного до петли.
Рядом Дафна горюет, что не в меру
Истомила Аполлона гоньбою;
13 Но не в мочь
Исчислять мне их каждую за каждой,
Ибо свыше всякого счета
Здесь томится неблагодарных жен;
Но еще того более — мужчин,
За такую же страждущих вину,
Но в страшнейшей наказуемых бездне,
Где слепит их дым и палит их огнь.
14 Женский пол мужского доверчивее,[186]
Оттого и тяжелейшая казнь
Их злодеям: здесь Тесей и Ясон,
Здесь смутитель Латинова царенья,
Здесь и тот, чьей кровью
Стыд Фамари омыл Авессалом;
И еще они, и еще оне,
Обманув те супруг, а те супругов.
15 Но мой сказ не о них, а обо мне
И о той вине, какою мучусь.,
Я была так прекрасна и горда,
Что никто не краше и не надменнее;
И что я не сказала бы сама,
Красоты во мне больше ли, гордыни ли,
Потому что краса, пленяя взоры,
И родит в душе гордыню и спесь.

как воевал для нее Альцест,

16 А в то время во Фракии был рыцарь,
Слывший лучшим на свете меж воителей,
И от верных слышавший самовидцев
О моей несравненной красе и прелести.
И пришло ему в ум
Мне единой вверить свою любовь,
Полагая славною своею доблестью
Стать любезну моей душе.
17 Пришел в Лидию, увидел меня
И пленился пленом еще безвыходнейшим;
Вчелся в рыцари отчего двора,
Процвел славою, —
Долго бы мне сказывать, каковы
Многоразные явлены и дивные
Доблести в неисчетных его подвигах
Пред неблагодарным королем.
18 Карию, Памфилию, Киликию[187]
Он повергнул отчему скипетру, —
Без него ни на кого никакого
Войска и не сылывал государь.
А когда подумалось молодцу,
Что уже заслуги к тому довольны,
Он пришел к королю за те победы
Испросить в награду — моей руки.
19 Тут его король и отверг,
Назначавший меня к большему браку,
А не для того, у которого,
Кроме доблести, ничего и нет.
Ибо скаредность и корысть,
В коих корни всяческого порока,
Так глушили отчий дух, что к достоинству
Он невнятлив, словно к лире осел.
20 Альцест
(Таково было имя того рыцаря)
От облагодетельствованного увидевшись
Оскорблен, отъезжает прочь,
Угрожая, что немало раскается
Мой отец, поскупившись на меня.
А отъехал он к, царю Арменийскому,
Моего отца сопернику и врагу,
21 И того арменийского царя
Он взбивает на брань против лидийского,
А за всюду славные свои подвиги
Сам встает в челе его полков.
Он сулит
Все плоды всех побед царю Армении,
А единую мою красоту —
В дар себе.
22 Не сказать, не смерить,
Сколько было урону в той войне:
Он разбил четыре воинства,
Он в год
Не оставил отцу ни пяди царства,
Кроме только замка
На утесе неприступной скалы,
Где тот скрылся с сокровищами и с ближними.
23 Здесь осев осадою,
Он в такое привел отца отчаяние,
Что уже отец готов
Дать меня ему в жены и в невольницы
И за мной полцарства,
Лишь бы остальную избыть беду,
Потому что уже ему приходится
И паденье, и плен, и смерть.

как она обнадежила его ложною любовью,

24 А пока не пал,
Он пытает всякое средство
И меня, причину его невзгод,
С той скалы отсылает во стан Альцеста.
Я иду,
Чтоб предаться ему в добычу
И молить за то сменить гнев на милость
И оставить отцу отцово царство.
25 Как заслышал Альцест про мой приход,
Выбегает бледен и трепетен,
Будто он и не победитель,
А разбит и в плену.
Видя его жар,
Завожу я речь не так, как задумывала,
А по выдавшемуся случаю:
Какова его страсть, такова и моя мысль.
26 Начинаю бранить его любовь
И жестокость, от которой столь стражду,
Потому что у моего отца
Столь он круто требовал меня силою, —
А улыбчивее был бы успех
В считанные дни,
Если бы, начавши, он и продолжил бы,
Как любезно и королю и всем.
27 И хоть с первых слов мой отец
Отказал ему в заслуженной чести,
Ибо такова уж его природа,
Что на первый спрос он не скажет «да», —
Это не предлог
Вдаться в гнев и расстаться с службою;
Быв усерден за часом час,
Он скорее бы достиг желанной цели.
28 А и откажи мой отец,
Я умела бы его умолить,
Чтобы стал мой влюбленный моим мужем;
А и окажись он упрям,
Я сыскала бы тайные пути,
И Альцест не остался бы в обиде;
Но Альцест иное взобрал на ум,
И моя любовь навеки несбыточна.
29 А что я — пред ним,
Двигнутая любовью к отцу,
То да ведомо ему будет: отнюдь
Не на сласть ему мое лицезрение,
Ибо тотчас обагрится земля,
Ежели кривое свое желание
Утолит он мною,
Не претясь заведомым насилием.
30 Таковою и подобною речью
В таковую мою ввергся он власть,
Что казнился, каясь,
Пуще всякого святого отшельника:
Пал к ногам, рвет с пояса нож,
Простирает в мои ладони,
Молит
Смертной мздою воздать ему за грех.
31 Усмотревши его в такой тоске,
Умышляю довершить мою победу
И пристойную подаю надежду
Вновь предстать достойным меня,
Ежели изгладит вину,
Возвратив отцу исконное царство
И меня домогаясь впредь
Услуженьем, любовью, но не силою.
32 С клятвенными его уверениями
Ухожу чиста, как пришла,
Не понесши ни малого лобзания, —
Таково он согнулся под ярмо,
Таково он тронут страстной раной,
Что Любови не надобно новых стрел.
Он идет к арменийскому королю,
Для которого — все его, победы,

понудила к новым тщетным подвигам

33 И словами самыми лучшими
Умоляет воротить моему отцу
Все, что взято, пусто и выжжено,
И довольствоваться прежнею Армениею.
Но король,
Вспыхнув гневом о две щеки,
Говорит Альцесту: «О том забудь:
Я воюю его до смертной пяди!
34 Ежели ты стал сам не свой
Бабьим словом — тебе же хуже!
Не упросишь ты меня потерять,
Что стяжалось трудом целого года».
Альцест молит,
Альцест гневен, что мольбы его втуне,
И грозится
Не добром, так силою, а взять свое.
35 Гнев все круче,
Слова злы, дела еще злей:
Обнажает Альцест на короля
Меч
И меж тысячи присных его закалывает,
А потом, еще солнце не зашло,
С киликийцами своими и фракийцами
Расточил арменийские полки.
36 Вслед победе,[188]
Щедрой платою не с отца, а отцу,
Он в полмесяца воротил ему все царство,
А потом, воздавая за злой урон,
Сверх иных добыч
Изоброчил ему великою данью
И Армению и каппадокийцев,
А войсками прористал до Гирканских вод.
37 Воротился, а вместо торжества
Мы замыслили предать его смерти —
А коли не предали,
То страшась отплат от больших друзей.
Я притворно его люблю,
Тешу чаяньем взять меня женою,
Но сначала повелеваю явить
Свою доблесть на наших неприятелях.
38 Одного ли, с немногими ли спутниками[189]
Шлю его на страшные дела,
Где ему и погибнуть бы сто раз,
А ему во всем победа и одоление:
Возвращается со славою,
С кем ни бился из чудищ и врагов —
То с гигантами, а то с лестригонами,
Разорителями отческих мест.
39 Ни от мачехи, ни от Еврисфея[190]
Так не мучился и оный Алкид
В Лерне, в Немее, в Аркадии, во Фракии,
Над Ибером, над Тибром, цад Ахелоем,
В Нумидийских степях, везде, везде, —
Как любовник,
Мнимым словом моим и смертным умыслом
Обрекаемый лишиться меня.

и, отрекшись, довела до гибели

40 Не сломивши его с первого подступа,
Подступаюсь вторым —
Обращаю его на всех, кто близок,
Чтобы встать меж ним и ними вражде.
У Альцеста
Нет желаний, кроме моих:
Готов к брани по единому знаку,
Не отсмотрит друга от недруга.
41 А когда таковым-то образом
Пали все враги моего отца,
И когда Альцест
Оказался без последнего друга, —
Я срываю притворное лицо,
Раскрываю сокровенное,
Объявляю, каков он мне постыл,
И как я желаю его погибели.
42 Но предать его погибели не с руки,
Потому что не миновать бесчестья
И жестоких слов
Он всех ведавших, сколь он нам спасителен.
Посему мне довольно, чтобы он
Скрылся с глаз,
Чтобы его я не видела и не слышала,
Чтобы не было ни письма, ни слова.
43 По толикой моей неблагодарности
Его дух надломляется от скорбных мук,
И взывавшего тщетно о милости
Постигает хворь, а за хворью смерть.
И за тот мой грех
Мои очи в слезах, а лик в дыму
Во веки веков,
Ибо адовым мукам нет скончания».

Астольф запирает гарпий в аду

44 Смолкла Лидия;
Герцог дальше стремит пытливый шаг,
Но все гуще
Черный мрак, наказующий предательства,
И уже ему далее ни на пядь,
И уже он вспять, и уже,
Коли жизнь мила,
Должен в прыть поспешать от злого дыма.
45 Шевелит он железными ногами
Так, что скажешь: не в шаг, не в рысь, а в бег;
Всходит выше,
Уже виден пещерный вход и выход,
И уже под дневным лучом
Тает черный удушающий мрак,
И уже он с надсадою и досадою
Выбирается из дыма под светлый свод.
46 А чтобы не стало того пути
Для возврата чудищ о жадном чреве,
Он сгребает скалы, он рубит
Дерева, в коих перец и амом,
И сколь сил в руках,
Громоздит горою ограду
Перед тем пещерным зевом, да так,
Что уж гарпиям ни входу, ни выходу.
47 А как черный дым адских смол
В тех кромешных подземельных провалах
Запятнал ему не только наряд,
Но и въелся сквозь латы и сквозь платья,
То пустился он изыскать воды
И нашел
Бьющий ключ из лесного камня,
И омылся от головы до ног.

и взлетает на гору земного рая

48 А потом — на крылатого и в воздух,
Чтобы взвиться до гребня той горы,
Чей предел в молве
Превозносится до лунного круга.
Таков в витязе любопытный пыл,
Что не смотрит он в земь, а смотрит в небо
Выше, выше —
И уже он на горной спине.
49 Как топаз, рубин, сапфир, жемчуг, золото,
Хризолит, гиацинт, диамант, —
Были здесь цветы, распещренные
Добрым ветром по радостным холмам.
Зелень трав
Зеленее была земного смарагда,
Зелень трав
Красовалась в вечных цветах и плодах.
50 Меж цветами пели певчие птицы —
Синие, зеленые, белые, желтые, красные,
Лепетали ручьи, светились заводи,
Как кристалл.
Нежный ветер, несменный в нежном веянье,
Зыбкой зыбью
Колебал надгорную свежесть,
Умеряя истомляющий полдень.
51 Нежный ветер с цветов, плодов и зелени
Свеивал и смешивал
Сладкие ароматы, целительные душе.
А на ровном месте стоял дворец,
Весь как из живого огня,
Блеск и свет
Разливавший превыше смертных зрений.
52 Астольф правит крылатого скакуна
Медленно и плавно
Ко дворцу, раскинутому на тридцать миль,
И дивится направо и налево,
И как взглянет — низкой, мерзкой и душной
Ему помнится человечья земля,
Словно бог и природа ею гнушаются, —
Таково здесь все ясно и прекрасно.
53 Как приблизился к лучистому крову — [191]
Занялся в нем дух,
Ибо видит: стена из цельного яхонта,
Ярче и жарче, чем камень огнеок.
О знатное зодчество, Дедал Дедалов!
Что в подлунной с тобой сравнится?
Стыдно
Даже вспомнить семь чуд земного света!

Его встречает апостол Иоанн

54 Из сияющей сени святого дома
Выступает к герцогу старец,
Риза белая, алый плащ,
Та как млеко, тот как багрец,
Белы кудри, бела брада,
Низвивающаяся густо до пояса,
А достолюбезный лик
Знаменует небесного избранника.
55 Светел взором, привечает он рыцаря,
Благочестно сшедшего с седла,
И гласит: «Не без Господнего промысла,
О барон, ты обрелся в земном раю:
Твоего тебе желания
Ни причина тебе не ведома, ни цель,
Но уверуй: в том высокая тайна,
Что приспел ты из присеверных сфер.
56 Как помочь державному Карлу,
Как отвесть грозу от Христовой веры, —
Вот к какой ты думе,
Сам не думав, летел ко мне так долго.
Не твоим умом, не твоей доблестью,
Сын мой, велся ты в праведный предел,
И без вышней воли
Тщетны были бы и конь твой и рог.
57 Но ужо на досуге будет речь,
К каковым уготоваться деяниям,
А покамест подкрепи твое тело, —
Долгий пост тебе не в прок».
Так сказав,
Изумляет старец доброго герцога,
Объявив о себе, что он есть тот,
Кто святое писал благовествование, —
58 Иоанн, любезнейший Искупителю,[192]
И о коем меж братьев была молва,
Что не смертью замкнутся его годы,
Ибо Сын Господень сказал Петру:
«Что тебе за дело,
Если сей пребудет, пока приду?»
Не сказал он: «Сей не умрет»,
Но заведомо имел сие в помысле.
59 Оттого и восторгнут он сюда,[193]
Где уже обитель
Праотца Еноха и пророка Илии,
Не узревших последнего своего солнца:
Здесь, вдали от земного тлена,
Они радуются вечной весне,
Пока грянет архангелова труба,
И Господь Христос сойдет в белом облаке.
60 Cии Божьи мужи с приветной ласкою[194]
Паладину назначают его покой,
А другой — коню,
Вдоволь полный отборного овса.
Угощается гость плодами райскими,
И такой в них вкус,
Что ему простителен мнится грех
Соблазненных плодом первоослушников.

Он рассказывает Астольфу судьбу Роланда

61 Славный герцог, любитель всех нечаянностей,[195]
Уцоволил плоть
Щедрой пищею и достойным сном;
А воспрянув в утренний час,
Когда юная вставала Заря
С ложа мужа, доселе не постылого, —
Зрит вновь
Иоанна, возлюбленного Господом.
62 Сей, подав ему десницу, повел
Речь о многом, достойном здесь молчания,
А потом и говорит ему: «Сын мой,
Ты не знаешь, что деется во Франции —
Знай же: ваш Роланд,
Сбившись с верного пути своих подвигов,
Страждет Божией карою, — ибо
Бог суров, коли правый стал неправ.
63 Ваш Роланд,[196]
При рождении приявший от Господа
Вышний пыл и вышнюю силу,
И несмертную неязвимость пред мечом,
А сие затем,
Чтобы стал он оплотом правой веры,
Как на филистимлян Самсон,
Поборатель избранного народа, —
64 Ваш Роланд ко Господу своему[197]
За все блага воздал худым воздаянием,
Обездолив помощью
Ему вверенный христианский люд;
Ослепясь грешной страстию к язычнице,
Дважды и не дважды
Он уже выходил на злобный бой
С добрым своим братом, —
65 И Господь за сие судил[198]
Обнажить ему грудь и бок и чрево,
А рассудок обуять и отъять,
Чтоб не помнил он ни себя, ни ближнего.
Сказано в Писании: так казнился
Царь Навуходоносор,
Обезумленный Господом на семь лет,
Будто бык, кормиться травой и сеном.
66 Но как был паладинов грех
Много менее Навуходоносорова,
То ему к очищению Божий срок
Ставлен в три недолгие месяца.
А уж как потом его опамятовать, —
О том знать верный сказ наших уст
В сию высь ты и впущен Искупителем.
67 Велен тебе путь
Вкупе с нами
Прочь от сей земли —
В лунный круг, к нам ближайший из небесных,
Ибо средство образумить Роланда —
Там, в Луне;
И как ночью взойдет она над нами, —
В путь!»

Астольф с апостолом летят на Луну

68 Таковые и подобные речи[199]
Изливал апостол целый день;
А как солнце омылось в Океане
И луна явила небесный рог, —
Снаряжается
Колесница, рист; ательница небес,
Та, которая с иудейских гор
Илию Пророка восторгла к высям;
69 Четырех красноогненных коней[200]
Впряг в ярмо вествователь слова Божия,
Воссадил Астольфа рядом с собой
И повел поводьями в вышину,
И колеса закружились по воздуху
К средостению вечного огня, —
Но апостоловым чудом
Миновали они его, не вспыхнувши.
70 А прошед сквозь огненное кольцо[201]
И приблизясь к лунному царству, —
Видят:
Вся луна — как из безупречной стали
И такая же или чуть поменее,
Чем земельный шар,
Этот шар с морями и сушами,
Влагою оплавленный со всех сторон.
71 Удивляется Астольф вдвое,
Что таков велик этот мир,
Малою лишь крутостью
Из земного зидимый окоема,
И что надобно отсель принащуриваться,
Чтоб земные разглядеть сушь и хлябь,
Ибо, не светимые своим светом,
Их черты не брезжутся в высоту.
72 На луне — не то, что у нас:[202]
Не те реки, не те поля, озера,
Не те горы, холмы и долы,
А меж них и замки и города,
А дома в них уж такие большие,
Каких отроду не видывал паладин,
А леса пространные и дремучие,
Где охочи нимфы гонять зверей.

Лунный дол земных потерь

73 Некогда герцогу засматриваться —
Не затем он сюда взнесен,
И ведет его святой апостол
В узкий дол меж двух крутых гор —
Диво! —
Где отвсюду собрано во одно
Все, что теряно нами в нашем свете,
От беды ли, от давности ли, от глупости ли.
74 И не только здесь царства и богатства,
Вечные жертвы Фортунина колеса,
А и то, чего даже судьбе-изменнице
Ни дать, ни взять.
Здесь слава,
Как червями точимая долгим временем,
Здесь несчетные мольбы и обеты,
Нами, грешными, взносимые к Господу;
75 Здесь влюбленные стоны и слезы,
Время, праздно траченное в игре,
Лень глупцов,
Тщетные и несбыточные умыслы,
А уж вздорные желания и мечты
Громоздятся горами по всей долине:
Словом, все,
Что внизу терялось, вверху отыщется.
76 Паладин пробирается от груды к груде,
Вопрошает вожатого о той, о сей;
Видит: куча надутых пузырей,
А внутри их — шум и кипение;
Слышит: это царственные венцы
Древней Лидии, Ассирии, Персии, Греции,
Прежде славных,
А теперь вся их слава — напрасный звук.
77 Золотые и серебряные крюки,
Крюк к крюку, суть ничто, как подношения
Государям, князьям и покровителям
В тщетном чаяньи ответных даров.
Вот венки, а под венками — удавки;
Спросив, слышит: сие — лести льстецов;
А цикады, которые надтреснуты, —
Образ песен в хвалу земных владык.
78 Золотые узы, алмазные столбы[203]
Зрелись знаками любовного злополучия;
Орлие когти
Были властью, вверенной от князей
Своим ближним; одышливые меха —
Это милость, которая — как дым,
Государей ко своим ганимедам,
Преходящая с быстрым цветом лет.
79 Города и замки,
Полны золота, стояли в развалинах;
Он спросил и слышит:
Это — тщетные договоры и заговоры.
Ползли змеи с девическими лицами —
Труд мошенников и ложномонетчиков;
В-сто кусков разбившись, лежали чапщ —
Услужение нещедрым дворам;
80 Опрокинутые варева в прах — [204]
«Что такое?» — спросил рыцарь наставника,
И ответ ему: «Это — благостыня,
Завещаемая на помины души».
Крутой грудою
Ароматные цветы рассыпались в гниль —
Это был Константинов дар
(Дар не в дар!) папе римскому Сильвестру.
81 Здесь и прутья в птичьем клею —
Это, милые красавицы, ваши прелести;
Но невмочь мне стих за стихом
Исчислять, что предстало паладину, —
Хоть начти я тысячу, будет мало:
Здесь всё,
Кроме, разве что, нашего безумства:
Оно с нами, и от нас ни на шаг.

Астольф находит сосуд с Роландовым умом

82 Здесь нашел он и собственные свои
И дела и дни, канувшие втуне, —
Да и тех не признал бы без толкователя.
Наконец, пришел он к тому добру,
О котором мы и не молим Господа,
Слишком веря, что оно-то при нас:
Это здравый смысл,
Здесь гора его больше всего прочего.
83 Он — как влага, тонкая и летучая,
Не замкнешь, так истает в пар,
И позамкнут в нарочитых сосудцах,
Тот поболее, а иной поменее;
А который поболее всех иных,
В том и есть великий разум Англантского
Сумасшедшего графа, и на нем
Так и писано: «Роландов рассудок».
84 И на прочих
Тоже писано, в котором чей ум.
Здесь лихой паладин сыскал изрядную
Часть и собственных мозгов, — но не то
Ему в диво, а то, что рядом —
Умы тех, у кого во лбу
Никакого не заподозрить ущерба, —
А оказывается, вот где их толк!
85 Кого спятило любострастие, кого
Любочестие, кого любокорыстие,
Кого тщетное упование на вельмож,
А кого колдовательные вздоры,
Кого знатные камни, кого живопись,
Кого что;
Здесь мозги пустых мудрецов,
Звездочетов, а пуще стихоплётов.
86 С дозволения патмосского провидца[205]
Астольф поднял с земли свой добрый ум,
Взнес сосудец к носу
И вдохнул и стал не то, что был:
Турпин сказывает,
Что отныне он жил куда умней,
Пока вновь не сбился с пути
И опять не запятил ум за разум.
87 А еще берет Астольф тот сосуд,
Самый емкий, самый полный, самый тяжкий,
В коем всё, чем мудр Англантский граф.
А пред тем, как низ лететь ему вспять
С светоносной сферы в дольние сферы,
Приводит его святой апостол
Ко дворцу, близ которого — река.

Дворец людских судеб

88 В том дворце сто покоев, и все полны
Пряжею —
Льняной, шерстной, шелковой, хлопчатой,
Толще, тоньше, краше, лучше и хуже.
А над ними седая с веретеном
Сидит пряха и вывивает нити,
Как в деревне летом,
Обобрав и отмочив шелковичный сбор.
89 А как кончит одну кудель — [206]
Подают ей вместо конченной новую,
А те нити берет другая женщина,
Делит лучшие к лучшим, худые к худшим.
«Что у них за дело?» —
Вопрошает рыцарь апостола;
И апостол в ответ: «Сии суть Парки,
Выпрядающие нити ваших жизней.
90 Cколько длится прядь,
Столько длится человеческий срок,
А Природа и с Природою Смерть
Назначают, где рваться той и этому.
А забота о лучших и о худших
Надобна для того,
Чтоб из лучших сплелось убранство рая,
А из худших — путы для адских грешников».
91 И для всех тех пряж,
В витых нитях ждущих избранной участи,
На железных, золотых и серебряных
Листках писаны должные имена,
И листки громоздятся в кучи,
Из которых носит их прочь и прочь
Некий старец без отдыха и устали.
92 Старец прыток, старец ловок,
Старец отроду легок на ходу,
И в широкой он пазухе плаща
Несет прочь имена за именами,
А куда несет и зачем,
О том речь моя в следующей песни,
Ежели, как прежде,
Склонен слух и угоден сказ.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ (БРАДАМАНТА)

Песнь XXXV

Внизу — Астольф с апостолом Иоанном перед старцем — Временем, бросающим жребии в реку Забвения. В середине — встреча Брадаманты с Флорделизой, выше — в битве на мосту она сшибает Родомонта в реку

Вступление

1 Государыня вы моя,[207]
Кто вернет мне с неба мой прежний разум?
С той поры, как пронзилась моя душа
Вашим взором, — час от часу я безумнее.
Не о ране жалуюсь,
А молюсь, чтоб она была, как есть,
Ибо ежели пойдет она вширь,
То и я случусь не лучше Роланда.
2 Чтобы вновь обрести мой толк,
Мне не надобно и рваться по воздуху
Ни к земному раю, ни к лунному, —
Не в такую даль его занесло, —
А на вашем, государыня моя, светлом
Лике, в ясных очах, на белоснежной
Он блуждает груди, и до потерянного
Доискались бы вот эти мои уста.

Пророчество об Ипполите Эсте

3 Под просторными дворцовыми кровами
Шел наш рыцарь между будущих жизней,
Миновав те, которые уже
На сужденные навились веретена, —
Как вдруг
Замечает кудель светлее золота;
Будь дроблён и дражайший бы алмаз, —
Из него не свить бы сравнимой пряди.
4 Удивительна[208]
Его взору чудесная кудель,
И безмерно его желание
Знать, кому такая жизнь и когда.
И поведал ему благовествующий,
Что родится сей за двадцать лет
До того, как настанет год Господень,
Значен знаками «тысяча» и «пятьсот».
5 И как эта пряжа
Бесподобна блеском и красотою,
Так проблещет великолепный век
Того мужа, который отселе явится,
Потому что вся громкая и редкая
Бдагодать, какою дарит
Человека природа и судьба,
Ему дастся бессменно и безобманно.
6 «Меж ветвистых устий царицы рек[209]
(Так сказал он) есть малое селение,
Перед ним — широкая По,
Позади — болото с туманным зевом;
И сие-то место в теченье лет
Воссияет меж градами Италии —
Не столь дворцами и твердынями,
Сколь красою нравов и светом наук.
7 Не случайна была и не слепа
Судьба, взнесши сей взлет в такую высь,
Но служила Господней воле,
Чтобы град был достоин сего мужа.
Так, чтобы взрастить лучший плод,
Трижды зорок садовник над привоем;
Так и златодел не жалеет злата,
Чтоб оплавить дорогой самоцвет.
8 Под покровом лучше сего и краше
Не жила ни единая душа,
А из здешних сфер
Ни в прошедшем не сходил, ни в грядущем
Столь высокий дух,
Сколь творивший Ипполита из Эсте.
Ипполит из Эсте —
Будет зваться сей Божий благоизбранный:
9 Все красы, расточенные между многими,
Малой частью каждому в честь,
Соберутся в украшенье сему единому
Мужу, о котором твой спрос.
Велик мудростью, велик доблестью,
А уж чем еще он велик —
Коли я начну рассказ, то Роланду
Не дождаться ввек своего ума».

Старец Время над рекою Забвения

10 В таковой беседе
Провождал христолюбец лихого герцога,
А обшедши все покои дворца,
Где прялись человеческие жизни,
Вот они выходят к речному берегу,
Где волна мутится и бьет песок,
И находят над рекой старика,
У которого имеца за пазухою.
11 Помните ли вы, не помните ли,[210]
А в конце моей прежней песни
Я сказал вам о ходоке, который
Лицом стар, а телом быстр, как олень,
У него полон плащ людских имен,
Он их носит из неисчерпной груды,
И бросает драгоценные в реку,
А реке название — Лета.
12 Я сказал: как он встанет над волной,
Так и вытрясет из складок плаща
Имена, чеканенные в металле,
Не жалея ни серебра, ни золота.
Без числа их кружится вглубь,
Никому от них ни малого проку:
На сто тысяч легших в донный песок
Хорошо, коли выплывет единое.
13 А над той рекою и вкруг реки
Вьются вороны, вьются коршуны,
Вьются жадные галки, и шумят
Разногласным криком, карком и граяньем;
Как увидят сыплющееся золото —
Налетают стаями на добро,
Кто ухватит клювом, кто когтем,
Но никто, ухватив, не унесет:
14 Как ни бьет крыло по воздуху — [211]
А не в мочь с такой тяготою в полет,
И нисходит в Лету
Достопамятство драгоценных имен.
Между всеми птицами лишь два лебедя,
— Белоснежные, как герб вашей милости, —
Возлетают радостно, взвивши в клюв
Всякое угодное имя.
15 Так-то некоторых
Сберегают благодатные птицы
От топительных умыслов старика,
А все прочие пожраны забвением.
То в лет, то вплавь,
Но минуют те два святые лебедя
Злую реку, а на том берегу
Перед ними высятся холм и храм.
16 Сие место свято Бессмертию,
И из этого храма на холме
К той окраине летейской купели
Сходит нимфа,
Из лебяжьих уст берет имена,
Пригвождает в храме
Вкруг кумира на срединном столпе,
И отсель они зримы во веки вечные.
17 Кто таков старик,
Для чего он топит попусту славные
Имена, и о птицах, и о храме,
Светлая из коего сходит нимфа,
В чем их тайна и сокровенный смысл, —
Пылок паладин
Знать, и обращает свой спрос к святителю,
И таков ему на это ответ:

Хвала поэзии, спасающей от забвения

18 «Знай:
Там, у вас, не дрогнет и лист,
Здесь, у нас не подав об этом знака.
Все, что в небе, и все, что на земле,
Меж собою разновидно, но соответственно.
Этот старец, долгобрадый и быстробежный,
Здесь творит, что у вас творит
Время.
19 Как совьется тут нить на колесо,
Так прервется там век у человека,
И останется там — слава, здесь — имя:
Навсегда бы,
Кабы не было хищниками на них
На луне — косматого старца,
Под луною — Времени:
Этот топит в реке, а та — в забвении.
20 И как здесь
Эти коршуны, вороны и галки
И все прочие рвутся выхватить из волн
Имена, которые покрасивее, —
Так внизу
Все шуты, плуты, льстецы, блудни, ябедники,
Все, которые при княжьих дворах
Лучше честных и желаннее добрых, —
21 Все, слывущие тонкими за то,
Что живут по-свиному и по-ослиному, —
Лишь обрежется их хозяину жизнь
Паркою, а пуще Вакхом с Венерою,
Все они, ленивые и подлые,
Лишь и знающие набивать живот,
Носятся с его именем на устах
День, два, три, а потом ничего не помнят.
22 Но как лебеди взносят в храм с певчей радостью[212]
Те спасенные чеканные имена, —
Так поэты охраняют достойных
От забвения, злейшего, чем смерть.
О, владыки умные и разумные,
С древнего Цезаря бравшие пример,
Благо вам наречь друзьями поэтов —
С ними вам и воды Леты не в страх!
23 Редки лебеди, редки и певцы —
Те певцы, над кем не ложная слава;
Потому что не терпят в небесах
Преизбытка в сонмах увековеченных,
А еще по скаредности князей,
Из-за коих вдохновение нищенствует,
Доблесть попрана, торжествует порок
И забвенны благородные знания.
24 Истинно, сам Господь
Помрачил их ум, отемнил их взор,
Ибо обездоливши себя песнями,
Обреклись они на полную смерть:
Злой нрав
Их не выдаст из-под гробной плиты,
А умей они дружить с певчим племенем,
Слаще нарда была бы о них молва.
25 Ни благочестивый Эней,
Ни отважный Ахилл, ни гордый Гектор
Не бывали такими, какими помнятся, —
Тысячи и тысячи были лучше.
Но потомки их, не жалея в дар
Ни дворцов, ни великих имений,
Вознесли их в несравненную честь,
Оказавши честь перу сочинителей.
26 Не так свят, не так благ[213]
Был и Август, сколь протрубил Вергилий, —
Но любил он хорошие стихи,
И за то ему простились проскрипции.
Злой Нерон
Небесами отвергнутый и землею
Уравнялся бы, верно, славою с лучшими,
Кабы знал дружить с писчими людьми.
27 Чрез Гомера Агамемнон победоносен,[214]
А троянцы биты, и поделом,
И примерная Пенелопа ради мужа
Терпит сто обид от женихов.
Но коли сказать тебе истину,
То на деле было совсем не так:
Греки биты, троянцы победительны,
А Пенелопа — блудница из блудниц.
28 И напротив того — о целомудренной[215]
Карфагенской королеве Элиссе
Не худая ли носится молва
Оттого лишь, что Марон к ней немилостив?
А что я о том и прям и пространен, —
Не дивись,
Потому что писателей я люблю,
Ибо сам в земной жизни был писателем.
29 И того, что я стяжал надо всеми,
Не отымет ни время и ни смерть,
В каковой судьбе мне порукою
Всепрославленный мною Иисус Христос.
Оттого мне и больно, что пред пишущими
Ныне вежество замкнуло врата,
И они стучат, днем, ночью, бледные, тощие, —
Тщетно!
30 Что сказал я, то и скажу:
Стали редки и писцы и ученые,
Ибо где ни корма, ни логова,
Там и дикому зверю не житье».
Так прорек боговещий старец,
Просверкав ярым пламенем в очах,
А потом обратил к Астольфу
Умудренною улыбкою просветленный лик.
31 Но хочу я оставить их вдвоем —
Удалого герцога и апостола,
Ибо с неба пора мне и на землю:
Мои крылья не держат в такой выси.
Я спущусь к прекрасной даме, чей дух
Осажден жестоким приступом ревности;
Я ее покинул, когда она
Трех царей побила недолгим боем.
32 А потом на пути к Парижу[216]
В тот же вечер, в попутном замке
Вдруг узнала, что Аграмант разбит
Ее братом и спасается в Арль,
По наслышке преследуемый Карлом.
Полагая, что при царе и Руджьер,
Она тотчас с первым светом рассвета
И сама поворотила на юг.

Тем временем Брадаманта встречает Флорделизу

33 А поворотивши на юг,
Повстречала она в полудороге
Даму, видом знатную, ликом милую,
Но в печали и с слезами в глазах.
То была возлюбленная
Брандимарта, Монодантова сына,
Потерявшая своего любезного
Над мостом в Родомонтовом плену.
34 Она ехала, ищучи воителя,[217]
Чтобы дрался на земле и в воде,
Словно выдра, да так отважно,
Чтобы встать басурману поперек.
Повстречавши безутешную,
Брадаманта, безутешная и сама,
Привечает ее учтиво и спрашивает,
Отчего в ней такая грусть?
35 Флорделиза смотрит,
Видит: рыцарь точь в точь каков ей нужен,
И пошла рассказывать и про мост,
Преграждаемый королем Алджирским,
И про то, как он отбил ее милого,
И не потому, что сильней,
А лишь потому, что хитрому на руку
Узкий мост и глубокая река.
36 «Ежели, — говорит, — ты храбр и добр
Так, как мнишься быть по виду и облику, —
Отомсти, ради всевышнего Господа,
Изобидчику Брандимартову и моему!
Или хоть скажи,
Где мне в сей земле отыскать отважного,
Так искусного биться с басурманом,
Чтоб не в прок тому ни мост, ни река.
37 Ты не только выйдешь таков,
Как пристало вежественному странствователю,
Но и станешь благодетелем самому
Верному из верных меж слуг Любви.
А еще какие в нем доблести —
Говорить не мне,
Ибо кто о толиком сам не ведает,
Тот, конечно, и слеп и глух».
38 Веледушная красавица,
Коей в радость всякий достойный случай
Препрославиться в чести и в хвале,
Тотчас хочет за нею к тому мосту,
А сугубо потому, что в отчаянии:
Ей и смерть мила
С той поры, как положила несчастная,
Что без милого Руджьера ей жизнь не в жизнь.
39 Говорит Брадаманта: «Такому подвигу
Рада вся моя и сила и доблесть
Для твоей молодой любви,
Для других причин, тебе ненадобных,
А превыше всех причин — для того,
Что сказала ты о нем небывалое,
Будто друг твой верен в любовной службе,
Я же думала, что уж верных и нет».

и за нею едет к Родомонтову мосту

40 И при сих последних словах
Испустила вздох из самой души
И сказала: «Пойдем!» — и, минув день,
Подступила к ужасной переправе.
Сметливая стража
Громким рогом трубит о них владетелю,
Сарацин облекается в доспехи
И является над мостом на холме.
41 Взвидевши воительницу,
Угрожает он скорою ей погибелью,
Ежели она и коня и лат
Не обяжет той ведомой гробнице.
Брадаманта,
Знавши истину Изабеллиной участи,
Ей поведанную от Флорделизы,
Отвечает горделивому так:
42 «Зверственная душа, почему
За твой грех должны каяться невинные?
Здесь твоя уместней над гробом кровь,
Ибо ты здесь убийца, и заведомый!
Здесь желанней всех
Лат и сбруй от поверженных тобою
Будет жертвой и будет приношением,
Если я отмщу, тебя убив!
43 И еще мой дар усопшей угоднее
Оттого, что я женщина, как она,
И предстала сюда с единым помыслом
Мстить!
Но намерясь меряться доблестью,
Между нами надобен уговор:
Ежели побьешь ты меня —
Мне да будет все, что и прежним пленным,
44 Если же (на что уповаю),
Я тебя побью, —
Ты отдашь мне и скакуна и латы
И обяжешь этой самой гробнице,
А все прочие поснимешь с камней,
И отпустишь на волю всех невольников».
Отвечает Родомонт: «Ты права,
Но невольники мои не при мне —
45 Они сосланы мною в мою Африку,
Но тебе я обещаю и клянусь:
Ежели случится такое диво,
Что ты высидишь в седле, а я нет —
Быть невольным вольными
В стольком времени, в скольком мой гонец
Повестит им спешную мою волю —
Если подлинно я буду побит.
46 Если же повержена будешь ты
(А я знаю, что так тому и быть),
То не надобно мне с тебя ни лат,
Ни на латах побежденного имени, —
Но твое лицо, кудри, очи,
Ярко дышащие любовью и радостью,
Мне да будут победным даром,
Чтобы ненависть твоя прешла в любовь.
47 А что пасть предо мною не позор,
Тому знаменьем сила моя и удаль!»
Ничего не ответила воительница,
Только искривила губы
Горьким смехом,
Отошла ко всходу узкого мостика
И пришпорила с золотым копьем
Грянуть в гордого мавра.

Брадаманта побивает Родомонта

48 Родомонт пускает коня в разбег,
Гулким гулом раскатывается мост,
Поражая слух в далекую даль,
Он мчится к бою;
Но золотое копье как било, так бьет —
И язычник, доселе столь воительный,
Снят с седла, повисает в воздухе
И воткнулся в мост головою вниз.
49 Проезжая мимо него,[218]
Еле было пути коню красавицы, —
В малом волосе от беды
Он ее не сбросил в речную пену.
Но так легок чудесный Рабикан,
Зачатый от ветра и пламени,
Что пронес ее по самому краю,
Как пронес бы по острию меча.
50 Повернувшись к поверженному язычнику,
Говорит она легкие слова:
«Видишь,
Кто побит и кто высидел в седле?»
Сарацин, без смысла, без слов,
Не умея понять, что пал от женщины,
И не волен и не мочен откликнуться,
Как оцепенев.
51 Молчалив и мрачен,
Встал, отходит на четыре шага,
Рвет с плеч, бьет оземь
Щит и шлем и прочий доспех,
И торопится прочь, один и пеш,
Но не упустив повеления
Щитоносцу: дать волю пленным узникам,
Как о том условлено.
52 Он ушел, и только о нем и слышано,
Что сокрылся он в темные пещеры.
Между тем Брадаманта ко гробнице
Пригвоздила и латы и шлем и щит,
И велела, прочтя написанное,
Снять доспехи всех рыцарей, о коих
Ведомо, что те из Карлова стана,
А других добыч отнюдь не снимать.
53 Здесь оставил латы и Монодантов
Брандимарт, и Сансонет, и Оливьер,
Все повышедши на Роландов поиск
И пришедши прямой тропой сюда,
К собственному плену,
А отселе в сарацинскую даль.
Их-то латы воительница велит
Снять с гробницы и замкнуть в подземелье.

Сакрипант уезжает искать Анджелику

54 Но осталось на каменной стене
Все, что добыто с басурманских витязей,
А меж ними — и доспех короля,
Тщетно рыскающего за конем Белолобом —
Короля черкесского,
Приблуждавшего сюда, с холма в дол,
Чтоб лишиться и второго коня
И уйти налегке и без оружия.
55 Он ушел налегке и без оружия
От того погибельного моста,
Потому что единоверцев Родомонт
Отпускал на все четыре стороны.
Но прегордому рыцарю не в охоту
Казать нос в сарацинский стан,
Ибо после великой похвальбы
Ему срам возвращаться в таком образе;
56 А взяло его желание вновь сыскать[219]
Анджелику, к которой он единой
Чувствен, и о коей прослышал
(От кого — не знаю),
Что она воротилась-де в свой Катай;
И он тотчас помчался ей вослед
Под стрекалом страсти, —
Я же вновь вернусь к Амоновой дочери.

Брадаманта с Флорделизою едут в Арль

57 Надписавши надпись,
Как она освободила сей мост,
Обернулась она благоприязненно
К Флорделизе,
Томной сердцем, грустной ликом, слезной взором,
И спросила, куда она держит путь.
Флорделиза в ответ: «Мой путь —
Прямо к Арлю и в сарацинский стан;
58 Там я чаю корабля с корабельщиками,
Чтобы плыть до заморских берегов,
Ибо нет мне покоя до той поры,
Что найду я супруга и господина.
Чтобы вызволить его из узилища,
Постою не раз и еще не раз,
А обманет Родомонтов обет —
Попытаю снова и снова».
59 Брадаманта говорит: «Я хочу
Разделить твой путь
До поры, до города Арля;
А в том Арле, ради меня,
Отыщи при Аграманте Руджьера,
Чья заполнила слава целый свет,
И вручи ему этого скакуна,
С коего низвергла я басурмана,
60 И вручая, ты скажи ему так:
«Некий рыцарь надеется всенародно
Показать и доказать,
Что пред ним ты истинный ломщик верности.
Будь же наготове:
Вот скакун, его сам тебе он шлет,
Облачись в кольчугу и панцирь,
Жди, и скоро дождешься поединщика».
61 Так ему и скажи; а коли спросит,
Кто я есть, отвечай, что знать не знаешь».
Отвечает Флорделиза учтиво:
«За твое добро
Рада я тебе услужить
Не словами, а самой моею жизнью!»
Брадаманта говорит: «Благодарствуй!»
И вручает ей Фронтинову узду.

Брадаманта посылает вызов Руджьеру

62 Вдоль реки перегон за перегоном
Едут рядом две прекрасные странницы;
Вот завидели они Арль,
Вот заслышали за устьями море;.
За предместьями городскими и слободами
Удержала Брадаманта коня,
Чтобы стало времени Флорделизе
Довести до Руджьера веленный дар.
63 Вступает Флорделиза
И в предмостье, и на мост, и в ворота,
И находит там себе провожатого.
До подворья, где бытовал Руджьер.
Делает посольское свое дело,
Отдает ему верного Фронтина
И, не ждав ответа,
Спешит прочь вершить то, за чем пришла.
64 В замешательстве Руджьеровы мысли:
Не понять и не решить,
От какого он вызван супостата,
От кого ему угроза и услуга.
Сколь ни вздумает, сколь ни передумает,
Кто бы звал его или мог бы звать
Вероломцем, — ^ не видит никого,
А уж Брадаманты и заведомо.
65 Он готов поверить,
Что сие не иной, как Родомонт,
Но с какой тут стати такие речи —
В толк не взять.
А уж кроме Родомонта и вовсе
У него ни с кем ни вражды, ни спора, —
Так он думает, а дордонская дама
Уже кличет к бою и трубит в рог.

Она побивает Серпентина и Грандония,

66 Летит весть к Аграманту и Марсилию:
Некий рыцарь зовет трубой на бой!
А у них в шатре сидел Серпентин,
Он как вскинется облачиться в панцирь
Посулившись проучить гордеца.
Народ валом валит на арльский вал,
Не сидится ни малому, ни старому,
Всем охота посмотреть, кто кого.
67 Выезжает Серпентин, Звездный Рыцарь,
В дивных латах, в пышном плаще, —
Только сшиблись, и он уже в пыли,
А скакун его — прочь, давай бог ноги.
Брадаманта поймала скакуна
И любезно подводит к сарацину
Со словами: «Встань, сядь и объяви,
Чтобы выслали кого поспособнее».
68 Африканский король, со всею свитою
Надзиравший бой с крутых стен,
Изумлен учтивостью
Поединщицы к сверженному врагу;
И толкует сарацинский народ:
«Ведь могла бы обобрать, а не хочет!»
Предстает им Серпентин,
И гласит, как велено, вызов лучшему.
69 Яростный вольтернский Грандоний,
Горделивейший меж испанских рыцарей,
Домогается быть вторым
И с угрозою выезжает в поле:
«Не спасешься вежеством, —
Ежели случишься побит,
То предстанешь пред моим королем,
А еще того верней — ляжешь мертвым!»
70 А воительница в ответ:
«Твоя злость не в ущерб моему вежеству,
Оттого я повторяю: вернись,
Пока оземь не грянулся всеми латами!
Воротись и объяви королю,
Что такие, каков ты, мне не надобны:
Я пришла искать
Боя с воином повыше ценой!»
71 Едкая и колкая речь
Сеет пламень в сарациново сердце:
С гневом, с пылом, не в силах молвить слова,
Поворачивает коня,
Поворачивает и поединщица
Рабикана и копье в гордеца;
Чуть ударило золотое в щит —
Рыцарь вон из седла и вверх кувыркою.
72 А великодушная,
Подведя к нему коня, говорит:
«Я ли не, сказала тебе: не лучше ли
Быть послом, чем биться бойцом?
Вот теперь и объяви королю,
Чтобы выслал рыцаря ровень в ровень:
Не с руки мне тратиться силою
На несвычных ни к мечу, ни к копью!»
73 А народ на валу, не ведая,
Кто сей всадник, столь упорный в седле,
Прибирает знатные имена,
От которых и в зной мороз по коже:
У одних в устах Брандимарт,
А другие поминают Ринальда;
Вспомнили бы и о Роланде,
Да уже всевестна его беда.

побивает Феррагуса

74 Феррагус, сын Ланфузы,
Рвется к третьему бою, говоря:
«Пусть паду —
Всё хоть меньше сраму имут предпавшие!»
Облекается во всеоружие
И из сотни конюшенных коней
Избирает избранного,
Быстрого и ловкого на скаку.
75 Выезжает на красавицу,
Но сперва ей поклон, и она поклон.
Говорит красавица: «Окажите
Мне любезность, откройте мне себя!»
Феррагус именует ей себя,
Не в его обычае быть безведому;
А она: «Для вас не в отказ,
Но другой бы супостат мне желаннее».
76 Он ей: «Кто?» — а она ему: «Руджьер», —
И лишь выговорила —
Розовый румянец
Озарил ее светлое лицо.
И спешит добавить: «Его молва
Меня манит попытать славу силою:
Никого другого мне не надобно,
Лишь хочу узнать, каков он в бою».
77 Речь проста,
Но, быть может, иному и сомнительна.
Отвечает Феррагус: «Наперед
Друг мы с другом смеримся, кто воинственней;
И коли со мной
Приключится то, что с теми, — беду
Выедет поправить тот славный рыцарь,
До которого тебе такая охота».
78 Во все время разговора девица
Предстояла, взняв забрало с лица,
И глядясь в ее чудную красоту,
Феррагус, вполовину побежденный,
Молча говорит:
«То не ангел ли Господнего рая?
Не задевшись копьем, уж я сражен
Светлым взором».
79 Сшиблись,
И взлетает Феррагус из седла.
Брадаманта, сдержав его коня,
Говорит: «Ступай и сделай, как сказано!»
Со стыдом удаляется Феррагус
И отыскивает при государе Руджьера
И поведывает ему,
Что его-то и ждет наезжий рыцарь.
80 Хоть Руджьеру и неведомо,
Кто зовет его к Божьему суду,
Но заране веселится победою:
Облекается в панцирь и кольчугу,
Не страшится сердцем
Никаких ударов, грозных предбившимся, —
А уж как он вышел, да что с ним вышло,
О том речь моя в следующей песне.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ (УЗНАНИЕ)

Песнь XXXVI

Атлантова гробница и возле нее — поединки между Брадамантой, Марфизой и Руджьером. На первом плане — сцена у знания брата и сестры

Вступление

1 Так уж водится:
В ком высокий дух, тот всегда таков,
Потому что природа и привычка
Не умеют вдаваться в перемены.
Так уж водится:
Низкий дух всегда во всем напоказ, —
Коли склонится природа во зло,
То уже не избыть сего злосклонства.
2 Благородства и вежества[220]
Многи суть примеры в ратной древности
И немноги ныне, — а злобы
Вдоволь видено, вдоволь слышано
В той войне, о мой Ипполит,
От которой вражьими ты знаменами
Разубрал родные храмы, а вражий флот
Пригнал, пленный, к отчему берегу.
3 Не бывало стольких злодейств
От татар, от турков, от мавров,
Сколько в той войне от преступных рук
Платных латников, жалуемых Венециею.
Хоть бы и стократ
Их наемщики слыли справедливцами, —
Мимо воли их
Жглись пожарами милые места:
4 Недостойнейшая месть! — ибо ведомо,[221]
Что не кто, как ты,
Сжав при кесаре осадою Падую,
Не единожды
Препинал пред нею порыв огня,
А и где занималось, унимал,
В хижине ли, в храме ли, —
Таково твое высокое вежество.
5 Но ни слова ни о том, ни о многом[222]
Столь же черном, злобном, лютом, свирепом;
О едином лишь скажу,
Что исторгло бы слезы и из камня, —
Это было в день,
Когда ринул ты своих храбрецов
На тот берег, где замыкались в крепость
С кораблей злополучные враги.
6 Как Эней, как Гектор[223]
Рвались в воду жечь эллинские суда,
Так пред нами
Некий Геркулес и некий Александр,
Обуянные, горячили коней,
Гнав гонимых в такую даль,
Что один из-под вражьих стен едва
Воротился, а другой не воротился.
7 Воротился Ферруфин, взят Кантельм, — [224]
О родитель, о герцог Соры,
Что ты чувствовал сердцем и умом,
Когда сын твой меж тысячи мечей
Схвачен, скручен, обесшеломлен,
И с высокой корабельной кормы
Покатилась голова его? Ужель
Не погиб ты от взгляда, как он от стали?
8 Злой склавон! где учился ты войне?[225]
В какой Скифии
Ты привык казнить тех, кто взят
И обезоружен и беззащитен?
Смерть ли вместна поборнику отечества?
О солнце,
Не сиять бы тебе над страшным веком
Сих Танталов, Атреев и Фиестов!
9 Обезглавлен[226]
От жестокого варвара самый лучший
Между юных, чьей хвалой полон мир
От морей до морей, от полдня к полночи!
Полифем и Антропофаг
Пожалели бы красу его и юность,
Но не ты,
Злей и круче киклопов и лестригонов!
10 Я не верю, что такое бывало
Меж старинных рыцарей, в ком цвело
Благородство и вежество:
Победив, они сделывались добры.
Брадаманта не свирепствовала,
Ссадив встречных касанием копья,
Но сама
Подвела им коней, чтоб всели в седла:
11 Я уже сказал, как она,
Сколь прекрасная, столь и доблестная,
Опрокинула Звездного Серпентина,
И Грандония, и сам-третьего Феррагуса,
И сама вернула каждому коня;
А еще я сказал, как сей последний
Ею послан от рыцарского имени
Бросить вызов никому, как Руджьеру.

Руджьер собирается на бой

12 Снаряжается, Руджьер,
Веселясь отвагою,
А пред ним государевы господа
Спорят снова и спорят снова,
Кто сей удалец,
Столь искусный разительным копьем?
И пытают они у Феррагуса,
Не признал ли он своего собеседника?
13 Отвечает Феррагус: «Он заведомо
Не из тех, о ком толкуете вы:
Как предстал он без забрала, мне сдумалось,
Не Ринальдов ли это младший брат;
Но как сведал я его мощь,
И была эта мощь не Рикардетова,
То почаялось: а не их ли сестра,
Ибо молвит молва: они похожи.
14 Говорят, она не слабей
Ни Ринальда, ни всякого паладина;
А уж как я сам погляжу,
То сильней и родного и двоюродного».
А Руджьер, услыша такую речь,
Заалел,
Как алеет заря перед восходом,
Дрогнул сердцем и не знает, что делать.
15 Страстным острием
Уколола эта весть его душу,
Он почувствовал в костях жар и хлад
От великого страха,
От великого страха, что ненавистью
Ныне в деве соделалась любовь.
В таковом смятении он стал, не зная,
То ли быть ему биться, то ли нет?

Марфиза первой выезжает на Брадаманту и трижды побита

16 А Марфиза уже как тут,
Пышет жаром сразиться в поединке,
Вся в оружии, потому что в оружии
Повседневно она и повсенощно:
Чуть она послышала, что Руджьер
Снаряжается, тотчас ей вдомек,
Что лишь выйди он, ему и победа;
И спешит переять большую честь.
17 В седло скок, коню шпоры в бок,
И вперед в боевое поле,
Где Амонова дочь,
Замирая, ждет Руджьера под копье и в плен,
И одним тревожится:
Куда бить, чтоб нечаянно не ранить.
Выезжает Марфиза из ворот,
А на шлеме у нее птица Феникс,
18 Потому ли птица Феникс, что мнит
Себя гордая единственной в свете,
Потому ли, что воля ее чиста
Никому не быть женой, ни подругою,
Но глядит на нее Амонова дочь
И, не могши признать черты возлюбленного,
Вопрошает об имени и слышит
Имя той, что похитила его сердце.
19 Имя той, что мнилась
Быть похитчицей Руджьерова сердца,
Той, к которой бушует столько ненависти,
Что милей умереть, чем не отмстить!
Поворачивает Брадаманта коня
И несется не только сбросить в прах,
Но пронзить врагиню в самую грудь,
Чтобы легче сделалось душе.
20 И пришлось Марфизе,
Тотчас сведать, жестко ли на земле;
А она к тому была непривычна,
И в такое взметается неистовство,
Что вскочила, меч наголо,
И стремится мстить за крушение.
Ей Амонова дочь с коня кричит:
«Как ты смеешь? ты мне добыча!
21 Пусть к иным была я вежественна,
Но с тобою, Марфиза, не хочу,
Потому что слышала,
Сколько есть в тебе подлости и спеси!»
На такую брань
Зашумела Марфиза, как прибой меж скал,
Но слова от ярости сперлись в горле,
И кричит, а не выкричит ответа.
22 Меч в руке,
Не во всадницу, так в коня, в грудь и в брюхо,
А Брадаманта скакуна за узду,
Махом в бок,
Вся кипя обидой и гневом;
Вперевес — копье:
Чуть оно задело Марфизу —
И Марфиза снова свержена в пыль.
23 Чуть упала — и опять на ногах,
И опять мечом взыскует недоброго;
В третий раз Брадаманта бьет копьем,
В третий раз Марфиза простерта навзничь;
Хоть сильна Амонова дочь,
А едва ли она бы так управилась,
Чтобы что ни удар — то в прах;
Но уж так ее копье зачаровано.

Начинается сражение

24 А случилось так,
Что явились между станом и станом
(Между коими мили полторы)
Близ того их ратного поприща
Рыцари,
Наши рыцари,
И увидели, как лих в поединке
Хоть не вемо, кто, а видно, что свой.
25 Как приметил их приспешающих
Государь Троянов сын с арльских стен, —
Не желая он застичься в расплох
Никакою бедою, ни напастью,
Дает знак
Всем к оружию и вон из-за стен,
А меж всеми — и Руджьеру, которого
Упредила Марфиза к тому бою.
26 Сей влюбленный
Трепетал, взирая на эту брань,
За свою за любезную красавицу,
Ибо крепко зная Марфизину руку;
Трепетал, когда та и эта
Яро сшиблись лицо в лицо,
Но оторопел,
Как увидел, какова была схватка.
27 А как спор их, не в пример другим,
Не соспорился с единого раза,
Он взирал тревожнее и тревожнее
На невиданный поединный бой,
Ибо он обеим желал добра,
Но любовь любови —
Рознь: к одной пылал он безумным пламенем,
А к другой был добрый чтитель и друг.
28 Он и рад бы их разнять,
Кабы это мыслимо было с честью;
Но уже его соратники,
Опасаясь, что одолеет Карл,
И одолевая, уже осиливает,
Напустились на христианский стан,
А навстречу — Христовы рыцари,
И ударились, и зашлась резня.
29 И над теми и над этими
Гремит зычный привычный клич: к оружию!
Кто пеш — к коню, кто без лат — в броню,
И всяк под свой стяг!
Трубят трубы
Гулким воем к ближнему бою,
Зовут конных,
А тимпаны и барабаны — пеших.

Брадаманта ищет боя с Руджьером

30 Ярая и кровавая
Заварилась брань —
Ни сказать, ни описать.
Доблестная дама Дордонская
Гневным сердцем негодуя о том,
Что Марфиза ушла от жданной кары,
Рыщет, ищет,
Нет ли где Руджьера, ее заботы?
31 И признала она юного
По серебряному орлу
На лазоревом щите,
И вперила страстные очи,
Видит грудь и плечи и стройный стан
И летучий взмах, а потом
Как подумала, что их нежит другая, —
Обуялась яростью и молвит так:
32 «Эти губы, прекраснейшие и сладчайшие,
Целовать ли кому-то, а не мне?
Да не будет!
Если ты не мой — то ничей.
Я не раньше умру в моем отчаянье,
Чем и ты умрешь от моей руки:
Погублю тебя,
Но в аду ты будешь мой, и навеки!
33 Ты меня убил —
Дай отмстить!
Так велят и законы и обычаи:
Кто убил, тому смерть.
Ведь и в смерти неравен наш удел:
Ты по праву казнишься, я неправо —
Я казню того, кто мне ищет смерти,
Ты — меня, в чьем сердце к тебе любовь.
34 О рука, почему ты не крепка
Разразить булатом злобное сердце?
Уж нс он ли Мне столько крат
Рушил душу в любовной безмятежности?
Он готов отъять мою жизнь,
Он не знает жалости к моей боли, —
Укрепись же, мой дух, на нечестивца,
Убей смертью за сто моих смертей!»
35 И пришпорила коня, но сперва
«Берегись, — кричит, — Руджьер-вероломец!
Не уйдешь,
Взяв добычей гордое сердце девы!»
Как услышал Руджьер, так понял,
Что впрямь перед ним его владычица,
Ибо голос ее носил он в памяти
И узнал бы его меж тысяч;
36 То и понял,[227]
Что гласят ее тяжкие слова,
Что вменяет она ему в вину
Преступление обоюдного их завета;
И дает он знак
К объясненью; но, не своя от горя,
Она мчит, лик в забрале, чтобы недруга
Бросить наземь и даже не на песок.
37 Как увидел Руджьер ее задор, —
Крепче встал в стремена, напрягся в латах,
Выставил копье —
Но лишь так, чтоб ни в чем ее не ранить.
А и дама,
Мчавшись с умыслом ранить и разить,
Подоспев, не имела духа
Ни повергнуть, ниже нанесть удар.
38 И остались два их копья
Праздны —
Лишь Любовь при них третьим поединщиком
В оба сердца била копьем любви.
А не преуспев
Посрамить Руджьера, воительница
Обращает страсть на большую рать
И творит, что навеки стало сказкою:

Они сходятся у Атлантовой гробницы

39 Триста и более, чем триста,
Пали враз под златым ее копьем —
Ей одной была победа в тот день,
Ей одной далось бросить мавров в бег!
А Руджьер озирается и рыщет,
Пробивается и кличет: «Умру,
Ежели не смолвимся мы! за что
Ты бежишь? ах! выслушай, ради Господа!»
40 Как ветром полдня,[228]
Жарким вздохом веющим из-за моря,
Расточаются в токи снег и лед,
Незадолго столь твердые и упорные, —
Так на краткие те просьбы и жалобы
Дрогнув сердце Ринальдовой сестры,
Гневом окаменелое,
Сразу сделалось нежно и любовно.
41 Отвечать не может или не хочет,
Но пришпорив в сторону Рабикана,
Удаляется от воинства прочь
И дает Руджьеру зовущий знак.
А поодаль от битвенного поприща
Там была долина, а в ней —
Малая поляна, а в средине —
Купа кипарисов, все как один.
42 А под теми кипарисами белокаменная
Новозданная взносилась гробница;
Кто в ней спал —
Любознатель прочел бы в краткой надписи;
Но не до письмен
Приспешающей было Брадаманте,
А за нею горячил коня Руджьер,
Достигая им дубравы и девы.

Марфиза вновь схватывается с Брадамантой,

43 Но воротимся
И к Марфизе, которая той порой,
Вновь воспрянув в седло, искала счесться
С той, от коей трижды сшиблена в прах.
И увидев, что взяла она вкось,
А за ней — Руджьер,
Не подумала, что виною любовь,
А что им охота сравнять обиды.
44 Тотчас шпоры в скакуна, и вперед,
Чтоб доспеть до рощи не позже первых.
Какова докука двоим от третьей, —
Кто любил, тот поймет и без меня.
А еще того Брадаманте досаднее,
Что пред ней виновница ее зла:
Из ума нейдет,
Будто движет Марфизою любовь
Руджьерова.
45 Снова ей Руджьер вероломен:
«Вероломный! — она кричит, —
Или мало, что твое вероломство
Бьет мне в слух, а желаешь, чтоб и в глаз?
Вижу: хочешь ты прогнать меня прочь!
Будь по-твоему, по бесчестно-гнусному:
Я умру, но я добьюсь,
Чтоб со мной умерла моя губительница!»
46 Изострясь злее злой змеи,
Устремляется она на Марфизу
И копьем улучает в щит,
И Марфиза рушится навзничь,
До полшлема врывшись челом в песок.
Не в расплохе,
А рвалась она в сечу всею силою,
Но вотще: пала в землю головой.
47 Дочь Амонова, положив
Умереть или умертвить врагиню,
Опаляет душу единой думою —
Не копьем ее свергнуть вновь и вновь,
А от плеч отринуть голову,
По полшлема воткнутую в песок.
Золотое копье отброшено,
Меч в ладони, и спрыгивает с коня,
48 Но поздно:
Уж Марфиза — против, и так уж зла,
Коль и дважды, как единожды,
Из седла она выметнулась в прах,
Что Руджьеру
Не разнять их ни мольбами, ни криками:
Обе обуянные
Рвутся в битву, голову очертя.
49 Не успели и выхватить мечи,
Как уже от бешенства
Сшиблись бронь о бронь —
Только им и биться, что рукопашно.
Два булата,
Бесполезные, вон из рук;
Ищут новых ударов, а Руджьер
Тщетно просит их и молит разняться.

а потом — с разнимающим Руджьером

50 А как видит он, что просьбы — тщета,
Приступает силою,
У обеих рвет кинжалы из рук
И швыряет под взножье кипариса,
К обезвреженным
Вновь взывает слезно и угрозно, —
Все напрасно! без мечей и ножей
Бьются дамы вручную и вножную.
51 А Руджьеру неймется: то одну,
То другую, то за пясть, то за локоть
Тянет прочь; пока
Небывало не вспылила Марфиза.
Ее нраву все нипочем,
Ни Руджьерово даже дружество —
Оторвавшись от соперницы,
Она хвать за меч и прямо к нему:
52 «Ты невежа и грубьян,
Коль мешаешь, мешаясь, чужому делу;
Только это тебе не в прок,
Ибо станет меня и на вас обоих!»
Кроткими словами
Руджьер ищет ее унять; но она
Так неистова,
Что о чем ей ни тверди — все впустую.
53 Разъярясь и он,
Обнажает меч, —
Ах, нигде, никогда и никому,
Ни в старинном Риме, ни в давних греках
Не виделось зрелища
Столь отрадного, ладного, ненаглядного,
Сколько это — ревнительнице Брадаманте,
Ибо в нем ее терзаньям — конец.
54 Подымает с земли свой меч,
Отошла и смотрит,
И Руджьер ей зрится, как бранный бог,
Во всесильстве своем и всеискусстве;
А коли он — Марс,
То Марфиза — исторгшаяся фурия.
Но отважный молодец до поры
Биться бьется, да бьется в четверть силы:
55 Ему ведом его клинок,
Столько крат испытанный:
Где он тронет,
Там пред ним все заклятья — как ничто.
Оттого Руджьер и метится
Не колоть, не сечь, а биться вплашмь.
Долго блюлся,
Но на всякое терпение есть конец:
56 Грянула Марфиза,
Грозя голову разом пополам;
Руджьер вскинул над головою щит,
Пал удар в того белого орла,
Только чары уберегли металл,
Но рука не устояла не дрогнуть;
А не будь сии щит и латы — Гекторовы,
То не сносить бы ему руки,
57 То и быть бы ему взрублену надвое,
Как уметила лютая Марфиза.
Едва движучи левою рукою,
Едва в силах держать орлиный щит,
Забывает Руджьер всякую жаль,
Очи его пышут, как светочи,
Он кружит острие во весь размах —
Берегись, Марфиза, коли заденешься!

Атлант из гробницы открывает, что Руджьер и Марфиза — брат и сестра

58 Я не знаю, как такое случилось:
Такова кругом густа была роща,
Что клинок вразился в кипарисный ствол,
Вошел в древо и на пядь и на две —
И тогда-то
Холм и дол сотряслись великим трясом,
И взгремел из той дубравной гробницы
Голос громче человечьего голоса:
59 «Да престанет, — грянуло, — брань,
Ибо нечестиво и неправедно,
Если брат сестру
Или если сестра повергнет брата!
Ты, о мой Руджьер, ты, о моя Марфиза,
Верьте вещему слову:
От единой вы утробы, от единого
Сева, и в единый родились час.
60 Ваш зачатель — Руджьер Второй,[229]
А родительница — Галациелла,
Чьи два брата
Умертвили злосчастного отца,
А сестру свою, хоть и несшую во чреве
Вас, двух отпрысков от их же корней,
На захлестывающую смерть
Попустили в море на утлой лодке.
61 Но судьбина,[230]
До рожденья вас назначивши к славным подвигам,
Безопасно привеяла ваш челнок
Через Сирт к неживому берегу,
Где, явивши вас на свет,
Отошла избранница в кущи райские,
А по воле Бога и рока
Я случился в этот час подле вас.
62 Погребением почтив вашу мать,
Сколь могло быть почету в той пустыне,
Я окутал вас бережным плащом
И унес в мои Каренские горы,
Где и повелев
Укрощенной львице оставить львенышей,
Дважды десять месяцев
Вас я вспаивал от ее сосцов.
63 Но как в некоторый день
Довелось мне покинуть обиталище,
Вдруг нагрянула орава арабов
(Может быть, и вам оно памятно)
И тебя, Марфиза, схватила в беге,
А тебя, быстрейшего, не могла настичь.
О тебе, Марфиза, в тоске,
Стал Руджьеру я пестуном из пестунов:
64 Сам и ведаешь,[231]
Сколько блюл тебя Атлант, пока жил.
Но предначертано было в недвижных звездах
Пасть тебе изменою меж крещеных;
Чтобы свесть тебя с недоброй стези,
Я трудился держать тебя поодаль,
Но не пересилив твою
Волю, изнемог и умер в горести.
65 В предконечный же
Час, провидя здесь твой с Марфизой бой,
Повелел я адским моим пособникам
Здесь сложить гробницу из тяжких глыб,
А к Харону воззвал кричащим голосом:
«Как умру,
Да пребудет дух мой под сею сенью,
Пока здесь не спрянутся Руджьер с сестрой!»
66 Много дней
Вас я ждал и дождался в должной роще;
Посему не омрачай подозрением,
Брадаманта, твоей любви!
Но приспел мой час
Из-под света сойти в селенья теней».
Смолк, —
И дивятся Марфиза, Руджьер и дочь Амонова.

Они узнают друг друга

67 С превеликою отрадою
Признает Руджьер сестру, она — брата;
Обнялись
Без обиды Руджьеровой влюбленной
И пошли припоминать оны дни:
«Я сказал», «я была», «я делал», —
И уже никакого в них сомнения,
Что поведал им дух святую правду.
68 Открывает Руджьер сестре,
Столь тверда в его сердце Брадаманта,
Повествует страстную повесть,
Сколь он ей обязан всем во всем,
Достигает, чтоб недавняя распря
Обратилась в великую любовь
И чтоб ныне обе
Обнялись в полюбовном примирении.
69 Начинает Марфиза свой расспрос:
Кто отец их, из какого он рода,
Кем убит,
Как убит, в поединке или в сече,
И на ком вина, что несчастная
В злое море была брошена мать?
Что она и слышала в малолетстве,
То забылось, едва оставя след.

Руджьер рассказывает об их отце и матери

70 Отвечает Руджьер: их древний род — [232]
От троянского Гекторова корня,
Ибо Гекторов сын Астианакт
Ускользнул из тенет и рук Улисса,
Подменившись сверстным дитятею, —
И покинув Трою,
Долго странствовал в пучинах, пока
Не пришел владеть Мессиной в Сицилии.
71 А потомки его простерли власть
Через Сциллу и Харибду по всем Калабрам
И, не раз сменив сынами отцов,
Утвердились даже в Марсовом городе,
Где от них над Римом и миром
Не единый был царь и государь
От старинных Константа и Константина
До Пипинова до Карла Великого.
72 Между ними — Старший Руджьер,[233]
Гамбарон, Бовон, Рамбальд, и последний —
Тот Руджьер Второй, от которого,
Как нам молвлено, понесла наша мать.
Полон свет
Славных сказов о родительских подвигах, —
И Руджьер повел повесть, как король
Аголант явился в сию их землю
73 С сыновьями Альмонтом и Трояном
И с воительницею дочерью,
Многих рыцарей выбившей из седла;
И как стала в ней такая любовь к Руджьеру,
Что она пошла супротив отца,
И крестилась, и повенчалась с милым,
Но Руджьеров изменник брат Бельтрам
Воспылал к невестке нечистой страстьк)
74 И в надежде ее достичь
Предал братьев, и отца, и отечество
На великие им муки из мук,
Отворил ворота Регия недругам,
И тогда-то
Аголант и злые его сыны
Галациеллу на шестом ее месяце
Без весла пустили в зимние бури.

Марфиза зовет его отомстить за отца Аграманту

75 С ясным взором[234]
Братнюю Марфиза внимала речь
И гордилась проистечь из истоков,
Из которых столько великих рек:
Она ведала,
Что отселе и Монгран и Клермонт,
Две породы, сияющие в веках,
Чьим мужам — ни подобья, ни сравненья.
76 Но когда договорил ее брат,
Как отец Аграмантов, дед и дядя
Вероломно умертвили Руджьера
И злой участи предали их мать, —
Не желая она более слушать,
Перебила его и крикнула: «Брат!
Милуй тебя Бог,
Но неправ ты, не отмстив за родителя!
77 Если не достичь
До Альмонта и Трояна, покойников, —
Кровь на их сынах:
Ты в живых, но как в живых Аграмант?
Вот пятно, которого не омыть:
После столькой тебе обиды
Ты не только не умертвил короля,
Но живешь и служишь его знаменам?
78 Присягаю пред истинным Христом
(Будь мне истинным богом бог отеческий!),
Что не совлекусь моих лат
Прежде мести за мать и за родителя.
Горе мне,
Ежели увижу тебя меж войск
Аграмантовых или иного мавра
Не на их отмстительную погибель!»
79 О как вскинула чело, как возрадовалась
На сии слова славная Брадаманта!
Побуждает Руджьера и бодрит
Повестись по Марфизину увещанью
И предстать и назвать себя пред Карлом,
Ибо Карл о родителе-Руджьере
Столь ревнует честью, хвалой и славою,
Что поселе не знает ему равных.

Но Руджьер вынужден помедлить

80 Отвечает Руджьер непрекословно,
Что и впрямь изначален этот долг,
Но затем промедлен платеж,
Что не сразу он узнал то, что знает;
Ныне же,
Прияв рыцарский меч из Аграмантовых рук,
Худо бы он и вероломно бы
Встал бы смертью на своего старейшего.
81 Но уже он обещал Брадаманте,
Обещает вновь и сестре,
Что не минет он ни малого случая
Небесчестно уйти от короля,
А что он досель не ушел,
В том вина не его, а Мандрикардова,
Ибо бившись с тартарийским царем,
Каков вышел он победен — всеведомо.
82 А тем паче ведомо ей,
Повседневно бывшей у его ложа.
На такой в ответ на ответ
Не молчали и знатные две воительницы;
И порешено
Воротиться Руджьеру под стяг старейшего,
Но лишь до причины
С должным правом отъехать в Карлов стан.
83 «Не страшись о нем, а положись
На меня, — говорит Марфиза
Брадаманте, — и в считанные дни
Уж не быть ему под тем Аграмантом».
Так она промолвила,
Но о чем помыслила — ни гугу.
Поклонясь,
Повернул Руджьер коня в свою сторону, —
84 Как вдруг
Слышен крик из ближнего дола,
Будто женщина взывает и плачет;
Все насторожили слух, —
Но довольно вам доселе поведанного,
Здесь пора моей песне принять конец,
Ибо много у меня лучшего впереди,
Если вам благоугодно дослушать.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ (МАРГАНОР)

Песнь XXXVII

Руджьер, Брадаманта и Марфиза встречают Улланию со спутницами (на первом плане), скачут освобождать Марганоров город (на втором плане) и разъезжаются во-свояси (на третьем плане)

Вступление

1 Если бы
Достойные дамы,
Как о всяком ином небезусильном
Даре от матери-Природы,
Денно, нощно, упорно и преусердно,
А с того и небесчестно и небесплодно
Ревновали об искусствах, которые
Предают добродетель грядущим дням,
2 И сумели сами бы
В людской памяти спеть себе хвалу,
Чем искать ее от скудных писак,
Чья душа, терзаясь, грызется завистью,
И что знает доброго, о том молчит,
А что злого, о том трубит по свету, —
Ежели бы так —
Женский род слыл бы славен превыше мужеского.
3 Мало им, надсаживаясь,
Величать хвалою певец певца, —
Они только и рады, что гласить
Все худое, им ведомое о дамах:
Топчут в прах, не желают вскинуть взор,
Словно в страхе,
Что затмят их дамы, как тучи день:
Таковы, говорю я вам, все древние.
4 Но какою намеренною силою
Ни умалить благо, ни взмучить зло, —
Всё не в силах ни рука, ни язык
Ни пером, ни криком
Угасить
Славу женского рода до ничтожества:
Всё хоть часть останется незатменна —
Хоть и малая часть, и меньше малой.
5 Не едина была Гарпалика,[235]
Не едина Томирида, ни та,
Что сражалась за Турна, что за Гектора,
Ни приведшая тирийцев в заморский край,
Ни Зиновия, ни та, что согнула
Ассириян, персов и индов, —
Но они единые и немногие
Бранной славы достойны во все века;
6 И не только в Риме и в Греции[236]
Жены чисты, верны, умны, сильны,
А повсюду, где солнце сеет свет
На бегу от Ганга до Гесперидского
Сада, — но безместна их честь,
Разве что вестима одна из тысячи,
А лишь потому, что о них
Все писцы злы, коварны и завистливы.
7 Но да не смутит вас, красавицы,
На стезе добра никакая тень,
Да не отвратит
Страх забвенности от высокой цели!
Ежели не вечно доброе —
То ведь и не вечно дурное;
Ежели досель вам чернил и перьев
Не было, — то днесь их не счесть:
8 Вот вам в честь Марулл, вот Понтан,[237]
Вот отец и сын — двое Строцци,
Вот Капелл, вот Бембо, а вот
Тот, кто по себе очертил Придворного;
Вот тосканский Аламанн, а за ним
Оба равных любимца Муз и Марса,
Оба отпрыска владельца, чей край
Замкнут Минцием и глубокими заводями;
9 И один из них,[238]
Смолоду и сам стремясь душою
Чтить и чествовать вас превыше звезд,
Оглашая хвалами Парнас и Кинф, —
Ныне, вдохновенный любовной верной службою
Изабелле, в которой дух так тверд
Пред грозою раззора и обиды, —
Еще пуще стал сам не свой, а ваш.
10 Он не знает устали
Прославлять вас живейшим песнопеньем;
Если в ком язвится на вас хула,
Он первее всех вскипает к оружию;
Нет на свете рыцаря,
Столь готового отдать жизнь за честь:
Он пером животворит славу ближних,
Сам достойный славящего пера.
11 Он ли хорош,
Чтобы дама, превзошедшая доблестью
Всех носящих дамский наряд,
Пребыла вовек тверда в своей твердости
Истинною Колонною его любви,
Некрушимая превратностями судьбины?
Он хорош ей, она ему,
Лучшей пары не сдваивалось на свете.
12 У наследных брегов своего Оллия[239]
И на зависть братней реке
Он стяжал неслыханные трофеи
Писчим словом
Меж огней, мечей, весел и колес.
А за ним славит женщин Геркулес
Бентиволий, за ним — Ренат Тривульций,
Мой Гвидетт, и Мольца, избранник Феба.
13 Вот и сын моего герцога[240]
Геркулес Карнутский
Певчим лебедем расправляет крылья
И до звезд гласит наши имена;
Вот и Вастский мой господин,
Славный петься и греками и римлянами,
Но и сам
Возжелавший пером предать вас вечности.
14 Но зачем их исчислять,[241]
Вас прославивших, славящих и восславящих,
Если слава — в руках у вас самих?
Ибо многие от шелков и шитья
Отошли и идут тропою Муз
Утолить свою жажду Иппокреною,
А оттоле возвращаются таковы,
Что не нам вас петь, а от вас бы петься.
15 Если каждую из пишущих
Захочу почтить я должной хвалой,
То вспашу я столько писчих страниц,
Что уже ни на что не станет песни;
Если же я выберу пять иль шесть,
То всем прочим это счтется обидою.
Что мне делать? Промолчать обо всех
Или в стольком сонме избрать единую?
16 Изберу единую,
Но такую, чтобы смолк всякий толк
И никто не посмел бы молвить худа,
Что о ней пою, а о многих нет.
Сладким словом, лучшим из слыханных,
Как себя она возносит к бессмертию,
Так и всякого, о ком она молвит,
Восторгая из гроба к вечной жизни.
17 Как Феб родную свою Луну[242]
Ближе держит и ярче озаряет,
Чем Венеру, Майю и все светила,
В хоре звезд и в разладе с хором звезд, —
Так и в ней, как ни в ком,
Речи красны, слова сладки, а мысли
Так разительны,
Словно встало в небе второе солнце.
18 Поделом ей имя Виктория[243]
Ей, рожденной среди побед
И с победой об руку
Длящей путь меж трофеев и триумфов.
Артемисия по любви к Мавзолу
Возвела усопшему мавзолей —
Но не больше ли честь
Не во гроб, а из гроба вознесть любезного?
19 Если Лаодамия, если Порция,[244]
Если Аррия, Аргия, Евадна,
Прияв смерть вослед каждая супругу,
Заслужили праведную хвалу,
То не больше ли честь
Вырвать мужа из смерти и судьбы
Из-за Леты и из-за Стикса,
Девять крат обвившего мертвый дол?
20 Если Македонянин[245]
Ревновал Ахилла к меонийской трубе, —
Сколь ревнивее, о непобедимый,
Он взирал бы к тебе, Франциск Пескарский,
Оттого, что верная и любимая
Тебе спела жена такую песнь,
Что не надобно звучнейшей трубы,
Чтоб греметь твоей славе во веки вечные!
21 Если бы писало мое перо,
Сколько хочется или сколько можется,
Долог был бы сказ,
Но и то бы много было не сказано;
И подавно позабылась бы повесть
О Марфизе и славных ее друзьях,
А ведь я обещал ее продлить,
Ежели угодно вам станет слушать.
22 А коли вы здесь, чтобы слушать,
И коли я здесь, и готов,
То оставлю до пущего досуга
Излиянье достойных ее похвал, —
Не затем, будто песни мои надобны
Той, чьи песни и звонче и обильней,
А затем, что такова моя страсть
Чтить и славить ее до утоления.
23 Милые мои дамы,
Повторю, чтоб кончить: во всех веках
Многие вы были достойны вечности,
Но о вас молчали завистливые певцы.
Ныне же молчанью конец:
Вы и сами прославите ваши доблести.
Будь дано сие воинственным свойственницам —
Больше бы нам зналось об их делах:
24 Брадаманта и Марфиза — две свойственницы,
Чьи былые подвиги и победы
Я усиливаюсь вывесть на свет,
Но из десяти ускользают девять.
А что знаю, того не утаю —
Чтобы славные дела не остались
В позабытости, и чтоб угодить
Вам, красавицы мои чтимые и любимые.

Руджьер, Брадаманта и Марфиза встречают Улланию, обиженную Марганором

25 Я сказал,
Что Руджьер уж откланялся к отъезду
И уже (на сей раз — и без труда)
Вырвал меч из кипарисного комля,
Как вдруг
Замер, внявши недальний громкий плач,
И рванулся с сестрою и с подругою,
Чтоб помочь, коли надобно помочь.
26 Поспешают, а плач все громче,
А сквозь слезы все слышнее слова;
Добежали, глядь — лужок, а на нем в слезах
Три девицы, по-странному одетые:
От пупа и ниже
Располосовал им-платья незнамо кто,
И они, чтобы сокрыть сокровенное,
Сели наземь и уж не смеют встать.
27 Как Вулканов сын,[246]
Мимо матери выросший из праха
И Палладой отданный на бережный вскорм
Слишком жадной до посмотра Аглавре,
Для сокрытья недолжных своих ног
Восседал в им созданной колеснице, —
Так и эти три
Севши наземь, скрывали свои тайности.
28 Столь срамное, столь неподобное[247]
Поразило зрелище и эту и ту
Героиню так, что зарделись щеки,
Словно вешние розы в Пестумских садах.
Брадаманта глядь и видит: пред ней
Уллания,
Та Уллания, которая вестницею
Шла во Францию с Забвенного Острова.
29 Узнает она Улланию, узнает
Двух сопутниц, все тех же, что и были,
И свою обращает речь
К той, которая первая в почете.
Спрашивает: кто
Столь бесчестен, беззаконен, безнравен,
Что скрываемое самим естеством
Обнажает непристойному взгляду?
30 И Уллания, угадав
Как по латам, так по учтивой вымолвке,
Что пред нею та, которая давеча
Трех наездников ссадила с седла,
Повествует,
Что в недальнем замке безбожный люд
Их не только изобидел одеждою,
Но и бил и много чего другого.
31 А где щит и где трое королей,
Так давно и далеко ей сопутные,
Этого не знает она сама:
То ли пали, то ли пленники.
И пустилась она в сей путь,
Столь досадный для пешего хождения,
Чтобы бить челом государю Карлу, —
Верно, он не стерпит такого зла.

Они скачут отомстить обидчику

32 И Руджьер и обе воительницы,
Сколь отважны, столь и добры,
Помутили ясные взоры,
Слышучи и видючи столько мук,
И не ждавши просьб
Оскорбленной отмстить за оскорбление,
Забывают все иные дела
И во весь опор спешат к тому замку.
33 Но сначала по истой доброте
Они скинувши со своих доспехов
Покрывала, окутали тело дев,
Скрыв от взора ненадобные части;
А чтобы Уллании
Не топтать уже топтанную тропу,
Брадаманта ее берет за седло,
А Руджьер и Марфиза — ее спутниц.
34 Севши за седло,
Вот Уллания кажет Брадаманте
Лучший путь к злому замку, а в ответ
Та сулит ей достойное отмщение.
Выбираются из дола на холм,
Всходят в кручу то правей, то левей,
И пока не запало солнце в запад,
Не искали ни приюта, ни отдыха.
35 На хребте крутого холма
Отыскалась вечером деревенька,
А в ней добрый кров и добрый стол,
Уж какие есть, те и есть.
Оглянулись путники и диву дались:
Всюду женские и женские лица,
Кои старые, кои юные, а мужчин
Нет, как нет.
36 Не дивился так в старину[248]
Сам Ясон со своими Аргоплавателями
На тех женщин, которые принесли
Смерть отцам, сыновьям, мужьям и братьям,
И на целом Лемносе
Не оставили и двух мужских лиц, —
Как дивился здесь Руджьер
И его вечерние сопристанницы.
37 Для Уллании и двух ее дам[249]
Сей же час приказали наши рыцари
Схлопотать три женские платья —
Хоть не пышные, а все же не терзаные.
А меж тем Руджьер,
Подозвавши одну из местожительниц,
Вопрошает, где здесь мужеский пол?
А она ему ответствует вот что:

Им рассказывают, какой Марганор великий женоненавистник,

38 «Тебе в диво
Видеть столько нас женщин без мужчин,
А нам в самую несносную муку
Жить столь жалко отторженным от своих:
Чтобы горше нам горелось в изгнании,
Наши милые мужья, сыновья, отцы
Злой отлукой отлучены от нас
По угоде нашего утеснителя.
39 Урожденных нас в его земле,
До которой здесь два часа дороги,
Он нас выжил в эту мерзкую высь,
Перемучив жестокими обидами,
А мужчинам нашим и нам
Грозит смертью и тысячами пыток,
Ежели взберутся они сюда,
А мы примем их, и это узнается.
40 Так он вражествен к нашему полу,
Что не только нас не терпит вблизи,
Но и наших не подпускает к нам,
Чтобы женским не надышались духом.
Дважды эти долы
И разделись и оделись лиственною красой
С той поры, как наш злодей воссвирепствовал
И никто не наставит его на ум, —
41 Потому что люди его боятся,
Как боятся лишь смертного конца,
Ибо отроду в нем не только злоба,
А еще и сила сверх смертных сил.
Телом он великан,
Мощью он один одолеет сотню,
Он невмочь и нам, его подвластницам,
А которые пришлые, тем стократ.
42 Если, сударь, вам дорога
Ваша честь и честь троих путешественниц, —
Вам бы лучше и вернее и средственнее
Вместо этой искать других дорог,
Потому что эта ведет
В самый замок, в котором наш неистовец
Уготовал неласковые обычаи
Дамам в срам, а паладинам в урон:
43 Черный Марганор
(Так зовут властителя и теснителя),
Коего не злее и не гнуснее
Ни Нерон, ни иные меж тиранами,
Жаждет крови людской, а паче женской,
Как овечьей крови жаждет волк!
И какая ни попадет к нему дама, —
Будет изгнана в превеликий позор».
44 «Но с чего в злодее такая дурь?» —
Любопытствуя Руджьер и все спутницы,
Чинно просят не отказать им в любезности
И поведать все от самых начал.
«Он всегда,^ — ответствует женщина, —
Был жесток, нещаден и лют;
Но когда-то он до поры
Свою злобную душу скрывал от глаза.

как один его сын погиб за женщину

45 Тогда были у него живы два сына
И совсем не похожи на отца:
Дружелюбны ко всякому приезжему,
Чужды подлостей и злых непотребств.
Замок блистал учтивством и вежеством,
Добрыми нравами, веселыми забавами,
Потому что отец, хоть и сроду скуп,
Ни в какой не отказывал им угоде.
46 Мимоезжие рыцари и дамы
Привечались таково по душе,
Что отъехавши были без ума
От любезности милых гостеприимцев.
Были оба брата
Из священного рыцарского чина,
Один звался Киландр, другой — Танакр,
Пылки удалью и царственны видом.
47 Так они и жили и были бы
Досточестды и достохвальны вовек,
Ежели бы не вкогтилась в них страсть,
Нарицаемая в мире любовью;
И она-де сбила их с прямой стези
В лабиринт кривого блужения,
А что зналось за ними доброго,
Все помрачено и осквернено.
48 Приезжает однажды паладин
От двора государя Константинопольского,
А при нем сопутственница,
Умных нравов и дивной красоты.
И вошла в Киландра такая страсть,
Что умри, а добудь себе красавицу:
Разлучиться с ней —
Все равно, что расстаться с милой жизнью.
49 А как не было ни места, ни времени,
Чтоб ее преклонить к своей любви,
Он отважился отбить ее силою,
Снарядился, затаился и встал
Одаль замка у самой их дороги,
Нераздумчивы лихость и любовь:
Как увидел он близящегося рыцаря —
Вмах навстречу, и копье вперевес.
50 Льстился разом он уложить врага
И похитить победу и красавицу;
Но не тут-то: соперник был силен
И дробит его доспех в дробь и дребезг.
Долетает весть до отца,
Досылает он за сыном доставщиков,
И встречает мертвого, и с великим
Плачем погребает в наследном склепе.

а другой отбил себе женщину силою,

51 Но все так же ворота широки
Для любого приезжего и проезжего,
Потому что младший Танакр
И учтив и вежествен пуще брата.
И случилось так, что в этот же год
Из далеких мест
Приезжает некий барон с женою,
Он на диво удал, а она прекрасна.
52 А она прекрасна и добронравна
И воистину превыше похвал;
И подстать ей муж —
Благороден и смел, как редко слыхано.
Впору такой красе
Быть отрадою столь достойной доблести!
Был сей рыцарь Лонговильский Олиндр,
А его супруга звалась Друзиллою.
53 И вспылал молодой Танакр
Так об этой, как брат его о той,
За которую сам познал
Злой и горький конец неправой страсти.
И как брат, он отважился попрать
Богоданный устав гостеприимства,
Чем стерпеть, чтобы свело его в гроб
Вожделение крутое и лютое.
54 Но как был в очах его пример
Братней гибели,
Он раскинул так, чтоб Олиндр
Не успел воздать за кривое дело:
Так иссякла, так истлела вконец
Добродетель — его недолгий якорь
Пред захлестывавшим потоком порока,
Уж давно пожравшим его отца!
55 Тайно, затемно
Он поставил по будущей дороге
В те и эти пещеры настороже
Двадцать латников,
И как стало утро, Олиндр
Был охвачен со всех путей,
Бился долго и бился храбро,
Но лишился и жизни и жены.
56 Пал Олиндр, пленена его красавица
В таковом отчаянии,
Что ничем и никак не хочет жить
И о смерти взывает, как о милости.
Рвавшись умереть,
Она бросилась с наддолинного кряжа, —
Но не кончилась,
А разбитая, немощная, простерлась в прах.
57 Возложив поверженную на одр,
Танакр бережно берет ее в замок,
И приказывает зорко лечить,
Чтобы выходить милую добычу.
А покуда она опоминается,
Он уже готовит свадебный чин,
Чтобы даме, столь честной и прекрасной,
Не любовницей быть, а венчанной женой.

но она сумела измыслить хитрость

58 Ничего другого ему не надобно,
Лишь о ней все мысли, речи, дела
Видит ее обиду,
Знает свою вину,
И оправдывается, но ничто не впрок:
Чем он больше трудится ей в угоду,
Тем он ей постылей, и тем
Она жестче жаждет его погибели.
59 Но, и в ненависти не без ума,
Памятует красавица: если
Она хочет достигнуть своего,
Ей потребно притворство и коварство,
Чтоб желание (а желание одно —
Смерть Танакру) сокрылось под личиною,
Словно канула прежняя любовь,
И она уже привержена к новой.
60 Впрямь в лице ее мир, но в сердце — месть,
И другого зова она не слышит.
Многое вращая в уме,
В чем колеблясь, что приняв, что отринув,
Рассудила она так, что всего верней
Достичь цели собственною погибелью,
Ибо где и когда краснее смерть,
Как не мстя за любезного супруга?
61 С мнимой радостью на лице
Она словно сама торопит свадьбу,
Отстраняет медлящие помехи,
Не покажет, что сердце поперек,
Наряжается, украшается пуще всех,
Будто впрямь Олиндра нет в ее памяти;
Но желание-де ее такое,
Чтобы свадьбе быть по отчим обычаям.
62 А те отчие обычаи
Вовсе не были таковы;
Но Друзилла,
Всею мыслью прилежа лишь к единому,
Вымыслила этот обман
В погубленье мужнину погубителю
И сказала, что свадьба ей угодна
По обычаю, а обычай велит:
63 Ежели вдова
Собирается за второго мужа,
Прежде пусть умилостивит покойного,
Отслужив во искупленье обид
Достодолжные требы и обедни
В самом храме, где покоится прах,
А по совершенье священнодействия
Пусть супруг супруге вручит кольцо,
64 И в сие же время
Иерей
Над восставленным сосудом вина
Прочитав благословляющие моления,
Изольет благословленное в чашу
И подаст нарекаемым супругам,
Чтобы первою взяла его новобрачная
И пригубила бы его, и испила.
65 Танакр,
Не дивясь нимало толикой важности
Брачных этих свычаев, говорит:
«Будь по-твоему, лишь бы стать нам вместе!»
Не догадывался о том злополучный,
Что все ближе к нему Олиндрова месть,
Потому что вся дума его и воля
О едином, и ни о чем другом.

и убила насильника ядом;

66 А была при Друзилле одна старуха,
Вместе схваченная и вместе в плену;
Ей-то, кликнув, она сказала
Тихо, на ухо, чтоб никто не слыхал:
«Отвари отраву,
Тебе ведомую, и доставь ее мне,
Ибо я предприяла умертвить
Вероломного Марганорова сына.
67 В том спасение и твое и мое,
А какое — скажу, дождавшись времени».
Пошла старуха,
Отварила отраву и принесла.
Приливается злотворная влага
В сосуд сладкого критского вина,
А вино блюдется до свадебного
Дня, который уже и недалек.
68 В должный день,
Разодевшись шелками и каменьями,
Предстает она в храме, где Олиндр
В саркофаге почиет на двух опорах.
Чинно пето Божие служение,
Внемлют, сшедшись, все рыцари и дамы
И несвычно веселый Марганор
Обок с сыном и ближними придворными.
69 А по совершенье священнодействия
Иерей благословляет вино
И подцосит отравленное в золотой
Чаще, как повелено Друзиллою.
И Друзилла отпила,
Сколь пригоже для смертного приятия,
И вручила с ясным ликом супругу,
И супруг осушил его до дна.
70 Воротивши чашу священнику,
Простирает он объятья к Друзилле,
Но она,
Во мгновенье отринув тишь и кротость,
Отражает его в грудь,
Пышет лик, пышут пламенные очи,
И коснеющим голосом, но ужасным
Восклицает: «Предатель, прочь!
71 Ты ли ждешь во мне утех и отрад,
Ты, виновник слез моих, мук, терзаний?
Ты умрешь, и ты умрешь от меня,
Ибо знай, что чаша сия отравлена!
Одного мне жаль,
Что легка тебе смерть от честных рук,
Ибо нет ни казни, ни палача
В меру черному твоему лиходейству!
72 Жаль,
Что несовершенно сие заклание,
Ибо будь во мне по воле и сила —
Ни единого не сталось бы промаха!
Да простит меня милый мой супруг
И да примет жертву мою по помыслу:
Не могла я так, как хотела,
Но убила тебя так, как могла.
73 И коли не в силе моей
Наказать тебя казнью по желанию, —
Уповаю, что сбудется твоя казнь
На том свете, и я ее увижу!»
А потом, обративши в высь
Ясный лик и смутные очи,
Воззывает: «Прими, Олиндр,
Благосклонно сию жертву от мстительницы,
74 И взмолись обо мне Сущему Господу,
Чтобы стать мне обок с тобой в раю;
А коли он скажет, что в ваше царствие
Без заслуг не входят, заслуга — вот:
Принесла я дар в его храм —
Одоленье над нечестивцем и безбожником;
А какая выше заслуга,
Чем расправа с гнуснейшими и преступнейшими?»
75 Смолкла речь, отлетела жизнь,
И казался мертвый лик просветлен,
Что отмстилась лютость убийце милого.
А пред нею или за нею вслед
Отлетел исторженный дух Танакра:
Полагаю так, что пред нею,
Ибо в больше выпившем — крепче яд.

как Марганор впал в бешенство

76 Видя Марганор
Сына, мертвым павшего ему на руки,
Сам едва не мертв
От внезапно вонзившегося горя:
Было двое, а не стало ни единого,
И две женщины виной двум смертям:
Один принял казнь за одну,
А другая умертвила другого.
77 Любовь, гнев, боль, ужас, отчаяние,
Жажда смерти и жажда мести
Рвут на части осиротелого отца,
И он страждет, как стонет море в буре.
Рвется на Друзиллу и видит,
Что она уж дожила свою жизнь,
Но неистовство, как огнь, меч и бич,
Его рушит на бесчувственное тело.
78 Как змей,
Вбитый пикою в песок,
Извиваясь, тщетно грызет зубами,
Как пес,
Разъярясь на ударивший булыжник,
Налетает, гложет и не уйдет, —
Так напал на холодеющую
Злее пса, злее змея, Марганор.
79 А раздрав ее плоть и растерзав,
Но не утолившись и не насытившись,
Он напал на дам, коих полон храм,
И не пощадил ни единую:
Как косец косою,
Так косил он губительным мечом —
Тридцать нас изгибло, а сто изранено:
Не спастись.
80 А таков перед ним был страх,
Что никто не смелился поперечить;
И что дамы, что прочий люд —
Все, кто мог, лишь теснились вон из храмины.
Удержали бешеного
Доброй силой и просьбами друзья,
И оставив в подножье стон и плач,
Увели его в замок на утесе.
81 Но неймется гнев;
И тогда-то почалось то гонение —
Благо, что друзья и народ
Умолили не извести нас до смерти!
В сей же день — указ:
Быть нам изгнанным из его владений
И ютиться в угоду ему здесь,
А приблизившейся в замку — погибнуть!

и какой завел он закон против женщин

82 Так мужья отторглись от жен,
Так от матерей — сыновья,
А которые преступят запрет,
Те блюдись, чтобы Марганор не доведался,
Потому что многих
Он казнил нещадно и до смерти.
А в своем он замке издал закон,
Каких круче не слыхано и не читано:
83 Ежели какая женщина
Забредет в тот дол (бывало так), —
Быть ей битой розгами по спине,
А потом в полосованном наряде,
Чтобы заголился природный стыд,
Быть изверженной из этих окрестностей.
Если же при даме случится рыцарь,
То и вовсе ей не выйти живой:
84 Ежели при даме оружный рыцарь —
Тотчас душегуб
Встащит жертву к сыновнему надгробию
И зарежет собственною рукою,
А сопутного рыцаря — в темницу,
Опозоренного, без меча и коня.
Это ему нипочем —
У него вкруг замка тысяча латников.
85 А кого и вздумает отпустить —
Тот ему поклянись великой клятвою
На святом причастии
Быть по гроб врагом прекрасному полу.
Посему,
Ежели не жаль вам себя и дам, —
Попытайте сами у тех злодеевых
Стен, какая в лютом и мощь и злость».

Брадаманта, Марфиза и Руджьер едут на Марганора

86 На такую повесть во слушавших
Таково вскипела жалость и гнев,
Что кабы не ночь на дворе,
Они тотчас бы ринулись на приступ.
Но пришлось соратникам отдохнуть;
А когда Аврора
Стерла с неба звезды о въезде Солнца, —
Трое тотчас в латы и вмиг в седло.
87 Не успели они отъехать —
Слышат
За спиной по дороге дальний топот,
И с холма обводят глазами дол.
Видят:
На один от них лучный перестрел
По тропе взбираются двадцать латников,
Кои конные, кои пешие,
88 И с собою волокут на коне
Жейщину,
Видом старую,
Как на плаху, на костер или на виселицу.
И хоть было до нее далеко,
По лицу и платью она узналась:
Угадали поселянки ту самую
Старую служительницу Друзиллы,
89 Ту служительницу Друзиллы, которую
Вместе с нею заневолил Танакр,
И которая госпоже
Отварила ту смертную отраву;
В божий храм она тогда не пошла,
Потому что все поняла заранее,
Выскользнула из селения и бежать,
Уповая сыскать себе убежище.
90 Но укрывшуюся в Австрийской окраине
Выследил ее Марганор
И уже не жалел ни сил, ни трат,
Чтобы залучить в костер или в петлю.
Злая алчность,
Распалясь подарками и посулами,
Побудила некоего барона,
Приютив ее, выдать головой:
91 Связанную по рукам и ногам,
Заткнув рот, чтоб не вымолвила слова,
Как мешок, на вьючном седле
Он дослал ее до города Констанца,
А оттоле этот люд
Переял ее в добычу хозяину,
Дабы он, не умеющий щадить,
Утолил над нею свое неистовство.
92 Как большая наша река,[250]
Катясь к морю с горного Везула,
Принимает Ламбру, Тицин и Адду
И другие приливные потоки
И несется все круче и напористей, —
Так Руджьер и так две его соратницы
На такую Марганорову злую дурь
Еще пуще пышут негодованием.
93 Гнев и ненависть
За толикие мерзостные дела
Им велят разделаться с душегубом,
Сколько бы оружных при нем ни шло.
Быстрая
Смерть не выкупит столь долгих обид:
Праведная ему казнь —
Трижды медленные муки и пытки.
94 Но первей всего
Подобает вызволить схваченную —
И соратники шпорами и поводьями
Устремляют скакунов вперерез.
Отроду
Не встречался застигшимся такой напор —
Побросав доспехи, добычу, даму,
Налегке спасаются кто куда.
95 Так волк,[251]
Волокущий хищенное в логово,
Уже близок цели, и рад, и вдруг
Видит на тропе ловчего и гончих
И бросает ношу, и впрыть
Только ищет, где гуще чаща.
Так, перегоняя погоню,
Во все стороны мчались беглецы.
96 И не только доспех и даму,
А иные побросали и коней,
И попрыгали с утесов и откосов,
Полагая, что там их не найти.
А Руджьер со спутницами и рад:
Тотчас три кобылицы из брошенных
Послужили тем дамам, для коих давеча
Попотели за седлами скакуны.
97 Налегке
Скачут прямо к проклятому посаду,
Прихватив с собою и ту старуху,
Чтобы видела месть за госпожу;
А она боится недоброго,
И не хочет, и бьется, и кричит,
Но Руджьер ее вскинул за седло
И погнал в опор лихого Фронтина.

Марфиза поражает Марганора

98 Доскакали, видят: внизу
Городок во много крыш, хорош, пышен,
Отовсюду вхож,
Потому что вокруг ни рва, ни вала.
А среди него крутая скала,
У которой на спине крепкий замок.
И помчались удальцы прямиком
К тому самому Марганорову логову.
99 Как вскакали в улицы —
Слышат: стража, что у них за спиной,
Загораживает выход заградою,
А другая замкнула путь вперед;
И тогда-то предстает Марганор
С всеоружными пешими и конными
И в немногих, но несносных словах
Возвещает свои черные законы.
100 Марфиза, у которой уже сговорено
И с Руджьером и с Брадамантою,
Шпорит на злодея лицо в лицо
И во всей своей и мощи и доблести,
Не унизивши копья,
Не взмахнувши меча на недостойного,
Кулаком
Так разит по шлему, что тот пал ни жив, ни мертв.
101 За Марфизою и франкская рыцарственница
Устремляет скакуна, и Руджьер
Не щадит копья,
Положив одним упором шестерых —
Того в Грудь, сего в живот,
В шею, в голову,
А в последнем сломил свое древко,
Вбивши в спину и выбивши из брюха.
102 А не хуже того и золотое
У Амоновой дочери копье —
Кого тронет, тот и в прах: как перун,
Грянув с неба, дробит, палит и валит.
Многолюдье — в бег,
Кто в поля, кто в замок, а кто попрятался
По домам, по церквам, за семь запоров,
И уже на площади — лишь покойники.

Все ликуют о Марганоровом падении

103 Марфиза,
Марганора скрутивши в три ремня,
Выдает его Друзиллиной старухе,
А уж та-то и рада и довольна.
И грозит Марфиза спалить огнем
Весь посад, коли народ не покается
И не свергнет Марганоров закон
И не примет от нее иного, лучшего,
104 Это ей удалось без труда,
Ибо люди, без Ума перепуганные,
Что у рыцарши дело крепче слов
И что всех она попалит и порубит,
Уж и без того
Ненавидели Марганора с его уставами;
Все ведь таковы —
Кого ненавидят, того и слушаются,
105 И никто никому не верит,
Всяк молчит про себя, а между тем
Кто казнен, кто изгнан,
Кто лишился чести, а кто добра.
Но молчащие сердца вопиют,
Умоляя Господа о возмездии,
И приходит кара,
А чем долее ждется, тем страшней.
106 И уже, набухши гневом и ненавистью,[252]
Толпа рвется мстить в крик и в бой —
Правду говорят:
Рухни дерево — всяк к нему по дрова!
Будь уроком Марганорова участь
Королям: злому делу — злой конец!
Рады малые, рады старые
Видеть кару за все его грехи.
107 У кого сгубил он
Мать, жену, сестру или дочь —
Не тая уже мятежного духа,
Кто во что, жаждут сами с ним управиться,
И с трудом
Две лихие всадницы и сам Руджьер
Охраняют его, чтоб он погиб
От лишений, от мучений, от горя.
108 Той старухе, которая его
Ненавидела лютой женской ненавистью,
Отдан Марганор наг и связан
Так, что не развяжется ни во сто сил.
И она багровит ему лицо,
Кровью мстя за слезы,
А в руке ее острое стрекало,
Живо поданное здешним мужиком.
109 А Уллания и две ее девицы
В ярой памяти недавнего срама
Не стояли, смиривши руки,
Потому что не меньше хотели мстить —
Но не вровень жажде их были силы,
И они утолялись, кто как могла:
Та язвит ногтями, эта зубами,
Та бьет камнем, эта колет иглой.
110 Как поток,[253]
Непомерный от талых льдов и ливней,
Рвется с гор в раззор,
Снося скалы, стволы, поля и жатвы,
А по малом времени
Обессилев и обездушев, течет
Так убого, что и дети и бабы
Перейдут его, не вымочив пят, —
111 Так когда-то
Марганор бросал в дрожь единым именем,
Ныне же сыскался борец
Сломить рог его спеси и выбить силы,
Чтобы даже мальчишки для потехи
Ему драли космы, бороду и усы.
А потом с соратницами Руджьер
Обратился к замку на том утесе.
112 Замок сдался на рыцарскую милость,
А что было в нем знатного добра,
То пошло на поток и разорение,
А равно для Уллании и ее девиц.
Здесь явился и золотой ее щит
И три северных короля, с ним плененные;
А пришли они сюда,
Как вы помните, бесконно и безоружно,
113 Потому что с того самого дня,
Как посбила их с седла Брадаманта,
Они шли бесконно и безоружно
За посланницей с дальних берегов.
Уж не знаю, к худу или к добру,
Что при них не приключилось оружия:
Благо было бы встать на бой,
Но не благо бы остаться побитыми,
114 Ибо даме тогда бы не миновать,
Как и прежним, при ком латные спутники,
Быть зарезанной
В жертву здешним братьям на их гробах.
А остаться срамотой напоказ
Все же лучше, чем сгинуть злою смертью;
И к тому же, на всякий срам
Есть и отповедь: это-де насильно.

Закон, Марфизы и казнь Марганора

115 Две воительницы
Прежде, нежели продолжить свой путь
Обязали здешних вечною клятвою:
Чтоб мужья уступили женам власть
Над землею и над всем, что в ней деется,
А кто станет против, того казнить.
Словом, все, что в иных краях мужья,
В этом крае будут вершить их женщины.
116 И еще наложили они обет:
Кто придет сюда конный или пеший,
Не давать тому приюта
И отнюдь не впускать под кров и в дом,
Пока те не присягнут перед Господом
И святыми крепчайшею из присяг,
Что вовеки будут служить красавицам
И стоять за них пред всяким врагом;
117 А уж у которого есть жена
Или будет вскоре или не вскоре,
Тому быть вовек у нее в покорности
И послушествовать манию ее перста.
Не успеют облететь дерева,
Как она, Марфиза, сюда воротится,
И коли не в силе найдет закон —
Быть посаду в пожаре и в развалинах.
118 А еще распорядились они
Прах Друзиллы
Из негожего места, где он был,
Перенесть с почетом во храм к супругу.
Дело делом, а старуха меж тем
Все кровавит Марганорову спину,
Не жалея стрекала, и лишь одно
Ей в досаду, что силы ее не вечны.
119 А увидевши наши героини
При том храме на площади важный столп,
На котором тиран запечатлел
Свой закон, безумный и нечестивый,
Пригвоздили к нему в трофей
Щит и шлем и панцирь сего злодея,
И велели высечь новый закон,
Учрежденный ими в отмену прежнего, —
120 Тот Марфизин. закон в отмену прежнего,
Столь поносно пагубного для дам;
А когда он начертался на камне,
Они дольше не умедлили здесь ни дня.
Здесь они расстались с исландскими
Спутницами, потому что ведь тем
Нужно было справить важные платья,
Чтоб достойно воспредстать ко двору.
121 А как здесь осталась Уллания,
То при ней оставлен и Марганор;
Но она,
Чтоб он вновь не сбежал и не стал чудесить,
Завела его на вышнюю башню
И прыжком из прыжков столкнула вниз.
Но моя отселе речь не о ней,
А о тех, которые правят к Арлю.

Брадаманта и Марфиза едут к Карлу, Руджьер — к Аграманту

122 Едут они день, едут два,
И к обедне доехали до распутья,
От которого две дороги: одна
В Карлов стан, а другая в Арльские стены.
Тут влюбленные обнялись
И простились горестнейшим прощанием:
Руджьер — в Арль, обе дамы — в Карлов стан,
И на этом конец моему сказу.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ (АРЛЬ)

Песнь XXXVIII

Марфиза принимает подданство Карлу Великому. На среднем плане — клятвы королей перед поединком Руджьера и Ринальда

Вступление

1 Благородные дамы,
Благосклонные слушательницы моих песен,
Я угадываю по вашим взорам,
Что Руджьерова быстрая разлука
С верной милой
Вам досадна не меньше, чем ей самой,
И уже я слышу, как вы твердите,
Что куда как слаба его любовь.
2 Но помедлите: ежели бы он[254]
Ее бросил ради чего другого,
Хоть бы ради того, чтобы стяжать
Больше золота, чем у Креза и Красса, —
Я бы тоже рассудил, что любовь
Не насквозь пронизала его сердце,
Потому что отрада быть с любезною
Несравненна ни с золотом, ни с серебром.
3 Но он едет, чтобы спасти свою честь —
А сие и достойно и похвально:
Да, спасти свою честь, потому что
Все иное почлось бы ему в позор,
И сама его красавица,
Ежели бы вздумала его сдержать,
Этим лишь оказала бы нехватку
То ли доброй любви, то ли здравого ума.
4 Если любящая в любящем
Любит жизнь его больше, чем свою
(Таковы не все ли,
В чьих сердцах глубока стрела любви?),
То должна ей быть дороже всех радостей
Его честь,
Ибо честь дороже жизни, а жизнь
И подавно дороже наслаждения.
5 Руджьер
Блюл свой долг, отправляясь к повелителю:
Ему встало бы в стыд его покинуть,
Не имея на то добрых причин.
Пусть Альмонт погубил его отца —
Аграмант в той погибели не повинен,
А вину старейших своих
Он изгладил многими благодетельствами.
6 Блюл Руджьер свой долг,
Отправляясь к своему повелителю,
И блюла подруга свой долг,
Не препятствуя ему праздными просьбами.
Не теперь, так впредь
Удоволит он общую их любовь;
Но лишившись чести в недолгий миг,
Не воротишь ни во сто лет, ни в двести.

Брадаманта и Марфиза приезжают к Карлу

7 Оттого и поворотил Руджьер
В город Арль, к Аграмантовым дружинам,
А Марфиза и Брадаманта,
Став в родстве и в свойстве и в великом дружестве,
Вместе скачут туда, где Карл Великий
На великий подвиг собрал полки,
Уповая осадою или битвою,
Но невзгодам Франции положить конец.
8 Брадаманта в Карловом стане
Всем на радость ведома и славна,
Ей от всех привет и почет,
А она кивает то тем, то этим.
Как заслышал о ней Ринальд —
Выбегает навстречу, а за ним
И Рикард, и Рикардет, и все родичи,
И ликуют, привечая сестру.
9 А когда проведалось, что при ней —
Та Марфиза, великая в оружии,
За которой столько громких побед
От Катая и до крайней Испании,
То ни мал, ни велик не усидел
По шатрам: сбегаются толпищами
И теснятся, и толкаются, и калечатся,
Чтоб взглянуть на обеих в их красе.
10 Предстают они державному Карлу,
И впервые видано (гласит Турпин),
Как Марфиза склонила свои колени,
Ибо усмотрела, что лишь сему
Государю довлела такая почесть
Между всех и царей и королей,
Крещеных ли, некрещеных ли,
Знаменитых доблестью иль казной.
11 Карл
Привечает ее, вводит под сень
И сажает о себе одесную
Выше всех царей, князей и баронов.
Отпускаются, кто сам не ушел,
Остаются немногие, но первейшие
Вельможи и паладины,
А меньшой народ разошелся кто куда.

Речь Марфизы

12 Начинает Марфиза лестную речь:[255]
«Августейший всепобеднейший кесарь,
Ты, возвысивший животворный крест
Пред всем миром от индийских морей
До Тиринфских столпов и от седой
Скифии до палимой Эфиопии,
Справедливейший, мудрейший, — твоя
Привела меня сюда слава от края света
13 А сказать по истине,
Привела меня ревность восстать войной,
Чтобы не было такого властителя,
Для которого мой закон не закон.
Оттого-то я омыла поля
Христианской кровию, оттого-то
Много я готовила грозных бед,
Но нашелся и на меня примиритель.
14 Замышляя новые тебе пагубы,
Я уведала (а как — долог сказ),
Что отец мой — славный Руджьер из Ризы,
Умерщвленный злобой родного брата;
Мать моя пронесла меня в утробе
Сквозь моря и родила в черный час,
И семь лет мейя вскармливал вещий волхв,
А потом умкнули меня арабы.
15 Меня продали персидскому королю,
И того короля я зарезала,
Когда он польстился на мою честь,
С королем перебила королевский двор,
Выкоренила мерзкий род,
И взяла его трон и всю подвластность,
И в осьмнадцать моих лет и два месяца
Покорила семь окрестных держав.
16 И тогда, ревнуя о твоей славе,
Возымела я в сердце моем
Перевысить высокое твое имя
И бог весть, преуспела бы или нет;
Но уже я уняла мою страсть,
Удержала крылья моей неистовости,
Ибо здесь, в твоей земле, мне открылось,
Что меж мною и тобою — родство.
17 Мой отец — твой родич и твой служитель,
Твой родич, твой служитель — и я;
А что было во мне на тебя ревности
И вражды, о том помнить не хочу
И отныне обращаю ту ненависть
На царя Аграманта и на всех,
Кто родня его дяде и отцу,
Погубителям моих отца и матери».

Марфиза принимает крещение

18 И сказала, что хочет принять крещение,
А когда сокрушится Аграмант,
То она в угодность Карлу воротится
Покрестить левантийский свой народ,
А потом пойдет войной на весь мир,
Магомета чтящий и Тривиганта,
И сулила всякий добытый край
В дань империи и Христовой вере.
19 Государь,
Столь же красноречен, сколь мудр и доблестен,
Препрославив достойнейшую даму
И ее родителя и весь род,
Ей держал ответ, учтивый и вежественный,
Изъявляя ликом высокий дух,
И закончив речь,
Приял родственную в место дочернее.
20 Он как дочь[256]
Обымает ее, лобзает в лоб,
И, ликуя, несут ей свою любовь
И Монгранские родичи, и Клермонтские,
А того уж и не сказать, каков
Ей почет от Ринальда, который помнит,
Сколь великие ею явлены подвиги,
Когда длился бой вкруг Альбракских стен.
21 И того уж и не сказать,[257]
Как ей радостны и юный Гвидон
И Грифон, Аквилант, Сансонет,
Вместе с нею бившись в жестоком городе,
И Малагис, Рикардет, Вивиан,
Знавши в ней столь достойную соратницу
В побиении испанских врагов
И злодеев покупщиков от Майнца.
22 Распоряжено,
И сам Карл о том принял попечение,
Чтобы в пышный разубралась убор
Та крещальня, где креститься Марфизе;
А наутро пришли из окрестных мест
Князья церкви и святые отцы,
Первознатцы закона и благодати,
Наставляя Марфизу в Христовой вере.
23 И взошел в святительских ризах
И крестил ее архипастырь Турпин,
И сам Карл, как должно, новокрещеную
Восприял из животворной купели.
Но уже пора
Выручать пустую от смысла голову
Тем сосудцем, который из лунной сферы
Мчит Астольф в колеснице Илии.

Тем временем Астольф спускается с Луны

24 Сходит герцог с сияющего круга[258]
На земную возвышеннейшую высь
С тем сосудцем, чем счастливый удел —
Исцелить знаменитого воителя.
А благовестительный Иоанн
Указует ему дивную травку,
Дабы он, воротясь к царю нубийскому,
Ею тронул и исцелил его очи;
25 Дабы тот за это благо и прежнее
Дал ему народ, и Астольф,
Вразумив неученых в строй и бой,
С тем народом грянул бы на Бизерту,
Без ущерба минув дальнюю степь,
Где песок слепит человечьи взоры:
Все, что надобно к сему, слово за слово
Изъясняет ему святейший старец;
26 А потом сажает на летуна,
Что летал под Руджьером и под Атлантом,
И с напутствием от святого апостола
Покидает рыцаь блаженный край.
Он летит вдоль Нила,
Перед ним распростирается Нубия,
Он снижается над столичным городом
И вступает в дворец, где ждет Сенап.

и ведет нубийцев на Аграмантову Бизерту,

27 Безмерно о его возврате
Ликование царское и радость,
Ибо помнил Сенап о гнусных гарпиях,
От которых избавил его герой.
Но когда скрывавшую день
Снял с очей его отолстелую влагу
И вернул ему Астольф белый свет, —
Пал Сенап и взочтил его как Бога.
28 Он не только вверяет ему народ,
Чтобы грянуть войною на Бизерту,
Но еще сто тысяч
Снаряжает и хочет выйти сам.
Не вмещает поле столького люда, —
А все пеши,
Ибо нет в той стороне лошадей,
Хоть слонов и верблюдов многое множество.
29 В ночь[259]
Накануне ратного выхождения
Паладин взмостился на гиппогрифа
И на юг
До той самой полуденной горы,
Из которой дует Австр к двум Медведицам,
И сыскал пещеру об узком устье,
Из которой излетает он поутру.
30 А по слову апостольского наставника[260]
Он, имея при седле полый мех,
Ловко и притаясь
Приложил его к черной горной
Скважине, где спал утомленный Нот, —
И наутро, ринувшись к выходу,
Тот попал в невемую западню,
Схвачен, скручен и похищен для будущности.
31 Веселясь паладин такой добычею,
Воротился к Нилу и по заре
С черным полчищем выступает в степь,
А вослед бредут верблюды с припасами.
Без урона
Славный вождь довел поход до Атлантских гор,
Даже средь сыпучих песков
Не страшась заметающего ветра.
32 А достигши перевальной горы,
Где открылись взору поля и море,
Выставляет он самых лучших
И послушнейших из своих людей
У подножья круч,
Где смыкаются холмы и равнина,
А сам
Всходит в высь, словно движим великим помыслом.

превратив для них камни в лошадей

33 Преклонив колени,[261]
Он взмолился к небесному наставителю,
И познав, что внялась его мольба,
Градом ринул камни с горного склона,
Сколь велик, кто крепко верует в Господа!
Сии камни сверх сущего естества
Вырастали, катясь, и обнаруживали
Брюхо, ноги, шею, морду и зад,
34 И неслись в долину со звонким ржаньем,
Взбрыкивая копытами
И являлись взору конями —
Этот гнед, тот караков, тот саврас;
А бойцы у подножья их брали в дело
И за малый час выездили всех,
Ибо так уж они и родились —
Под седлом и в сбруе.
35 Восемьдесят тысяч и сто и два[262]
Пешеборца в один день стали конниками,
И пошел с ними Астольф по всей Африке,
Сея огнь, грабя скарб, сгоняя люд.
А над Африкой в Аграмантово место
О ту пору бдели король Бранзард,
Король Ферзы и король Альгазера,
И они-то прияли его напор.
36 Снаряжается спешная ладья,
Как стрела, на веслах и с полным парусом,
И несет к Аграманту весть,
Что земля его страждет от злых нубийцев.
Без отдышки правя день и ночь,
Приспевают гонцы к арльскому берегу
И находят государя в большом стеснении,
А до Карлова стана рукой подать.

Аграмант созывает военный совет

37 Всчувствовал король Аграмант,
На какую беду оставил отчину,
Посягнувши на Пипиново царство,
И скликает вождей на свой совет.
Бросив взоры единожды и дважды
На царя Марсилия и царя Собрина,
Самых старых и самых мудрых
Меж представших, начинает он так:
38 «Знаю, что негоже вождю[263]
Говорить: об этом-де я не думал, —
Все же я измолвлю сии слова,
Ибо приключаются в мире бедствия,
Не предведомые смертным умам,
А за то и вина в вину не вменится.
Так и я был неправ, оставив Африку
Безоружную пред нубийским мечом;
39 Но никто, коли не единый бог,
Пред которым открыто все грядущее,
Не предвидел бы, что толиким воинством.
Угрозит столь дальний народ,
Между коим и нами легли сыпучие,
Вечным ветром веемые пески.
Но сбылось: они идут на Бизерту,
И в раззоре отеческая земля.
40 Посему и прошу я от вас совета:
Удалиться ли, ничего не свершив;
Или же, начав, продолжать,
Пока станет гордый Карл нашим пленником;
Или есть какое иное средство
Спасти наш и низвергнуть вражий трон?
Кто что мыслит, тот то и молви,
Дабы знать, что предпринять нам и как».
41 Так сказавши, обратил Аграмант
Одесную взор к владыке испанскому
В знак того, что на сказанные слова
Ждет его ответа и суждения.
И Марсилий, встав,
Преклонил чело и колено,
А потом, воссев, где сидел,
Повел речь свою такими словами:

Марсилий предлагает продолжать войну

42 «Государь! и благо и худо
Разрастается в толках человеческих;
Посему ни добрая весть,
Ни дурная не станет мне в досаду
И не изотважит превыше меры:
Мне равны надежда и страх,
Ибо знаю: что в молве и велико,
То на деле и меньше и не так.
43 А чем менее оно имоверно,[264]
Тем и менее мне о том заботы.
Имоверно ли,
Что с таким неисчислимым ополчением
На воительную нашу страну
Занес меч владыка далекой Нубии,
Одолев те пески, в которых некогда
Царь Камбис погубил персидский люд?
44 Больше я поверил бы,
Что арабы сошли из горных мест
На грабеж, на угон и на избиение
Там, где не окажется им отпор,
А поставленный тобою Бранзард
В государево твое место над Африкою
Тебе пишет их десятки за тысячи,
Чтобы мнилось, что он-де не виноват.
45 Я поверил бы и в такое чудо,
Что нубийцы-де прямо свалились с неба,
Или что примчались на облаке,
Ибо по пути их никто не видел.
И от них-то боишься ты беды,
Если не придешь со своей подмогою?
Худо же ты мыслишь о тех своих,
Будто им в угрозу такой народец!
46 Ты отправь туда несколько кораблей,
Чтобы лишь явить им свои знамена,
И клянусь: не успеют они отплыть,
Как уже разбегутся во-свояси
Те нубийцы, те робкие арабы,
Чей бранный пыл
Воспалился только тем, что ты здесь,
А меж ними и тобою — большое море.
47 А твое ныне дело — месть,
Пока нет при Карле его племянника,
Ибо без Роланда
Нам не грозен в его войске никто.
Если небреженьем или неведеньем
Ты упустишь столь славную победу,
То Судьба отвратит свое лицо
И настанет нам урон и бесславие».
48 Таковою и подобною речью[265]
Увещал в совете испанский вождь
Не покинуть сарацинскою силою
Этих мест, покуда не изгнан Карл.
Но король Собрин,
Проницая Марсилиевы помыслы
О своем, а не общем государском
Благе, взмолвил и ответствовал так:

Собрин предлагает кончить войну поединком

49 «Отвращавши тебя даве от сей войны,
Я и рад бы случиться лжепророком,
Но коли явилось, что был я прав,
То и слушать бы тебе верйого Собрина,
Чем лихого твоего Родомонта
И Альзирда, и Марбалуста, и Мартасина,
Каковые жаль, что не здесь,
А тем жальче, что не здесь Родомонт.
50 Я хотел бы взглянуть ему в глаза,
Похвалявшемуся франкскую силу
Сокрушить, словно хрупкое стекло,
И пройти войной по аду и раю;
А теперь, когда в нем нужда,
Он в постыдной праздности чешет брюхо,
Между тем, как я, ославленный трусом
За мои предречения, — здесь, с тобой;
51 И пребуду я с тобой до конца
Этой жизни, и под бременем лет
Не премину я за тебя отважиться
На славнейших из французских бойцов.
Никому
Не солгать, что дела мои недостойны:
И не более меня, и не столько
Совершили иные хвастуны.
52 Говорю сие, чтобы ведалось:
Что сказал я тогда и что скажу,
Не по робости скажется и низости,
А по верной службе и прямой любви.
Увещаю тебя; воротись
В отчий дом, чем быстрее, тем способнее,
Ибо мало в том здравого ума,
Кто польстится от своего на чужое.
53 Ты искал чужого, и вот —
Тридцать двое нас было, царей-споспешников,
А теперь, коли подсчитать,
Едва треть, а остальные в могилах.
И дай бог, чтобы не пало и более,
Ибо ежели продлишь ты войну —
Не останется нас ни четверти, ни полчетверти,
И в конец изгибнет твой бедный люд.
54 Счастлив ты, что граф Роланд не при Карле:
Будь он здесь, нас не стало бы ни единого;
Но коли промедлится наша участь,
То и это не спасет от беды.
Вот Ринальд,
Доказавшийся не слабее Роланда,
Вот его родня, и вот все
Паладины, вечный страх нам, язычникам;
55 А меж ними, как некий юный Марс[266]
(Хоть и стыдно мне славить наших недругов) —
Храбрый Брандимарт,
В каждом деле досторавный Роланду:
Испытал его я сам, и видел,
Как его испытывали другие.
Уж не первый день, как Роланда нет, —
А не больше ль мы в убыли, чем в прибыли?
56 Если столько убыли позади,
То страшусь, что впереди еще более!
Умер Мандрикард,
Царь Градасс отказал в своей подмоге,
В крайний час покинула нас Марфиза,
А равно и алджирский царь —
А ведь будь он так верен, как отважен,
То не надобны бы ни Мандрикард, ни Градасс.
57 Стольких мы лишились бесценных помощей,[267]
Столько тысяч полегло мертвецов;
Кто должны подойти, те подошли,
Ни ладьи уже не ждется с подмогою.
А у Карла четверо новых,
Каждый славен, как Ринальд и Роланд,
И за дело: от басков и до бактров
Не найти таких других четверых.
58 Ведомы ли тебе
Сансонет, Лесной Гвидон и два сына
Оливьеровы? они больше и грозней,
Всякого рыцаря ли, князя ли,
Какой встал бы против нас и за кесаря
От германских и от иных земель.
А за ними впрямь встают иные новые
В силу Карлу и на нашу беду.
59 Каждый раз, как ты выступишь на бой,
Тебе станет хуже иль вовсе худо.
Наша Африка и наша Испания
Были биты, числясь десять к пяти;
Что же будет, если на нас
Встанут к Франции Италия, Германия, англы, скотты,
И мы счислимся десять к двадцати?
Лишь и быть урону и быть позору!
60 Ты, упорствуя,
Здесь теряешь народ, а там престол;
А переменившись, спасешь
И оставшихся нас, и всю державу.
Знаю, честь не велит бросать Марсилия,
И неблагодарность — тягчайший грех,
Но и здесь не без средства: замирись
С Карлом, и порадуйтесь оба!
61 Ежели тебе,
Неотмщенному, в стыд просить о мире,
И не хочешь ты отложить меча
Оттого, что досель о. н не победен,
То подумай же, как взять верх:
Верх — твой,
Если вверишь свое дело единому,
И единый этот будет — Руджьер.
62 Ведомо и мне и тебе,
Что Руджьер не слабее мечом к мечу
Ни Роланда, ни Ринальда,
Ни любого христианского рыцаря.
Но в повальной схватке,
Будь он мощен сверх смертного естества,
Будет он один,
А пред ним целый сонм равномогучих.
63 Согласись, и пошли послов
К христианскому королю о скончании
Брани, чтобы дольше не лить
Ему нашей, тебе не нашей крови,
И чтобы на твоего он бойца
Выслал своего из отважнейших,
И они бы рубились до исхода,
И один бы одолел, другой пал.
64 И которого короля поединщик
Будет бит, тот платит другому дань.
На такое, чаятельно, и Карл
Согласится взаимное условие.
А я верую в Руджьерову длань,
И что быть ему победителем;
И как правда на нашей стороне,
То он сладит с самим господом Марсом».

К поединку избраны Руджьер и Ринальд

65 Таковыми словами и сильнейшими
Вразумил Собрин сделать по его;
В сей же день назначены толмачи
И послами посланы в ставку Карлову.
Карл, имея столько отменных витязей,
Полагает победе быть за ним,
И вверяет свое дело Ринальду,
По Роланде первому между всех.
66 Равною рады радостью
И Христовы и языческие полки,
Ибо всем в надсаду и всем в докуку
Измождать войною тело и дух.
Всякому охота остаток дней
В вожделенном провесть отдохновении,
Всякий осыпает проклятиями
Пыл и буйство бранных ссор и свар.
67 Ринальд,
Себя видя в государевом мнении
Предпочтенным пред столькими иными,
Веселится о достославном подвиге;
А Руджьера вменяет ни во что,
Полагая, что тому не отбиться,
И не веря, что тот ему в версту,
Хоть Руджьер и одолел Мандрикарда.
68 А Руджьер,
Хоть и честь ему государева воля
Быть избранником меж стольких бойцов
К совершению великого дела, —
Скорбен и уныл;
Но не страх сокрушает его душу,
Не боится он ни Ринальда,
Ни Ринальда и Роланда вдвоем, —
69 Он томится о Ринальдовой сестре,
О своей подруге нежной и верной,
В каждом слове, которое она ему пишет,
Изливающей обиду и упрек.
Если старым обидам вслед
Он отважится умертвить ее брата, —
Верно, сменится любовь ее в ненависть,
И такую, что ничем не унять.

Страдания Брадаманты

70 Молча
Руджьер страждет о нежеланном бое,
Но его красавица, чуть о том заслышав,
Ударяется в стон и плач,
Бьет в грудь, рвет кудри,
Орошает и терзает ланиты
И корит и клянет неблагодарного
Друга и жестокую свою судьбу.
71 Кто ни одолеет из двух —
Ей страдать и за того и за этого:
Ежели погибнет Руджьер —
Но о том ни слова: так сердце рвется.
Если же за многие за грехи
Господь Бог возжелал крушенья Франции,
То не только братняя смерть —
Ждет ее иное, злейшее горе:
72 Стало быть, ей не смочь
От хулы, вражды и гнева сородичей
Объявить всесветно,
Кто душе ее названный супруг, —
Как она о том помышляла
Днем и ночью сто и тысячу раз,
Ибо между ними такие клятвы,
Что уже не отступишь и не покаешься.
73 Но дошел ее плач и стон до той
Утешительницы,
Неизменно помощной во всех превратностях,
Какова была вещая Мелисса;
И явилась она, и посулила,
Что когда настанет урочный час,
Она снидет и порушит весь чин
Того боя, о котором те слезы.

Выход на поединок

74 Между тем Ринальд и Руджьер
Изготавливали к битве оружие,
А в каком быть оружии, объявил
Поединщик от римского престола;
Но как был он пеш
С самых пор, как лишился коня Баярда,
То и выбрал он пеший бой,
Бронь, кольчугу, секиры и кинжалы.
75 По случайности ли,
Потому ли, что умный Малагис
Знал, каков удар Бализарды,
От которого ничто не убережет, —
Но положено было, что воители
(Как сказал я) сходятся без мечей;
А сходиться им было в широком поле
В виду арльских старинных стен.
76 И едва пробужденная Аврора
Взошла в небо с Тифонова одра
И означила день и час,
Предуказанный славному поединку, —
Как выходят в поле от двух сторон
Изготовщики, и справа и слева
Воздвигают в ограде по шатру,
А при каждом шатре священный жертвенник.
77 А потом,
Полк к полку, выступают сарацины,
А меж ними, с всеварварскою пышностью,
На гнедом коне, грива черная,
Белый лоб и белые ноги, —
В ярких латах африканский король.
Рядом с ним — Руджьер,
Сам Марсилий при нем оруженосцем:
78 Он несет тот шлем,
В битве сорванный с короля Татарии,
Петый в песнях, тысячу лет назад
Украшавший троянского Гектора;
А другие бароны и князья
Несли каждый другое из оружий,
Все в цветных каменьях и в чистом золоте.
79 А с другой от них стороны
Грядет Карл со своим великим воинством,
Строенным и сряженным, как на битву,
А при Карле — его равновельможные,
И Ринальд, на котором весь доспех,
Кроме шлема, а шлем его — Мамбринов,
И несет его датчанин Оджьер.
80 А секиру несет баварский Наим,
А другую — Соломон, царь бретонский.
Стал вкруг поля по сю сторону Карл,
По ту сторону — Испания и Африка.
Между ними ни единой души,
Лишь пустое и пространное поле,
И объявлено: кто в него шагнет,
Тому смерть — это место двум воителям.

Клятвы королей

81 Совершает второй выбор оружия
Поединщик от сарацинских сил;
А потом
Вышли два священника, каждый с книгою,
В одной писано совершенное житие
Господа Христа, а другая книга —
Алкоран. Наш священник предстает
Перед Карлом, второй — перед Аграмантом.
82 Подступает Карл к алтарю,[268]
Простирает к небесам свои длани
И гласит: «О Господи Всеблагий,
Смерть приявший за спасение наше,
О Владычица, к которой Господь
Снизошел облечься смертною плотию,
И в чьем чреве пребывал девять лун,
Не нарушив цветения святой девственности, —
83 Будьте мне свидетелями,
Что и за себя и за весь свой род
Я клянусь платить царю Аграманту
И кто будет царствовать ему вслед,
Каждый год по двадцать бременей золота, —
Если ныне мой боец будет бит;
И клянусь блюсти между нами мир
Во веки веков.
84 Если же я преступлю сию клятву —
Да сразит меня сугубый ваш гнев,
Да падет он на меня и мой род
И ни на кого иного меж присными,
Дабы стало сие людям уроком,
Каково попрать священный обет».
И гласил государь сии слова
С взором ввысь и дланию на Евангелии.
85 А потом встают
К пышному алтарю своему язычники,
И поклялся Аграмант увести
Свое воинство за дальнее море
И платить такую же Карлу дань, —
Если ныне случится пасть Руджьеру, —
И блюсти меж ними такой же мир,
О каком обетование Карла.

Клятвы поединщиков

86 И над книгою,
Что в руках у его первосвященника,
Он призвал в свидетели Магомета,
Что как сказано, так он и свершит.
А потом большими шагами
Разошлись владыки каждый к своим,
И выходят с клятвами поединщики,
А клятвы их таковы:
87 Руджьер молвит: ежели его царь
Вдруг порушит чин поединка, —
Больше он царю не рыцарь и не барон,
А уходит во служение Карлово.
И Ринальд гласит: если Карл
Замутит такое бесчиние
Раньше, чем боец победит бойца, —
Он уходит в Аграмантовы рыцари.

Начало поединка

88 По свершении такового обряда
Разошлись единоборцы каждый к своим,
И по малом времени
Трубы грянули к Марсовой игре.
Устремились храбрые друг на друга,
Меря поступь уменьем и умом;
Соступились, и, загремел их булат,
И пошел сверкать поверху и понизу.
89 То обухом, а то лезвием
Метят в голову, метят в подколенья
Так проворно, сноровисто и хитро,
Что скажи я все, как есть, — не поверят.
Но Руджьер,
Нападая на брата своей владычицы,
Так разит осторожно и оглядчиво,
Что не видно в нем прежнего удальца.
90 Отбивается, а не бьет,
И не знает сам, чего хочет:
Неохота ему губить Ринальда,
Неохота и отдать свою жизнь.
Но уже договорил я до места,
Где пристало бы перервать мой рассказ;
А что дальше — о том другая песня,
Если вам в угоду другая песня.

ПЕСНЬ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ (ИСЦЕЛЕНИЕ РОЛАНДА)

Песнь XXXIX

Поединок Руджьера и Ринальда и начало общей схватки. В море — Астольфовы корабли

Руджьер начинает уступать

1 Велико Руджьерово горе —
Круче всех, горше всех, острее всех
Оно ломит ему тело и душу,
С двух сторон суля единую гибель:
Ежели осилит его Ринальд —
От Ринальда, а ежели сам осилит
Он Ринальда, то от его сестры,
Ибо ненависть ее ужаснее смерти.
2 А Ринальд не ведает этих мук,
У него на уме одна победа:
Гордым махом ходит его секира,
То уметит в локоть, а то и в лоб.
Изворачивается добрый Руджьер,
Ходит по кругу, отводит удары,
А когда разит, то разит
Там, где менее Ринальду урона.
3 А языческие князья
Смотрят, видят, что бой кругом неравен,
Что Руджьер не в меру несмел и вял,
Что Ринальд не в меру теснит юнейшего;
Сам король, изменясь в лице,
Мрачно смотрит и тяжко дышит
И клянет Собрина за тот совет,
От которого такая невзгода.

Мелисса под видом Родомонта склоняет Аграманта нарушить поединок

4 И тогда-то волшебница Мелисса[269]
Во всей силе тайных своих наук
Пременила свой женский образ,
Приняв лик алджирского короля —
И повадкой и видом Родомонт,
И в таком же, как он, драконьем панцире,
Тот же меч, тот же щит,
Все, как есть.
5 Всев на демона, а демон — как конь,
Подъезжает к угрюмому Аграманту
И нахмурив лоб, громким кликом
Восклицает: «Неладно, государь,
Посылать непытанного юнца
На столь сильного и славного галла
В такой битве,
За которой ваше царство и честь.
6 Не оставь их биться, как бьются,
Чтоб тебе не стало большой беды;
А порушить клятву и уговор —
Грех на мне!
Пусть же каждый явит свой меч —
С Родомонтом всяк один стоит сотни!»
И на эти слова Троянов сын
Так и ринулся в бой без дальней думы.
7 Нипочем ему уговор и клятва,
Если рядом алджирский Родомонт,
Ибо он дороже ему один
Целых тысяч помощных рыцарей.
Вмиг со всех сторон
Копья к бою, шпоры в бок, кони вскачь,
А Мелиссы в ее неверном облике
В гуще сечи уж нет как нет.
8 Два единоборца,
Видя попран уговор и обет,
Опускают натруженные руки,
Отлагают взаимную обиду
И клянутся не быть ни в чьем строю,
Не доведавшись,
Кто виною, что уговор порушен:
Старый Карл или юный Аграмант;

Начинается общая схватка

9 И который явится вероломен,
Тому оба станут клятвенно мстить.
А уже смешались полки,
Всякий латник мчит вперед, мчит вспять,
На ходу
Видно, кто удал, а кто робок:
Все поспешливы,
Но иной вперед, а иной назад.
10 Как борзый пес
У охотника в крепком поводу,
Кружа взорами за бегучим зверем,
Но не могши прирваться к прочей своре,
Тает яростью, рвется, бьется,
И томится, и рычит, и визжит, —
Так терзались до рокового срока
И Марфиза, и Марфизина свойственница:
11 Так терзались, видя перед собой
В большом поле большую добычу,
А не могши
Ни ворваться, ни руку наложить
От того государева уговора,
И томились, и вздыхали, и тщетно, —
А теперь, как порушился уговор,
Ликуя, грянули на маврские толпища.
12 Как Марфиза вбила копье во встречного —
Так насквозь, и на локоть из спины.
Как схватила меч, так четыре
Шлема смаху — вдребезги, как стекло.
Брадаманта о золотом копье
Не уступит, но по иному счету —
Кого тронет, — тот и вон из седла:
Вдвое наземь, но ни один не насмерть.
13 Бились рядом,
Зрительница зрительнице подстать,
А потом расскакались кто куда,
Круша вправо, влево по гневной прихоти.
Кто сочтет одержанных и поверженных
Золотым копьем?
Кто сочтет порубленных и погубленных
От Марфизина крутого клинка?
14 Как под вешним ветром[270]
С травянистых плеч Апеннин
Талый снег свивается в две струи
И несется, мутясь, по разным скатам,
В два потока
Дробя скалы с круч, корчуя деревья,
Снося землю и с той землей зерно,
Словно споря, в котором злее вред, —
15 Так две ратницы, кто кого храбрей,
Просекали в сече разные просеки,
Сея гибель в сарацинскую смуту,
Та копьем, другая мечом.
Аграмант без сил
Удержать убегающих под знаменами,
Тщетно ищет, тщетно вращает взоры —
Родомонта нет.
16 Родомонта нет, для которого
Пред лицом всесвидетелей-богов
Столь мгновенно
Он попрал святую свою присягу;
И Собрина нет, потому что
Он укрылся в Арль от вины,
Ожидая за преступление клятв
Быстрой кары на Аграмантову голову;
17 И Марсилий покидает вождя,
Ибо сердце его богобоязненно;
И уже Аграманту не препнуть
Государевых Карловых поборников
Из Италии, Германии, Англии,
Средь которых доблестен каждый муж,
А меж ними сияют паладины,
Как каменья в золотом окладе,
18 А меж ними, несравненны ни с кем,
И Лесной Гвидон, бестрепетен духом,
И два славные Оливьерова сына,
А уж каковы удалые
Две ристательницы, о том я молчу
Потому что больше не скажешь;
И ложится враг без числа и сметы.

Тем временем Астольф, разбив сарацинов, освобождает Дудона

19 Но пора мне оставить эту брань
И спешить в заморье без весл и паруса,
Потому что франкская рать
Не заставит меня забыть Астольфову,
Об Астольфе же сказ мой был-такой,
Что, облагодатствованный апостолом,
Шел он в Африку, а навстречу ему —
Буцифар и Бранзард с великим воинством.
20 В то великое воинство[271]
Поголовно свели они всю Африку,
Не преминув ни юных, ни преклонных,
И едва уж не дошло и до женщин,
Потому что государь Аграмант
Раз и два уже обезлюдил царство,
Всех увел на месть, немного осталось,
Да и те боязненно невоительны.
21 То и видно: чуть завидя врагов,
Все их полчища мигом врассыпную,
И Астольфовы, свычные к войне,
Бьют и гонят их, как скот под стрекалом.
Полно поле полегшими,
Мало кто упасоя в Бизерту,
Жив Бранзард,
Но в плену лихой Буцифар.
22 А Бранзард о Буцифаре печалится,[272]
Полагает без него все погибшим:
Велика Бизерта,
Одному королю не оберечь.
Искупить бы пленного:
О том думая, и томясь, и тоскуя,
Вспоминает он, что в его темнице
Много месяцев славный сидит Дудон.
23 На Монакском взял его берегу
Король Сарзы в первом своем приплытии,
И с тех пор
Дудон Датский не покидал узилища.
Вот его-то и удумал Бранзард
Променять на короля Альгазерского;
И послал гонцов в нубийскую рать,
Верно зная, что над ней — англичанин,
24 Что над ней паладин Астольф,
И товарищ-паладин ему дорог.
Благородный герцог и впрямь
С королем Бранзардом един в желании.
Вот Дудон на воле,
Благодарствует вызволительному вождю
И готов на всккую рать,
Будь она на суше или на море.
25 У Астольфа
Станет воинства покорить семь Африк,
И с того-то
Он припомнил завет святого старца
Отбить берег Прованса и Мертвых Вод
У попрателей сарацинов,
И вершит по войску новый набор —
Кто способнее к морскому служению.

Из древесных листьев он творит корабли

26 И тогда-то,[273]
Взявши полные горсти зеленых листьев
Лавров, кедров, пальм и олив,
Он, нисшед ко брегу, метнул их в волны, —
О, блаженные души — любимцы неба!
О, Господня милость — удел немногих!
О, диво —
Чем предстали листья, припав к воде!
27 Стало их несчетнее и несметнее,
Стали длинны, крупны, круты, гнуты,
Жилы
Обернулись брусьями и канатами,
Два конца загнулись остро и вверх,
И по влаге выплыли корабли,
Столькие и такие разные,
Сколько листьев снялось с разных дерев.
28 Дивно видеть, как стали из той россыпи
Челны, струги, ладьи и все суда,
И какие на них были готовые
Мачты, реи, снасти, весла и парусы;
А чтоб ими править противу бурь,
У Астольфа есть довольно искусников,
Ибо скликнул он с сардского и корсского островов
И гребцов, и кормчих, и снастных.

К нему приплывают Брандимарт и другие Родомонтовы пленники

29 Двадцать семь было тысяч
Морской рати, готовой выйти в море,
А над нею воеводит Дудон,
Свычный биться в море ли, в сухопутье ли.
И стояла та корабелыцина при отчале,
Ждала ветра в паруса, — как вдруг,
Глядь, а к берегу приспевает корабль —
Сарацинский с христианскими пленниками.
30 А те пленники пали в плен[274]
С того моста, узкого и опасного,
Где сражался отчаянный Родомонт,
Как о том уже я сказывал в свою пору.
А меж ними и сам Роландов сват,
И сам верный Брандимарт, Сансонет
И иные, а всех и не упомнить,
Из Германии, Италии и Гвасконии.
31 Корабельщик,[275]
Ничего не ведав о неприятелях,
Примчал пленных сюда на корабле,
Миновав алджирскую пристань,
Потому что ретивый ветер
Дольше должного гнал его корму.
Он хотел влететь в надежный приют,
Словно Прокна в щебечущее гнездышко;
32 Но как взвидел он римского орла,[276]
А при нем — златолилии и пардусов, —
Побледнел,
Словно тот, кто небрежною пятою
Наступил на отравную змею,
В томном сне среди зеленой травы, —
И дрожит и отдергивает ногу,
И бежит ее ярости и яда.
33 Но ему, корабельщику, не сбежать,
И тех рыцарей, тех пленников не сдержать:
Вместе с Брандимартом и с Оливьером,
С Сансонетом и с столькими другими
Он причален к берегу, где Астольф
И Дудон веселятся своим товарищам,
А ему за этакий перевоз
Назначают цепь при галерных веслах.
34 А Отонов сын и Оджьеров,
Веселясь о нечаянных гостях,
Их ведут в шатер за почестей стол,
Их дарят оружьем и всей потребою,
А Дудон
Замедляет ради них свой отъезд,
Ибо добрый совет таких мужей
Для него дороже походной спешности.

Вдруг является безумный Роланд,

35 Впрямь он слышит весть, всё как есть,
Что во Франции, что с Великим Карлом,
И к какому берегу приставать
Безопаснее и верней для победы;
Но пока он доведывается, вдруг
Налетает шум,
Громче, громче, и трубный звук к оружию,
Да такой, что все смешались умом.
36 Астольф и его друзья,[277]
Как случились вместе при той беседе,
Так и вмиг в доспех, на коней
И на крик, туда, где пронзительней,
А у встречных пытая, что и где.
Доскакали, видят:
Человек,
Дикий, голый, один крушит все воинство.
37 А в руках его большая дубина,
Так длинна, так крепка да так тяжка,
Что кого заденет, так тот
В прах без сил и похуже, чем без сил.
Кругом сотня лежит, у всех дух вон,
Никому не выберечься,
Разве что из лука стрелять стрелой —
А поближе никому не в охоту.
38 Астольф, Дудон, Оливьер, Брандимарт,
Как приспели,
Так и встали, застывши удивлением
О такой буйной силе и могучести, —
Как вдруг
Видят, скачет лошадь, на ней красавица,
И вся в черном, и прямо к Брандимарту,
И обеими руками к нему на шею.

а за ним Флорделиза

39 А была это Флорделиза, которая[278]
Так пылала к милому своему,
Что едва не сошла с ума,
Когда пал он в плен с опасного моста
И тогда-то она пустилась за море,
Услыхав от виновника беды,
Что пошел ее милый со всеми рыцарями
В алджирский плен.
40 А пришед в Марсель, она видит
Сарацинский у берега корабль,
А на нем —
Седой рыцарь из Монодантова царства,
По суху и по морю
Уж объездивший немало земель,
Ищучи Брандимарта,
О котором слышал, что он во Франции.
41 А она, узнавши что он — Бардин,[279]
Тот Бардин, который похитил
Брандимарта малюткою у отца
И взрастил его в Замке Дремучей Чащи, —
А она, узнавши, за кем он в путь,
Убедила его отчалить вместе
С нею в Африку, потому что там —
Брандимарт, и сказала, в какой он участи.
42 А как выплыли к африканской земле,
То и слышат, что Астольф — пред Бизертою,
А при нем, говорят, и Брандимарт,
Хоть заведомо никто и не, знает.
И завидя Флорделиза его живым,
Так к нему навстречу и бросилась,
Потому что такая радость
Ей утеха за всю бывшую скорбь.
43 Славный рыцарь не меньше рад
Видеть милую верную супругу,
Пуще всех любезную в целом свете, —
Принимает, обнимает, сжимает,
И ни первым поцелуем не сыт,
Ни вторым, ни третьим;
А как вскинул очи, то и увидел,
Что бок о бок с милой стоит Бардин.
44 Простирает Брандимарт к нему руки,
Рвется знать, с чем пришел нежданный гость,
Но спросить невмочь,
Потому что набегают бегущие
От того ужасного,
Кто с дубиною, неистов и гол.
Посмотрела Флорделиза на голого
И воскликнула к Брандимарту: «Это граф!»

Астольф с товарищами узнают Роланда,

45 Тотчас и Астольф
Угадал Роланда
По одной примете, которую
Указали пресвятые в земном раю;
Но всем прочим
Не узнать было вежественного витязя,
Потому что по долгому небрежению
Был он видом не рыцарь, а как зверь.
46 Жалостию раненный прямо в душу,
Отвратясь в слезах,
Говорит Астольф Дудону и Олвиьеру:
«Это граф Роланд!»
Как уставили они зоркие взоры —
Стало им вдомек,
Стало дивно и стало горько
От такой Роландовой незадачи.
47 И такая в них тоска и печаль,
Что текут по ланитам большие слезы;
А на это им Астольф: «Не время
Нынче плакать, а время его спасти!»
Скок с коня, а за ним и Брандимарт,
Сансонет, Дудон, Оливьер,
И со всех сторон
Подступаются к Карлову племяннику.

с трудом одолевают его

48 Как увиделся Роланд в их кругу,
Как повел неистовою дубиною, —
Мигом
Дал почувствовать, как она тяжка,
По щиту над Дудоновой головою;
И кабы Оливьеров меч
Не убавил удара, не быть бы целу
Щиту, шлему, и голове, и тулову.
49 Но прошел удар сквозь щит, пал о шлем,
Дудон — с ног и в прах, —
Тут заносит свой клинок Сансонет,
Ссек вгладь
На два локтя Роландову дубину,
А из-за спины Брандимарт
Охватил его, буйного, за бока,
А британец приналег ему на ноги.
50 Пнул Роланд,
Отлетел Астольф на десять шагов,
Но не выпустил графа Брандимарт,
Держит крепко и еще того крепче.
Бросился вперед Оливьер,
А в лицо ему — кулак, да такой,
Что упал он бледен и еле жив,
Кровь струею из ноздрей и глазниц,
51 И кабы не добрый шелом,
Не остаться бы паладину живу, —
Но и то
Рухнул так, словно отдал душу Господу.
А уж опять на ногах
И Астольф и Дудон с желватым черепом,
И отменно ударивший Сансонет,
И гурьбою навалились на графа.
52 Дудон сзади
Охватил его, хочет подопнуть
И не может, Астольф и остальные
Держат за руки и не могут сдержать, —
Коли видывал кто быка,
А на нем, вгрызаясь, повисли псы,
А он мечется, мыча, вправо, влево,
И трясет, и не может их стрясти, —
53 Тот узнай, каков был Роланд,
На себя взгромоздивший стольких рыцарей.
Но встает Оливьер с земли,
Где свалил его Роландов кулак,
Смотрит, видит, что этак не доправиться
До того, чего взыскует Астольф,
И замыслил осилить Роланда хитростью,
И осилил.
54 Он велит принести большие вервия,
Каждое с скользящей петлей,
И всхлестнуть
Графу на руки, на ноги и на тулово,
А потом чтоб каждый взял по концу
И держал и тянул, куда кто может, —
Как быка или коня коновал,
Так Роланда опрокинули рыцари.
55 А как грянулся он во прах —
Все к нему и на него и веревками
Вяжут руки, вяжут ноги, а он
Так и сяк ворочается — но тщетно!
Приказывает Астольф
Ради блага унесть его отселе —
И могучий Дудон его взвалил
На заплечье и понес к краю моря.
56 И семижды погрузил его в волны
И семижды омыл его Астольф,
И снялась
Грязь и ржавь с его образа и подобия,
И замкнул Астольф некоторою травкою
Дышущий и пышущий его рот,
Чтобы только носом ввивался в легкие
Вздох.

и возвращают ему здравый ум

57 И как приложил к тому носу
Князь Астольф приготовленный сосудец,
В коем замкнут Роландов здравый смысл, —
То единым он вдохом опустел.
Диво!
Вмиг вошел в обезумленного ум,
И в речах его просиял рассудок,
Пуще прежнего ясен и остер.
58 Как очнувшийся от тяжкого сна,
Гнетшего видениями
Душных чудищ, каких под солнцем нет,
И деяний, несвычных и неслыханных,
В долгом дивовании
Обретает снова себя в себе, —
Так Роланд, изъятый из обуяния,
Цепенел, изумлен и бессловесен.
59 В Брандимарта, и в Альдиного брата,
И в того, кто наставил его на ум,
Молча он глядит, молча думает,
Как сюда попал он и почему,
Обращает взоры вправо и влево,
Но никак не поймется, где он есть,
Только видит и только удивляется,
Что он гол и в путах от рук до ног.
60 И как оный древний Силен[280]
Пастухам, пленившим его в пещере,
Говорит он: «Solvite me»,
С таким ясным, с таким небеглым взором,
Что его развязывают,
И дают одежд прикрыть наготу,
И наперебой
Утешают в скорби о прежней дури.
61 Воротясь в свою истинную суть,
Пуще прежнего доблестен и разумен,
Исцелился Роланд и от любви, —
И уже ему ничто
Та, в которой с такою страстью
Столько видел он прелести и нежности,
И уже единственный его помысел —
Воротить все, что трачено в любви.
62 А тем временем
Повествует Брандимарту Брандин,
Что скончался родитель Монодант,
И что брат Зилиант его зовет
Царствовать
Над народами, ждущими его руки
По далеким левантским островам,
Их же нет богаче, людней и краше;
63 Увещая, он гласит,
Сколь отрадно и сладостно отечество,
И единожды вкусив его сладости,
Опостылеет странническая жизнь.
Брандимарг же ему в ответ,
Что по край войны нипочем
Не покинет он Карла и Роланда,
А потом, коль будет жив, то подумает.

Роланд присоединяется к Астольфу перед Бизертой

64 На другой же день
Сын Оджьеров отчаливает к Провансу,
А Роланд остается при Астольфе
И внимает, что и как на войне.
Облегли они Бизерту осадою;
А победную
Честь оставил Роланд своему родичу, —
Но Астольф все вершил по слову графа.
65 А каков был осадный чин
И каков был приступ, когда, откуда,
И как с того приступа ее взяли,
И кто был Роланду дольщиком в подвиге, —
Не тревожьтесь, об этом будет речь,
Не тотчас, так вскоре,
А теперь извольте узнать о том,
Как французы мавров погнали гоном.

Тем временем Аграмант бежит от Брадаманты и Марфизы

66 В грозный час
Всеми брошен остался Аграмант,
Потому что от него отступились
Царь Марсилий с войском и царь Собрин
Ушли в город, на корабли, и в море,
Потому что на суше спасенья нет,
А за ними не один и не два
Сарацинские рыцари и вельможи.
67 Бьется Аграмант,
А как стал без сил,
Поворотил коня
И к воротам, а они недалече.
Вслед стучит копытами Рабикан,
Погоняем рвущейся Брадамантою
Умертвить того, кто столь крат
Был разлучник меж нею и Руджьером.
68 Тою же палимая жаждою
И Марфиза отомстить за отца
Всею шпорою
Уторапливает конский полет,
Но ни та,
Ни другая его не перестигли
Вскакать в город, замкнуть запор ворот
И искать спасенья от брега в море.
69 Как два борзые породные пардуса,
Два красавца с единой своры,
Не доспев гоньбой
За бегучими ланями ли, оленями ли,
Пристыжаются, что без сил их пыл,
И понуры и хмуры возворачиваются, —
Так, вздыхаючи, воротились две ратницы,
Не догнав сарацинского короля.
70 А им мало,
И они крушат всех кругом,
Вправо, влево, и куда ни ударят —
Все повалом и никому не встать.
Худо, кто не быстр себя уберечь,
Ибо Аграмант во свое спасение
Затворяет ворота за спиной
71 И над Роною
Разоряет и рушит все мосты:
О, злосчастный люд —
Скот тирана в потребу его нужностям!
Кто потоплен в Роне, кто в море,
Кто кровавит собою черный прах,
Много пало, а пленных мало,
Потому что и выкупа с таких не взять.
72 Сколько в том последнем бою[281]
Перебито и наших и не наших,
Но не вровень, а больше сарацинов
От руки
Брадаманты и бешеной Марфизы, —
Тому верная память в той земле —
Неоглядное поле, все в могильниках,
Возле Арля, где Ронские пруды.

и отплывает из Арля в Африку

73 И пришлось государю Аграманту
Вывесть в море тяжелые суда,
А которые не тяжелые, теми
Подвозить спасающихся с берегов.
Два стояли дня,
Ибо много беглых и встречны ветры,
А на третий вскинули паруса,
Уповая плыть в желанную Африку.
74 Между тем государь Марсилий[282]
В тяжком страхе за свой испанский край,
На который, того и жди,
Черной тучею нагрянет возмездие, —
Удаляется во свою Валенцию,
Строит крепости, укрепляет замки
И готовит ту войну, пред какой
Рухнет сам и со всеми своими ближними.
75 Вскинул Аграмант паруса
Над судами, где ни люда, ни оружия,
А лишь скорбь и стон:
Каждый выживший плачет по трем павшим,
Кто корит царя гордыней, кто лютостью,
Кто безумством, — но только про себя:
Так уж водится —
В сердце ненависть, а в гортани страх.
76 Много, коли два или три
Друга, сдвинувшись, разомкнут уста
И доверят друг другу гнев и злобу;
А всё тешится, думая, Аграмант,
Будто все ему преданы и любят, —
Потому,
Что все лица при нем притворны,
А во всех речах — лесть и ложь.
77 Рассудил африканский государь,
Что несручно причаливать в Бизерте,
Потому что заведомо уже знал,
Что тот берег под нубийскою людностью, —
А всхотел пройти поодаль, явиться
Там, где берег не крут и враг не строг,
Соступить и грянуть
На подмогу исстраждавшимся своим.

В море он застигнут флотом Дудона

78 Но немилостивая его судьба,
Столь разумного не желая исхода,
Устремила ему наперерез
Ту армаду, на морском берегу
Столь чудесно рожденную из листьев
И ко Франции правившую путь, —
Ночью, в темном туманном сумраке,
Чтобы стал страшнее расплох.
79 Не проведал царь Аграмант,
Что уже у Астольфа сто судов,
А проведал бы — не поверил бы,
Что стряхнула их единая ветвь.
И он плыл, сломя голову,
Ниотколь не опасаясь угрозы,
Не поставив и смотрящего вдаль,
Чтобы с мачты дозирал неприметное.
80 Оттого-то Астольфовы корабли
С крепким войском и отважным Дудоном,
С вечера завидев чужих,
Повернули строй,
Ощетинив крючья, взготовив цепи,
И грянули,
Потому что слышно по голосам,
Что пред ними — басурманы и недруги.
81 С наветра
Налетели тяжелые корабли
Таким натиском,
Что немало сарацинских пошло на дно;
А потом
Так пошли сверкать
Огни, камни, мечи, с умом да с силою, —
Как еще не видывано в морях.
82 В Дудоновых молодцах
Пыл и сила пуще бывалого —
Все от Бога, ибо настал
Час расплаты за все дела язычников —
Они метят изблизи, метят издали,
Аграманту не укрыться нигде,
Бьет град стрел,
Бьют крюки, топоры, мечи и пики,
83 Бьют каменья, тяжкие и крутые,
С перетянутых крученых тетив,
Трещат борта,
И в пробоины льется большое море,
А еще страшнее кривой огонь,
Быстрый вспыхнуть, медленный погаснуть.
Корабельщики, спасаясь, кто может,
От беды бросаются, кто куда,
84 Иной — в море от врага и меча,[283]
И уже не всплыть захлебнувшемуся;
Иной, всплыв, бьет руками и ногами,
Чтоб спастись на чужой корме,
Но чужой корме самой не в подъем,
И рука, опасная хваткостью,
Остается, вцепившись в шаткий борт,
А пловец, отпавши, кровавит волны.
85 Иной, чаявший спасенья в волне,
А коли не спасенья, то легкой смерти,
Не находит, чего искал,
И уже испуская вздох и дух,
Обращается вспять, к тому же пламени, —
Но конца не минуть,
И всползая на пылающий брус,
В страхе двух смертей он гибнет обеими.
86 А иной от пики и топора
Рвется вплавь,
Но вослед ему стрела или камень,
И ему далеко не уплыть.
Но коли такая моя мила
Песня, то не лучше ли, не умнее ли
Здесь и перервать,
Чем влачить ее, пока не докучит?

ПЕСНЬ СОРОКОВАЯ (БИЗЕРТА)

Песнь XL

Взятие Бизерты. На первом плане — Аграмант с Собрином уплывают на восток

Вступление

1 Долог сказ[284]
Обо всех морских битвенных превратностях,
А перед тобою,
Веледушный отпрыск непобедимого
Геркулеса, это значит носить
Вазы в Самос, сов в Афины, в Нил крокодилов,
Потому что о чем я только слыхивал,
Ты и видел и себя в нем казал.
2 Долгое было зрелище[285]
Верному твоему народу
В день и в ночь видеть вражьи паруса
Меж огнем и мечом на струях Пада.
Сколько слышано здесь криков и стонов,
Скольк