Как я отыскал Ливингстона (fb2)

- Как я отыскал Ливингстона 5.5 Мб, 634с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Генри Мортон Стенли

Настройки текста:



Генри Стэнли Как я отыскал Ливингстона Путешествие, приключения и открытия Стэнли в Африке

ЧАСТЬ I

ВВЕДЕНИЕ

16-го октября 1869 года я находился в Мадриде, еще под свежими впечатлениями, произведенными на меня резнею в Валенсии. В 10 часов утра лакей подает мне телеграмму следующего содержания: «Приезжайте в Париж по важному делу». Телеграмма подписана Гордоном Беннетом-младшим, собственником газеты «New-York Herald».

Снимаю со стен мои картины, укладываю в ящики свои книги и различные сувениры, наскоро собираю платье и белье, часть которого еще не была выстирана, а другая едва успела просохнуть, и, после двухчасовой спешной и утомительной укладки, чемоданы мои связаны и готовы к отправке в Париж.

Экстренный поезд отправляется из Мадрида в Гендей (Henday) в 3 часа пополудни. Но я еще успею проститься с друзьями. Один из них живет в Calle Goya № 6 и поставляет корреспонденции нескольким лондонским ежедневным газетам. У него есть дети, в которых я принимаю живое участие. Маленькие Чарли и Уилли почти друзья мои; они любят слушать рассказы о моих приключениях, и я с удовольствием удовлетворяю их любопытству. Но теперь приходится проститься с ними. В посольстве Соединенных Штатов у меня тоже есть друзья, с которыми я проводил время с наслаждением, и им приходится сказать прости. «Надеюсь, вы будете писать к нам, мы всегда будем рады услышать о вас добрую весточку». Сколько раз мне приходилось слышать те же самые слова в течение лихорадочной жизни, которую я осужден вести как странствующий журналист, и как часто мне приходилось испытывать подобную же тоску при расставаньи с дорогими друзьями.

Но журналист в моем положении обречен на жертвы. Подобно гладиатору на арене, он всегда должен быть готов вступить в бой. Всякое отступление, всякое трусливое движение губит его.

В грудь гладиатора направлен острый меч; странствующий корреспондент должен постоянно ожидать, что его ушлют чорт знает куда. И тот и другой всегда должен быть настороже.

В 3 часа пополудни я качу уже по железной дороге, и так как поезд остановился в Байонне на несколько часов, то я приехал в Париж лишь на следующую ночь. Отправляюсь прямо в «Grand Hotel» и стучу в двери нумера, занимаемого Беннетом.

— Войдите, — послышался голос.

Войдя, я застал г. Беннета в постели.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Моя фамилия Стэнли, — отвечал я.

— Ах, да! садитесь, у меня есть важное поручение для вас.

Затем, набросив на плечи халат, г. Беннет продолжал:

— Как вы полагаете, где находится в настоящее время Ливингстон?

— Право, не знаю, сэр!

— Жив он, как вы думаете?

— Может быть жив, а может быть и нет! — отвечал я.

— Ну, я полагаю, что он жив и что его можно найти; на вас-то я и думаю возложить это поручение.

— Как, сказал я, вы действительно полагаете, что я могу найти Ливингстона? Вы думаете послать меня в центральную Африку?

— Да, я намерен поручить вам отыскать его, где бы он ни был, и собрать о нем всевозможные сведения и может быть, затем, — он продолжал задумчиво, — старик, может быть, нуждается — вы возьмете с собою достаточно денег, чтобы помочь ему в случае нужды. Вы можете действовать совершенно по вашему усмотрению, но под одним условием — отыскать Ливингстона!

— Но подумали ли вы о громадных расходах, которых потребует эта небольшая поездка? — спросил я, изумленный холодным и спокойным тоном, которым Беннет приказывал мне отправиться в центральную Африку, для отыскания человека, которого я считал вместе с другими умершим.

— А сколько она будет стоит? — спросил он отрывисто.

— Путешествие Буртона и Спика в центральную Африку стоило от 3,000 до 5,000 фунтов стерлингов; я полагаю, что моя поездка обойдется не дешевле 2,500 фун. стерлингов.

— Ну, так вы вот что сделайте. Возьмите тысячу фунтов теперь; издержав ее, вы возьмете еще тысячу, потом еще тысячу, еще тысячу и так далее, но отыщите только Ливингстона.

Удивленный, но не смущенный этим приказанием, так как я знал, что нелегко выбить из головы Беннета раз задуманное им, я, в виду такого гигантского предприятия, все-таки подумал, что он не вполне взвесил шансы предприятия.

— Я слышал, — заметил я, — что в случае смерти вашего отца, вы продаете «Herald» и удаляетесь от занятий.

— Тот, от кого вы слышали это, лгал, так как Нью-Йорк недостаточно богат, чтобы купить «New-York-Herald». Отец мой сделал ее значительною газетою, я возведу ее еще на высшую ступень величия. Она должна быть газетою в истинном смысле этого слова. Она должна помещать самые интересные новости в мире, чего бы это ни стоило.

— В таком случае, сказал я, я не говорю ни слова. Отправиться мне прямо в Африку за Ливингстоном?

— Нет, отправьтесь сначала на открытие Суэзского канала и затем подниметесь вверх по Нилу. Я слышал, что Бэккер собирается посетить Верхний Египет. Соберите сведения об его экспедиции и опишите все, что встретите на пути интересного для туристов; потом составьте путеводитель — практический только — по Нижнему Египту, поместив в нем описание всего заслуживающего внимания.

Затем вы можете посетить Иерусалим; я слышал, что капитан Варрен сделал там несколько интересных открытий. Потом вы завернете в Константинополь, где соберете сведения о столкновении, возникшем между хедивом и султаном.

Затем, позвольте, вы поедете в Крым, где осмотрите старые поля битв. Затем вы направитесь через Кавказ к Каспийскому морю: — я слышал про русскую экспедицию в Хиву. Оттуда вы проедете через Персию в Индию; можете воспользоваться этим случаем и написать интересное письмо из Персеполиса.

На пути в Индию вам нетрудно будет завернуть в Багдад; если вы будете там, то напишете что-нибудь по поводу железной дороги через Евфратскую долину. Из Индии вы можете отправляться за Ливингстоном. Дорогою вы, вероятно, услышите, что Ливингстон на возвратном пути в Занзибар; в противном случае отправляйтесь во внутренность страны и отыщите его, если он жив. Соберите справки об его открытиях; а если он умер, то узнайте об этом обстоятельно. Вот и все. Доброй ночи, и да поможет вам Всевышний.

— Доброй ночи, сэр, — сказал я. — Я сделаю все, что будет в моей власти, и да поможет мне Всевышний в этом предприятии.

Я квартировал вместе с молодым Эдвардом Кингом, составившим себе такую известность в Новой Англии. Он был бы в восторге, если бы мог сообщить в свою газету о том, что поделывает молодой Беннет и какое он возложил на меня поручение.

Я тоже не прочь был обменяться с ним мыслями по поводу предстоявшего мне путешествия, но не решился выдать тайну. Хотя я и находился под впечатлением предстоявшего мне гигантского предприятия, но должен был показывать вид, что собираюсь только присутствовать при открытии Суэзского канала. Молодой Кинг проводил меня на экстренный поезд, отправлявшийся в Марсель; в вокзале мы расстались — он отправился читать газеты в кабинет для чтения Баули, я — в центральную Африку, и кто знает — куда еще?

Я не считаю нужным описывать здесь мое путешествие до отъезда в центральную Африку.

Я был в Египте и видел в Филэ (Philae) г. Гиггенботама, главного инженера в экспедиции Бэккера, и помешал его дуэли с одним сумасшедшим молодым французом, который хотел драться с г. Гиггенботамом на пистолетах за то, что последний, видя француза в феске, принял его за египтянина. Я беседовал с капитаном Варренон в Иерусалиме и осматривал заметки, сделанные Тирскими рабочими на камнях фундамента Соломонова храма. Я посетил мечети Стамбула с посланником Соединенных Штатов и Американским генеральным консулом. Я осматривал в Крыму поля сражений с знаменитою книгою Кинглека в руке. В Одессе я обедал со вдовою генерала Липранди. Я видел арабского путешественника Пальгрева в Требизонде, и барона Николаи, гражданского губернатора на Кавказе, в Тифлисе. Я жил с русским послом в Тегеране, и во время путешествия по Персии встречал самый любезный прием со стороны Индо-Европейской Телеграфной Компании; следуя примеру многих знаменитых людей, я написал свое имя на одном из памятников Персеполиса. В августе месяце 1870 г. я прибыл в Индию.

12-го октября я отплыл на «Polly» из Бомбея к Маврикию. Так как «Polly» тихо шла, то переезд продолжался 37 дней. Вместе со мною ехал Вильям Лауренс Фаркугар, шотландец, в качестве помощника капитана. Он был прекрасным моряком, и я, считая его полезным для моей экспедиции, пригласил его к себе на службу, под условием, что стану выдавать жалованье со времени отъезда из Занзибара в Багамойо. Так как не было случая отправиться прямо в Занзибар, то я уехал на Сешельские острова. Три или четыре дня спустя по прибытии на Маге, один из островов Сешельской группы, я был так счастлив, что мог попасть вместе с моими спутниками, Вильямом Лауренсом Фаркугаром и Селимом, окрестившимся арабским мальчиком из Иерусалима, в качестве переводчика, на борт американского китоловного судна, отправлявшегося в Занзибар, куда мы прибыли 6-го января 1871 г.

Я коснулся так слегка моих переездов потому, что описание их не составляет предмета настоящей книги, которая посвящена исключительно рассказу о моих поисках за Ливингстоном, великим африканским путешественником. Я сознаюсь, что это было икарийским полетом журнализма; некоторые называли мое предприятие даже дон-кихотством, но я признал несправедливым подобный эпитет, как увидит читатель из моей книги.

В моей книге часто встречается слово «солдаты». Вооруженный конвой, сопровождающий путешественника по восточной Африке, состоит из свободных чернокожих людей, уроженцев Занзибара, или из отпущенных на волю рабов внутренней Африки, называющих себя «аскари», индийское слово, в переводе означающее «солдаты». Они вооружены и одеты как солдаты, хотя в то же время они заменяют слуг. Я нашел более удобным называть их «солдатами».

Я, может быть, также употребляю личное местоимение первого лица, единственного числа «я», чаще чем позволяет действительная скромность. Но читатель не должен упускать из вида, что я пишу рассказ о моих собственных приключениях и путешествиях, и что до встречи с Ливингстоном главный интерес сосредоточен на мне, моих переходах, моих тревогах, мыслях и впечатлениях. Но если я иногда пишу «моя экспедиция» или «мой караван», то из этого вовсе еще не следует, что я действительно присваиваю не принадлежащее мне право. Читатель должен помнить, что это экспедиция «New-York-Herald», и что я состою наемником Джемса Гордона Беннета, собственника «New-York-Herald».

Еще одна оговорка: я излагаю свои похождения в виде рассказа, так как эта форма повествования, по моему мнению, гораздо интереснее формы дневника и позволяет избегать повторений, за которые так часто упрекали некоторых путешественников.

Полагаю, что приведенных выше объяснений будет достаточно, и потому могу прямо перейти к моему рассказу.


I. Генри Стэнли.

ГЛАВА I ЗАНЗИБАР

Прибытие в Занзибар. — Прием, оказанный мне капитаном Вэббом консулом Соединенных Штатов. — Жизнь в Занзибаре. — Система торговли с внутреннею Африкою. — Город Занзибар. — Население. — Знакомство с доктором Бирком. — Епископ Тозер.

Занзибар представляет один из плодороднейших островов Индейского океана. Когда я выехал из Бомбея с целью принять на себя начальство над экспедициею @«New-Herald-Tribune», то составил себе понятие, что Занзибар представляет большую песчаную местность, вроде Сахары, с одним или двумя оазисами, окруженную морем, часто посещаемую холерою, лихорадками и различными неизвестными, но, тем не менее, страшными болезнями, населенную невежественными неграми, с большими толстыми губами, похожими на горилл дю-Шалью, которыми управлял деспотический и угрюмый араб. Я не могу дать отчета, каким образом составилось такое извращенное понятие о Занзибаре. Прочтенные мною книги и статьи об этом острове далеко нельзя было назвать неблагоприятными для последнего, а между тем у меня составилось о нем понятие как об острове, исчезновение которого с лица земли было бы благодетельно для человечества. Я не уверен, но мне кажется, что составлению такого понятия содействовало чтение сочинения капитана Бургона «Озерные страны центральной Африки», вместе со многими другими эксцентрическими мыслями. Вся книга, отличающаяся, впрочем, точностию и правдивостью сообщаемых ею сведений, проникнута отчасти желчью, которая отразилась и на моем мозге, потому что во время ее чтения моему воображению представлялся смертоносный поток, который увлекал меня в африканскую страну, отличающуюся вечными лихорадками, из которой не было возврата, как мне нашептывало болезненное воображение. Но хвала блаженному рассвету, рассеявшему страшные грезы, под влиянием которых вы провели мучительную ночь! Хвала письму, принесшему добрые новости, и хвала зеленеющим берегам Занзибара, возвестившим мне «Надейся! Редко вещи бывают так дурны, как их воображают».

Мне пришлось ранним утром проезжать пролив, отделяющий Занзибар от Африки. Возвышенности континента представлялись подобно удлиняющимся теням в сером тумане. Остров находился по нашу левую сторону, в расстоянии только одной мили, погруженный в туман; по мере наступления дня его очертания становились все яснее, пока он не предстал наконец пред нашими взорами в полной своей красе, как одна из драгоценнейших жемчужин мироздания. Он невысоко выдавался над поверхностью воды, но в то же время и не представлял плоской равнины; местами на нем рисовались красивые возвышения, венчавшие изящные вершины кокосовых деревьев, окаймлявших берег острова; в промежутках были видны углубления, где можно было найти прохладу от знойных лучей солнца. За исключением узкой песчаной полосы, через которую с шумом и плеском перекатывались волны, остров казался покрытым глубоким слоем зелени.

В проливе находилось несколько больших лодок, спешивших с распущенными парусами в Занзибарскую бухту, или покидавших ее. К югу, над морскою линиею горизонта, виднелись обнаженные мачты больших кораблей, а к востоку от них масса белых домов с плоскими крышами. То был Занзибар, столица острова, которая вскоре приняла вид красивого обширного города, со всеми признаками арабской архитектуры. Над некоторыми из самых больших домов, примыкавших к бухте, развивался ярко-красный флаг султана, Саид Бургаша, и флаги американского, английского, северо-германского и французского консульств. В гавани стояло тринадцать больших судов, четыре занзибарских военных корабля, один английский — «Нимфа», два американских, один французский, один португальский, два английских и два немецких купеческих корабля, не считая многочисленных лодок, прибывших с Коморских островов, лодок из Моската и Гуча, производящих торговлю между Индиею, Персидским заливом и Занзибаром.

Меня любезно принял капитан Фрэнсис Вэббе, консул Соединенных Штатов, служивший прежде во флоте. Если бы он не оказал мне гостеприимства, то мне пришлось бы поместиться в «Шарлеевском» доме, так названном по имени его владельца, француза, с крючковатым носом и эксцентричною наружностию, который приобрел значительную местную известность готовностию, с которою он давал у себя приют бедным странникам, и вообще своим гостеприимством, хотя и скрывавшимся под угрюмым видом; иначе мне пришлось бы раскинуть свою американскую палатку на песчаном берегу этого тропического острова, что не доставило бы особого комфорта.

Но предложение капитана Вэбба поместиться в обширном и комфортабельном доме и не стесняясь обращаться к нему за всем нужным, позволило мне не прибегать к таким крайним средствам. Один день, проведенный в Занзибаре, вполне убедил меня в моем круглом невежестве относительно африканского населения и других местных условий. Я воображал, что я изучил вдоль и поперек Буртона и Спика, и потому вполне понимаю все значение и важность взятого на себя поручения. Но вынесенные мною из книг взгляды оказались просто смешны: воображаемые прелести Африки вскоре рассеялись и суровая действительность предстала предо мною во всей своей наготе. Я пошел странствовать по городу, и вот, что представилось моим взорам: кривые, узкие улицы, вымощенные известкою, обмазанные белою штукатуркою дома — в так называемом чистом квартале; род будок по обеим сторонам улицы, с банианами в красных чалмах на переднем фасе и различными хлопчатобумажными тканями на заднем, или же наваленные кучами слоновые клыки, или же кучи глиняной посуды, гвоздей и т.п. — в банианском квартале; улицы наполненные зловонием, с существами желтого и черного цвета и курчавыми волосами, сидевшими у дверей жалких хижин, болтавшими, смеявшимися, торговавшими, бранившимся между собою, смешанный запах кож, смолы, растительных и животных выбросов и т.д. — в негритянском квартале; улицы, окаймленные высокими, прочными домами, с плоскою кровлею, с большими резными воротами и «баабами», сидевшими поджавши ноги и сторожившими вход в дом; узкий проливец, в котором помещалось несколько лодок и один или два странных буксирных парохода, увязших бортами в морской ил, оставшийся после отлива; место, называемое «Нази Мойа», или «кокосовое дерево», куда вечером европейцы направляют свои прогулки, чтоб подышать свежим морским воздухом в то время, как солнце склоняется к западу; несколько могил умерших моряков, поплатившихся жизнию за посещение этой страны; высокий дом, где живет доктор Тозер, «епископ-миссионер центральной Африки», и его школа для малолетних африканцев, и много других предметов, которые до того перепутались в моей голове, что я первое время не в состоянии был бы отличить араба от африканца, африканца от баниана, баниана от индуса, индуса от европейца и т.д.

Занзибар можно назвать, если хотите, Багдадом, Испаганью, Стамбулом Восточной Африки. Он представляет громадный рынок, на который стремятся из внутренней Африки торговцы слоновою костью. На этот рынок доставляются: копайская камедь, кожи, орхилла, строевой лес и черные рабы из Африки. Багдад славился своими шелковыми базарами, Занзибар славится своими базарами слоновой кости; Багдад торговал некогда драгоценными каменьями — Занзибар торгует копайскою камедью; в Стамбул доставляли черкешенок и грузинок — в Занзибар привозят черных красавиц из Угийова, Угиндо, Угого, Униамвези и Галла.

Торговля производится здесь тем же способом, как и во всех магометанских странах, т.е. способом, который был в употреблении еще до рождения Моисея. Араб никогда не меняется: он принес сюда с собою обычаи своих предков. Здесь он настолько же араб, как в Москате или в Багдаде: всюду за ним следует его гарем, религия, костюм и вооружение. Никакие насмешки негров не могут убедить его переменить свои привычки с переселением в Африку. Но страна не приняла восточного характера; араб не в состоянии был изменить атмосферу, страна имеет полуафриканский характер, а город полу-арабский.

Для человека, приехавшего в первый раз в Африку, москатские арабы Занзибара представляют интересный предмет для изучения. Все они по большей части много путешествовали на своем веку, причем им нередко приходилось подвергаться серьезным опасностям, во время поисков за драгоценною слоновою костью в центральной Африке; частые путешествия и приобретенная в них опытность придали чертам их лица вид самоуверенности и самодовольства; в их взорах есть что-то спокойное, решительное, независимое, что невольно внушает уважение. Потрясающими рассказами, которые вы услышите из их уст, можно наполнить целые томы.

К помесям я чувствую большое презрение. Метисы ни черны, ни белы, ни добры, ни злы, не заслуживают ни любви, ни ненависти. Они всегда заискивают у влиятельных арабов и постоянно жестоко обращаются с несчастными, находящимися у них в рабстве. Если я встречал жалкого, почти умиравшего с голода негра, то всегда был уверен, что он принадлежал кому-либо из этого племени. Я всегда ненавидел этих людей, пресмыкающихся и лицемерных, трусливых и жалких, предательских и подлых. Метис всегда готов ползать у ног богатого араба и неумолим к бедному черному рабу. Чем более он клянется, тем более вы можете быть уверены, что он нагло лжет; а между тем, большинство населения в Занзибаре состоит из этой расы, сифилитической, с гнойливыми глазами и дряблою кожею выродка африканского араба.

Банианец — коммерсант от природы, идеал человека, зашибающего копейку. Деньги так же естественно текут в его карманы, как реки с возвышенности в долину. Никакие угрызения совести не остановят его от попытки надуть своего ближнего. Он превосходит в этом отношении еврея, и единственным его соперником на рынке является парсис; араб — ребенок в сравнении с ним. Стоит посмотреть, как ловко умеет парсис извлекать выгоду из любой сделки с туземцем. Есть, например, у туземца слоновой клык, весящий, положим, два фразилаха; несмотря на то, что весы точно показывают это, и туземец торжественно объявляет, что он весит даже более двух фразилахов, наш банианец клянется и божится, что туземец ничего не понимает в этом толку, и что весы показывают неверно, что клык едва весит один фразилах. «На, бери деньги», говорит он, «и убирайся». «С ума сошел ты, что ли?» Если туземец колеблется, то банианец приходит в ярость; он толкает его, с презрительным равнодушием переворачивает клык — дескать, стоит ли хлопотать из-за такой безделицы, и хотя говорит изумленному туземцу, что ему некогда возиться с ним, но всегда уверен, что тот не мннет его лавки.

Баниане пользуются самым значительным влиянием на торговлю в центральной Африке. За исключением весьма немногих богатых арабов, все остальные промышленники вынуждены иметь дело с ростовщиками. Промышленник, желающий отправиться внутрь Африки, для приобретения рабов, слоновой кости или других ценных предметов, обращается к банианцу, прося его ссудить ему 5,000 дол. за 50, 60 или 70%. Банианец всегда уверен, что он ничего не теряет, удастся ли предприятие промышленника или нет. Опытный промышленник редко несет убыток, а если его постигло несчастие, то он не теряет кредита; с помощию банианца он снова становится на ноги. Чтобы дать понятие, как ведется торговля с внутреннею Африкою, возьмем следующий пример. Предположим, что араб отправляет внутрь страны караван, с грузом стоимостью в 5,000 дол. В Унианиембэ груз стоит 10,000, в Уджиджи 15,000; таким образом цена его утроилась. За пять доти или 7,50 дол. можно купить в Уджиджи раба, который в Занзибаре стоит 80 дол. Если он купит на всю сумму невольников, то, вычтя издержки на доставку груза в Уджиджи и обратно, он выручит в Занзибаре чистого барыша 13,920 дол. Теперь возьмем торговлю слоновою костью. Если промышленник возьмет с собою 5,000 дол., то за вычетом издержек в 1,500 дол. до Уджиджи и обратно в Занзибар, у него все-таки останется на 3,500 дол. товара, на который он приобретет слоновую кость. В Уджиджи последняя стоит по 20 дол. фразилах, следовательно на 3,500 дол. можно приобресть 175 фразилахов, из которых за каждый заплатят в Занзибаре по 60 дол. Таким образом промышленник получит чистого барыша 10,500 дол. Иногда он выручает еще более, но во всяком случае барыши его громадны.

За банианами первое место по значению принадлежит магометанским индусам. Я долго не мог решить, кто больше плутует в торговле: индус или банианец. Но если я отдаю пальму первенства последнему, то весьма неохотно. В этом племени вы встретите сотню бессовестных плутов на одного честного промышленника. Одним из честнейших людей считается магометанский индус по прозванию Тариа Топан. Среди занзибарских европейцев его честность обратилась в пословицу. Он чрезвычайно богат, имеет собственные корабли и пользуется значительным влиянием в совете Саида Бургаша. У Тариа много детей, в том числе двое или трое взрослых сыновей, которым он дал такое же воспитание, какое получил сам. Но Тариа является представителем крайне ничтожного меньшинства.

Арабы, баниане и магометанские индусы служат представителями высших и средних классов. Они владеют имениями, кораблями, и в их руках находится вся торговля. От них в зависимости находятся метисы и негры. Самую важную часть смешанного населения этого острова составляют негры. Они состоят из туземцев, вазавагили, сомалисов, коморинов, ваниамвези и целого ряда племен внутренней Африки.

Для европейца, приехавшего в Африку, весьма интересно пройтись по негритянским кварталам ваниамвези и вазавагили. Здесь он поймет, что негры такие же люди как и он сам, хотя и другого цвета кожи; что они имеют собственные каждому человеку страсти и предрассудки, симпатии и антипатии, вкусы и чувства. Чем скорее он помирится с этим фактом, тем легче ему будет путешествовать между различными племенами внутренней Африки.

Хотя я прожил некоторое время между неграми наших южных штатов, но получил воспитание на Севере, и мне приходилось встречать в Соединенных Штатах негров, дружбою с которым я гордился.

Таким образом я привык ценить негров по их внутренним качествам, как и всех моих ближних, а не по цвету кожи и племени. «Свойственны ли этим черним дикарям языческой Африки», спрашивал я самого себя, «качества, приобретающие человеку любовь в среде его ближних?» «Могут ли эти люди — эти варвары — чувствовать любовь или ненависть подобно мне?» вот вопрос, которым была занята моя голова в то время, как я бродил по их кварталам и наблюдал их нравы. Нужно ли прибавлять, что я к утешению своему заметил, что они подобно мне находятся под влиянием страстей, любви и ненависти; что самые тонкие наблюдения не могут открыть существенной разницы между их природою и моею собственною.

Негры составляют около двух третей всего населения острова. Они принадлежат к рабочему классу, они частью рабы, частью свободные. Невольники работают на плантациях, в имениях и садах поземельных собственников или же служат носильщиками (гамалы), как в деревне, так и в городе. Нередко вы их увидите с громадными тяжестями на голове, с весьма довольным видом исполняющих свою работу, не потому чтобы последняя была легка, или чтобы с ними ласково обращались, а просто потому, что они от природы веселый народ, потому что они не помышляют о недоступных для них радостях и надеждах, не заражены честолюбием свыше их сил, и потому не обманываются в своих надеждах и не знают разочарования.

В городе во всякое время можно видеть негров носильщиков, идущих с своими ношами попарно и напевающих какую-либо монотонную песню, под звуки которой дружнее идет работа. По звукам подобной песни вы можете узнать их издалека. Монотонную их песню мне приходилось иногда слышать по целым дням под своими окнами. Для многих содержание и мелодия песни показались бы нелепыми, но на меня они производили чарующее влияние, и я их находил вполне соответствующими своей цели.


II. Занзибарские арабы.


Город Занзибар, расположенный на юго-западном берегу острова, заключает в себе до ста тысяч жителей; весь же остров имеет не более двухсот тысяч населения.

Самое значительное число иностранных судов, торгующих с этим портом, принадлежит Америке, преимущественно Нью-Йорку и Салему. За Америкой следует Германия, затем Франция и Англия. Суда приходят с грузом американского холста, водки, пороха, ружей, бус, английского хлопка, медной проволоки, фарфоровых изделий и других товаров, а отплывают с грузом слоновой кости, копайской камеди, гвоздики, кож, кунжута, кокосового масла. Ценность товаров, вывозимых из этого порта, определяется в 3.000,000 дол., а ввоз простирается до 3.500,000.

Европейцы и американцы, имеющие пребывание в городе Занзибаре, служат или официальными представителями своих правительств, или же являются независимыми купцами, или же, наконец, агентами немногих крупных торговых фирм в Европе и Америке.

Самое важное консульство в Занзибаре — британское. В то время как я готовился в Занзибаре к экспедиции во внутренность Африки, британским консулом и политическим резидентом был доктор Джон Кэрк. Мне очень интересно было познакомиться с этим господином, так как его имя очень часто приводилось рядом с предметом моих поисков — доктором Давидом Ливингстоном. Почти во всех газетах его называли «бывшим спутником Ливингстона». Я предполагал, что, судя как по тону читанных мною в газетах статей, так и по его собственным письмам к ост-индскому правительству, если кто может сообщить мне какие-либо положительные сведения о Ливингстоне, то это именно Кэрк. Поэтому я с нетерпением дожидался чести познакомиться с ним через капитана Вэбба. Случай этот представился на другой день после моего приезда в Занзибар.

Человек, которому меня представил американский консул, был довольно высокого роста, сухощавый, с бородой и впалыми щеками и одетый очень просто. Во время разговора, который вертелся на разных предметах, я внимательно наблюдал выражение лица Кэрка и заметил, что последнее одушевлялось лишь в то время, когда он рассказывал о некоторых своих охотничьих подвигах. Так как он не касался самого близкого моему сердцу предмета, то я решился в следующий раз сам заговорить о Ливингстоне.

По вторникам у г. и г-жи Кэрк собирались представители европейской колонии. На вечерах этих преобладал высший тон. Американцы на этот раз приехали раньше других, и потому я имел случай произвести кой какие наблюдения над прибывшими гостями. Я с удивлением заметил, что каждый, здороваясь с хозяевами, прежде всего с участием спрашивал их, были ли они в этот вечер в «Нази-Мойа», на что получал отрицательный ответ.

— Где и что такое Нази-Мойа? — спросил я капитана Вэбба.

— Нази-Мойа, — отвечал он, — «Нази-Мойа» значит по-английски «кокосовое дерево»; это rendez-vous за Рас-Шангани (песчаный мыс), куда мы отправляемся после обеда подышать свежим морским воздухом. Вопрос этот обычная форма вступления в разговор, за крайнею скудостью других предметов для беседы.

Капитан Вэбб был вполне прав, сославшись на крайнюю скудость в предметах для беседы, и последующий опыт меня убедил, что занзибарские европейцы, за отсутствием более серьезных вопросов, пользовались малейшим скандалом для придания жизни своим вечерам. Угощение, предложенное гостям британским консулом и его супругой, состояло из легкого вина и сигар, не потому, чтобы в их доме не было ничего другого, а просто по усвоенной занзибарскими европейцами привычке к подобному угощению, которое притом располагает к оживленной беседе.

Все шло как следует, но я испытывал невыносимую скуку, пока доктор Кэрк, сжалившись над моими страданиями, отвел меня в сторону, с целью показать мне великолепное охотничье ружье для охоты за слонами, которое, по его словам, ему подарил губернатор Бомбея. По поводу его мне пришлось выслушать целый ряд историй, после которых Кэрк сообщил мне несколько анекдотов о своих охотничьих подвигах, и в заключение упомянул о некоторых эпизодах из его путешествия с доктором Ливингстоном.

— Ах, кстати, доктор Кэрк, — спросил я его небрежным тоном, — о Ливингстоне: где он теперь находится, как вы думаете?

— Ну, на этот вопрос, — заметил он, — очень трудно отвечать; может быть, он и умер, во всяком случае мы не имеем о нем никаких положительных сведений, на которые могли бы положиться. Я в одном только уверен, что в течение более двух лет о нем не было никаких определенных слухов. Но я полагаю все-таки, что он должен быть жив. Мы постоянно стараемся напасть на его след. Вот и теперь готовится в Багамойо небольшая экспедиция, которая в непродолжительном времени двинется в путь. Я думаю, что старик скоро должен вернуться домой; он становится стар, и в случае его смерти для мира будут потеряны результаты его открытий. Он не ведет никакого дневника и ограничивается тем, что делает какую-либо заметку или знак на карте, понятные только для него одного. О, да, если он жив, то во всяком случае должен вернуться домой и уступить место более молодому человеку.

— Что за человек Ливингстон в частной жизни? — спросил я, живо заинтересованный этим разговором.

— Ну, с ним, по моему мнению, весьма трудно иметь дело. Я лично никогда с ним не ссорился, но имел случай убедиться на других, как трудно ужиться с ним. Я думаю, что это зависит главным образом от того, что он очень не любит общества.

— Я слышал, что он очень скромным человек, не правда ли? — спросил я.

— О, он знает цену своих открытий лучше чем кто-либо. Он не совсем ангел, — сказал Кэрк со смехом.

— Но если мне придется встретиться с ним во время путешествия, как он меня примет?

— Сказать правду, — отвечал Кэрк, я не думаю, чтобы он остался очень доволен встречей с вами. Если бы за ним отправились Буртон, Грант или Бэккер, и он узнал о их приближении, то Ливингстон удрал бы от них за сто миль в какое-либо болото честное слово, я так думаю.

Таково было содержание моего разговора с Кэрком — бывшим спутником Ливингстона — насколько мне не изменяет память и мой дневник.

Нужно ли говорить, что мое рвение к разысканию Ливингстона скорее охладилось, чем усилилось после приведенной выше беседы с человеком, который, по общим слухам, был хорошо знаком со знаменитым путешественником. Я пал духом, и охотно отказался бы от возложенного на меня поручения; но приказ гласил, «отправляйтесь и отыщите Ливингстона». Притом же, хотя я и охотно согласился на розыски Ливингстона, но не предполагал, что путь в центральную Африку усеян розами. Как мне ни неприятно было явиться непрошеным гостем в область его открытий и навлечь тем на себя его неудовольствие — но разве мне не было приказано найти его? Итак, если он еще жив, я его отыщу, а нет, так соберу все возможные сведения о нем и его открытиях.

Доктор Кэрк весьма любезно обещался оказать мне всевозможное с его стороны содействие и поделиться со мною результатами своей опытности. Но сколько я помню, он не оказал мне никакой услуги в моем предприятии. Остается предположить, что он не знал о возложенном на меня поручении относительно Ливингстона, в противном случае, я уверен, г. Кэрк сдержал бы свое слово. Он воображал, что я задался мыслию проследить течение реки Руфиджи до ее источника. Но какая газета станет посылать особого корреспондента для открытия источников столь незначительной реки как Руфиджи?

Климат Занзибара не из самых приятных в мире. Я часто слышал от американцев и европейцев самые неблагоприятные отзывы о нем; я был также свидетелем, как в один день почти половина белой колонии захворала. Мелкий Малагашский пролив распространяет весьма вредные испарения, а непроходимая грязь, дохлые собаки и всякого рода гниющие остатки, постоянно выбрасываемые на улицу, немало содействуют ухудшению санитарных условий Занзибара. Между тем, природа все сделала для его благосостояния; удивительно только, что люди не принимают никаких мер к его поддержанию. Занзибарская бухта имеет вид полумесяца, на юго-западной оконечности которого построен город. К восточной части города примыкает Малачалагашская лагуна, небольшой морской пролив, тянущийся на 250 ярдов позади мыса Шангани. Если прорезать это пространство каналом в 10 футов, то залив легко углубился бы, город Занзибар сам обратился бы в остров, и был бы тогда совершенством в санитарном отношении, Меня поразило то обстоятельство, что ни одному из иностранных консулов, имеющих пребывание в Занзибаре, не пришло в голову посоветовать султану осуществить подобный план и приобрести таким легким путем значительную популярность. Но по поводу этого случая я припоминаю слова, сказанные мне капитаном Вэббом, американским консулом, когда вскоре после моего первого приезда, я выразил ему свое удивление по поводу апатии и бездействия людей, одаренных неутомимою энергиею, людей, проникнутых прогрессивными и подвижными инстинктами белой расы, которые, однако, потеряли здесь всю свойственную им энергию, обратились в каких то болезненных ипохондриков и считают убийственный характер здешнего климата чем-то предопределенным свыше. «О», заметил мне капитан Вэбб «хорошо вам говорить об энергии и тому подобных вещах, но я уверяю вас, что, пробив на этом острове четыре или пять лет, среди здешнего народа, вы убедитесь, как бесполезно противустоять влиянию, примера, действующего на самые энергические личности, влиянию, которому рано иди поздно приходится подчиниться. Все мы были вначале чрезвычайно энергичны и вели упорную борьбу, желая здесь все устроить как у нас на родине. Но мы убедились, что мы бесцельно колотим головою о гранитную стену. Что ни делайте с этим народом — арабами, банианами и индусами, вы не заставите их изменить своих привычек, и под конец убедитесь, что вы предприняли безумную борьбу. Будьте терпеливы и не сокрушайтесь, вот вам мой совет, иначе вы долго здесь не проживете».

Однако я знал в Занзибаре трех или четырех чрезвычайно деятельных людей, которые весь день посвящали неусыпному труду. Мне и теперь слышатся быстрые шаги по мостовой одного американца, весело приветствующего каждого встречного; а он прожил в Занзибаре двенадцать лет. Я знал также одного энергичного шотландца, самого любезного и милого человека в мире, проведшего в Занзибаре несколько лет, неутомимо боровшегося как с бесплодностию возложенного на него поручения так и со зноем, и скукою Занзибарского климата. Никто не упрекнет в апатичности капитана Фрезера, служившего прежде в индейском флоте.

Мне нетрудно было бы привести и другие примеры энергических личностей, но все они принадлежат к числу моих хороших друзей. Американцы, англичане, немцы и французы были крайне приветливы ко мне, и я не забуду о их гостеприимстве. Трудно найти где-либо в мире более гостеприимную колонию европейцев.

В обширном высоком доме, с одною из самых оригинальных колоколен, расположенном на мысе Шангани, удобно поместился епископ Тозер, с своими учениками, певчими и своею паствою. Епископ, именующий себя «епископом-миссионером центральной Африки», принадлежит к числу самых учтивых людей, каких я только знаю. Он получил, сколько мне известно, прозвище «дерущийся священник», и вот по какому случаю, как мне говорили. По дороге в церковь на него напали как то несколько негодяев; он разделался с одним из них боксом, и предложил удовлетворить тем же путем и других, на что последние, однако, не согласились. Такой подвиг епископа Тозера обратил волков в агнцев и доставил ему сан епископа и выгодную синекуру.

Епископ в его пурпуровой мантии и с громким титулом «Епископ-миссионер центральной Африки» (я до сих пор не могу сообразить, почему ему дан такой титул) достиг всего, чего может желать священник, и потому несказанно счастлив. Но прелат в пурпуровой мантии и в одном из самых странных головных уборов, шествующий по улицам Занзибара или торгующийся на рынке, представляет крайне смешную фигуру. Я как человек белой расы торжественно протестую против подобной нелепости. Такую же смешную фигуру представляет дагомейский король в европейской шляпе и совершенно нагой, с важным видом гуляющий в этом странном уборе. Что бы ни думал епископ в своей блаженной невинности о впечатлении, производимом им на души язычников, но я могу его уверить, что для поселившихся в Унианиембэ арабов и вангванов он крайне смешен; да того же мнения и его бледнолицые братья.

Бедный, милый епископ Тозер! А я любил бы и удивлялся бы тебе, если бы ты не позволял себе подобных причуд в городе, подобном Занзибару.

Французские миссионеры приступили к делу весьма практически. Они стараются не только внушить своим многочисленным питомцам правила веры, но и сообщить им практические познания. Они обучают своих юных питомцев различным ремеслам; из них выходят земледельцы, плотники, кузнецы и т.д. У них много способных и трудолюбивых учителей; стоит взглянуть на их магазины в Занзибаре. В Багамойо, на материке, их миссионерская станция устроена на большую ногу. Принадлежащая к ней ферма, обрабатываемая юными воспитанниками, представляет образец совершенства; добываемые на ней продукты с избытком удовлетворяют всем потребностям учреждения. Число воспитанников и новообращенных превышает двести человек.

ГЛАВА II ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ЭКСПЕДИЦИИ

Организация экспедиции. — Затруднения, встреченные мною в собрании необходимых сведений. — Ко мне поступают на службу Шау и Фаркугар. — Мбарак Бомбай. — Посещение султанского дворца. — Любезность и характер султана.

Я был совершенно незнаком со внутренней Африкой, и крайне затруднялся вначале приготовлениями к экспедиции в центральную Африку. А между тем время было дорого, и много его нельзя было тратить на подготовительные исследования и справки. Чего бы я кажется не дал, если бы встретил у Буртона, Спика или Гранта главу под названием «как устроить экспедицию в центральную Африку». Настоящая глава и имеет целью представить будущим путешественникам результаты моей опытности.

Ворочаясь ночью на постели, я задавал себе вопросы: сколько понадобится денег? сколько понадобится pagazis или носильщиков? сколько солдат? сколько и какого рода тканей для различных племен? сколько бус? сколько проволоки?. Но сколько я ни задавал себе вопросов, я ни на волос не приближался к желаемой цели. Я исписал несколько десятков листов бумаги различными вычислениями предстоявших мне расходов. Я внимательно изучал Буртона, Спика и Гранта, но все напрасно. Я извлек из них известный запас географических, этнографических и других сведений, необходимых для изучения внутренней Африки, но ни в одной книге я не мог найти сведений об устройстве экспедиции, вроде предпринимаемой мною. Я с ожесточением швырнул книги на пол. Занзибарские европейцы точно также не могли сообщить мне никаких полезных сведений. Ни один из них не мог мне сказать, чего мне будет стоить прокормление ста человек конвоя. Да и каким образом, в самом деле, им было знать это. Но от этого мне было не легче.


III. Шау и Фаркугар — спутники Стэнли.


Я решил, что лучше всего отыскать араба, торгующего слоновою костью или только что вернувшегося из внутренней Африки.

Шейх Гашид пользовался известностью и богатством в Занзибаре. Ему не раз приходилось посылать караваны во внутренность страны, и потому он должен был знать главных промышленников, являвшихся к нему в дом поболтать о своих приключениях и барышах. Ему принадлежал также обширный дом, занимаемый капитаном Вэббом. Таким образом шейх Гашид мог быть мне весьма полезен, и потому я пригласил его к себе в консульство.

От почтенного на вид и седобородого шейха я получил более сведений об африканской монетной системе, о способе путешествия, о количестве и качестве подлежащих закупке товаров, чем я извлек бы из трехмесячного чтения книг, написанных о центральной Африке; немало полезного для меня я узнал и от других арабских купцов, с которыми меня познакомил старый шейх; так что под конец я мог составить план и смету предстоящей экспедиции.

Пусть читатель не упускает из виду, что путешественник должен брать с собою лишь только необходимое для его цели; всякий излишек будет для него так же гибелен как и недостаток в чем-либо.

Первый вопрос, решение которого предстоит путешественнику, заключается в определении количества и качества предметов, которые он должен взять с собою. Мне сказали, что для прокормления ста человек достаточно будет 10 доти или 40 ярдов ткани в день. По моим исчислениям мне необходимо было взять 2,000 доти американского простынного холста (sheeting), 1,000 доти каники и 650 доти цветной материи, вроде барсати, которая в большом ходу в Униамвези и Согари, исмагили, тауджири, тжого, шаш, регани, джамдани, голубого и розового цветов. Этого количества достаточно было для содержания ста человек в течение года. По расчету на два года потребовалось бы 4,000 доти — 16,000 ярдов американского холста, 2,000 доти — 8,000 ярдов каники, 1,300 доти — 5,200 ярдов цветного холста. Для меня были крайне драгоценны эти сведения, и если что меня затрудняло, так только отчасти качество требуемых материалов.[1]

Второй вопрос заключался в определении количества и качества бус, которые у различных племен внутренней Африки служат деньгами вместо тканей. Одно племя предпочитает белые бусы черным, другое — красные зеленым, третье — зеленые белым и т.д. Так, в Униамвези охотно принимаются красные (сами-сами) бусы и отвергаются все другие; черные (бубу) бусы в ходу в Угого, но положительно ничего не стоят у других племен; овальные (сунго-маци) бусы, принимаемые в Уджиджи и Угугга, отвергаются во всех других странах; белые (мерикани) бусы, имеющие цену в Уфипа и в некоторых частях Узагары и Угого, ничего не стоят в Узегугга и Укононго. При таких обстоятельствах я вынужден был заняться точным вычислением времени, которое мне придется пробыть в различных местностях, чтобы знать сколько чего мне понадобится взять с собою. Буртону и Спику пришлось, например, бросить, как никуда негодные, целые тюки бус.

Представьте себе, например, что у каждой европейской нации есть особая монета, которая не имеет никакого значения в соседней стране, и что вам нужно совершить путешествие по Европе пешком; в таком случае, прежде чем двинуться в путь, вы должны высчитать сколько дней вы пробудете во Франции, сколько дней в Пруссии, Австрии, России, и потом рассчитать свои издержки по дням. Если вы назначите по наполеондору в день, и пробудете во Франции месяц, то на путешествие туда и обратно потребуется ровно шестьдесят наполеондоров; а так как последние не ходят в Пруссии, Австрии или России, то, взяв с собою несколько тысяч наполеондоров, вы только обремените себя излишнею тяжестию.

Мои опасения в этом отношении были крайне мучительны. Много стоило мне труда твердо заучить названия: мукунгуру (перемежающаяся лихорадка), хулабио (род бус), сунгомацци (большие стеклянные или фарфоровые бусы), кадундугуру (род бус кирпичного цвета), мутунда, сами-сами, бубу (черные бусы), мерикани (американское небеленое полотно), гафде и проч. Наконец, я одолел все затруднения, и у меня закуплено было двадцать два тюка бус одиннадцати сортов, готовых к отправке в Багамойо.

После бус нужно было подумать о проволоке. После немалых трудов я узнал, что 5-й и 6-й — толщиною в телеграфную проволоку — наиболее удобны для торговых целей. Белые бусы заменяют в Африке медную монету, холст — серебро, а проволока принимается за золото в странах по ту сторону Танганики. Мой араб советовал мне взять десять фразилахов или 350 фун. медной проволоки.

Накупив тканей, бус и проволоки, я не без гордости взирал на мои тюки, расположенные стройными рядами в обширной кладовой капитана Вэбба. Но мои приготовления не приходили к концу; они только что начинались: нужно еще было подумать о кухонной посуде, о лодках, канатах, бечевках, палатках, ослах, седлах, парусине, смоле, иглах, ружьях, топорах, лекарствах, постелях, подарках для начальников племен — словом о куче еще не закупленных вещей. Мне пришлось торговаться до хрипоты с банианами, арабами и другими промышленниками. Я купил, например, двадцать два осла в Занзибаре. С меня запросили за них по 40 и 50 дол., но я понизил цену до 15 и 20 дол, пустив в ход целую массу аргументов, достойных более благородной цели. Тоже было и с мелкими промышленниками; приходилось долго торговаться даже из-за какой-нибудь пачки булавок. Все это требовало много терпения и времени.

Но, купив ослов, я нигде не мог достать в Занзибаре вьючных седел, а ослы без вьючных седел никуда не годятся. Я сам придумал образец седел, и занялся их приготовлением вместе с моим товарищем Фаркугаром; в ход были пущены парусина, веревки и бумажная материя. Изготовивши одно седло, а пожелал убедиться в его прочности. Привели осла и прикрепили к нему седло вместе с грузом в 140 фун., и хотя осел — дикое животное из Униамвези — бешено бился и метался, но с него ничего не упало. После этого испытания Фаркугару было поручено изготовить еще двадцать одно седло по тому же образцу. Нужно было также купить шерстяных попон, чтобы предохранить спины животных от вредного трения. Здесь не лишним будет, может быть, упомянуть, что первую мысль об изготовлении подобного седла подало мне седло Отого, бывшее в употреблении в английской армии в Абиссинии при перевозке вещей.

В моих приготовлениях мне помогал также некто Джон Уиллиам Шау, уроженец Лондона, служивший в последнее время на американском корабле «Невада». Хотя его удаление с «Невады» казалось несколько подозрительным, но он обладал всеми качествами необходимого для меня человека; он ловко умел владеть иглой, мог приготовить что угодно из парусины, и хорошо был знаком с морским делом. Я не видел причины отказываться от его услуг и потому нанял его за 300 дол. в год, предложив ему занимать в моей экспедиции второе место после Вильяма Фаркугара.

Фаркугар был отличным моряком и превосходным математиком; это был здоровый, энергический и ловкий мужчина; но я должен, к сожалению, сказать, что в тоже время он был и горький пьяница. Пока мы ехали в Занзибар, он редкий день не был пьян, и развратная жизнь, которую он здесь вел, имела для него гибельные последствия, вскоре после того как мы двинулись в путь.

Далее мне предстояло навербовать, вооружить и экипировать верный конвой в двадцать человек. Джогари (Johari), главный драгоман американского консульства, сообщил мне, что он может указать на нескольких «верных» спутников Спика. У меня еще прежде блеснула в голове мысль, что я был бы совершенно счастлив, если бы мне удалось завербовать к себе несколько человек, участвовавших уже в экспедиции, подобной предпринимаемой мною. Особенно часто я подумывал о Сиди Мбарак Момбае, которого в общежитии звали просто «Бомбай» и слывшего за «самого верного» из «верных».

С помощью драгомана мне удалось завербовать в мою экспедицию Уледи (бывшего слугу капитана Гранта), Улименго, Барути, Амбари, Мабруки (бывший слуга капитана Буртона); все они принадлежали к числу «верных» спутников Спика. На вопрос мой, желают ли они отправляться со мной в экспедицию в Уджиджи? они отвечали, что готовы следовать за братом «Спика». Доктор Джон Кэрк, консул ее величества в Занзибаре, присутствовавший при нашем разговоре, заметил им, что хотя я и вовсе не брат «Спика», но говорю на его языке. Но это различие мало их интересовало, и они изъявили полную готовность следовать за мною куда угодно.

Момбай или Бомбай находился в то время на Пембе, острове, лежащем к северу от Занзибара. Уледи утверждал, что Бомбай с радостию согласится участвовать в моей экспедиции. Вследствие этого драгоману было поручено написать Момбаю о поручении, которое я желаю возложить на него.

На четвертый день после отправления письма знаменитый Бомбай был уже у меня, а за ним следовали в почтительном расстоянии «верные» спутники Спика. Это был сухощавый человек небольшого роста, лет пятидесяти или около того, с поседевшею бородою, с чрезвычайно высоким узким лбом и весьма широким и постоянно открытым ртом, в котором торчали неправильной формы зубы. В верхнем ряду зубов виднелась безобразная щель, сделанная дюжим кулаком капитана Спика в Уганде, когда путешественник был выведен из терпения и вынужден был на месте наказать виновника. О ласковом обращении с ним капитана Спика свидетельствует тот уже факт, что Бомбай сам имел дерзость вступить с ним в кулачный бой. Впрочем, об этих подробностях я узнал несколько месяцев спустя, когда я сам вынужден был наказать его. Но первое впечатление, произведенное на меня Бомбаем, было благоприятно, несмотря на его грубое лицо, широкий рот, маленькие глаза и плоский нос.

— Салам алейкум, — приветствовал он меня.

— Алейкум салаам, — отвечал я с подобающею важностию. Затем я сказал ему, что желаю его назначить начальником конвоя, который должен сопровождать меня с Уджиджи. Он отвечал, что последует за мною куда угодно, и будет образцовым подчиненным. В заключение он выразил надежду, что я дал ему мундир и хорошее ружье; на то и другое я изъявил мое согласие.

Когда я навел справки об остальных спутниках, сопровождавших Спика в Египет, то мне сказали, что в Занзибаре находится только шестеро из них. Фераджи, Мактуб, Садик, Сунгуру, Маниу, Матаджари, Мката и Альмас уже умерли; Гассан отправился в Кильва, а Фераган был в Уджиджи.

Из шести «верных», из которых каждый имел медаль за содействие, оказанное при «открытии источников Нила», с одним, именно с бедным Мабруки, случилось несчастие, заставлявшее меня опасаться, что я извлеку из него немного пользы. Мамбруки принадлежала шанба (домик с садикон), составлявшая предмет его гордости. У него был сосед, находившийся в подобных же обстоятельствах и служивший в армии Саида Маджида; Мабруки, человек сварливого характера, повздорил как-то с своим соседом, который, подговоривши двух или трех своих товарищей, решился наказать Мабруки и привел свое намерение в исполнение с жестокостью, на которую может быть способен только африканец. Они привязали несчастного за кисти рук к суку дерева, и, выместив на нем свою зверскую злобу, оставили его висеть в этом положении. На другой день его случайно нашли в самом жалком состоянии. Руки его опухли до невероятной степени и притом он лишился употребления одной руки, у которой лопнули жилы. Излишне говорить, что когда дело дошло до ушей Саида Маджида, то злодеи были строго наказаны. Доктору Кэрку, взявшемуся лечить несчастного, удалось придать одной руке прежнюю ее форму, но другая была совершенно изувечена.

Тем не менее, я взял к себе на службу Мабруки, несмотря на его искалеченные руки, его безобразие и тщеславие, несмотря на дурной отзыв о нем Буртона, взял его именно потому, что он принадлежал к числу «верных» Спика. Я уверил себя, что он будет мне полезен даже в том случае, если будет уметь вовремя открывать рот и ворочать своим языком. Бомбай, начальник моего конвоя, навербовал еще восемнадцать волонтеров в качестве «аскари» (солдат); он поручился мне за их благонадежность. Все это был славный народ, отличавшийся понятливостью, которой я не ожидал встретить в африканских дикарях. Родом они были большею частью из Угийова, другие из Униамвези и некоторые из Узегугга и Угиндо.

Я им положил жалованья по 36 дол. в год каждому или по 3 дол. в месяц. Каждому солдату дано было ружье, сумка, нож, топор и на 200 зарядов пороху и пуль.

Бомбаю, во внимание к его рангу, а также за его прежнюю верную службу Буртону, Спику и Гранту, назначено было 80 дол. в год, из которых половина была выдана вперед; кроме того, я снабдил его добрым карабином, пистолетом, ножом и топором; остальным пяти «верным»: Амбари, Мабруки, Улименго, Барути и Удеди я назначил по 40 дол. в год; экипироваться они должны были на собственный счет.

Внимательно изучивши путешественников, посещавших восточную и центральную Африку, я не скрывал от себя затруднений, которые могли мне представиться при розысках Ливингстона, и потому я постоянно думал, как отклонить от себя могущие встретиться неприятные случайности. «Неужели, — задавал я себе вопрос, — в самом начале моей экспедиции планы мои будут разрушены вследствие нахальства какого-нибудь короля Баннена или каприза какого-нибудь Гамеда бин Суллайяма?» Для устранения подобной случайности я решился взять с собой лодки. «Таким образом, — подумал я, — если я услышу, что Ливингстон в Танганике, то я спущу свою лодку и поеду вслед за ним».

Один большой ботик, на котором могли уместиться двадцать человек, со всеми необходимыми для плавания принадлежностями и припасами, я достал у американского консула за 80 долларов, а другой — поменьше у другого американца за 40 дол. На последнем легко могли уместиться шесть человек с необходимым грузом. Так как я не мог взять с собою ботики целиком, то вынужден был разнять их на части, переноска которых поручена была пагасисам. На эту работу я употребил пять дней.

Непреодолимым препятствием для быстрого перехода с места на место в Африке служит недостаток в носильщиках, а так как быстрота передвижения была важным условием для успешности моей экспедиции, то я первым долгом считал по возможности устранить это затруднение. Носильщиков я мог нанять только по приезде в Багамойо, на континенте. У меня уже были припасены двадцать сильных ослов. Кроме того, я соорудил тележку, одиннадцать футов длиною и пять футов шириною, и приделал к ней два передние колеса от легкой американской фуры, имея в виду перевозку ящиков с разными припасами. Если осел, размышлял я, может перенести до Унианиембэ тяжесть в 4 фразилаха, или 140 фунтов, то он перевезет одиннадцать фразилахов на моей тележке, что равнялось транспортной силе четырех сильных пагасисов, или носильщиков. События покажут, как удались мои теории на практике.

Когда мои покупки были кончены, и я любовался на их укладку стройными рядами — тут лежала масса кухонных принадлежностей, там — связка веревок, палатки, седла, несколько штук чемоданов и ящиков, содержавших в себе всевозможные предметы — то, признаюсь, я немножко испугался за свою смелость. Ведь тут, по меньшей мере, было шесть тонн груза.

«Как мне удастся, — думал я, — перевезти эту инертную массу через степи, раскинутые между морем и большими африканскими озерами? Ба! отбрось свои сомнения, человек! „Довлеет дневи злоба его“, не заботься о завтра».

Путешественнику, отправляющемуся к озерам в центре большого африканского материка, предстоит путь, не имеющий ничего общего с переездами, к которым он привык в других странах. Ему необходимо запастись всем, чем запасается корабль, отправляющийся в долгое плавание. У него должен быть запас матросского платья, известное количество припасов и лекарств, не говоря уже о достаточном количестве ружей, пороху и и пуль. Для переноски всех этих разнородных предметов ему нужны люди; но так как человек не может вынести тяжести, которая превышала бы 70 фунтов, то для переноски 11,000 фун. потребуется 160 человек.


IV. Бомбай и Мабруки.


Можно сказать, что Европа и Восток, даже Аравия и Туркестан имеют превосходные пути сообщения сравнительно с Африкой. В этих странах имеют обращение монета, что значительно облегчает путешественника в его денежных сделках. Между тем как в восточной и центральной Африке от вас требуют ожерелье вместо цента, два ярда английского полотна вместо полудоллара или флорина и кусок толстой мединой проволоки взамен золотой монеты.

Африканский путешественник не имеет возможности нанять ни повозки, ни верблюдов, ни лошадей, ни мулов, чтобы пробраться во внутренность страны. Все его транспортные средства ограничиваются черными и нагими людьми, которые просят по меньшей мере по 15 долларов на человека за переноску груза в 70 фун. не дальше как до Унианиембэ.

Между прочим мои предшественники забыли предупредить об одной очень важной вещи для людей; отправляющихся в Африку, что ни один путешественник не должен и думать о поездке в Занзибар, не имея при себе золотой монеты. Такие продукты цивилизации, как кредитные или банковые билеты опередили цивилизацию занзибарского населения на целое: столетие. Я вынужден был терять на каждый доллар двадцать и двадцать пять процентов, что было крайне неприятно. Занзибар слишком отдален от всяких торговых европейских трактов и потому золото пользуется здесь высокой премией. Напрасно вы будете говорить, что у вас есть банковые билеты, кредитивы, чеки, словом carte blanche для приобретения всего необходимого. Вас не поймут. Как досадно, что здесь не существует отделения банка!

Я намеревался проехать в Африку инкогнито. Но тот факт, что белый человек, да еще американец, отправляется в Африку, стал известен всему Занзибару. Этот факт передавался тысячу раз на улицах, о нем говорили в лавках и в таможне. Туземный базар особенно был им заинтересован и волновался день и ночь до самого моего отъезда. Все желали знать куда и зачем я еду?

Я отвечал на все скромные и нескромные вопросы, что я еду в Африку. Хотя на моей визитной карточке и стояли слова:

Генри Стэнли.

New-York-Gerald.

однако немногие, я думаю, подозревали связь, существовавшую между «New-York-Gerald» и поисками за «доктором Ливингстоном».

Увы! Как тяжело отправляться в экспедицию одному! С какою поспешностью перебегал к из лавки в лавку под палящими лучами немилосердно жгучего солнца, заручившись нечеловеческим терпением для торговых сделок с буролицыми индусами; мне нужно было призвать все свое мужество и остроумие, чтобы уломать плутов ганезцев и сговориться с хитрыми банианами. Сколько я переговорил в продолжение дня, сколько переверил счетов! Я должен был сам наблюдать за переноской купленных вещей, вымерить их и свесить, для того чтобы убедиться в верности их веса и меры. Затем мне нужно было присмотреть за Фаркугаром и Шау, которые снаряжали ослов, прилаживали седла, паруса, палатки и приготовляли ботики для экспедиции. К концу дня я чувствовал, что руки мои и голова отказываются мне служить. Такая работа предстояла мне в продолжение целого месяца без передышки. Истратив несколько тысяч долларов, взятых у Джемса Гордона Беннета на холст, бусы, проволоку, ослов и тысячу других необходимых предметов и, уплатив вперед деньги членам моей свиты, потом утомив более чем следует Вэбба и его семейство суматохой, при которой происходили мои приготовления к путешествию и завалив весь дом его покупками — мне уже оставалось только пойти проститься с европейцами и поблагодарить султана и моих знакомых за услуги, которыми я пользовался до отъезда в Багамойо.

Накануне моего отъезда из Занзибара американский консул, облекшись в черный сюртук и таковую же шляпу, составлявшие его официальный костюм, отправился со мной во дворец султана. Султан был ко мне весьма милостив; он подарил мне арабскую лошадь, снабдил рекомендательными письмами к своим агентам и представителям во внутренней Африке, и вообще старался выказать мне свою благосклонность.

Дворец султана представляет высокий, большой и красивый четырехугольный дом, выстроенный из коралла, с толстым слоем штукатурки из известкового цемента. Внешний вид его напоминает наполовину арабскую наполовину итальянскую архитектуру. Оконные ставни сделаны в виде венецианских жалюзи, выкрашенных ярко-зеленой краской, что представляет разительный контраст с ярко выбеленными стенами. Перед высоким и широким крыльцом стояла, выстроившись двумя полукругами, султанская гвардия, в которой служили наемники из балухов и персиян, вооруженные кривыми саблями и длинными щитами из кожи носорога. Одежда их состояла из грязновато-белой бумажной рубашки, доходившей до лодыжек, и кожаного пояса, в изобилии разукрашенного серебряными бляхами.

Когда они нас завидели, то тотчас дали знать кому-то внутри здания. В ту минуту, когда мы были в двадцати ярдах от входа, султан, ждавший нас стоя, спустился с лестницы и, проходя мимо рядов своей гвардии, приблизился к нам и протянул нам правую руку с добродушной, приветливой улыбкой на лице. В свою очередь, мы сняли шляпы и пожали ему руку, после чего, по его желанию, мы прошли вперед, пока не очутились на самой верхней ступеньке, у входной двери. Султан сделал нам знак идти далее; мы поклонились и, дойдя до площадки некрашеной и узкой лестницы, снова остановились в недоумении. «Идите дальше», сказал султан и мы поднялись по лестнице, причем чувствовали себя весьма неловко, имея позади себя государя. Я заметил, что консул всходил по лестнице боком с намерением соблюсти и приличие и свое достоинство. Я подражал ему, насколько мог, но не находил своего положения особенно приятным. На верхней ступени лестницы мы остановились, и повернулась лицом к входившему султану. Нас опять стали любезно приглашать идти дальше, и мы наконец очутились в тронной зале. Это была высокая комната, разрисованная в арабском вкусе; пол был устлан толстым персидским ковром, а вся мебель заключалась в дюжине позолоченных кресел и люстр.

Нас посадили; по правую руку султана сел Лудга Дамджи, банианский сборщик таможенных пошлин, почтенный с виду старик, с умной и пытливой физиономией; рядом с ним поместился магометанский купец, Тариа Топан, пожелавший присутствовать при свидании — не потому только, что он был одним из советников его высочества, но и потому, что принимал живое участие в американской экспедиции. Против Лудги сидел капитан Вэбб, а рядом с ним и как раз против Тариа Тапан сел я. Султан поместился на золоченом кресле — между американцами и своими советниками. Драгоман Джогари почтительно стоял перед султаном в выжидательной позе, готовый немедленно перевести султану обращенные к нему слова. Султана, по костюму можно было принять за мингрельца, если бы на голове его не было тюрбана, широкие складки которого представляли смесь красного, желтого, коричневого и белого цветов. Платье на нем было из темного сукна, очень длинное и перехваченное на талии богатой портупеей, на которой висел палаш с золотым эфесом. Ноги его были обнажены и носили на себе следы элефантиазаса — бича Занзибара. На них были надеты только арабские туфли, на толстой подошве, перевязанные на подъеме кожаным ремнем. Прекрасное телосложение и безукоризненные черты умного лица говорили за его аристократическое арабское происхождение. Но трудно было определить характер султана по чертам его лица, имевшего, впрочем, любезное выражение; видно было только, что султан совершенно доволен собой и всем окружающим.

Таким мне показался Сеид Бургаш, повелитель Занзибара и Пемба, и восточного берега Африки, от Сомали до Мозамбика.

Нам подали кофе, а потом предложили кокосового молока и превосходного шербета.

Разговор начался с вопроса, предложенного султаном нашему консулу:

— Как ваше здоровье?

Консул: «Благодарю вас, я совершенно здоров. Как чувствуете себя ваше высочество?»

Султан: «Прекрасно!» Султан обращаясь ко мне: «А ваше здоровье?»

Ответ: «Превосходно, благодарю вас!».

Затем консул коснулся дел, после чего его высочество стал расспрашивать меня о моих путешествиях.

— Как вам нравится Персия? Что вы думаете о Кербеле, Багдаде, Масре, Стамбуле? Много ли у турок солдат? Плодородна ли Персия? Как вам понравился Занзибар?

Получив удовлетворительные ответы, его высочество вручил мне рекомендательные письма к своим представителям в Багамойо и Каоле и общее рекомендательное письмо ко всем арабским купцам, которые могли встретиться на моем пути. Султан заключил свою беседу со мною выражением надежды, что какого бы рода ни было данное мне поручение, я наверно буду иметь полный успех.

Затем мы раскланялись и вышли тем же порядком, как и вошли.

Мистер Гудгу из Салема, американский купец, долго живший в Занзибаре, подарил мне на прощанье лошадь, вывезенную им с Мыса Доброй Надежды и стоившую в Занзибаре по меньшей мере 500 долларов.

4-го февраля, через 28 дней после моего приезда в Занзибар, «Экспедиция Нью-Йоркского Вестника» была совершенно снаряжена и организована.

По правилам этикета я еще раз послал свою визитную карточку европейскому и американскому консулам в Занзибаре и затем распрощался со всеми моими знакомыми.

На пятый день четыре лодки бросили якорь у американского консульства; в одной из них поместили лошадей, в двух других — ослов, в последней — самой большой — поместился чернокожий конвой и громоздкие платежные знаки экспедиции.

Я хотел уже подать знак к отплытию, как вдруг заметил отсутствие Фаркугара и Шау. После тщательных поисков, их нашли среди доброй дюжины собутыльников, в беседе о трудностях исследования внутренней Африки, и пытавшихся с помощью спиртных напитков рассеять в своих головах пугавшие их по временам мрачные предчувствия, которых не могли отогнать рисовавшиеся в их воображении картины различных фантастических приключений в неисследованных еще странах.

— Ступайте же господа в лодки. Плохо вы начинаете службу, — сказал я, заметив их в нерешительной позе стоявших на берегу, в сообществе Бомбая и трех или четырех моих новобранцев.

— Позвольте вас спросить, сэр, как вы думаете, хорошо ли я сделал, что обещал ехать с вами в Африку? — спросил Шау нерешительным и печальным тоном.

— А разве вы не получили вперед деньги? Не подписали контракта? — отвечал я, — разве вы хотите теперь отказаться от принятых на себя обязательств? Ступайте на места. Мы все теперь в полном сборе, выплывем ли или потонем, останемся живы или умрем — все равно, мы не можем не исполнить нашего долга.

Немного раньше полудня мы отчалили. На мачте развевался американский флаг, подаренный доброй г-жею Вэбб. Консул, его жена и их малютки — Мэри и Чарли стояли на крыше дома и махали флагами, шляпами и носовыми платками, прощаясь со мной к с экипажем. Счастливые и добрые люди! Да благословит Бог наш и их жизненный путь!

ГЛАВА III ЖИЗНЬ В БАГАМОЙО

Прибытие в Багамойо. — Гостеприимство иезуитской миссии. — Жизнь в Багамойо. — Али-бен-Салим. — Бесчестные бродяги. — Кража ослов. — Увязывание тюков. — Затруднения, встреченные в приискании носильщиков. — Стоимость товаров и перевозка их. — Сур-Гаджи Паллу. — Его плутни. — Прибытие в Багамойо доктора Кэрка. — Климат Багамойо. — Отправка пяти караванов.

Все более и более уходил вдаль остров Занзибар с его рощами из кокосовых, манговых и гвоздичных деревьев, с его сторожевыми островами — Ченби и Френш, с его чистеньким городом и запахом хлебных деревьев, с его портом и кораблями; на противоположной стороне виднелся африканский материк, покрытый густым слоем зелени. Расстояние между Занзибаром и Багамойо можно определить в двадцать миль, но, благодаря нашим тяжелым и неповоротливым лодкам, на переход его потребовалось до 10 часов; наконец, мы стали на якорь у кораллового рифа, который виднелся над поверхностью воды, в сотне ярдов расстояния от берега.

Новобранцы моего конвоя, любители шума и всякой суматохи, сделали несколько приветственных выстрелов в виду смешанной толпы арабов, банианцев и вазавагили, которые поджидали нас на берегу и встретили шумным приветствием «Ямбо Бана» (как ваше здоровье, господин).

В приветствовавшем нас хоре не участвовал лишь один человек, стоящий отдельно от других и пользовавшийся очевидно со стороны последних особым уважением. Он подошел к нам один, и мы обменялись с ним приветствиями и пожатием руки. Этот человек с развевающимся тюрбаном был Дажемадар Эзау, под командой которого состоят все занзибарские солдаты и полицейские, или жандармы, имеющие стоянку в Багамойо. Он далеко сопровождал Спика и Гранта во внутренность Африки, и они, подобно всем английским путешественникам, щедро наградили его. Он взялся также помочь и отправке моей экспедиции и, несмотря на его непривлекательную и неприятную внешность, я рекомендую его всем будущим путешественникам по Восточной Африке, потому что он имеет громадное влияние на туземное население. Первым из приветствовавших нас был патер общества Св. Духа, который вместе с другими иезуитами, под руководством главного настоятеля Горнера, учредил миссию, пользующуюся значительным влиянием и уважением в Багамойо.

Нас пригласили воспользоваться гостеприимством миссии — пообедать там и, если бы мы пожелали, раскинуться лагерем в ее владениях. Но, несмотря на его любезное приглашение; я отвечал отказом, потому что принадлежу к тем людям, которые предпочитают свободу состоянию зависимости. Кроме того, я недавно убедился на опыте, как легко употребить гостеприимство во зло, доказательством чему может служить снисходительность моего доброго хозяина в Занзибаре, который ни разу не подал вида, что ему надоела суматоха, поднятая мною в его доме и причинявшая мне самому немало угрызений совести. Я сказал гостеприимному патеру, что могу остановиться у него только на одну ночь.

Я выбрал один из домов, расположенных на западной окраине города, там, где прилегает открытая четырехугольная площадь, через которую проходит дорога из Унианиембэ. Если бы я остался в Багамойо на месяц, и тогда я не мог бы выбрать лучшего местопребывания. Мои палатки были раскинуты у фронтона выбранного мною дома и образовали ограду где я мог заниматься работою, наблюдать за тюками, не боясь нескромного взгляда любопытных зевак. Разместив двадцать семь штук скота, предназначенного к транспортированию кладей, в строении позади дома, и оцепив тюки с товарами кордоном из солдат, я, усталый и голодный, отправился к иезуиту миссии на прощальный обед, оставив недавно сформированный лагерь на попечение белых людей и капитана Бомбая.

Миссия отстоит от города на расстоянии доброй полумили — к северу от него. Она составляет сама по себе почти целое селение, в котором можно насчитать от 15 до 16 домов. При миссии состоит более 10 патеров и почти столько же монахинь, у которых полны руки забот о просвещении туземных голове. Справедливость заставляет меня сказать, что занятия их идут успешно. У них на руках около двухсот воспитанников, мальчиков и девочек, и на всех их заметно благодетельное влияние получаемого ими образования.

Предложенный мне обед состоял из такого же количества блюд, какое подается в первоклассных отелях Парижа, и блюда были приготовлены почти с одинаковым искусством, хотя здешнюю обстановку далеко нельзя сравнить с Парижской. Шампанское — представьте себе шампанское Клико в Восточной Африке! лафит, лароз, бургундское и бордо — все было превосходного качества, и смиренные и потухшие глаза патеров заметно разгорелись под влиянием выпитого вина. О! эти патеры понимают жизнь и не забывают, что она коротка. Их гастрономическая трапеза отгоняет от дверей их жилищ мукунгуру (гибельную африканскую лихорадку) и в то же время оживляет мрачную местность и уединение, на которое они осуждены с переселением в Африку, жизнь которой отличается крайним однообразием.

Требуется нечеловеческая сила, чтобы без помощи рубинового напитка, который веселит душу, сохранять постоянно веселое расположение духа в этой части Африки.

После вечерней закуски, восстановившей мои упавшие силы, лучшие из воспитанников, в числе двадцати человек, дали нам концерт на духовых инструментах. Мне было немного странно слышать гармонические звуки, воспроизводимые этими курчавыми юношами. Я изумлялся, слушая хорошо знакомую французскую музыку в этом отдаленном порте, и притом исполненную маленькими неграми, которые несколько месяцев тому назад ничего не знали, кроме старинны песен своих невежественных матерей. Теперь же они пели о славе и блеске Франции с самоуверенностью гаменов сент-антуанского предместья.

Ночью я отлично отдохну, и по пробуждении прежде всего вспомнил о моем лагере. При осмотре его я не досчитался двух ослов, а в багаже не доставало свертка проволоки — африканской золотой монеты. Люди мои все спали глубоким сном, не заботясь о том, что в Мриме ночью ходить множество бродяг. Солдатам отдано было приказание идти на поиски по городу и окрестностям. В то же время о нашей пропаже было доведено до сведения Джемадара Эвзау, который обещал найти наших животных за приличное вознаграждение. До наступления ночи один из ослов был найден за городом — в то время, когда он щипал листы с маниокового дерева, но другого животного и свертка проволоки так не могли найти.

Из первых посетителей, явившихся ко мне в этот день в Багамойо, был Али-бен-Салим, брат знаменитого Саида бен Салима, или Рас Кафилаха Буртона и Спика, а потом Спика и Гранта.

Он меня радушно приветствовал, и так как его брат был моим агентом в Униамвези, то я, не стесняясь, принял его предложение помочь мне. Но, увы, моя доверчивая натура ошиблась в нем. Али бен Салим оказался змеей, отогретой на моей груди. Я получил приглашение разделить с ним чашку кофе и отправился к нему: кофе был вкусен, хотя и без сахару, обещаниям его не было конца — конечно, потому, что он не придавал им никакой цены. Он мне сказал: «я ваш друг, желаю служит вам, чем я могу быть вам полезен?» — я ответил: «много благодарен, мне нужен друг, который, зная язык и обычаи ваниамвези, достал бы мне необходимое число носильщиков. Ваш брат знаком с вазунгу (с белыми людьми) и знает, что они в точности исполняют то, что обещают. Достаньте мне сто сорок носильщиков, и я заплачу вам требуемую вами сумму» — Змей вскормленный мной, отвечал мне с умилительною любезностью: «мне ничего от вас не нужно, мой друг, за такую ничтожную услугу; будьте покойны, вы останетесь довольны. Вы здесь не пробудете и пятнадцати дней. Завтра утром я приду и посмотрю сколько у вас тюков — для соображения сколько вам нужно носильщиков». Я пожелал ему доброго утра, с удовольствием помышляя о скором отъезде.

Необходимо познакомить читателя с двумя вескими и совершенно уважительными причинами, в силу которых я направил всю свою энергию к тому, чтобы как можно скорее выбраться из Багамойо. Во-первых, я желал быть в Уджиджи, прежде чем до Ливингстона дойдут слухи, что я отправился искать его, так как, на мой взгляд, это был человек, который скорей постарался бы еще больше увеличить разделявшее нас пространство, и не сделал бы ни малейшего усилия сократить это расстояние. Во-вторых, мазика, или дождливый сезон, скоро застиг бы меня врасплох и, как говорили мне в Багамойо, заставил бы меня отложить путешествие до прекращения дождливого периода, то есть — на полтора месяца, так как в это время дождь льет не переставая. Притом мне известны были по опыту неприятные последствия, которые влекут за собою продолжительные дожди. Мне знакомы были, например, дожди в Виргинин с обычными своими ужасными последствиями с половодьем, с ржавчиной на хлебных растениях, с перемежающейся лихорадкой, ревматизмами и другими болезнями; я знал английские дожди, падающие небольшими каплями, и наводящие уныние на душу; я знал и абиссинские дожди, которые, кажется, могут затопить в несколько часов целый континент; наконец, я был знаком и с муссоном в Индии, не позволяющим выходить из дому. С которым же из этих дождей сравнить страшную мазику Восточной Африки? Буртон много пишет о черной грязи в Узарамо. Если в хорошую погоду верхний слой почвы данной местности можно назвать черною грязью, то что же с ним будет после сорокадневного проливного дождя? Все эти соображения не могли не беспокоить меня.

Али-бен-Салим, верный своему обещанию, посетил мой лагерь на другой день, сохранял все время важный вид и, осмотрев мои тюки холста, заметил, что их следует покрыт рогожами и с этою целю обещал прислать мне человека, советуя не торговаться с ним, так как он возьмет с меня лишь то, что следует.

В ожидании 140 пагасисов, обещанных Али-бен-Салимом, мы заняты были исключительно мыслию, как бы нам скорее пройти нездоровую приморскую страну и не испытать гибельного влияния лихорадки. Непродолжительный опыт в Багамойо показал, чего нам не доставало, чего у нас был излишек и что нам было необходимо. В одну из ночей нас посетил шквал, сопровождаемый страшным дождем. В моей палатке находилось на 1,500 дол. холста, который оказался на утро весь подмоченным. Потребовалось два дня, чтобы просушить холст и потом снова уложить его. Пришлось устроить палатку из более прочного материала, который предохранил бы на будущее время мои тюки и багаж от вредных последствий мазики. Спеша уехать из Занзибара и не имея понятия о том, как следует увязывать тюки для перевозки, я поручил эту работу Джетте, одному купцу-комиссионеру, как человеку опытному в подобного рода делах. Но Джетта, увязывая тюки, не позаботился предварительно взвесить их, руководствуясь при упаковке холста одним только глазомером. В мой лагерь явились, наконец, один или двое пагасисов для переговоров; для предварительного заключения сделки, они пожелали видеть мои тюки. Они пробовали их поднять — но увы! тюки оказались им не под силу, и пагасисы удалились. Я взвесил один тюк на пружинных весах Сальтера; в нем оказалось 105 фунтов или 3 фразилаха, т.е. ровно на 35 фунтов более, чем следовало. Взвесив и все остальные тюки, я убедился, что Джетта, руководствуясь одним глазомером, наделал мне много хлопот, несмотря на всю свою опытность. Пришлось распаковать и снова упаковать все тюки, уложив в каждый товару не более 72 фунтов. Каждый тюк после переделки представлял твердую массу в три с половиною фута длины, фут в вышину и фут в ширину. Мне нужно было отправясь в Унианиембэ восемьдесят два тюка, из которых сорок состояли только из мерикани и каники, а остальные из мерикани и цветного холста и назначались для платежа дани, а также для найма другого отряда пагасисов из Унианиембэ в Уджиджи и далее.

Прошло две недели, в течение которых Али-бен-Салим обещал доставить мне носильщиков, а между тем никто не явился. Я послал к нему Мабруки, поручив напомнить Али-бен-Салиму о данном им обещании. Через полчаса Мабруки возвратился с ответом, что через несколько дней пагасисы будут готовы, но, прибавил Мабруки с плутовским видом, «я ему не верю». Он произнес вслух, говоря с самим собою, но так, что я слышал: «какая мне надобность доставать ему пагасисов. Сеид Бурхаш послал письмо не мне, а Джемадару. Ради чего я буду беспокоиться из-за него? Пусть Сеид Бурхаш пришлет мне письмо, и тогда я достану ему пагасисов в два дня».

Нужно было действовать и дать почувствовать Али-бен-Салиму, что со мной не так удобно шутить. Я поехал к нему и спросил, что все это значит.

Он отвечал, что все сказанное Мабруки ложь, такая же черная, как и его рожа. Он никогда ничего подобного не говорил, он готов сделаться моим рабом, сам служить у меня пагасисом. Но здесь я оставил словоохотливого Али и сказал ему, что я не намерен брать его к себе в носильщики и не думаю также просить Сеида Бурхаша послать к нему прямо письмо, и что не желаю пользоваться услугами человека, обманувшего меня; поэтому лучше будет, если Али-бин-Салим покинет мой лагерь и прекратит с нами всякие сношения.

Я потерял две недели, потому что Джемадар Садур, в Каоле был у меня всего раз, после получения письма от султана. Обещания других лиц доставит мне носильщиков точно также не были исполнены. В эту критическую минуту я вспомнил об обещании, данном мне влиятельным занзибарским купцом — Тариа-Топаном — снабдить меня рекомендательным письмом к молодому человеку, по имени Гаджи Паллу, на которого должно положиться, что он достанет мне пагасисов.

Я отправил Селима, моего арабского переводчика, в Занзибар с настоятельной просьбой к капитану Вэббу достать мне от Тариа-Топана это давно обещанное им рекомендательное письмо. Это была последняя моя надежда.

На третий день Селим вернулся и привез с собой письмо к Суру-Гаджи-Паллу, который вскоре затем явился ко мне и сообщил, что Тариа-Топан поручил ему нанять для меня сто сорок пагасисов до Унианиембэ. Он заметил мне, что это будет стоить очень дорого, так как пагасисы в большом спросе. «Если вы желаете», продолжал он, «отправиться поскорее, то вам придется выплатить каждому пагасису от 25 до 40 доти, в таком случае я могу вас отпустить в течение месяца». На что я ему отвечал: «здесь у меня тканей на 1,750 дол. или 3,500 доти; их достаточно для уплаты каждому из ста сорока человек по 25 доти. Самое большое я могу дать 25 доти; достаньте мне сто сорок пагасисов до Унианиембэ и я вас награжу самым щедрым образом». Молодой человек отвечал мне наивным тоном, что он ни в какой награде не нуждается, что он доставит мне требуемое количество пагасисов из чести, что похвала с моей стороны вознаградит его за труды, так как доставят ему более обширную практику. В заключение он заметил, что десять пагасисов у него уже наготове, и если я пришлю к нему на дом четыре тюка холста, два мешка бус и двадцать свертков проволоки, то пагасисы могут завтра же отправиться из Багамойо, под конвоем трех солдат. «Гораздо лучше и дешевле», прибавил он, «отправить несколько маленьких караванов вместо одного большого. Большие караваны подвергаются нападению или задерживаются корыстолюбивыми начальниками племен под самыми пустыми предлогами, между тем как маленькие проходят, не обращая на себя внимание».

Тюки холста и мешки с бусами бусами отправлены к Суру-Гаджи-Паллу, и я мысленно поздравлял себя с успехом, благодаря деловым талантам молодого Гаджи, влиянию Тариа-Топана и любезности Вэбба. Я готовил Суру-Гаджи-Паллу великолепный подарок и пышную рекламу в моем дневнике, и с веселым видом снаряжал конвой в поход в Унианиембэ.

Снаряжая первый караван в Унианиембэ, я узнал много вещей, которые ускользнули от внимания моих предшественников в восточной Африке и своевременное знание которых оказало бы мне в Занзибаре неоцененную услугу: я говорю о количестве и качестве подлежавших закупке тканей. Я прилагаю здесь для примера счет издержкам за отправку первого каравана в Унианиембэ, состоявшего из десяти пагасисов и трех конвойных солдат.

  Издержки на переноску:

Плата 10 пагасисам, по 25 доти каждому, каждый доти холста стоимостию 50 центов. — 125,00 дол.

Зерен матама на 4 дня — 1,00 дол.

  На прокормление дорогою:

Мерикани, 25 доти — 12,50 дол.

Каники, 20 доти но 25 цен. каждый — 5,00 дол.

Тауджири, 2 доти по 50 цен. каждый — 1,00 дол.

Сами-сами, 9 фунтов — 3,05 дол.

Бубу, 3 фунта — 0,33 дол.

Мерикани, 7 фунтов — 1,05 дол.

== 148,93 дол

  Прокормление трех солдат:

3 ф. бус бубу — 0,33 дол.

3 ф. мерикани — 0,45 дол.

3 ф. сами-сами — 1,01 2/3 дол.

Холста мерикани, 7 1/2 доти — 3,75 дол.

Барсати, 2 доти — 1,00 дол.

Каники, 2 доти — 0,50 дол.

Жалованье за 3 месяца, по 9 дол. в месяц — 27,00 дол.

За перевоз через Кингани — 2,00 дол.

== 36,04 2/3 дол.

Итого издержано на пагасисов — 148,93 дол.

'' '' '' солдат — 36,04 2/3 дол.

== 184,97 2/3 дол.

  Стоимость товаров, отправленных с первым караваном:

3 тюка холста, заключавших в себе 90 доти каники, по 25 цен. — 22,50 дол.

112 1/2 доти мерикани, по 50 цен. — 56.25 дол.

3 свертка проволоки или 4 фразилаха — 36,87 1/2 дол.

1 мешок сунгомацци — 14,00 дол.

1 мешок бус сами-сами, или 2 фразилаха — 26,00 дол.

== 155,62 1/2 дол.

Таким образом, издержки на отправку превышали слишком на 29 дол. стоимость отправленного товара.

Если бы я отправил сто пагасисов с соответствующим количеством товара, то издержки на отправку составили бы 1849,76 2/3 дол., а самый товар стоил бы 1556,25 дол. все же вместе 3406,01 2/3 дол. И так как у меня зашла речь о стоимости транспорта, то я, как методический человек, могу представить здесь счет расходам на третий караван, отправленный с Фаркугаром, и состоявший из десяти ослов, трех солдат, Фаркугара и повара.

9 ослов с грузом, по 19 дол. — 162,00 дол

1 осел для Фаркугара — 18,00 дол.

10 седел — 17,60 дол.

3-хмесячное жалованье повару, по 9 дол. в месяц — 27,00 дол.

'' '' '' Фаркугару по 25 дол. — 75,00 дол.

1 палатка — 8,00 дол.

Сахару 4 фунта — 25 дол.

Чай — 4,00 дол.

Лекарства — 3,00 дол.

Рис — 1,00 дол.

Жалованье 3-м солдатам, по 9 дол. каждому — 27,00 дол.

За перевоз — 2,00 дол.

Зерен матама, 16 мер — 1,00 дол.

На прокорм ослов, 16 доти мерикани — 8,00 дол.

'' '' людям (5 человек), 25 дол — 12,50 дол.

'' '' '' '' '' 15 ф. бус — 3,00 дол.

== 363,83 дол.

  Стоимость груза:

18 тюков холста, заключавших в себе:

540 доти каники по 25 цен. — 135,00 дол.

675 доти мерикани по 50 цен. — 337,50 дол.


V. Переводчик Селим.


В последнем случае транспортные издержки значительно менее, что говорит в пользу осла как вьючного животного, так как при случае он может снести гораздо более, чем два пагасиса. Два пагасиса на всем содержании стоят около 37,01 дол.; один же осел при тех же условиях стоит 36,40 дол.; этот расчет сделан на основании приведенных выше цифр. Но Фаркугар мог взять вместо десяти двадцать ослов, и тогда доставка груза обошлась бы еще дешевле. Если принять в соображение, что все тридцать три осла Буртона пали прежде, чем достигли Унианиембэ, то не следует также упускать из виду, что, по словам того же Буртона, все его пагасисы бежали или пытались бежать во время пути. Но нам легче будет судить об относительном достоинстве ослов и пагасисов по прибытии в Унианиембэ, а до того времени оставим вопрос открытым.

Отправление первого каравана уяснило мне также и другой вопрос — о дани, платимой начальникам племен. Холст, назначаемый в дань, должен быть высшего достоинства и отдельно упакован, потому что вожди племен не только корыстолюбивы, но и очень разборчивы; они не примут простого цветного холста, назначаемого для пагасисов; им подавай чрезвычайно дорогой дабвани, исмагили или согари. Дань с первого каравана стоила мне 25 дол. Так как мне нужно было отправить более 140 пагасисов, то дань деньгами должна была составить 330 дол. золотом, с премией в 25 цен. на каждый доллар. Взвесь все эти факты, путешественник! Они весьма поучительны.

Но перед отправлением моего первого каравана мне нужно было свести денежные счеты с достойным молодым человеком Сур-Гаджи-Паллу.

В день отъезда ко мне явился Сур-Гаджи-Паллу и с весьма невинным видом представил счет, требуя немедленной уплаты деньгами, по 25 доти на каждого пагасиса. Трудно представить мое изумление, когда я увидел, что этот предупредительный молодой человек так скоро забыл состоявшееся между нами накануне словесное условие, что пагасисы получат плату товарами из находившихся у меня 3,000 доти груза. На мой вопрос, помнит ли он наше условие, он отвечал утвердительно: нарушение его он объяснял тем обстоятельством, что ему необходимо продать свой собственный холст, за который он желает получить деньгами, а не товаром же. Но я дал ему понять, что пагасисов он нанимал для меня и потому должен платить им моим же холстом; что я заплачу ему деньгами лишь столько, сколько ему следует за комиссию; что лишь на таких условиях я согласен иметь с ним дело и что вообще я не намерен бросать своих слов на ветер. Выше я передал лишь сущность происходившего между нами разговора; в действительности же мы часа полтора спорили и кричали. Сур-Гаджи-Паллу грозил, что он бросить мое дело, если я не возьму его холста; потом перешел к слезам, мольбам, но я на все отвечал: «Делайте так как я требую, или вас мне не нужно». Наконец, дело было улажено и Сур-Гаджи Паллу согласился на мои условия. Хорошо, что наша первая размолвка, равно как и последующие имели такой миролюбивый исход, иначе мне долго не удалось бы выбраться из Багамойо. Кстати, здесь будет не лишним вообще сказать несколько слов о Сур-Гаджи-Паллу и о моих к нему отношениях.

Сур-Гаджи-Паллу был весьма ловкий и энергический деловой человек, быстрый на умственные соображения и рожденный кажется быть оборотливым промышленником. Глаза его никогда не оставались в покое: он разглядывал то меня, то постель, ружья, холст, словом глаза его чем-нибудь да были заняты. Его пальцы тоже постоянно были за делом; они были одарены какою-то неудержимою страстью что-нибудь ощупывать; разговаривая со мной, он касался ими то моих панталон, то сюртука, то ботинок. или же ощупывал свою собственную рубашку; если глаза его случайно встречали какой-либо новый предмет, то все его тело наклонялось вперед к незнакомой вещи. Челюсти его тоже были в постоянном движении, вследствие приобретенной им скверной привычки жевать бетель и известь, а иногда табак и известь. Он был благочестивый мусульманин и строго соблюдал внешние обряды правоверных; он приветливо кланялся мне, снимал свои башмаки, входил в мою палатку, твердя, что он недостоин сидеть в моем присутствии и затем, усевшись, начинал говорить о деле, всегда исполненном крючкотворства. О буквальной и практической честности этот юноша не имел и понятия; чистая истина была для него совершенно чуждою вещью; ему столько раз приходилось лгать в течение его непродолжительной жизни, что глаза его, по-видимому, совершенно утратили смелый взгляд невинности; словом он обратился в самого отъявленного и опытного негодяя.

В течение шести недель, проведенных мною в Багамойо, в ожидании людей, этот двадцатилетний юноша доставил мне столько же хлопот, сколько все нью-йоркские мазурики причиняют начальнику полиции. Он находил случай раз шесть надуть меня в течение одного дня и плутовал, не моргая ни одним глазом. Он ставил, например, в счет холст, выданный пагасисам, и клал на каждого человека по 25 доти; по отправке же оказывалось, что он выдал им не более 20 каждому, а некоторым и 12. Сур-Гаджи-Паллу утверждал, что выданный им холст самого высокого достоинства, вчетверо лучше обыкновенного; в действительности же это оказывался самый скверный холст. Он являлся лично в мой лагерь и требовал 40 ф. бус сами-сами, мерикани и бубу на пошо, т.е. на прокорм каждому, и потом составлял в свою пользу от 5 до 30 ф. Он плутовал и относительно наличных денег так он спрашивал 4 дол. на перевоз через Кингани за каждых десять пагасисов, между тем как в действительности перевоз стоил только 2 дол. И подобные плутни были в ходу каждый день в течение целого месяца. Когда я выводил наружу его плутни в присутствии его товарищей, то он ограничивался тем, что пожимал плечами: краска стыда была незнакома его бледным щекам.

На него не производила никакого влияния угроза уменьшить награду за его труды; он предпочитал синицу в руках журавлю в небе.

Читатели спросят меня, может быть, почему я не прекратил с ним дело тотчас же, как заметил его плутни? — На это я отвечу, что я находился в полной от него зависимости, не имея возможности заменить его другим человеком; без него я вынужден был бы пробыть в Багамойо по крайней мере шесть месяцев, по истечении которых нечего было и думать об успехе экспедиции, а между тем, слух о ней облетел весь мир. Первым залогом успешности моего предприятия был немедленный отъезд из Багамойо, после которого я мог быть более самостоятелен в своих действиях. Но в это время положение мое было крайне неприятно. Я уже говорил, что у меня было на 1,750 дол. золота для носильщиков, или 3,500 доти, не считая других товаров. Полагая на сто сорок пагасисов по 25 доти на каждого, я предполагал, что тем и должны покончиться мои транспортные расходы, но как я ни пытался вразумить молодого индуса, что я не так глуп, чтобы не понять его плутней, что мною истрачено 3,500 доти, между тем как он доставил мне только сто тридцать пагасисов, считая на каждого 25 доти, что составит в общей сложности 3,200 доти — Сур-Гаджи Паллу продолжал твердить, что я ему еще должен 1,400 дол. наличными деньгами. Доводы его заключались в том, что он доставил 240 доти улиахского холста, который стоил вчетверо дороже моего, т.е. равнялся 960 моим доти, что ему приходилось тратить деньги на перевоз, на подарки властям, на ружья на отыскание пагасисов и т.д. Его наглая ложь привела меня в негодование, так что я объявил ему, что если он не исправит своего счета, то я не дам ему не полушки.

Все мои угрозы и обещания не производили на него никакого влияния, и только после прибытия Канджи, тоже агента Тариа-Топана, мне удалось заставить его уменьшить счет до 738 дол. Трудно сказать, кто из них был более отъявленный плут — Канджи или молодой Сур-Гаджи-Паллу; в сущности между ними не было никакой разницы. Но Бог с ними, не желаю им испытать тех огорчений, которые выпали на мою долю в Багамойо.

Не думайте, дорогой читатель, что приводимые мною, и, по-видимому, мелочные, обстоятельства составляют лишний груз в моей книге. Я привожу факты, а знать факты — всегда поучительно. Каким образом я познакомил бы вас с вынесенным мною опытом, если бы не вошел в описание этих мелочных обстоятельств, доставляющих путешественнику столько огорчений. Если бы я был правительственным агентом, то стоило мне только шевельнуть пальцем — и в течение недели мне было бы доставлено требуемое количество пагасисов. Но как частное лицо, не облеченное никаким официальным полномочием, я должен был вооружиться терпением и молча сносить все неприятности.

Фаркугар и Шау деятельно были заняты устройством палаток из плотной парусины, которая могла бы противустоять влиянию мазики и предохранить меня от болезней, а вещи — от порчи. Теперь, когда я возвратился жив и невредим, хотя и вынес двадцать три лихорадки в течение 13 месяцев, я должен сознаться, что обязан сохранением жизни, во-первых, милосердию Бога; во-вторых — энтузиазму к моему предприятию, который одушевлял меня от начала до конца; в третьих, тому, что я не разрушал свое здоровье неумеренностью; в четвертых, крепости моей натуры; в пятых, тому, что я никогда не предавался отчаянию, и в шестых, тому, что я запасся непромокаемою палаткою. Я пользуюсь этим случаем, чтобы посоветовать путешественникам, при покупке палатки, не полагаться на вкус мастера, а выбирать самую лучшую и прочную палатку, не взирая на ее цену. В результате она окажется самою дешевою, и ей многим будет обязан путешественник.

Настоящий параграф посвящаю неопытным путешественникам, с целью предостеречь их от ошибки, жертвою которой я был сам. Нужно быть весьма осторожным в выборе оружия, как для охоты, так и для защиты. У путешественника должно быть по крайней мере три рода различных ружей. Одно — для дичи (fowling-piece), другое — двухствольный карабин, № 10 или 12, и третье, магазинное ружье для защиты. Для мелкой дичи я советую взять ружье (fowling-piece) № 12, стволы которого имели бы по крайней мере четыре фута в длину. Для крупной африканской дичи самыми лучшими ружьями могут служить английские карабины Ланкастера иди Рейли, а для боевого оружия лучше всего взять повторительный американский карабин Винчестера.

Если я советую употреблять как боевое оружие американское ружье системы Винчестера, то вовсе не хочу сказать этим, что путешественник должен брать его для нападения, а для успешной защиты своей жизни от африканских бандитов, нападения которых можно ожидать во всякое время.

Я видел молодого человека, возвратившегося из внутренних частей континента, который утверждал, что, по его мнению, «образцовая винтовка» (Express rifle) — лучшее из всех ружей для охоты за африканскою дичью. Очень возможно, что молодой человек был прав и что «образцовая» винтовка обладает всеми приписываемыми ей достоинствами, но он никогда не охотился с нею за африканскою дичью; я также никогда не пробовал этого, и потому не стану опровергать его мнения. Однако, я могу сообщить результаты своей практики с другими винтовками, бьющими так же сильно как и «образцовая», и могу заверить его, что хотя пуля и пробивает животное насквозь, однако оно редко падает при первом выстреле. С другой стороны, я могу сообщить ему, что во время моего путешествия с доктором Ливингстоном, он давал мне свою тяжелую винтовку Рейли, благодаря которой я редко возвращался с охоты без одного или пары убитых мною животных, причем убедился, что пули Фразера совершенно выполняют свое назначение. Подвиги, сообщаемые капитанами Спиком и сэром Самуилом Беккером, перестанут возбуждать удивление молодого охотника, если в руках его винтовка Ланкастера или Рейли. После непродолжительного упражнения, он сравняется с ними, или даже превзойдет их, если только обладает твердою рукою и верным глазом. Я пишу эти строки именно с целью доказать эту мысль. Африканская дичь требует больших калибров, потому что обыкновенные калибры хотя и бьют достаточно сильно, однако не могут быстро повалить животное, что необходимо для ружья, употребляемого для охоты в Африке.

Вскоре после своего прибытия в Багамойо, я отправился в лагерь Муссуди, чтобы увидеть ливингстонов караван, снаряженный британским консулом для освобождения Ливингстона. Всех тюков было тридцать пять, и для сопровождения их до Унианиембэ потребовалось также тридцать пять человек. Конвоировать караван должны были семь человек иоганессцев и вагиовцев. В числе их было четыре раба. Они жили здесь припеваючи, нисколько не заботясь о том, для чего были посланы, и не думая о последствиях своей небрежности. Я никогда не мог понять, чем все это время занимались эти люди в Багамойо, кроме удовлетворения своих порочных наклонностей. Нелепо было бы утверждать, что между ними не было носильщиков, потому что сюда, как мне известно, прибыло со времени рамазана (декабря 15-го, 1870 года) по крайней мере пятнадцать караванов. Однако караван Ливингстона, прибыв в этот маленький городок Багамойо 2-го ноября, простоял до 10-го февраля, т.е. 100 дней, вследствие недостатка всего в 35 носильщиках, которых легко было собрать в два дня, благодаря влиянию консула. Если британский консул приведет в свое оправдание, что ему не было известно об остановке в Багамойо припасов, посланных Ливингстону, то это покажет только, что он относился более чем когда-нибудь небрежно к своим обязанностям, как британского подданного, к собрату по должности, зависевшему от него во всем, даже в средствах к существованию. Я узнал впервые в Занзибаре, в первый же день своего прибытия, о том, что в Багамойо стоит готовый к отправлению караван с припасами для Ливингстона; в это время мне еще не было известно, трудно ли или легко отправить караван во внутренность страны. Легче вообразить, чем описать, удивление мое, когда я узнал, что этот караван, нуждавшийся всего в тридцати пяти человеках, будучи отправлен британским консулом, покинул Занзибар около 1-го или 2-го ноября 1870 г. и оставался в Багамойо до 10-го февраля 1871 года, т.е. в течение ста дней!

«Если, подумал я, небольшую партию в тридцать пять человек британский консул не мог собрать в течение ста дней, то сколько дней пройдет прежде, чем мне, частному лицу, удастся собрать сто сорок человек?»

10-го августа, или около этого времени, по базару Багамойо разнесся слух, дошедший и до моей стоянки, что «балиуц» — что значит в переводе «посланник», едет в Багамойо с тем, чтобы ускорить отправку ливингстонова каравана. В тот же вечер, или на следующее утро, Ливинстонов караван быстро выступил в путь, имея при себе только четырех конвоирующих.

Два дня спустя капитан «Колумбины», Тукер, прибыл в Багамойо, вместе с доктором Кэрком, британским консулом и политическим резидентом. В тот же вечер я отправился в дом французской миссии, куда гостеприимный отец Горнер, глава миссии, пригласил доктора Кэрка, капитана Тукера и его помощников. Я застал их за обедом и был приглашен выпить с ними стакан вина. Разговаривали отчасти об удовольствиях, ожидаемых от устраиваемой ими охоты.

На другой день, в 6 часов утра, доктор Кэрк, капитан Тукер его помощник, австрийский консул и отец Горнер, двинулись к реке Кингани; несколько позднее я, в сопровождении Фаркугара, Шау и Саид бен-Саифа, также отправился туда стрелять гиппопотамов.

На обратном пути к месту стоянки мы встретили в долине Кингани, отца Горнера, возвращавшегося, как он сказал нам, из Кикоки, первой стоянки на дороге от Багамойо до Унианиембэ, до которой он провожал охотников.

Вечером на другой день, т.е. в пятницу, охотники возвратились. Я ужинал с ними, и разговор вертелся преимущественно на их охоте в лесах, лежащих за Кингани. Доктор Кэрк сообщил мне, что один из офицеров Колумбины, имевший винтовку с небольшим калибром, не мог ничего убить. Единственное животное, составлявшее их добычу, было убито им самим, и чтобы охота не оказалась совершенно неудачною, он должен был один отправиться в глубину леса. «Теперь они (то есть офицеры), говорил доктор Кэрк, знают, в какой степени можно полагаться на ружье системы Снайдера против африканской дичи».

На другой день, в десять часов утра, доктор Кэрк и французский монах посетили меня на моей стоянке. Последний согласился только выпить стакан чаю, потому что он спешил посмотреть на ливингстонов караван. В 11 часов утра доктор Кэрк отправился на Колумбину, в сопровождении учеников французской миссии и полного оркестра музыкантов, увеселявших моряков. Между 3 и 4 часом пополудни Колумбина покинула Занзибар.

Багамойо отличается самым приятным климатом. Занзибар значительно уступает ему в этом отношении. Мы могли спать на открытом воздухе, и каждое утро, свежие и здоровые, отправлялись купаться в море; когда выходило солнце, то мы уже были заняты различными приготовлениями к путешествию во внутрь страны. Время оживлялось посещениями арабов, также отправляющихся в Унианиембэ, а также разными комическими сценами, военным судом над провинившимися или кулачным боем между Фаркугаром и Шау, требовавшим моего спокойного вмешательства, когда бойцы слишком разгорячались. Иногда мы, для препровождения времени, охотились в долине Кингани или по берегам реки, или же заводили разговор с старым Джемадаром и толпою его подчиненных беспрестанно повторявших мне, что скоро наступит мазика и что всего лучше продолжать путь, пока не прошло, время удобное для путешествия.

Джон Шау всегда был в весьма дурном расположении духа во время посещений черных вельмож Багамойо. Следуя обычаям арабов, я предлагал кофе и прохладительные напитки сперва моим гостям, а потом уже белым. Я заметил его негодование, и спросил о причине его. Он объявил мне, что я жестоко оскорбил его, угощая арабов — «негров», как он называл их — прежде чем его, белого человека. Бедный Шау! он не знал еще о страданиях, ожидавших его при дальнейшим путешествии, пред которыми это мнимое оскорбление его цвета было лишь ничтожнейшею неприятностью! Он вполне обнаружил грубую неспособность англосаксонской расы к путешествиям и сношениям с другими народами.

По прошествии дня я убедился в необходимости разлучить Фаркугара и Шау. Последний оказался человеком крайне мрачным и притом обладающим непомерным тщеславием, весьма легко возбуждаемым и огромным честолюбием, уносившим его превыше облака ходячего. Мне казалось, что Фаркугар, сам по себе, будет гораздо сноснее, чем вместе с Шау, который своим обращением должен был до крайности раздражать такого человека, как Фаркугар. Поэтому я решился поручить ему вести третий караван. Когда я сообщил свое решение, то мир тотчас же водворился между задорными бойцами.

В числе прислуги каравана было два индуса и два гоанесца. Они вообразили себе, что внутренность Африки — Эльдорадо, почва которой усыпана кучами слоновых клыков и, соединившись в компанию, решили пуститься сами по себе в коммерческое предприятие. Они назывались: Жако, Абдул-Кадер, Бундер Салам и Аранселар; Жако поступил к нам в качестве плотника и моего главного помощника; Абдул-Кадер — портным; Бундер-Салам поваром, а Аранселар — заведывал маслом.{1}

Но Аранселар, по какому-то откровению, предугадывал, что я, по всей вероятности, не дам ему сидеть сложа руки, поэтому, пока у него было еще время, он посвящал большую часть его на придумывание способа нарушить свой договор. Он отпросился в Занзибар к своим друзьям; но два дня спустя меня уведомил, что он выбил себе правый глаз, в подтверждение чего прилагалось медицинское свидетельство с описанием величины повреждения, от придворного врача Сеида Бургаша, доктора Христи. Соотечественники его, быть может, намеревались сделать то же самое, но я выдал им жалованье вперед, строго запретивши делать такие безумства, и это заставило их оставить всякие свирепые намерения, которые, быть может, уже созрели в их головах.

Однажды ночью заметили мальчика, тащившего что-то из тюка; за ним бросились в погоню и гнались до тех пор, пока он не исчез из глаз в джунгле; это было одним из приятнейших развлечений, разнообразивших скучное время приготовления к путешествию.

Я уже отправил внутрь страны четыре каравана, а пятый с лодками, ящиками, моим багажом и несколькими ящиками с сукнами и бусами, который должен был вести я сам, был уже почти снаряжен. Вот порядок, в каком отправлялись караваны:

6-го февраля 1871 г. экспедиция прибыла в Багамойо.

18 февраля 1871 г. отправлен первый караван с двадцатью четырьмя носильщиками и тремя солдатами.

21 февраля отправлен второй караван с двадцатью восемыо носильщиками, двумя надсмотрщиками и двумя солдатами.

25 февраля отправлен третий караван с двадцатью двумя носильщиками, десятью ослами, одним белым, одним поваром и тремя солдатами.

11 марта четвертый караван с пятьюдесятью пятью носильщиками, двумя надсмотрщиками и тремя солдатами.

21 марта 1871 г. отправился пятый караван с двадцатью восемью носильщиками, двенадцатью солдатами, двумя белыми, одним портным, одним поваром, одним переводчиком, одним ружьеносцем, семнадцатью ослами, двумя лошадьми и одною собакою.

Итого, всех лиц во всех караванах этой экспедиции 192.

ГЛАВА IV ЧРЕЗ УКВЕРЕ, УКАМИ И УДОЭ ДО УСЕГУГГА

Прибытие в первый лагерь «Шахба Гонера». — Долина Кингани. — Постройка моста через Кингани. — Переправа. — Гиппопотамы. — Прибытие в Кикоку. — Дорога, по которой никогда не ходил белый человек. — Розако, пограничная деревня Укереве. — Несносное любопытство вагогцев. — Моя собака «Омар» — Насекомые. — Муха тзетце. — Муха чуфва и ее прожорливость. — Начало мазики, или дождливого времени года. — Смерть арабской лошади. — Свидание со старшиной Кингуру. — Путешествие в Имбики. — Прибытие в Мзулу. — Беспокойство в джунгле. — Скованная партия рабов. — Киземо. — Красавнцы Киземо. — Побег Хамеси и его наказание. — Переправа через Угеренгери. — Столица Симбамуэни. — Султанша. — Бурный спор с Шау. — Африканские перемежающиеся лихорадки. — Посещение султанши.

От Багамойо до Шамба Гонера — 1 ч. 30 м. ходьбы.

'' '' '' Кикока — 3 ч. 40 м. ''

'' '' '' Розако — 5 ч. — м. ''

'' '' '' Кингару — 6 ч. — м. ''

'' '' '' Имбики — 4 ч. 30 м. ''

'' '' '' Мзува — 4 ч. 30 м. ''

От Мзула до Киземо — 4 ч. 30 м. ''

'' '' '' Муссуди — 4 ч. 20 м. ''

'' '' '' Микесех — 7 ч. — м. ''

'' '' '' Мухаллех — 6 ч. 45 м. ''

'' '' '' Симбамуэни — 3 ч. — м. ''

Прежде чем приступить к этой главе, я обращусь с краткою речью к читателям. Из добросовестности я должен рассказать все буквально, как что случалось, и, насколько сумею, рассказать все случайности, все обстоятельства, встретившиеся в экспедиции. Как бы не оценили достоинства этой книги люди-домоседы, привычные к домашнему очагу, к спокойному житью — но путешественник, который поедет после меня в центральную Африку, придаст ей большую цену и искренно поблагодарит за нее; так как он сразу увидит в ней полезные уроки, которые можно почерпнут из моих радостей и горестей.

21-го марта, ровно через семьдесят три дня после моего приезда в Занзибар, пятый караван, предводительствуемый мною лично, выступил с лозунгом «Вперед!» из города Багамойо, в наше первое путешествие на запад. Когда кирангоци т.е. проводник развернул американский флаг и стал во главе каравана, а пагасисы, вьючные животные, солдаты и лентяи ослы выровнялись в походную линию, мы послали тогда долгое «прости» сладкому far niente цивилизованной жизни, голубому океану и его открытому пути на родину, и тысячам черных зрителей, собравшихся праздновать наш отъезд бесчисленными залпами из мушкетов.

В состав нашего каравана входят: двадцать восемь пагасисов, считая в том числе кирангоци, т.е. вожака; двадцать солдат, под начальством кап. Мбарака Бомбая, которые обязаны смотреть за семнадцатью ослами и их вьюками, Селим, мой мальчик-переводчик, обязанный смотреть за ослом с телегою и ее грузом; один повар с его помощником, он же и портной, и мастер на все руки, и ведет серого коня; Шау, некогда помощник капитана на судне, ныне преобразованный в арьергард и надсмотрщика за караваном; он едет на осле, хорошо выезженном под верх, носит лодкообразную шапку и морские сапоги; и, наконец, на великолепном сером коне (подаренном мне г. Гудхью, американцем, живущим уже долгое время в Занзибаре), я сам, именуемый моими людьми «Бана мкуба», «толстый барин»; — совмещающий в своей особе авангард, репортера, мыслителя и предводителя экспедиции.

Все члены каравана уже хорошо мне знакомы. Они были предметом долгого изучения и подбора, и в них до сих пор не оказалось еще никаких недостатков; но так как теперь преждевременно описывать их характеры, то я ограничусь пока простым перечислением главных лиц каравана, в порядке занимаемых ими чинов и рангов:

1) Джон Шау, арьергард и надсмотрщик.

2) Мбарак Бомбай, капитан над солдатами.

3) Уледи (слуга Спика), сержант, часовой.

4) Мабруки (слуга Буртона), смотритель палатки.

5) Мабруки, младший, солдат.

6) Мабрук Салем ''

7) Заиди ''

8) Камна ''

9) Сармен ''

10) Фераджи (бежавший от Сника), солдат.

11) Кингару.

12) Амбари.

13) Селим (мальчик из Иерусалима), переводчик.

14) Бёндер Салям (из Малабара), повар.

15) Абдул Кадер '' '' портной и помощник повара.

16) Хамади (Уангуана), кирангоци т.е. проводник.

17) Сарбоко '' пагасис.

18) Яфунех '' ''

19) Фарьядха '' ''

20) Хамизи '' ''

21) Асмани '' ''

22) Чамба '' ''

23) Шубари '' ''

24) Магорига '' ''

25) Хамис '' ''

По всей вероятности, многие из названных выше лиц приобретут привычки или окажутся с характерами совершенно иными, чем те, которые я предположил в них на пути в Унианиембэ. Мы, впрочем, лучше будем в состоянии судить об них, когда доедем до Таборы, где будет сделан генеральный смотр, и будут выслушаны отчеты всех четырех передовых караванов. Всего вообще в экспедиции состоит; три белых, двадцать три солдата, четыре запасных, четыре начальника и пятьдесят три пагасиса, двадцать семь ослов и одна телега; груз состоит из сукон, бус и проволоки, лодочных принадлежностей, палаток, кухонной посуды, лекарств, пороха, дроби, пуль для мушкетов и металлических патронов, инструментов и мелочей, каковы мыло, сахар, чай, кофе, либиховский мясной экстракт, пеммикан, свечи и т.д. — всего на все 153 вьюка. Для защиты экспедиции имеются: одно ненарезное двуствольное ружье, заряжающееся с казенной части; одна американская уинчестерская винтовка, или «Sixteen-shooter»; одна винтовка Генри, тоже «Sixteen-shooter»; два ружья Итара, и одно Жоселена, заряжающиеся с казенной части; винтовка для охоты за слонами, заряжающаяся пулями в 1/8 фунта; два скорострельных револьвера; двадцать четыре мушкета (кремневых); шесть одноствольных пистолетов; одна секира, две сабли; два кинжала (персидские кёммеры, купленные мною в Ширазе); два лома; два 4-х фунтовых американских топора; двадцать четыре топорика и двадцать четыре мясных ножа.

Экспедиция была снаряжена весьма тщательно; ни в чем нужном не было недостатка; все было припасено. Ничто не было сделано слишком спешно, а все было куплено, выделано, собрано, составлено с наибольшею скоростью, не во вред обстоятельности заготовления и без денежного ущерба. Если быстрое передвижение в Уджиджи и обратно не удастся, то это может произойти только вследствие какой-нибудь случайности, которой нельзя было предвидеть. Но пока довольно о личном составе экспедиции и ее приготовлениях, покуда не достигнута ее ближайшая цель.

Мы вышли из Багамойо — приманки всех любопытных — с большим эффектом, и вытянулись в линию по узкой аллее почти совершенно темной, благодаря тени, бросаемой двумя параллельными изгородями из мимоз. Все были очень воодушевлены. Солдаты пели, кирангоци заливался нотами вроде глухого мычанья и развевал американский флаг, который гласил всем зевакам: «Вот он, караван Музунгу (белых)!» и мое сердце, я чувствовал это, билось учащенно — чаще даже, чем бы подобало фигуре степенного предводителя каравана. Но я не мог остановить его: весь энтузиазм молодости заговорил во мне назло всем моим прежним путешествиям; пульс бился со всею силою прочного, крепкого здоровья; позади оставались все тревоги, волновавшие меня вот уже более двух месяцев. С этим подлым сыном индуса — Сур Хаджи Паллу — я сказал последнее слово; на мычащую толпу арабов, баниянцев и балучев я бросил последний взгляд; с иезуитами французской миссии я обменялся последними прощаниями; а впереди блестело солнце надежд, в его быстром движении на запад. Кругом было все так изящно. Я видел плодородные поля, веселую зелень, странные деревья — я слышал крик птиц и звуки насекомых, и казалось все они говорили мне: «Наконец-то вы выехали». Что же в таком случае оставалось мне делать, как не обратиться лицом к ясному небу и громко сказать наконец: «Слава тебе, Господи!»

До первого привала Шамба Гонера, отстоящего в 3 1/4 милях, мы достигли через 1 час 30 минут. Первый переезд, «little journey», совершился очень хорошо — впрочем, «относительно», как говорят ирландцы. Мальчик Селим опрокинул повозку всего только три раза. Заиди, солдат, только один раз дал ослу, который вез тюк с моим бельем и ящик с патронами, завалиться в лужу полную самой черной, грязной воды. Белье пришлось выстирать, а ящик с патронами, благодаря моей предусмотрительности, был непромокаемым. Кампа, может быть, и был знаком с искусством управления ослами, но на радостях по поводу отъезда распелся до того, что забыл про трудности, которые должны встретиться животному чистой ослиной породы, например, при выборе себе дороги, а также забыл и то искушение, которое представляет ему возможность забиться в самую глубь маниокового поля; ну, и осел, совершенно незнакомый с обычаем — распространенным между погонщиками ослов — тыкать палкою перед носом животного, и не разумея в каком направлении требуется ему идти в таком случае, во всю прыть пустился бежать по дороге назад, и бежал до тех пор, пока его вьюк не перевесился на одну сторону и не повалил его наземь. Но все это тривиальные случайности; они не имеют никакого значения, и очень естественны в первом переходе по восточной Африке.


VI. Вид Багамойо.


Характеры солдат начали обрисовываться немного яснее. Бомбай оказался честным и верным, но немного наклонным к лени. Уледи больше говорил чем делал; а беглец Фераджи и считавшийся ни к чему не способным. Мабруки оказались людьми верными и твердыми, и они таскали такие вьюки, от одного вида которых стали бы вздыхать мускулистые хамади Стамбула.

Седла оказались превосходными, даже превзошли ожидания. Крепкие пеньковые мешки выдерживали свой 150-фунтовый груз не хуже буйволовых шкур, и вьючка и развьючка всякого багажа производилась с систематическою скоростью. Словом, не на что было жаловаться — и успех первого переезда показал, что наш выезд был — все что хотите, только не преждевременный.

Следующие три дня мы употребили на самые последние приготовления к долгому сухопутному путешествию, на предосторожности, которые нужно было принять против грозно приближавшегося времени года — мазики, и, наконец, на изготовление отчетов. Солдаты и пагасисы употребили время на посещение своих друзей женского пола; но про «скандальную хронику» можно умолчать.

Шамба Гонера значит «поле Гонеры». Гонера — зажиточная индейская вдова, дружелюбно расположенная к вазунгу (белым). Она вывозит много сукон, бус и проволоки во внутрь страны, и взамен их привозит много слоновой кости. Дом ее построен по образцу городских домов, т.е. с длинною покатою крышею, с выступающими навесами, дающими прохладную тень, под которою любят отдыхать пагасисы. К востоку и к югу от дома тянутся обработанные поля, снабжающие Багамойо зерновым хлебом восточной Африки — матамою; влево сеется маис и мухого — корень в виде яма, беловатого цвета, называемый иными маниоком; его высушивают и делают из него лепешки, похожие на солдатские сухари. К северу, сейчас за домом, извивается черная рытвина, вроде извилистой канавы, где в более глубоких местах везде держится вода — тинистый притон любителей болот и камышей — «кебоко» или гиппопотамов. Ее берега, густо поросшие низкою вееровидною пальмою, высокими камышами, акациями и тигровою травою, служат убежищем множеству водных птиц, пеликанов и т.д. Пройдя несколько на северо-восток, она сливается с Кингани, которая в четырех милях от дома Гонеры поворачивает на восток и впадает в море. К западу, пройдя милю по обработанным полям, начинаются древние береговые линии, в виде продолговатых параллельных волн, густо поросших лесными травами и болотными камышами. На гребнях этих валов цветут: черное дерево, калябиш и манго.

— Софари, софари лео! Пакиа, Пакиа! В поход, в поход сегодня! Поднимайтесь, поднимайтесь! — раздался звонкий голос кирангоци, которому вторил голос моего мажор-дома, слуги, главного помощника и моей правой руки, арабского мальчика Селима — утром четвертого дня, когда было окончательно назначено выступление. Подгоняя людей и энергично помогая складывать палатки, я мысленно рассуждал, что если мои передовые караваны очистят мне дорогу, то раньше исхода третьего месяца мы достигнем Унианиембэ. В 6 часов утра наш ранний завтрак был кончен, и ослы и пагасисы уже дефилировали из Шамба Гонера. Даже в этот ранний час и даже в этой деревушке уже собралась целая коллекция любопытных туземцев, которым мы искренно сказали перед отъездом «луахари!». Мой пегий конь оказался неоцененным для квартирмейстера обоза; ибо такового изображал я сам. Я мог оставаться на привале, покуда не тронется последний осел, и после нескольких минут галопа я мог уже быть во главе каравана, представляя Шау подгонять отсталых.

Дорога была не более как тропинка, которая вела по местности, хотя и песчаной, но необычайно плодородной; хлеб и другие растения давали здесь урожай сам-сот — хотя посев и посадка производились самым неостроумным образом. На полях небрежно работали мужчины и женщины в самых скудных костюмах, перед которыми костюмы Адама и Евы, с их убранством из фигового листа, оказались бы парадною формою. Их нисколько не смущали пожирающие взгляды людей, которым, конечно, казались странными существа, живущие без всякой одежды; они также, по-видимому, не понимали, почему на их необычайное любопытство можно было отвечать более чем простым интересом. Они оставляли работу, когда мимо их проходили вазунгу — эти чудовища в шапках для защиты от солнца, в белых фланелевых одеждах, в высоких сапогах. Если бы вазунгу пожелали изучать основания анатомии и физиологии, им бы представилось обширное поле для наблюдения! Мы проходили мимо них с серьезными лицами, и они смеялись и кривлялись, показывая пальцами на все, что им казалось странных и удивительным.

Через полчаса мы оставили долину матама и поля с тыквами, огурцами и маньоком и, пройдя по топи, поросшей камышом, очутились в лесу из черного дерева и тыквы. В чаще его водилось множество зверей, а ночью сюда заходил и гиппопотам с Кингани, привлекаемый вкусной травой. Еще через час мы выбрались из лесов, и перед нами открылась широкая долина Кингани; картина, представившаяся теперь моим глазам, совсем не походила на то, что рисовало мне мое причудливое воображение, и я почувствовал себя успокоенным после такого приятного разочарования. Это была долина, простиравшаяся на четыре мили от востока к западу и почти на восемь миль от севера к югу; ее богатая почва была покрыта дикорастущими травами и густыми лесами, затемнявшими со всех сторон горизонт; в цивилизованной стране ее превратили бы в очень ценное пастбище для скота.

Когда наш караван расположился на ночлег, красные антилопы забегали вокруг него, спугнув лягушек, которые прекратили свое кваканье. Солнце поднялось высоко и, проходя по долине, мы испытали немного его африканскую силу. Сделав полдороги, мы подошли к потоку стоячей воды, которая образовала иловатую лужу прямо на пути нашего каравана. Пагасисы перешли мост, наскоро построенный каким-нибудь благодетельным вашензи. Это было трудное дело; толстые ветки лежали нетвердо на вилообразных столбах, и сильно искушали терпение многих из нагруженных мниамвезцев, как говорили это носильщики нашего каравана. Истомленные животные были разгружены, так как топь между Багамойо и Гонера уже научила нас осторожности. Но это обстоятельство ненадолго задержало нас, потому что люди усердно работали под наблюдением Шау.

Мутная Кингани, знаменитая своими гиппопотамами, была перейдена в короткое время, и мы пошли теперь вдоль ее правого берега, поросшего кустарником, пока нас вдруг не остановил узкий и неизмеримо глубокий поток черной грязи. Он доставил нам большое затруднение, хотя его ширина была не больше восьми футов; ослы и лошади не могли пройти по двум бревнам, подобно нашим двуногим носильщикам; пустившись же вплавь, они могли совсем потонуть. Безопасно пройти можно было только с помощью моста, который в продолжение многих поколений считался бы в этой стране произведением белых людей. Мы принялись за работу, так как иначе ничего нельзя было сделать, и стали строить мост американскими топорами, удары которых впервые послышались в этой части света. Будьте уверены, что он был сделал скоро, потому что затруднения всегда исчезают там, где является цивилизованный белый. Мост состоял из шести толстых бревен, сложенных поперек, на которых лежало крест-накрест пятнадцать вьючных седел, покрытых еще толстым слоем травы. Все животные перебрались благополучно, и процесс переправы окончился третий раз в это утро. Кингани течет здесь к северу, и мы должны были идти вниз по его правому берегу. Пройдя 1/2 мили в этом направлении через кустарниковый лес с гигантскими камышами и изумительными ползучими растениями, мы подошли к потоку, где животных нужно было опять разгружать; увидев его глубокие мутные воды, я, право, пожелал обладать могуществом Моисея, его волшебным жезлом или кольцом Аладина, чтобы перейти на другую сторону без дальнейших затруднений. Но, не имея ни одного из этих могущественных средств, я дал приказание для немедленной переправы, потому что нехорошо желать сверхъестественных вещей, не испробовав человеческих средств.

Кингуэр, владелец челнока, заметив нас со своего крытого места на противоположном берегу, отвечал вежливо на наши приветствия и искусно провел свою лодку через бурный поток к месту, где мы его ожидали. В то время, как одна часть людей нагружало лодку имуществом, другая привязывала к шее животных длинные веревки, чтобы переправить их на другой берег. Посмотрев начало работы, я сел в приготовленную лодку и поехал позабавиться с гиппопотамами; я стал пробивать их толстые шкуры моим гладкоствольным ружьем № 12. Винчестерское ружье (калибр 44), подарок почтенного Эдуарда Джойя Морриса, нашего посланника в Константинополе, не причиняло им больше вреда, чем ружье мальчики; оно метко попадаю в цель, так что я девять раз кряду пускал им пулю в голову между ушами. Одному старому животному, выглядевшему мудрецом, пуля попала прямо в правое ухо. Вместо того, чтобы погрузиться в воду, как делали остальные, он хладнокровно повернул голову, точно хотел спросить: к чему это вы даром тратите на нас столько драгоценных зарядов? В ответ на немой вопрос мудреца я пустил из моего ружья пулю в унцию с четвертью, которая заставила его зареветь от боли; через несколько минут он выплыл снова в предсмертных муках. Его стоны были так жалобны, что я пожалел бесполезную потерю жизни и оставил в покое стадо животных.

Некоторые сведения касательно этих странных обитателей африканских вод были собраны мною даже во время немногих минут, проведенных нами на переправе. Когда им никто не мешает во время сна, они собираются на песчаных отмелях и ложатся, выставив на солнце переднюю часть тела; в таком положении они очень походят на стадо огромных свиней. Обеспокоенные посторонним шумом, они быстро погружаются в глубину, бороздя воду желтоватой пеной, и рассыпаются в одиночку под поверхностью воды; они выставляют голову только на несколько минут, чтобы выпустить воду из ноздрей, забрать свежего воздуха и осторожно осмотреться вокруг себя. При таких появлениях мы видели только их уши, глаза, ноздри и лоб, и они прятались так быстро, что требовалась опытная и меткая рука, чтобы застрелить их. Мне несколько раз приходилось слышать сравнение плавающих таким образом гиппопотамов с различными вещами. Арабы говорили мне раньше, что они походят на срубленные деревья, плывущие вниз по реке; другие, видавшие свиней, находят большое сходство с ними; но по моему мнению они походят на плывущих коней — их изогнутые шеи, заостренные уши, расширенные ноздри и большие глаза очень благоприятствуют этому сравнению.

Ночью они выходят на берег и проходят несколько миль по земле, наслаждаясь ее роскошными травами. В 4 милях от города Багамойо (Кингани в 8 милях от него) были видны их следы. Часто, если им не мешают человеческие голоса, они нападают на богатые поля туземных земледельцев; дюжина таких посетителей производит в несколько минут страшное опустошение на больших полях этой долины. Вследствие этого мы не были удивлены, когда, промешкав на переправе, вдруг услышали громкие приветственные крики владельцев полей, кричавших подобно краснощеким фермерским парням в Англии, при виде ворон, спугнутых с полей. Между тем, караван благополучно переправился: пули, багаж, ослы и люди остались целы. Я хотел остановиться на берегу, чтобы пострелять антилоп, частью для забавы, частью чтобы приобрести их мясо и спасти таким образом моих коз, составлявших живой запас провизии, но страх и ужас моих людей перед гиппопотамами заставили меня поспешить добраться до аванпоста балучского гарнизона в Багамойо, небольшой деревни, называемой Бикока, лежавшей в 4 милях от реки.

Западный берег реки был гораздо лучше восточного. Долина на расстоянии мили постепенно поднималась кверху, так равно и гладко, как спуск водопоя, и оканчивалась гладкой и круглой вершиной; она не представляла ни одного из тех затруднений, которые нам встречались на том берегу. Здесь не было разливов грязи и потоков черного ила, высоких трав и миазмитеческих кустарников с их вредными испарениями. Природа здесь походила на встречающуюся перед английскими господскими домами. После открытой долины дорога пошла через молодую рощу черных деревьев, между ветвями которых виднелись гвинейские птицы и олени. Она извивалась характерными изгибами горной дорожки, то поднимаясь, то опускаясь, и была оттенена темною зеленью манго и узкими, слегка окрашенными листьями огромной тыквы. Низкие места были поросши более или менее густым кустарником, там и сям виднелись открытые прогалины, на которых редкие рощицы громадных деревьев давали тень даже в полдень. При нашем приближении улетела в испуге стая зеленых голубей ибисов, соек, перепелов, золотых фазанов, лысух, так же как ворон и ястребов; кроме того, изредка виднелся одинокий пеликан, улетающий в далекое пространство. Эта живая картина не была лишена пары антилоп и обезьян, прыгавших подобно австралийским кенгуру, обезьяны были довольно большого роста, с круглыми, шарообразными головами, длинным хвостом с пучком на конце. Мы пришли в Кикока в 5 ч. пополудни, перегрузив в этот день 4 раза наших вьючных животных, переправившись через глубокий поток, грязный источник и реку и сделав 11 миль.

Поселение Кикока есть собрание соломенных хижин, построенных не по какому-нибудь архитектурному плану, но по смешанному стилю, изобретенному изнеженными поселенцами Мрима и Занзибара с целью предохранить как можно больше от солнца крышу и внутренность дома. Источник и несколько колодцев снабжали жителей водой, пресной, но не особенно здоровой и вкусной, вследствие большого количество веществ, стекающих в нее после дождей и разлагающихся в воде. С небольшим усилием можно было бы очистить по соседству место для распашки, но поселенцы вместо трудной работы рубить лес и мелкий кустарник предпочитают занимать открытое место, которое они очищают от травы так что его можно обрабатывать киркой на три дюйма и бросают него семя, надеясь на жатву.

Дорога, по которой я проходил, не была посещаема раньше ни одним белым человеком. Если мои читатели захотят проследить путь, по которому шли Буртон и Спик, затем Спик и Грант, они увидят большую разницу между моей дорогой и дорогой моих предшественников. На карте Буртона местность, на 5° долготы к западу от Багамойо, совершенно лишена городов, деревень и селений; на моей карте этот недостаток пополнен, и, таким образом, мало-помалу громадное сердце Африки становится более известным. Что бы ни было открыто мною на этой дороге, не известного до сих пор белому человеку, я требую, чтобы меня признали открывшим это немногое. Причина, по которой я делаю это требование, та, что один путешественник в Занзибаре, проживший там несколько лет, старался отговорить меня от путешествия по этой дороге, уверяя, что она лишена всякого интереса, и вся страна хорошо известна. Его мотивы были очень благородны: он хотел, чтобы я поднялся вверх по реке Руфидже, чтобы она сделалась известна географам. Я желал этого тоже от всего сердца, но обстоятельства не позволили мне. Я был послан по поручению, вовсе не как исследователь, и мой долг был как можно быстрее исполнить данное поручение. Если бы это обстоятельство заставило меня идти по хорошо известной дороге, пр которой уже шли раньше три человека, написавших все, что знали об ней, вина была бы не на моей стороне. Но, как я доказал, оно привело меня к новой дороге через совсем неизвестную страну, и тем приятнее это было для меня. Я не пошел по дороге Руфиджи, потому что, по моему мнению, она была непригодна для моих целей, и предпочел путь через Уквере, Уками, Удоэ, Узегугга, Узагара и северную Угого. Результат и время, употребленные мною на дорогу, указали, что я не мог выбрать лучшего пути: это была прямая, западная дорога. На следующий день мы остановились в Кикока; четвертый караван, состоящий только из уаниамуези немало замедлял наше шествие. Его начальник Маганга изобретал различные способы выпрашивать у меня подарки и платье; он стоил мне почти более, чем три остальные начальника вместе, но его усилия не привели ни к чему, кроме обещания с моей стороны дать ему подарок, если он пойдет вперед к Унианиембэ прочистить мне дорогу. 27-го уаниамуезе тронулись, вскоре после них отправились и мы в 7 ч. до полудня. Страна представляла тот же характер, как между Кингани и Кикока — это была лесистая местность, красивая и привлекательная во всех отношениях.

Я поехал вперед в надежде, что представится случай добыть припасов, но я не встретил ни малейшего намека на плоды или дичь. Перед нами к западу простиралась постоянно холмистая местность, то поднимаясь, то опускаясь и образуя параллельные друг другу возвышения, подобно вспаханному полю. На каждом холме была своя группа кустарников или небольшая рощица высоких деревьев, и это однообразие простираюсь вплоть до Розако, наши ближайшей стоянки, где волнистая местность заменилась отдельными возвышениями, покрытыми густым кустарником. На одном из них, поросшем непроницаемым лесом из колючих акаций, стоить Розако, окруженный естественными укреплениями; по соседству, к северу от него, лежит другая деревня, также укрепленная. Между ними пролегает плодородная равнина, орошаемая небольшим источником, в который стекает вода долины и окружающих ее низких холмов.

Розако — пограничная деревня Укуере, а Кинока — северо-западная оконечность Узарамо. Мы вошли в деревню и заняли центральную часть нашими палатками и животными. Начальник деревни принес мне китанде, или квадратную легкую кровать без подзоров, бахромы и всяких других украшений, во очень удобную и комфортабельную. Животные были немедленно разгружены и отведены кормиться, а люди все до единого занялись укладкой багажа на случай дождя, который во время мазики всегда бывает очень силен и может причинить страшный вред.

Между опытами, которые я хотел сделать в Африке, был опыт с действием хорошей сторожевой собаки на некоторых бесцеремонных людей, которые непременно хотели войти в мою палатку в непоказанный час в портили драгоценные предметы. Но особенно хотелось мне посмотреть, какое впечатление произведет ее лай на могущественных вагого, которые, по словам некоторых арабов, приотворяли дверь палатки и входили к нам, не спросясь, желаем ли мы этого; они смеялись над страхом, который они нам внушают и говорили вам: «Хихи, белый человек, я никогда не видал раньше похожего на вас; много ли таких людей как вы? Откуда вы пришли?» Точно так же они брали в руки ваши карманные часы и начинали вас расспрашивать с радостным любопытством: «что это такое, белый человек?» Вы отвечали как можно скорей, что это служит вам, чтобы показывать часы и минуты. Но вагога, гордый своею храбростью и более невежественный чем животное, отвечал с громким хохотом: «о, вы чудак!» или «будьте прокляты за ложь!» Я думал о сторожевой собаке и достал себе отличную в Бомбее, не только ради ее верного товарищества, но и для того чтобы прогонять подобных молодцов.

Вскоре после нашего прибытия в Розако, собака, которую звали Омар, в честь ее турецкого происхождения, исчезла. Она ушла от солдат во время бури и с тех пор не возвращалась. Я послал назад в Кикока Мабруки Буртона, чтобы отыскать ее. На следующее утро, когда мы хотели уже оставлять Розако, верный товарищ возвратился вместе с потерянной собакой, которую он нашел в Кикока.

Перед нашим отъездом на следующее утро Маганга, начальник четвертого каравана, явился ко мне с печальным известием, что трое из его пагасисов больны, и просил меня дать ему немного «dowa» — лекарства. Хотя я не был доктором и не имел никаких сведений в этой профессии, однако всегда носил при себе хорошо снабженную аптечку, без нее не может обойтись ни один путешественник в Африке, она необходима именно для таких случаев, как происшедший теперь со мной. Посетив больных людей Маганга, я нашел, что один страдает воспалением легких, другой мукунгуру (африканская перемежающаяся лихорадка), третий венерической болезнью. Все трое воображали, что умрут и громко кричали: «мама, мама», хотя и были взрослыми людьми. Очевидно, четвертый караван не мог тронуться вместе с нами, и потому, взяв слово с Маганга догнать нас как можно скорее, я отдал приказание выступить одному нашему каравану.

Все места, по которым мы проходили, были совершенно необработаны, за исключением местностей, расположенных около деревень. Страна, простирающаяся между нашими станциями, была так же пустынна, как Сахара, хотя имела более приятный вид. В самом деле, если бы первый человек во времена творения взглянул на мир и заметил красоту места этой части Африки, он не стал бы сожалеть. В густых рощицах, расположенных подобно островкам среди моря зеленой травы, он нашел бы себе убежище от полуденного жара и верное пристанище для себя и жены на время страшной ночи. Утром он мог бы пойти на покатый луг наслаждаться его свежестью и вымыться в одном из многочисленных маленьких источников, протекающих у его ног. Его фруктовый сад дал бы ему все, что нужно; вокруг лежат густые и прохладные леса, а в их чаще можно найти сколько хочешь животных. Каждый день можно пройти по всем направлениям к северу, югу, востоку и западу, и повсюду встретишь ту же самую картину.

Как ни сильно хотелось мне прийти скорее в Унианиембэ, но страшное беспокойство за судьбу моего имущества, доверенного четвертому каравану, постоянно мучило меня. Когда я прошел 9 миль, оно достигло такой силы, что я велел остановиться. Место, выбранное для стоянки, было около длинного ручья, очень многоводного во время больших дождей, так как в него стекает вода из двух больших возвышенностей. Едва мы успели расположиться, построить бому, т.е. ограду из колючих акаций и других деревьев, поставив их вокруг нашего лагеря, и пустить пастись животных, как наше внимание было привлечено огромным количеством и разнообразием насекомых, которые некоторое время составляли для нас предмет страшного беспокойства, рассеявшегося только после внимательного исследования различных видов.

Охота, устроенная мною за различными видами, была очень интересна, и я расскажу о ней здесь, так как она этого достойна. Я исследовал насекомых с целью определить, не было ли между ними рода Glossina morsitans натуралистов или цеце (называемую тзетце) Ливингстона, Буртона, Куминга и Кирка, укушение которой по их словам, смертельно для лошадей. Я хотел спасти моих двух лошадей, но доктор Кирк с энтузиазмом и уверенностью предсказал им верную смерть от цеце, которая, по его словам, сильно распространена в местности к западу от Багамойо. До этого времени я, пробыв около двух месяцев в восточной Африке, не видал еще цеце, и мои лошади, вместо того чтобы худеть, что составляет один из симптомов укушения цеце, напротив того сильно поправились. В мою палатку старались проникнуть три различных породы мух, которые согласно пели хором: одна изображала из себя бассо профондо, другая — тенор, третья — слабый контральто. Первый голос принадлежал прожорливой и яростной мухе, длиною в дюйм, и удивительно кровожадной.

Сильный страх, внушенный уверениями доктора Барса, заставил меня подумать, что это была цеце, и я выбрал ее первую для самого подробного исследования. Я позволил ей сесть на мою фланелевую куртку, которую я носил в лагере запросто. Едва успела она сесть, как задняя часть ее тела приподнялась, голова опустилась, и жало, состоящее из четырех тонких, как волос, остриев, вышло из хоботообразного футляра, в котором было спрятано; затем я немедленно почувствовал боль, как бы от пореза острого ланцета или укола тонкой иголки. Я позволил ей упиваться, хотя мое терпение и интерес натуралиста сильно искушались. Ее отвратительное туловище стало раздуваться от избытка пищи и вскоре сделалась в три раза больше своего прежнего объема; тогда она улетела, по собственному побуждению, нагруженная кровью. Подняв фланелевую куртку, чтобы рассмотреть ранку, из которой пила муха, я увидел ее немного выше левого колена — здесь над укушением была красная опухоль. Рана, после того как я вытер кровь, походила на причиняемую глубоким уколом тонкой иглы, но после отлета мухи, всякая боль исчезла. Поймав один экземпляр, я стал сравнивать его с описанием цеце, сделанным Ливингстоном на стр. 56-57 в его «Путешествиях и исследованиях миссионера в южной Африке, (издание Муррея в 1868 г.)» Различий оказалось очень много, и даже таких, которые делали совершенно невозможным предположение, что эта муха была цеце, хотя мои люди единодушно уверяли, что ее укушение смертельно лошадям и ослам. Доктор Ливингстон дал следующее описание цеце: «не больше обыкновенной домашней мухи и темно-бурого цвета, похожего на цвет пчелы. Задняя часть тела покрыта желтыми поперечными полосами. Она имеет особенное, свойственное ей жужжание, и ее укушение смертельно лошадям, быкам и собакам. На людей и диких животных оно не производит никакого действия. Садясь на руку, она погружает средний из трех щупальцев, на которые разделяется хобот, затем вытаскивает его немного, причем он становится красным, а челюсти приходят в быстрое движение. За укушением следует легкое чесоточное раздражение».

Муха, которую я исследовал, называлась у туземцев мабута. Она гораздо больше обыкновенной домашней мухи и на целую треть больше обыкновенной пчелы, ее окрашивание гораздо резче; ее голова черного цвета с блестяще-зеленым отливом; вдоль всей задней части туловища, от места соединения его с хоботом, идет белая линия, по сторонам которой находятся две другие линии, одна красного, другая слегка бурого цвета. Ее укушение ничем не отличается от укушения обыкновенной пчелы. Пойманная, она делает страшные усилия вырваться, но никогда не старается кусаться. Эта муха, вместе с дюжиной других, напала на моего серого коня и так страшно искусала его ноги, что они казались облитыми кровью. С этих пор я сделался, может быть, несколько мстителен, и не одно усердие энтомологиста заставляло меня с таким усердием исследовать ее жало.

Чтобы сделать описание этой мухи как можно более живым для моих читателей, я сравню ее голову с головой слона в миниатюре, так как черный хоботок и пара роговых усиков цветом и изгибом походят на клыки. Черный хобот, однако, есть простой полый футляр, в котором спрятаны четыре красных и острых ланцетика, вытягиваемых во время укушения. Под микроскопом эти четыре ланцета отличаются друг от друга по толщине: два очень толсты, третий тоньше, а четвертый опалового цвета, почти прозрачен и необыкновенно тонок. Он, вероятно, и служит жалом; два роговые усика обхватывают тело врага в то время, когда они вытягиваются из футляра и в это мгновение совершается укушение. Это африканская «лошадиная муха».

Другая муха, певшая тенором, более похожа по своей величине и виду на цеце. Она была необыкновенно проворна, так что три солдата едва могли поймать в час один экземпляр; пойманная она стала страшно кусать руку и не переставала нападать даже после того, как ее прокололи насквозь булавкой. У нее на задней части тела три или четыре белых пятна; жало состоит из двух черных усиков и острия опалового цвета, которое загибается к шее. Готовясь укусить, она быстро вынимает острие и усики плотно обхватывают его. После смерти муха теряет свои характерные белые пятна. Мы видели в лагере только один экземпляр этой мухи.

Третья муха «чуфва», певшая мягким alto crescendo, была на треть больше домашней мухи и имела длинные крылья. Хотя эта муха пела самым слабым голосом, она наверно работала усерднее других и делала больше вреда. Лошади и ослы обливались кровью, бесились и били копытами от боли. Как ни настойчиво хотела она остаться, пока не насытится, но мы легко отгоняли ее; однако этот страшный для скота неприятель постоянно возрастал в числе. Три названные выше вида смертельны для скота, по мнению туземцев. Может быть, вследствие этого огромные и превосходные пастбища этой местности остаются без всякого скота. Жители деревень разводят только небольшое количество коз. Эта последняя муха была принята мною за цеце.

На следующее утро, вместо того чтобы идти вперед, я решился лучше подождать четвертого каравана. Опыт Буртона достаточно показал мне, насколько можно полагаться на слово баниан. Он прождал 11 месяцев, прежде чем получил обещанные вещи. Так как я не мог употребить больше этого времени на исполнение моего поручения, то совершенно погиб бы, если б меня задержал в Унианиембэ так долго мой караван. Поджидая его прибытия, я занимался охотой; я был новичком в стрельбе, хотя и упражнялся немного в долинах Америки и Персии, но теперь стал смотреть на себя, как на опытного стрелка. На хорошем месте и небольшом расстоянии, я надеялся на довольно хорошую добычу.

После часовой ходьбы по высокой траве долины мы достигли прогалин, окруженных кустарником. После долгого искания в скрытых местах и зеленых закоулках я напал наконец на след небольшой антилопы и оленя, по которому мы и пошли. Он привел меня в кустарниковый лес, разделенный потоком на две части. Идя около часа за следом, я потерял его и, стараясь снова найти, заблудился сам. Однако карманный компас помог мне. С его помощью я отправится к открытой долине, в центре которой мы стояли лагерем. Но было очень нелегко пробраться через африканский кустарник, рвавший платье и царапавший кожу. Чтобы идти скорее, я надел пару фланелевых курток и пеньковые сапоги на ноги. Кончилось тем, что за одну из колючек я зацепился и совершенно разодрал сапог; продолжая ступать по этой тернистой почве, коловшей мне плечи, я неминуемо должен был ожидать других ущербов в моей одежде. Несколько ярдов далее алойное колючее растение сделало огромную дыру и на другом голенище моего пайджамаса, и тотчас вслед за этим я зацепился за иглистый вьюнок, и во весь рост упал на тернистое ложе. На четвереньках, подобно собаке ищейке, я продолжал пробираться; солнечный жар увеличивался с каждой минутой, с каждым шагом одежда моя принимала все более и более жалкий вид, и на теле моем появлялись все новые и новые раны. Ко всем этим несчастиям, растение со страшно острым и едким запахом ударяло меня по лицу и оставляло болезненные ожоги, сходные с ожогами кайэнны; сплоченность кустарников делала атмосферу необыкновенно жаркой и душной; обильный пот, выступавший из каждой поры, вскоре совершенно смочил мои фланелевые лохмотья, и я стал походить на человека, находившегося под сильным дождем. Когда я достиг долины, где мог свободно дышать, то дал себе клятву не возвращаться более в кустарники Африки без крайней необходимости.

Несмотря на мою одежду, превращенную в жалкий вид, и мои эпидермальные (или накожные) раны, я заглядывался на расстилавшуюся передо мною грандиозную холмистую долину, любовался покрывавшею ее свежею зеленью, ее высокими лесами, покрытыми весеннею темною листвою, которые виднелись на границе, засматривался на прелестные раскинутые по ней лесистые островки, и, тем не менее, не мог не сознаться, что удовольствие это досталось мне недешево. Мое мнение о стране улучшалось с каждым днем, до этого же я чувствовал себя исполняющим только известный долг, который, как бы он неприятен ни был, я обязан был довести до конца; из боязни жестоких горячек, которые под впечатлением книги капитана Буртона представлялись мне еще более жестокими, я поклялся не делать в сторону ни одного лишнего шага. Нужно ли говорить, читатель, что «озерные страны центральной Африки» и преимущественно рассказы европейских купцов о Занзибаре заставляли меня подобное же этому представить и о внутренних частях? Я уверен был, что в этом громадном болоте я сделаюсь жертвой свирепствующей в нем горячки — «род желтой лихорадки», которая если и не погубит меня, то во всяком случае настолько ослабит мое тело и мозг, что сделает из меня впоследствии беспомощного идиота. Эта топь, распростирающаяся более чем на двести миль во внутрь, казалась мне наполненною бегемотами, крокодилами, аллигаторами, ящерицами, черепахами и жабами; мне представлялось, что миазмы, порождаемые огромным скоплением стоячей воды, тины и разных гниющих веществ лежат таким же тяжелым густым слоем, как и гнетущий убийственный туман Лондона. В моем воображении, на переднем плане этой неутешительной картины неотступно носились образы несчастного Буртона и Спика, «первого сделавшегося совершенным инвалидом, и второго получившего от лихорадки неизлечимое мозговое повреждение». Желчный и лихорадочный тон, которым написана книга капитана Буртона, я приписывал следствию африканского недуга. Но по приезде на материк мрачная завеса с каждым днем все более и более поднималась, и невеселая картина постепенно блекла. В продолжение двухмесячного нашего пребывания у нас не было ни одного больного. Европейцы заметно полнели, и аппетит их нимало не уменьшался.

На второй, на третий день от Маганга не получалось никаких известий; Шау и Бомбай были посланы, чтобы поторопить его. На четвертый день они явились в сопровождении запоздавшего Маганги и его мешкотного народа. В свое оправдание, на упреки, он приводил болезнь своих людей, говоря, что он боялся рисковать их силою, не будучи вполне уверен, что они в состоянии будут противостоять утомлению. И так как им необходимо остаться здесь еще одним днем дольше, то он советовал бы мне подвинуться к Кингуру и там ждать его прибытия.


VII. Лагерь в Багамойо.


Этот переход совершался по местности более неровной; каравану впервые приходилось пробираться сквозь кустарники, которые особенно неудобны были для нашей повозки. Заметив в некоторых местах известняковые наслоения, мы вообразили, что приближаемся к здоровой гористой местности; наше предположение подкреплялось еще и тем, что на севере и северо-западе возвышался пурпуровый конус Удоэ и вершина Дилима-Пика, лежащая приблизительно на высоте 1,500 фут над уровнем моря. Вскоре однако мы спустились в котловидную долину, поросшую высокими хлебными растениями; дорога слегка отклонилась от северо-запада к западу и пред нами открылась слегка волнистая местность.

В одном из углублении этой продолговатой холмистой страны лежит деревня Кингуру, с гнездящимися в ней горячкой и лихорадками. Может быть, нависшие дождевые тучи и густые леса покрывавшие кряжи, немало способствовали особенно унылому виду местности, но во всяком случае, мое первое впечатление, которое произвела на меня эта мрачная впадина, оттененная темными лесами, с глубокими рытвинами стоячей воды, было далеко не приятное.

Во все время, пока мы устраивали наш лагерь и ставили палатки, на нас ливмя лил бешенный предвестник наступавшего сезона мазики; его ручьи были вполне достаточны, чтобы охладить мой пыл и мою только что возродившуюся любовь к востоку Африки. Однако, несмотря на дождь, мы не переставали работать, окончили лагерь и, бережно укрыв наши вещи от дождя и воров, стали хладнокровно смотреть на упорные капли дождя, разбивавшие глину и грунт; вскоре вокруг нашего лагеря образовались целые озера и реки.

К ночи, сделавшись в высшей степени неприятным, дождь наконец перестал, и туземцы двинулись из деревень в наш лагерь с своими продуктами. Первым из них, как бы по долгу службы, приближался деревенский султан — владыка, начальник, или голова. Он преподнес мне, с отеческой улыбкой, три меры матама и полмеры рису. Мутные глаза и наморщенный лоб его улыбающегося лица, явно указывали мне на его продажную и хитрую душу. Надев на себя маску этого лукавого старшины, я сказал: «начальник Кингуру назвал меня богатым султаном. Если я богатый султан, то почему же начальник не пришел ко мне с богатыми дарами, на которые я должен бы был отвечать тем же»? Он взглянул на меня искоса и отвечал: «Кингуру беден, в деревне немного матама». Если это действительно так, ответил я, то он получит за него пол чукка или ярд сукна, которое как раз будет равноценно его подарку, если он желает свою маленькую корзину называть подарком, то почему и мне в свою очередь не назвать тем же самым мой ярд сукна. Таким рассуждением он, видимо, остался доволен.

1-ое апреля. Сегодня экспедиция понесла потерю; она лишилась серой арабской лошади, подаренной Сеидом Бургашем, султаном Занзибара. Еще в предыдущую ночь я заметил, что лошадь больна. Помня неоднократно высказанное убеждение доктора Кэрка, нынешнего британского консула в Занзибаре, что лошади положительно не переносят центральной Африки и гибнут от цеце, я вскрыл ее, и принялся за исследование, по моему мнению, больного желудка. Вместе с большим количеством непереварившегося матама и травы я нашел в нем до двадцати пяти коротких, толстых, белых глистов, которые подобно пиявкам впивались в стенки желудка, кишки же почти сплошь были наполнены множеством белых длинных глистов. Я вполне убедился, что ни человек, ни животное не могут долго существовать с таким количеством живых существ во внутренних частях организма.

Не желая заражать долину, я приказал зарыть поглубже труп, на расстоянии нескольких ярдов от лагеря. Это незначительное обстоятельство причинило в Кингуру ужасную суматоху: начальник деревни с своими собратьями, начальниками соседних деревень, состоящих числом из двух дюжин скученных хижин, собрал совет, на котором пришли к окончательному убеждению, что поступок вузунгу, похоронившего околелую лошадь «без их соизволения» на их земле, был жестокой, достойной наказания ошибкой, почему и решили взыскать с меня целое доти или два мерикани. Страшно раздраженный таким непростительным промахом, он, Кингуру, решился послать к вузунгу четверых юношей с таким ультиматумом: «если раз лошадь похоронена на моей земле, пусть она лежит там; но вы за это должны заплатить два доти мерикани». Я ответил послам, что поговорить об этом деле я желал бы лично с самим начальником и у меня в палатке, если он пожелает прийти. Так как наш лагерь находился от деревни на расстоянии брошенного камня, то не прошло и нескольких минут, как в дверях, в сопровождении чуть не всей деревни, показался хитрый старшина. Для характеристики нравов народа, с которым мне приходилось сталкиваться и иметь торговые сношения в продолжении около года, я приведу происшедший между нами разговор:

Белый человек: Вы великий начальник Кингуру?

Кингуру: Хм-уу. Да.

Белый человек: Великий, великий начальник?

Кингуру: Хм-уу. Да.

Белый человек: Сколько с вами солдат?

Кишуру: Зачем?

Белый человек: Сколько с вами вооруженных людей?

Китуру: Ни одного.

Белый человек: О! я думал, что вы приведете с собою тысячу человек; вы требуете два доти за похороненную околелую лошадь у сильного белого человека, у которого много ружей и солдат.

Кингуру (сильно смущенный): Нет; со мною нет солдат, я привел с собою несколько молодых людей.

Белый человек: Тогда зачем вы пришли беспокоить меня?

Кингуру: Это не я; это мои братья сказали: «поди сюда, поди сюда, Кингуру, посмотри что сделал белый человек! Не завладел ли он твоею землею, когда посмел похоронить лошадь без твоего позволения? Поди к нему и узнай, кто дал ему это право». И вот я пришел спросить вас, кто дал вам позволение устраивать на моей земле кладбище?

— Мне не нужно человеческое позволение на то, на что я имею право, — отвечал я. — Я не мог оставить труп лошади не схороненным: запах падали разнесся бы по всей долине, нанес бы болезни на вашу деревню и испортил бы воду ваших источников, караваны перестали бы останавливаться для торговли; они говорили бы: это нездоровое место, уйдем отсюда. Но довольно сказанного. Я понимаю вас — вы не хотите, чтобы этот труп был зарыт в вашей земле; ошибка, которую я сделал, легко поправима. Мои солдаты тотчас же выкопают его из земли и приведут ее в первоначальный вид, а лошадь будет оставлена на том месте, где она околела. — (После этого я крикнул Бомбая). — Го! Бомбай, возьми солдат, выкопайте мою лошадь и положите ее на то место, где она околела, и к утру завтрашнего дня готовьтесь к походу.

Громким голосом, в волнении мотая головой, Кингуру вскричал, «Акуна, акуна, Бана!» — «Нет, нет, господин! Не надо сердить белого человека. Лошадь околела и схоронена, пусть и лежит там, где уж положена, будем снова друзьями!»

После этого разговора, который привел в чувство шейха Кингуру, мы дружелюбно пожелали друг другу «квагари», они ушли, оставив меня одного горевать о моей потере. Часа полтора спустя, приблизительно к 9-ти часам пополудни когда лагерь находился уже в полусне, до меня вдруг донеслись тяжелые стоны одного из животных. Прислушавшись внимательнее, я с удивлением узнал, что это страдала моя гнедая лошадь. Я отправился к ней с зажженным фонарем и заметил, что у нее вся боль была сосредоточена в желудке; было ли это отравление каким-нибудь ядовитых растением, или какая-нибудь особенная лошадиная болезнь, я решительно не знал. Она извергала из себя огромное количество жидкого вещества, по цвету не представлявшего ничего особенного. Ее истинно жалобные стоны и очень сильные вздрагивания очевидно указывали на страшную боль. В продолжении всей ночи я не отходил от нее и надеялся, что это ничего более, как преходящее действие на кого-нибудь вредного и неизвестного нам растения, но к 6-ти часам следующего утра она околела, после непродолжительной, но жестокой агонии; она последовала за своим товарищем ровно пятнадцатью часами позднее. Когда я вскрыл желудок, то нашел, что причиною смерти был внутренний разрыв огромного рака, который, занимая большую часть стенок желудка, распространялся на один или на два дюйма по пищеводу. Полость желудка и кишек были переполнены желтым, истекшим из рака, содержимым.

Таким образом, в столь быстрый промежуток времени, в пятнадцать часов, я лишился моих двух лошадей. При моем ограниченном знакомстве с ветеринарной наукой и при столь положительном подтверждении как вскрытие двух желудков, я едва ли осмелюсь оспаривать положение, высказанные др. Кэрком, и настаивать на том, что лошади могут жить в Унианиембэ и переносить путешествие по восточной части Африки. Но если мне доведется когда-либо в будущем, то я не задумаясь возьму с собою четырех лошадей; покупая, я, конечно, предварительно удостоверюсь в их крепости и здоровье, а путешественникам, любителям хороших лошадей, я посоветую «испытать еще раз» и не приходить в уныние от моего неудачного опыта.

Прошли 1-е, 2-е и 3-е апреля, и мы не видели и ничего не слышали о постоянно опаздывающем четвертом караване. Между тем к нашим бедствиям прибавлялись новые. Кроме потери драгоценного времени, по милости неаккуратности начальника другого каравана и утраты моих двух лошадей, пагасис, везший нагруженную лодку, воспользовался удобным случаем и исчез. Мой переводчик, Селим, подвергся сильному пароксизму лихорадки и горячки, за ним вскоре слег повар, наконец, помощник повара и затем портной, Абдул Кадер. Наконец, на третий день оказалось, что Бомбай страдает ревматизмом, Уледи (старший слуга Гранта) — воспалением горла, Заиди — флюсом, Кингуру — мукунгурой, Камизи, пагасис, чувствует боль в пояснице; у Фарялла желтая горячка; а к ночи открылось, что у Маковиги понос. Мое предполагаемое путешествие в Унианиембэ и быстрый переход через страшную приморскую область, казалось должны были окончиться таким же образом как и путешествие в Магдалу Нэпира. Из двадцати пяти человек один скрылся, десять лежало больными; предчувствие того, что неприветливое соседство Кингуру принесет мне несчастие, оказывалось справедливым.

4 апреля мы услыхали ружейный выстрел и звук рожка, за которыми последовало появление Маганги и его людей; в этой стране этим способом принято давать знать о приближении каравана. Его люди, достаточно оправившиеся, требовали еще одного дня стоянки в Кингуру. Он явился ко мне после полудня и, рассказав подробно о бессердечном обмане Сура Хаджи Палли, обратился к моему великодушию и щедрости; я заметил ему на это, что, оставив Багамойо я перестал быть щедрым, потому что прибыл в страну, где сукно ценится очень высоко; при недостатке его я и люди мои будем нуждаться в провизии; но главная причина отказа та, что он и его караван, сравнительно с тремя другими, стоит мне больших хлопот и денег. С этими доводами он не мог не согласиться.

Пятого апреля четвертый караван исчез вместе с прекрасными надеждами, как бы скоро мне за ним не последовали, мы все-таки его не увидали бы по эту сторону Зимбамуэни.

На следующее утро для возбуждения энергии в моих больных людях, я принялся бить тревогу, ударяя большой ложкой в оловянную сковороду; я намекал им, что следует готовиться к софари. Судя по той живости, с которой они начали собираться, этот маневр на них, видимо, произвел хорошее действие. Мы выступили раньше восхода солнца. Жители Кингуру с быстротою ястребов набросились на оставленное нами тряпье и негодный хлам.

Продолжительный, пятнадцатимильный поход в Имбики, показал, как сильно затянувшаяся стоянка в Кингуру деморализировала моих солдат и пагасисов. Только немногие из них в состоянии были к ночи добраться до Имбики. Остальные, шедшие за нагруженными ослами, явились к следующему утру в плачевном состоянии духа и тела. Камизи, пагасис, страдавший болью в пояснице, исчез с двумя козлами, захватив с собою мою палатку и все богатство Уледи, состоявшее из его праздничного дишь-даша — длинной арабской рубашки, зерна, и небольшого количества тонкого полотна. Эта пропажа не могла быть оставлена без внимания, Камизи должен был быть пойман. В погоню за ним были отправлены Уледи и Фераджи, а мы остались в Имбики, чтобы дать отдохнуть несколько измученным солдатам и животным.

8-го мы двинулись и прибыли в Мзува. Этот переход для наших караванов был одним из самых тягостных, несмотря на то, что он был не более десяти миль. Мы шли непрерывным кустарником, который прерывался только тремя узкими прогалинами, на которых мы ненадолго останавливались, чтобы несколько отдохнуть от невыносимо тягостного путешествия. Распространявшийся запах его пахучих растений был так крепок и остр, и воздух был наполнен таким количеством миазмов от гниющих растений, что я каждую минуту ожидал, что мы все свалимся в припадках горячечной лихорадки. К счастию, это бедствие не прибавилось к тому, которое мы терпели от нагрузки и разгрузки постоянно падающих тюков. Сила семи солдат, сопровождавших семнадцать навьюченных ослов, была слишком недостаточна для прохождения по кустарникам; в фут шириною тропинка, обрамленная по сторонам колючими иглистыми накрест перекрещенными растениями, не представлялась удобной для прохождения всего, что было выше четырех футов; понятно, таким образом, что ослы четырех футов вышиною, навьюченные тюками в вышину также не менее четырех фут, должны были сильно страдать. Мы ежеминутно должны были останавливаться и поднимать падавшие тюки. Этот непрерывный труд привел людей в такое отчаяние, что они принялись роптать, что взялись за эту работу. Я прибыл в Мзуву один с десятью ослами, которыми я правил, и Мабруком-младшим, обыкновенно бестолковым, но на этот раз, выдержавшим себя до конца мужчиной. Бомбай и Уледи остались далеко позади, с наиболее измученными ослами. Самые горькие испытания достались на долю Шау состоявшего при повозке; он рассказывал мне, что он излил целый поток ругательных слов, употребляемых моряками, и изобрел еще новые, пригодные к ex tempore. Совершенно избитый, он вернулся только к двум часам следующего утра. Действительно, я убежден, что даже самый наиправедный человек не сдержится от проклятий, проходя по этим нескончаемым кустарникам, вынося целый ряд неудобств, и исполняя непрерывную сизифову работу. Сколько раз, во время этого тяжелого пути, я сожалел о моем прежнем положении — о моем тихом отдыхе в Мадриде, в мягком и слишком покойном кресле. Первый человек, сказавший, что путешествие составляет рай для одних сумасшедших, вероятно, пришел к этому выводу рядом испытаний, сходных с теми, какие мы вынесли в этот день.

Другую стоянку для отдыха нам и животным мы назначили в Мзуве. Начальник деревни, цвета сравнительно белого, прислал мне и моим людям самых откормленных рослых баранов своего стада и пять мер зерна матами. Бараны оказались безупречно превосходными. За этот своевременный и нужный для нас подарок я дал ему два доти, и показал ему удивительный механизм винчестерского карабина и мои револьверы с несколькими зарядами.

Он и его подчиненные были настолько сообразительны, что поняли пользу, какую приносят эти оружия в опасных, сомнительных случаях; выразительными пантомимами они показывали какую силу они имеют против толпы людей, вооруженных луками и стрелами. «Это справедливо» говорили они, «что вазунгу гораздо умнее вагензи. Что у них за голова! Какие они делают удивительные вещи! Посмотрите на их палатки, ружья, их дощечки — указатели времени, на их сукна, и на эту небольшую катящуюся штуку (повозку), которая по силе равняется пяти человекам — kbo!»

Оправившись от сильного утомления последнего похода, 10-го мы выступили в путь. Гостеприимные жители Мзувы, проводив нас до границы своих владений, единодушно пожелали нам «квахарис». Выйдя за деревню, нам показалось, что этот переход не будет столь труден, как переход от Имбики в Мзуву. Проехав прелестную небольшую долину, пересеченную иссякнувшим потоком или мтони, мы миновали несколько обработанных полей, на которых пахари при виде нас пришли в изумление и стояли не двигаясь, как очарованные.


VIII. Вход в деревню Розака.


Вскоре после этого, мы повстречались с обыкновенным в этой части света зрелищем, с толпою скованных рабов, ведомых с дальнего востока. Рабы вовсе не имели вида сокрушенных; напротив того, они казалось были преисполнены философским спокойствием и веселием, каким наслаждался слуга Мартына Чедзльвита. Не будь цепей, крайне трудно было бы отличить хозяев от рабов; лица походили одно на другое, и при взгляде на нас, на всех их физиономиях выражалась тихая кротость. Толпа была закована в тяжелые цени, на которых легко можно было бы вести плененных слонов; но так как кроме цепей они не несли никаких тяжестей, то для них это не должно было быть невыносимо.

На этом пути кустарники встречались реже, в некоторых местах хотя и были приключения с тюками, но не настолько серьезные, чтобы могли замедлять наш путь. Около 10-ти часов пополудни мы уже стояли лагерем среди зеленой муравы и леса, над которым высилось безоблачное небо. Мы снова расположились в глуши, и по обычаю караванов дали два выстрела, которые извещали, что вагензи, желающие продавать хлебные зерна, найдут охотников на их товары.

Следующим нашим местом привала было Киземо, лежащее от Мзувы на расстоянии одиннадцати миль, деревня, расположенная в заселенной местности; в ее окрестностях находится не менее пяти других деревень, укрепленных и обнесенных кольями и иглистыми изгородями. Эти маленькие деревеньки охраняют свою независимость с такою же гордостью, как и мелкие лорды Перуайса и Дугласа; они все расположены на кряжах или невысоких холмах. За этими невысокими возвышениями холмистой местности лежит узкая долина, с обработанными полями матама и индийского жита. За деревней протекает река Унгеренгери, или Трамонтана, которая во время сезона мазики становится очень бурной, выходит из берегов и заливает все окрестные земли; в сухое же время года она превращается в небольшой поток с очень чистою водою. Из Киземы она течет не по направлению востока, а скорее юго-запада; ею главным образом наполняются воды реки Кингани.

Красавицы Киземо, с гигантскими размерами задних частей спины, замечательны своим пристрастием к медным украшениям, состоящим из согнутых спиралью колец, которыми они покрывают запястья и верхние части рук, и разнообразием своих головных уборов; по бедным их супругам, лишенным всяких украшений, можно судить насколько в этой стране была велика власть Асмодея; было, вероятно, такое несчастное время, когда эти сильно утесненные супруги были окончательно бесправны. Кроме этих медных украшений, покрывающих оконечности, и разнообразных головных уборов, женщин Киземо часто носят длинные ожерелья, низко спускающиеся по их черному телу.

Трудно представить себе что-нибудь комичнее той сцены, когда одна из этих высоких женщин с вышеупомянутыми, превосходно развитыми частями тела принялась за обыкновенную и необходимую работу, за толчение зерна для себя и для своего семейства. Она производила эту операцию посредством толстой, сделанной из крепкого дерева, ставки, длиною около шести футов; которая соответствовала песту и большой в три фута вышиною деревянной ступки. Наклоняясь вместе с падавшим пестом, все тело ее самым уморительным образом равномерно покачивалось; она ударяла с такою силою, что я опасался за стены хижины; эти сильные удары продолжались до тех пор, пока зерно не выкатывалось из шелухи.

Шау, устраивая свою палатку, приподнял небольшой плоский камень, с целью вбить им кол. Начальник деревни, заметив это, в волнении подбежал и встал на камень; его вид и поза указывали, что этому камню придавалось какое-нибудь особенно важное местное значение. Бомбай, заметив, что Шау удивленный этим поступком не говорит ни слова, пожелал осведомиться у начальника, в чем дело. Указывая пальцем вниз, шейх торжественно произнес «уганга»! Тем не менее, я упросил его показать мне, что лежало под камнем, что он и исполнил с большою любезностию. Моим любопытным взорам представилась маленькая острая палочка, проткнутая сквозь насекомое, прикреплявшая его таким образом к земле. Оказалось, что это насекомое было причиною преждевременных родов одной молодой женщины деревни.

После полудня вернулись с поисков Уледи и Фераджи и привели с собою Камизи со всеми похищенными вещами. Камизи, свернув с дороги и скрывшись в кустарники, недолго, однако, пользовался своею добычей — он повстречался с вагензи, занимающимися грабежом и разбоем, которые бесцеремонно увлекли его в свою лесную деревню и приготовились его повесить. Камизи рассказывал, что он спросил, за что они хотят его убить; они отвечали, что они убьют его, потому что он маганга, т.е. лекарь или волшебник, которых они, поймав, обыкновенно убивают. На эту сцену пришли хорошо вооруженные Уледи и Фераджи и положили конец спорам о судьбе Камази. Они объявили, что он, скрывшийся пагасис лагеря мусунга, бежавший со всею найденною у него добычею. Разбойники не вступили из-за него в спор и охотно отдали палатку, коз и остальные ценные вещи, рассчитывая, конечно, получить награду за поимку; они вполне удовольствовались двумя доти и десятью ожерельями из бус. Камизи, за свое бегство и посягательство на воровство, не мог быть прощен и должен был быть наказан. В Багамойо, пред поступлением ко мне в услужение, он получил от меня вперед деньгами 5 фунтов стерлингов, и ему поручена была кладь бус бубу, кладь, которая не была тяжелее обыкновенной пагасисской ноши; таким образом, бегство его не могло быть ничем оправдано. Тем не менее, желая наказать его, я принял предосторожность и, созвав совет, состоявший из восьми пагасисов и четырех солдат, просил их решить, как поступить в этом деле. Они единодушно решили, что он виновен в преступлении, очень редко случавшемся среди пагасисов униамвези, преступлении, которое может даже набросить тень на репутацию носильщиков униамвези, и что поэтому они приговаривают его к ударам плети, «Великой Владычицы» ослов. Приказав ему явиться, я рассказал ему, насколько поступок его повредил доброму имени пагасисов, насколько солдаты, как стража, потеряли в уважении своего начальника, и как досталось Шау за его плохой присмотр за бродягами, и затем велел Шау и каждому из пагасисов и солдат ударить его по разу; исполнение этого наказание заставило бедного Камизи жестоко кричать.

Пришедший к ночи небольшой караван Уангуана привез мне длинное письмо от добрейшего американского консула Занзибара и целую пачку последних нумеров «Herald’а», позднейший из них был от 4-го февраля. Между новостями, касавшимися деяний конгресса и Нью-Йоркского законодательного собрания, и перечня страшных преступлений Америки, я прочел описание второго приема у президента Гранта, в котором Дженкинс очень старательно описывает туалеты дам, удостоившихся этого почетного приема; как хороши были страусовые перья в прелестных белокурых локонах г-жи —, сколько бриллиантов украшало роскошный наряд г-жи —, дамы, привлекавшей всех своею красотой; как отделан был малиновым атласом шлейф г-жи —; какой блеск разливался от бриллиантов г-жи —, когда она двигалась, облеченная в царственный пурпуровый атлас; как хорош был президент, отдававший себя на этом собрании в распоряжение верховному народу, как благороден был его голос, как поразительны были его серне глаза и как обстоятельна была его походка.

Оторвавшись от освежающего чтения, я увидел у дверей моей палатки толпу чернокожих дочерей Киземо, которые тщетно старались проникнуть в тайну длинных листов бумаги, в которые я так долго был погружен. Контраст между тем, что описывал мой друг Дженкинс, и тем, что у меня было перед глазами, был настолько велик и неожидан, что мне надо было употребить страшное усилие мысли и памяти, чтобы представить себе этих роскошно одетых дам и отыскать существующую разницу между «красавицей блондинкой с массою блестящих золотистых волос и с глазами, которые могут посоперничать с блеском ее бриллиантов» и одною из числа двенадцати или тринадцати черных дородных девушек, переходящих уже в период зрелости; украшенная высоким гребнем пушистых волос, возвышавшимися на макушке, и двумя ярдами старого холста, спускавшегося вниз по спине, с медными украшениями на руках и ногах и с несколькими рядами бус, навешенных на шее, она стояла в естественном великолепии и красоте наготы среди многих других, ожидавших моего приема. Но, конечно, придворный мой штат много отличался от штата президента, у которого при этом был такой искусный репортер, как Дженкинс.

12-го мы достигли Муссуди, лежащего на реке Унгеренгери. К благополучию наших терпеливых ослов, на этот раз они не терпели тех неприятностей, которыми сопровождалось наше путешествие по кустарникам. К счастью, и мы также были избавлены от постоянной заботы о тюках и от беспокойства не успеть к ночи стать лагерем. Наши почтенные ослы, навьюченные с места тюками, безостановочно двигались до самой стоянки, превосходная, совершенно ровная дорога, не причиняла нам ни малейшего раздражения. Если бы такая дорога тянулась до самого Унианиембэ, то она могла бы считаться столь же удобной, как та, по которой отправляются по воскресным и праздничным дням на Большой Остров, или другая, проходящая по Центральному Парку. Отбросив усыпанные песком аллеи, озера и пруды, раскинутые по сторонам музеумы, огороженные решетками возвышения, киоски, однообразных полисмэнов и нарядную публику — словом, устранив все особенности, свидетельствующие о высокой цивилизации, и оставив Центральному Парку только его свежие луга, красивые холмы и роскошные громадные деревья, если, говорю я, возможно представить себе в таком виде нью-йоркский парк, то он будет вполне верным изображением той страны, которая открылась пред нами за Киземо. Этот красивый пейзаж, чудный своею дикою природою, пересеченный множеством речек, усыпанный душистыми кустарниками, среди которых я заметил дикий шалфей, растение индиго и др., заканчивался подножием Кира, Пизы и соседних с ними конусов, которые составляют границы между Удая и Уками, находящимися от этого места на расстоянии двадцати миль. Эти отдаленные голубые горы были самым подходящим фоном для этой великолепной картины; они как-то рельефнее и полнее выдвигали открытую долину, разбросанные местами леса и откосы, покрытые лугами.

По мере приближения к долине Унгеренгери, среди красноватой почвы нам стали попадаться возвышения гранита и блестящего кварца. Спустившись с места, где эти скалы достигли изрядной вышины, мы очутились на черной глинистой почве, осаждаемой Унгеренгери, и двигались среди множества полей, засеянных сахарным тростником и матамой, кукурузой, мугого, и огородов, покрытых куррай (curry) и огуречными растениями. Берега Унгеренгери цвели бананами и стройными семи или более фут мпарамузи, не уступающих по красоте своей персидскому чинару и явору Абиссинии. Его крепкий ствол может служит грот-мачтою первоклассного фрегата, листва его раскидистой короны отличается от всех других своею густотою и яркостью зелени. Огромные ветви других разнообразных видов больших деревьев перекрещивались с растениями противоположного берега неширокой, недостаточно быстрой, реки. Покатая долина с непосредственно примыкавшею к ней рекою заканчивалась молодым лесом поросшим тигровою травою и крепким тростником.

Муссуди, расположенный на западном крае Укуере, лежит выше уровня селения; с него открывается вид на сотни окрестных с ним деревень. С западного берега Унгеренгери начинаются владения Укани. В Муссуди мы простояли всего один день, потому что мы видели, что жители не в состоянии были бы доставить нам необходимое количество хлеба. Недостаток в такой плодородной и многолюдной долине объясняется тем, что множество предшествовавших нам караванов забрали все имевшиеся запасы.

14-го числа мы переплыли Угеренгери, которая в этом месте направляется к югу и огибает самую южную часть долины; переправившись через реку, которая не достигает здесь более двадцати ярдов и проходима вброд во всякое время года, мы еще с милю шли по долине, по почве чрезвычайно влажной, густо поросшей травою. Затем, постепенно поднимаясь, мы пошли лесом, поросшим мпарамузи, тамариндом, тамариском, акацией и цветущей мимозой. После двухчасового всхода мы достигли наконец хребта широкой вершины, с которой открылся вид на лежащую у подножья лесистую долину и на оставленные нами недавно возвышенности Киземо. Спуск, в несколько сот футов вышиною, оканчивался глубокою, но сухою лощиною с песчаным дном; обогнув его, мы пошли снова по возвышенности, с которой открывался все тот же вид на окрестности; далее близ источника воды мы встретили недавно построенную ограду с очень красивыми хижинами, которая и послужила нам местом ночной стоянки. Повозка нам доставила немало хлопот; наши сильные ослы, легко носящие на спинах большой груз, с трудом передвигали повозку с тяжестью.

Рано утром 15-го, мы расположились лагерем в виду Микезе. В 8 ч. 30 м. пополудни мы взбирались по южной стороне Кира-Пика. Поднявшись на высоту двухсот футов выше уровня окрестной страны, мы были вполне вознаграждены открывшимся пред нами роскошным видом местности, почва которой не знавала отдыха; если б профессору Мальтусу довелось увидеть ее, он, вероятно, никогда не сочинил бы своего безумного памфлета, с его законом о воспрещении ранних браков; он никогда не стал бы сокрушаться о гибели Англии, вследствие переполнения ее населением. Если бы народ, говорящий по-английски, населял какую-либо местность еще в большем числе, то и в таком случае вера моя в него была бы так же сильна, как и издателя «Амврозианских Ночей» в «Брата Ионафана»: зная силу и крепость его мышц, можно быть убежденным, что в случае надобности он всюду найдет себе новую родину. В англосаксонской расе нет недостатка в людях, подобных Генднисту, Горзасу, кап. Смиту и Отцам Пилигримам; если потомки их когда-либо переполнят Америку, то кто может поручиться, чтобы Африка, и особенно эта роскошная часть ее, не сделалась бы местом их нового переселения?

Пройдя по хребту, примыкавшему к южному склону Кира, мы снова спустились в небольшую долину Киврима; первое поселение, которое мы повстречали в Удоэ, было в изобилии снабжено водою. В двух милях к западу от Киврима находится Микизэ.

16-го, после несколько-часового перехода, мы достигли Улагаллы. Улагалла есть название страны или скорее части ее, лежащей между горами Уругуру, ограничивающими ее с юга, и параллельными с ними, на расстоянии десяти миль, горами Удоэ, которые ограничивают ее с севера. Образованная таким образом главная часть этой долины носит название Улагаллы.

Следующая деревня Мугаллех находилась уже во владениях Вазегугга. Мы приближались к ней, окруженные слева горами Уругуру, справа горами Удоэ и Узегугга; этот переход, после однообразных многих миль, пройденных нами по равнине, показался нам крайне приятным. Насмотревшись вдоволь на темный лес, тянувшийся по обеим сторонам дороги, мы обращали наше внимание на странные деревья, растения и разнообразно окрашенные цветы, покрывавшие подножия гор; подняв головы вверх, мы любовались извилистыми высокими вершинами гор, мысленно представляя себе их очертания, откосы, выступы и овраги, их выдвинувшиеся скалы и глубокие трещины; мы заглядывались на темную зелень лесов, покрывавших их от вершины до основания. Когда наш присмотр за навьюченными ослами и тихо ступавшими пагасисами оказывался лишним, мы с наслаждением следили за парами, расстилавшимися на вершинах гор — видели как они, постепенно сгущаясь, превращались в перистые причудливой формы облака, все более и более насыщаясь грозили пролиться дождем, но под влиянием горячих лучей солнца снова рассеивались и исчезали.

В Мугаллехе находился Маганга с четвертым караваном и тремя очень больными людьми, которые при моем приближении обратились ко мне как к «давателю лекарств» с лицами, умоляющими о помощи. Меня приветствовал короткорукий Сальвос с дарами риса и колосьев кукурузы, но мне, как я уже раньше говорил Маганге, было бы много приятнее, если бы он с своею партиею был на восемь или на десять переходов далее нас. В этом же лагере мы встретили также Садима-бен-Рашида, который шел с крайнего запада с огромным караваном, нагруженным тремя сотнями слоновьих кликов. Этот добрый араб, явившись ко мне, немало порадовал меня своим подарком риса и новыми известиями о Ливингстоне. Он встретил старого путешественника в Уджиджи и прожил в соседней с ним хижине около двух недель; по его описанию Ливингстон выглядывал стариком, с длинными седыми усами и бородой — в то время он еще не совсем оправился после тяжелой болезни и был очень бледен; Ливингстон намеревался, по совершенном выздоровлении, посетить, по пути в Марунгу, страну, известную под названием Маниуэма.


IX. Переход через реку Унгери и вид Зимбамуэни.


Долина Угеренгери и Мугаллех славятся необыкновенным плодородием. Матама получается в большом изобилии, а жатва кукурузы не может быть сравниваема даже с лучшею жатвою долины Арканзаса. Многочисленные горные потоки способствуют сильному разрыхлению больших глинистых рытвин, которые вследствие этого обстоятельства доставили нам немало неприятностей: вода смочила холст, попортила чай, попала в сахар и покрыла ржавчиною наше оружие; только быстро предпринятые предосторожности спасли нас от значительных убытков.

Вазегугга, сравнительно с доселе нами виденными вадоэ, вазами и ваквере, отличались несколько своим поведением и поступками. В них не было той учтивости, которая нам до сих пор так нравилась: их нескрываемое желание мены, сопровождалось нахальным требованием, обязывавшим нас брать их продукты по назначаемой ими цене. Наше несогласие на уступку приводило их в раздражение; дерзкие в возражениях, не терпящие противоречий, они быстро переходили в гнев, и тогда не стеснялись угрозами. Это странное поведение, столь противоположное поведению спокойных и кротких ваквере, превосходно объясняется сравнением нравов пылкого грека с привычками хладнокровного и наблюдательного немца. Необходимость заставила нас купить у них съестные припасы, и из числа многих произведений, составляющих славу страны, нельзя не упомянуть о меде, который своим особенным ароматом превосходит знаменитый мед Гиметтуса.

На следующее утро, после двухчасового марша по обширной долине Унгеренгери, мы подошли к стенам столицы Узегугга — Зимбамуэни. Первое впечатление, которое произвел на нас обнесенный стеною город, расположенный у подножия гор Уругуру, среди восхитительно-прелестной долины, орошаемой двумя реками и множеством прозрачных потоков, вырывающихся из окружающих ее высот, было одно из таких, которое мы никак не рассчитывали получить в восточной Африке. В Мазандеране, в Персии, подобный вид вполне отвечал бы нашим представлениям, но здесь он был вполне неожидан. Город, населенный 3,000 жител., насчитывает до 1,000 домов; население его, впрочем, так густо, что число жителей, вероятно, достигает до 5,000. Дома города — архитектуры преимущественно африканской, но построены по наилучшим образцам ее. Укрепления построены по арабско-персидским моделям, в которых мысль или план персиян слился с красотою отделки, присущею арабам. На протяжении 950 миль, которые мне довелось проехать по Персии, за исключением, конечно, больших городов, я не встречал ни одного города, который был бы так хорошо укреплен, как город Зимбамуэни. В Персии все укрепления сделаны из глины, даже в таких городах как Казвин, Тегеран, Испаган и Шираз; в Зимбамуэни они построены из камня с амбразурами в два ряда для пушек. Четырехугольный город занимает пространство приблизительно около квадратной полумили. Каждый угол защищен крепкими башнями; четыре заставы, обращенные к четырем сторонам света, занимают середину между башнями и составляют единственный вход и выход для жителей города. Заставы запираются массивными воротами, сделанными из африканского тика, необыкновенно искусно украшенными резьбою и сложными арабскими надписями; ворота эти, вероятно, были сделаны в Занзибаре и по частям доставлены в Зимбамуэни, но так как сообщение между Багамойо и Зимбамуэни почти постоянно, то очень возможно, что создателями этих резных работ были туземные плотники, тем более, что подобная же, хотя и не столь искусно исполненная резьба красовалась на воротах богатых домов. Дворец султана, с покатою длинною крышею, и с верандою на фасад, построен по образцу прибрежных дворцов.

Нынешняя султанша, есть старшая дочь знаменитого Кизабенго, возбуждавшего некогда ненависть всех окрестных стран: Удоэ, Уками, Уквере, Кингару, Уквени и Киранга-Ванна, своею склонностью к похищению людей. Кизабенго был в миниаитюре вторым Федором Абиссинским. Незнатный родом, он добился своего положения с помощью своей личной силы, своего могучего красноречия и своею находчивостью и ловкостью, которая помогла ему подчинить своему влиянию беглых рабов, выбравших его своим главою. Скрывшись от суда, предавшего его в руки занзибарского султана, он прибыл в Уками, простиравшийся в то время от Уквере до Узагары, и начал свои завоевательные подвиги, окончившиеся тем, что племя ваками уступило ему огромное пространство плодородной земли в долине Унгеренгери. На самом лучшем месте, по соседству с рекою он построил себе столицу, и назвал ее Зимбамуэни, что означает «Лев», или сильнейший город. В преклонных летах победоносный разбойник и похититель людей изменил своему столь известному имени Кизобенги и стал называться Зимбамуэни; умирая, он пожелал, чтобы ему наследовала с этим же названием города его старшая дочь, за которой, таким образом, осталось название султанши Зимбамуэни.

При переправе через поток, который, как я говорил, протекал близ стен города, жителям Зимбамуэни удалось вполне удовлетворить своему любопытству и разглядеть «великого мизунгу»: опередившие меня, мои многочисленные караваны, совершенно непростительно и неосновательно успели распространить слух о моем громадном богатстве и имуществе, вследствие чего я сделался предметом всеобщего внимания. Одно время берега были покрыты тысячами глазеющих туземцев; глагол «глядеть», как имя существительное, мог быть перечислен с самыми разнообразными прилагательными, как напр.: — взгляд решительный, наглый, скрытный, скромный, лукавый и мимоходом брошенный. Воины султанши, держа в одной руке копье, лук и ружье, другою, обнимая своих почтенных друзей и напоминая собою классические группы, тихо передавали им свои впечатления относительно моей одежды и цвета кожи.

Так как нам необходимо было пересмотреть багаж, починить седла и полечить некоторых животных, спины которых пришли в самое жалкое состояние, то я решил продлить нашу стоянку на два дня. Провизии в Зимбамуэни было вдоволь, хотя она получалась по сравнительно дорогой цене.

Распаковав кладь, находившуюся под присмотром Макандат мы, против ожидания, нашли ее в хорошем состоянии: то, что недавно было смочено благодаря полному разгару сезона мазики, успело уже высохнуть. Зато многие другие ценные вещи, как например чехлы для амуниции, футляры для ружей и чай сильно испортились; недосмотр этот я отнес к небрежности Шау, который при переводе ослов через глубокие, наполненные водою равнины, не подумал о том, чтобы облегчить им груз. Когда призвал Шау к себе в палатку, чтобы показать ему все причиненные мне убытки, он неожиданно пришел в большое раздражение, упрекнул меня в требовании от него непосильной работы, в невозможности угодить мне, и окончил свою грозную речь высказанным желанием покинуть меня и вернуться с первым встретившимся караваном. В ответ на это я заметил ему, что, так как он выказал себя вполне беззаботным и нерадивым, любящим свой покой больше труда, то поэтому я не имею ничего против того, чтобы он меня покинул, оставив, конечно, у меня весь свой багаж в счет денег, забранных им у меня еще в Занзибаре. Это категорическое объявление моего намерения быстро успокоило Шау, не прошло и нескольких часов, как он уже снова деятельно исполнял мои приказания, вполне примиренный со мною. На следующий день я впервые убедился, что моя акклиматизация к лихорадкам, свирепствующим в болотах Арканзаса, оказалась бессильной против мукунгуру восточной Африки. Первые симптомы этой болезни африканского характера у меня проявились в 10 ч. пополудни. Я почувствовал во-первых полное недомогание и склонность ко сну, во-вторых боль спины, которая, начиная с поясницы, поднималась по позвоночному столбу, распространялась по ребрам и с сильною болью отзывалась в плечах; третий припадок проявился в ознобе всего тела, который быстро сменился тяжелою болью и кружением головы, биением висков и бредом, который сопровождался роем видений и искажал все окружающие меня предметы. К десяти часам этот последний припадок мукунгуру, достигший страшной силы, оставил меня.

Лекарство, принимаемое мною после припадка последовательно три утра кряду, было то же, которым я успешно излечил себя в Арканзасе: пятнадцатигранное количество хинина я делил на три дозы, по пяти гран каждая; первую дозу я принимал тотчас после действия принятого мною на ночь слабительного, а затем в продолжение дня остальные приемы. Я должен заметить, что это лекарство чрезвычайно помогало и мне и другим, заболевшим в лагере. Прием этого лекарства может безбоязненно продолжаться во все время мукунгуры и после в продолжение нескольких дней по исходе болезни.

На третий день наш лагерь посетили послы ее величества султанши Зимбамуэни; они явились от ее имени с требованием дани, которую в случае надобности могли потребовать даже силою. Им, а следовательно и госпоже Зимбамуэни, было передано, что нам известен их обычай, которым владетель караванов обязывается оплачивать дань один раз, что сколько помнится, было уже исполнено мусунгой (Фаркугаром), и потому платить другой раз у меня нет желания. Послы ответили на это «нгема» («очень хорошо») и удалились, обещая передать мой ответ своей госпоже. Это вовсе не было однако «в действительности очень хорошо»; в следующей главе, мы увидим, как женственная Зимбамуэни, воспользовавшись неблагоприятными для меня обстоятельствами, заставила меня заплатить. На этом я покончу главу различных приключений, испытанных нами во время нашего прохождения по приморской области.

ГЛАВА V ДО УГОГО

Дождливое время года. — Бесчисленные кучи пресмыкающихся. — Переправа через Унгеренгери. — Наказание Бундер Салама, его исчезновение и находка. — Солдаты, заключенные в тюрьму султаншей. — Пустыня Маката. — Побег и поимка солдат. — Страшные трудности при переправе через Макатское болото. — Лагерь в Узагаре. — Письмо Шау к Фаркугару. — Ответ Фаркугара. — Его сумасбродства. — Медлительность Шау. — Новый способ употребления карт. — Озеро Угонбо-Шау и Фаркугар за завтраком.— Шау растянулся на земле. — Просьба о расчете. — Его раскаяние. — Выстрел в мою палатку. — Фаркугар оставлен в Мивапве. — Абдул-бен-Назиб. — Виды Мивапвы.

  Узегугга

От реки Унгеренгери, до Симбо — 2 ч. 0 мин.

Лагерь среди равнины — 4 ч. 10 мин.

Река Маката — 2 ч. 30 мин.

  Узагара

Лагерь на западе Макаты — 0 ч. 5 мин.

Лагерь среди долины — 4 ч. 30 мин.

Стоянка — 2 ч. 0 мин.

Регеннеко — 3 ч. 15 мин.

От Рехеннеко

Стоянка в горах — 3 ч. 30 мин.

Киоро — 3 ч. 40 мин.

Стоянка на реке — 4 ч. 50 мин.

Мадето — 2 ч. 30 мин.

Озеро Угомбо — 3 ч. 0 мин.

Матамомба — 6 ч. 0 мин.

Мивапва — 2 ч. 0 мин.

Кизоквэй — 2 ч. 0 мин.

Чунай — 1 ч. 30 мин.

Пространство от Багамойо до Зимбамуэни, оказавшееся в 119 миль, мы совершили в четырнадцать переходов. Но эти переходы, затрудненные наступившим сезоном мазика, но, главное, запоздавшим на двадцать девять дней караваном Маганги, подвигались настолько тихо, что мы делали не более четырех миль в день. На основании известной опытности, приобретенной мною в путешествиях, я утверждаю, что не будь носильщики из племени ваниамвези, зараженные болезнью, они смело могли бы пройти расстояние в шестнадцать дней. Сваливать это на ослов было бы несправедливостью: эти бедные животные, каждое с большим грузом, прибыли в Зимбамуэни в полном порядке; всему был виною ленивый, жадный Маганга, с своим слабым, постоянно хворающим, сифилитическим племенем. В сухое время число переходов много уменьшалось. Из числа шести арабов, находившихся в этой экспедиции, только двое прошли все восьмидневное пространство. Короткого описания страны, день за день открывавшейся перед нашими взорами, достаточно для ясного представления о ней читателю. Бросив взгляд на пройденное нами пространство от Багамойо до Зимбамуэни, я нашел в нем сходство с одним из штатов нашей страны: своим плодородием, физическим очертанием, своими лесами и возвышенными лугами, примыкающими к высоким рощам, горами и большими неровностями, наконец, яркостью своей зелени, оно напомнило мне Миссури. Зимбамуэни стоит над уровнем не выше 1,000 футов; поднятие страны совершается постепенно. Дождливое время года, при полном незнакомстве со страною, естественно представляло нам ее в самом скверном виде и заставляло произносить о ней самые невыгодные для нее предположения; но даже в этот непривлекательный период времени, несмотря на все ее рытвины, наполненные черною глиною, ее необыкновенные росы, ее прибитую дождем, унылую зелень, ее частые кустарники с гнездящимися в ней горячками, я взглянул на нее с удовольствием; я представил себе, каким богатством и благосостоянием будут наслаждаться те цивилизованные народы, которые когда-либо в будущем придут и населят ее. Железная дорога от Багамойо до Зимбамуэни может быть построена очень легко и быстро, и гораздо дешевле Тихо-Океанской железной дороги, быстрое окончание постройки которой, заметное с каждым днем, приводит мир в восторг и удивление. Жительство в этой части Африки, с приложением совершенной системы дренажей, не будет сопровождаться теми огромными неудобствами, которые обыкновенно неразлучны при заселении новой страны. В это время года температура дня не поднималась выше 85° по Фаренгейту. Чрезвычайно приятные ночи настолько прохладны, однако, что ненакрытый одеялом почувствует озноб; кроме того, в этой местности не встречается страшная зараза лугов Небраски и Арканзаса — москиты. Единственная неприятность, которая, конечно, колонисту не покажутся легкой, это — страшная свирепость мабунгу, или лошадиной мухи, чуфва и других, уже описанных; они, конечно, могут уничтожиться только с расчисткою лесов и кустарников, раньше чего содержание домашнего скота не может быть выгодным.

Против ожидания, к концу второго дня экспедиция не могла двинуться в путь; третий и четвертый день прошли достаточно плачевно в унылой долине Унгеренгери. Эта небольшая река в сухое время года превратилась в период мазики в значительную многоводную реку, в чем нам к несчастью пришлось убедиться. Она образовала собою канал, который разделял два ряда длинных цепей гор; выйдя из своих берегов и устремясь по рытвинам и неровностям горных склонов, она рассыпалась каскадами, блиставшими при солнечном свете, которые, сбежав в долину Зимбамуэни, образовали огромный скоп воды, который при отсутствии мостов оказался серьезным препятствием для переправы караванов; в прибавление к этому шел непрерывный дождь — тот дождь, который заставляет людей запираться по домам, приводит их в самое необщительное, жалкое состояние духа — настоящий лондонский дождь: бесконечная изморозь, смешанная с туманом и мглой. Выглянувший свет солнца показался жалким подобием самого себя, и старый пагасис, умудренный опытом, как старый капитан китоловного судна, поднял голову вверх и, взглянув на унылое светило, объявил, что вряд ли дождь прекратится раньше трехнедельного срока. Место по сю сторону Унгеренгери, где был расположен лагерь каравана, было источником заразительного воздуха, о котором нежелательно и отвратительно вспомнить. Нечистоты, извергаемые пагасисами, привлекали к себе мириады пресмыкающихся; армии черных, белых и красных муравьев опустошали почву; стоножки и разноцветные черви покрывали кусты и растения; на ветках в раковидных гнездах кишели желтоголовые осы, с жалами столь же зловредными, как и у скорпионов; громадные жуки, величиною с большую мышь, кружились около навозных куч; земля была покрыта множеством червей самого разнообразного вида, формы и окраски; словом, самая богатая энтомологическая коллекция не могла соперничать с тем разнообразием и количеством видов, которые вплоть до ночи покрывали мою четырехстороннюю палатку.


X. Переход через реку Макату.


На пятый день утром, 23-го апреля, дождь прекратился на несколько часов; мы решились воспользоваться этим временем и пройти вброд через топь Стагиана, полную зловредных испарений, к затопленному берегу реки. С пяти часов утра солдаты занялись перетаскиванием багажа с мели на мель к мосту, устроенному самым наипервобытнейшим образом. Только невежественный африканец может довольствоваться тою незначительною пользою, которую подобный мост приносит при переправе через глубокие и быстрые потоки воды. Легконогие пагасисы ваниамвези находили его даже слишком удобным. Пройти по нем с грузом могли бы только ловкие, искусные канатные плясуны. Чтобы вступить на африканский мост необходимо сделать огромный скачок с берега на сук дерева, (который зачастую бывает покрыт водою); при достижении противоположного берега необходим другой такой же скачок. С 70 фунтовою тяжестью на спинах, переносчики не считают это дело особенно легким. Иногда поддержкою им служит импровизированный канат-вьюнок, обвивающий почти каждое дерево; однако и этим удобством жители не всегда могут пользоваться.

К счастью, переправа багажа окончилась совершенно благополучно: несмотря на силу потока, ослы необыкновенно стойко выдержали напор течения, ни разу не уступив ему. Эта пятичасовая тяжелая переправа через Унгеренгери под конец привела в сильное раздражение всю нашу армию.

Перегрузив кладь и выжав наши промоченные одежды, мы покинули ужасную реку, с ее зловонием и испарением, и пошли по направлению к северу, по дороге, которая вывела нас на гладкую и ровную почву. Обогнув две возвышенности, лежавшие от нас по левую сторону, мы наконец потеряли из виду ненавистную нам долину.

Во время переходов я обыкновенно себя чувствую гораздо спокойнее и веселее, у меня исчезает все раздражение и злоба на отсрочку стоянки, сократить которую бывает, конечно, не в наших силах. Опасения и страх неизвестности, не раз посещавшие меня, конечно, вскоре уничтожились при виде открывшейся перед нами панорамы, которая была много привлекательнее необыкновенно плодородной долины Зимбамуэни. Мы увидели перед собою целый ряд прогалин, разделявших группами разбросанные леса молодых деревьев, окаймленных вдалеке одинокими скалами и разбросанными там и сям горами. За этими невысокими возвышениями мы снова видели голубые горы Узагары, ограничивающие горизонт с запада и севера.

У подножия продолговатого откоса, обильно орошенного горными потоками и пенящимися ключами, мы нашли удобное камби, т.е. лагерь с хорошо построенными хижинами, называемое туземцами Симба. Оно находилось на расстоянии двух часов или пяти миль к северо-западу от Унгеренгери. Каменистая почва состоит главным образом из обломков кварца, постоянно наносимого потоками. Неподалеку от этого места росли бамбуки, самый толстый из которых был двух с половиною дюймов в диаметре; «миомбо», очень стройное дерево, с таким же белым стволом как у ясеня; «имбит», с большими, сочными листьями, сходными с листьями «мтамба», перистое дерево сикоморы; «угаца» или тамариск, и «мгунгу», дерево, состоящее из многих широких ветвей с небольшими скученными листьями, и шелково-бумажное дерево.

В виду Симбо-Ками нет ни деревни, ни поселений; все, какие есть, гнездятся в расселинах гор и заселены вазегуггами, склонными к грабежу и убийствам.

24-го утром, перед самым выходом из Симбо, с нами приключилась история, которая причинила мне беспокойство на несколько дней. Бундер-Салам, туземец Малабара, исполнявший у меня обязанность повара, был в пятый раз пойман в похищении моего кушанья. Его собрат и задушевный приятель Абдул-Кадер, подповар и портной, и мальчик араб Селим донесли и показали на него; приняв во внимание четыре безнаказанные попытки, на этот раз приказано было дать виновному двенадцать ударов плетью. Удары даны были по одежде и потому не были очень сильны, и как раз соответствовали его проступку; более строгим наказанием было приказание оставить вместе с ослом и пожитками наш лагерь, с объявлением, что я не в состоянии более терпеть такого неисправимого вора. Я никак не рассчитывал, чтобы он действительно исполнил мое приказание и отдал бы себя в руки первому попавшемуся жадному мгензи; я рассчитывал на эту угрозу только как на средство, которое поможет отучить его от этих дурных наклонностей. Но повар принял это совершенно серьезно и, освободившись, бежал из лагеря в горы, оставив осла, шляпу и все свои пожитки. Бомбай и Абдул-Кадер тщетно звали его, надрывая себе легкие. Бундер-Салам не вернулся; в виду возможности его возвращения, мы перед выходом в поход привязали к дереву его осла вместе с вещами.

Длинная, широкая долина, видневшаяся еще с возвышенностей, разделявшая Унгеренгери от Симбо, лежала теперь перед нами. Как мы увидим сейчас, она оставила по себе самое тягостное впечатление. Начиная у Симбо, она оканчивалась в Регеннеко, у подножия гор Узагары, на расстоянии шести переходов. В начале сильно волнистая, она покрыта была молодыми лесами бамбука, росшего преимущественно по берегам источников, веерообразными невысокими пальмами и мгунгу. Эти холмы, несколько далее, прорезывались рытвинами, наполненными водою, которая утучняла росший по бокам тростник, а с этого места расстилались уже обширные степи, покрытые высокою травою, монотонный вид которых приятно разнообразился там и сям одиноко стоящими деревьями. В этой обширной дикой степи мы встретили всего лишь одну деревню Вавечугга. Дичь из лесов, изобилующих ею, олени, антилопы, зебры, прилетали и прибегали за кормом в открытые степи. Ночью раздавались чудовищные стоны гиены, которая рыскала за добычей, нападая на сонных животных и людей.

Липкая грязь саванн делала путешествие крайне трудным; прилипая к ногам, она была невыносима как для людей, так и для животных. Десятимильный переход потребовал у нас десяти часов времени; это обстоятельство принудило нас раскинуть в этой глуши лагерь и построить новое комби; нашему примеру последовало потом до полудюжины других караванов.

Было уже около полуночи, когда прибыла повозка, вместе с тремя или четырьмя измученными пагасисами и Бомбаем, с печальным известием о том, что он, бросив на землю свою ношу, состоявшую из палатки, большого американского топора, его двух форменных курток, рубах, бус и холста, пороха, пистолета и его топора, отправился вытаскивать завязнувшую в топи повозку; возвратившись к тому месту, где были оставлены вещи, он их уже не нашел; он полагал, что все это похищено каким-нибудь вагенви, которые имели обыкновение украдкою следовать за караванами. Это печальное повествование, рассказанное среди мрака ночи, было принято мною довольно неблагосклонно; весь поток моей ругани провинившийся капрал выслушал совершенно безмолвно. Страшно взбешенный, я перечислил все его проделки: пропажу козла в Мугалехе, недосмотр за Бамизи и побег его в Имбики с ценными вещами, его нередко замеченное непростительное нерадение по отношению к ослам, которые по его милости зачастую на ночь оставались без воды — по утрам, в дни походов, вместо того, чтобы вставать раньше и к 6-ти часам оседлать ослов, он не изволил просыпаться раньше 7-ми; его, наконец, привычку нежиться у огня, его апатию и бездействие; теперь среди разгара сезона мазика, он потерял палатку или тэнт, и непокрытые холсты вследствие этого погниют и потеряют всякую цену; он потерял мой топор, который в Уджиджи мне необходим будет при постройке бота, пистолет и сечку,{2} и полную пороховницу самого лучшего качества пороха, и в заключение всего явился в лагерь без повара, зная очень хорошо, что у меня никогда и в мыслях не было выгнать бедного человека на верную смерть. Рассмотрев все его проступки, которые ясно говорили за его неспособность быть капитаном, я сменил его с этой должности, определив на нее Мабрука-Буртона. У Уледи (слуги Гранта), носившего звание второго капитана, в наказание за следование примеру Бомбая, было отнято право давать приказания солдатам; напротив того, он сам теперь должен был подчиняться всем распоряжениям Мабруки, который вполне стоит дюжину Бомбаев, и не менее двух дюжин Уледи. Виновный был отпущен с приказанием с рассветом отправиться за поисками тэнта, топора, пороха и сечки.

На следующий день караван, сильно утомленный предшествующим днем, принужден был остаться на месте. Бомбай поспешно отправился за потерянными вещами; Кингару, Мабруки Большой и Мабруки Малый отправились вплоть до Зимбамуэни за пропавшим поваром; по возвращении с ним им поручено было также принести оттуда зерна количеством на три доти, запас необходимый нам, окруженным степью.

Прошло трое суток, а мы все еще стояли лагерем, ожидая, насколько хватало нашего терпенья, возвращения посланных солдат за безумным индусом. Съестные припасы, между тем, доставались с трудом: птицы были так дики, что охота за ними была почти невозможна. В два дня было набито дичью всего две сумки наполненные тетеревами, перепелками и голубями. Бомбай вернулся с безуспешных поисков потерянных вещей и был принят очень немилостиво.

На четвертый день я поспешно отправился в сопровождении двух солдат, разузнать об участи Кингару и двух Мабруки. К ночи он вернулся и слег в сильном припадке мукунгуру; пришедшие с ним пропадавшие люди рассказали о всех своих приключениях.

Я передам здесь в краткой форме повествование всех бывших с ними происшествий. Оставив лагерь, они быстрым шагом направились в Симбо и пришли туда в 10 час. пополудни. Обойдя все окрестности нашей последней стоянки, они не нашли ни Бундера-Салама, ни следов осла его и вещей; они решились тогда идти прямо к мосту Унгеренгери и расспросить у владельцев его о всех переправлявшихся через него после отъезда мусунгу. Они узнали там, что через реку по направлению в Зимбамуэни действительно переправлялся белый осел, такой какой находился в караване мусунгу, но при нем не было индуса в одежде Кисунгу. Моих трех темных разведчиков это известие сильно подстрекнуло: они не сомневались более в том, что повар был убит теми вагензи, которых видели с ослом, навьюченным всеми вещами убитого. Достигнув вскоре западных ворот Зимбамуэни, они, задыхаясь, объявили удивленным стражам, что два вагензи, которые должны были пройти по городу с белым ослом, были убийцами человека в Кисунгу, принадлежащего мусунгу. Люди. Зимбамуэни отвели моих послов к султанше, которой они повторили свой рассказ. Спросив своих крепостных часовых, проходили ли два вагензи с белым ослом, султанша получила утвердительный ответ; она тотчас же послала двадцать солдат в погоню, которые, возвратясь к ночи, привели с собою двух вагензи и осла со всеми пожитками повара. Вместе с энергиею отца, султанша, очевидно, наследовала и его страсть к богатству, она, не задумываясь, вместе с ослом и вещами присвоила себе и моих послов и двух вагензн. Оба вагензи были допрошены о том, каким образом они стали владетелями осла, а также одежды кизунга, холста и бус; они отвечали на это, что нашли осла привязанным к дереву, с лежащими подле вещами; не видя поблизости никого, кто бы заявил себе хозяином, они вообразили, что имеют на него право, отвязали его и увели с собою. Мои солдаты в свою очередь спрошены были, узнают ли они осла и собственность, на что те, не задумываясь, дали утвердительный ответ. Кроме того, они донесли ее величеству, что они посланы не за одним ослом и вещами, но также и за хозяином их, который бежал со службы их начальника; поэтому они желают знать, что сделали с ним вагензи. Ее величество также полюбопытствовала узнать, как поступили вагензи с индусом, и поэтому, для скорейшего уяснения факта, она приказала им признать убийство, как совершенное ими дело, заявив им что она желает только знать, что они сделали с трупом. Вагензи решительно объявили, что они говорят правду, что они никогда не видали описываемого им человека, и если султанша пожелает, они поклянутся в истине своих показаний. Ее величество не пожелала брать с них клятвы, убежденная в сердце своем, что это, тем не менее, была бы ложь, но заявила им, что они скованными отправятся с караваном в Занзибар к Сеиду-Бургашу, который сумеет распорядиться с ними. Затем, обратившись к моим солдатам, она спросила их о причине, по которой мусунгу не пожелал заплатить дань ее начальникам, посланным с этою целью. Солдаты, не зная дел своего начальника, не могли, конечно, дать ей ответа. Наследница Киссабенго, верная характеру своего отца-разбойника, объявила на это моим дрожавшим от страха людям, что так как мусунгу не заплатил ей дани, то она получит ее теперь; она отберет у них ружья, вместе с вещами повара, найденными при осле, самую одежду повара она раздаст своим начальникам, они же, закованные, будут ожидать возвращения мусунги, который возьмет их только силою. Ее угроза немедленно исполнилась. Через шестнадцать часов мои закованные солдаты были приведены на площадь и преданы поруганию народа. На следующий день продолжалось бы то же самое, если бы не шейх Тани, с которым я встретился в Кингару. Спустя пять дней после моего выхода он прибыл в Зимбамуэни и отправился в город для закупки запасов провизии на переезд по степям Маката, увидев закованных людей, он тотчас же признал в них моих слуг. Выслушав печальную историю, добросердечный шейх добился свидания с султаншей и объявил ей, что она сделала большую несправедливость — несправедливость, которая может вознаградиться только кровью. «Мусунгу силен», заметил он, «очень силен; у него имеются две пушки, стреляющие безостановочно четыре раза в ряду, и пули их пролетают получасовое расстояние; у него есть много пушек, заряды которых разрывают человека на части. Он может прийти на вершину этой горы и перебить с нее мужчин, женщин и детей, находящихся в городе, и ни один из ваших солдат не успеет добраться до вершины. Город будет находиться в осаде, на вашу страну двинется Сеид Бургаш; Вадоэ и Ваками придут отмстить вам за прошлое, и сильный город, устроенный вашим отцом, перестанет существовать для Вазегугга. Освободите солдат мусунга; возвратите им их провизию и отпустите зерна для мусунгу; отдайте людям ружья и отпустите их; белый человек, может быть, и теперь уже находится на пути к вам».

Преувеличенный рассказ о моей силе и страшная картина, нарисованная арабским шейхом, произвели хорошее действие: Кингару и Мабруки были немедленно освобождены, снабжены провизиею для нашего каравана, в количестве на четыре дня; им отдано было одно ружье со снарядами пули и порох, осел и пара очков, книга малабарской печати и старая шляпа того, которого мы все уже начинали считать умершим. Шейх вплоть до Зимбо принял на себя заботу о солдатах; Шау нашел их у него в лагере, поедающими в обильном количестве рис; такого же гостеприимного приема удостоился и он с своими товарищами.

Я слушал этот длинный рассказ с большим удивлением: он возбуждал во мне самые разнообразные и сложные душевные волнения, он вовсе не подходил к тому, чего я ожидал. Во-первых, я был уверен, что повар будет найден; я не допускал даже мысли, чтобы с ним могло случиться что-либо ужасное; я жестоко мучился тем, что наказал его, давая себе обещания, что ни за какую кражу, хотя бы даже ценную, ни одного из членов моего каравана я не доведу до того, чтобы они решились передать себя в руки жестоких убийц. Во-вторых, я был крайне удивлен поступком амазонки Зимбамуэни; несмотря на ее противное обычаю требование взять с одного хозяина две дани, во время моей четырехдневной стоянки в Унгеренгери, тем не менее, если я все-таки был несправедлив, отказывая ей, этот вопрос за это время мог бы вполне разъясниться; если бы она, во время моего пребывания вторично прислала с требованием дани, то, вероятно, я, ради безопасности моего каравана, не отказал бы ей в исполнении, теперь же я понял, что находись я в это время близ Зимбамуэни, то со мной было бы поступлено самым разбойническим образом. Кроме того, меня до такой степени раздражало четырехдневное замедление, по случаю поисков за поваром, что я начинал благодарить себя за то, что мое настроение не было еще отвратительнее. В третьих, меня немало забавляло преувеличение шейха Тани, с целью доброго намерения и плачевное повествование трех солдат. Не откладывая, в ту же ночь я написал американскому консулу о всем случившемся, и решил послать письмо с первым караваном, который пойдет на восток, Сеид-Бургашу; таким образом, ему известны будут обе стороны истории, созданной неизвестно куда исчезнувшим поваром.


XI. Караван Шау.


С радостным сердцем покинули мы наш лагерь, в котором вынесли столько неприятностей и душевных волнений. Несмотря на страшный дождь, ливший в продолжение всей ночи, мы, тем не менее, решили выступить в поход и не выжидать более благоприятных обстоятельств. Первую милю мы прошли по красному грунту, вода с которого стекала по ограничивающим его с запада и востока склонам но затем, пройдя леса, гостеприимно скрывавшие нас в продолжение этой долгой стоянки, мы пошли саванной по почве, которая вследствие дождя стала настолько рыхлой и вязкой, что нам всем угрожала судьба знаменитого путешественника по Арканзасу, который увяз в одной из многочисленных топей Арканзасского штата, оставив на поверхности только курительную трубку.

Шау был болен, и потому вся забота об управлении постоянно вязнувшего каравана лежала на мне. Ослы стояли в тине точно пригвожденные к ней. Как скоро один выходил из своего упрямого положения, ту же сизифову работу мне доставлял другой — работа, которая производилась под проливным дождем и при помощи таких людей как Бомбай и Уледи. В продолжение двух часов такой работы мне удалось пройти с караваном по саванне полторы мили; скоро, однако же, я перестал радоваться своему успеху, когда увидел перед собою глубокий ров, наполненный дождевою водой, которая, переполнив его края, затопив саванну, образовала глубокий поток, быстро катившийся по Маката. При переводе через поток ослов пришлось развьючивать, почему переправа отняла у нас целый час времени.

Пройдя небольшую чащу деревьев, мы встретили другой ручей, впадавший в реку. Моста на нем не было, и мы принуждены были вновь переправляться вброд, что задержало нас на два часа. Пройдя второй брод, положение наше не улучшилось: измученные, полуизмокшие, мы брели по левому берегу Макаты, местами покрытому грязью, сырою травою, и стволами матамы, путь этот был отвратителен. Несмотря на то, что в этот несчастный день мы шли 10 часов, мы прошли всего только 10 миль. Полумертвый от усталости, я почувствовал живую благодарность к Провидению, чудом спасшему меня от горячки. Спасение это можно назвать чудным потому, что местность, по которой мы шли, была крайне нездорова; она состояла из множества болот, испускавших вредные миазмы гниющих в них деревьев и камышей. К этому следует прибавить еще постоянные дожди и разлитие Макаты. Все это беспокоило меня за моих спутников, которые легко могли бы получить изнурительные и даже заразительные болезни, например: холеру, горячку и др. Река Маката в сухое время имеет не более 40 футов ширины, во время мазики становится значительной рекою, а иногда, в сильнейшие дожди затопляет совершенно равнину, тянущуюся по обе ее стороны, и образуется громадное озеро.

Река эта, соединяясь с реками: Большая Маката, Малая Маката и Рюдева, получает название Вуами. Пройдя Узагару она опять изменяет свое прозвище и известна под именем Мукондоква, которое и сохраняет до самого впадения в озеро, лежащее между портами Заадани и Вуинди. Все эти реки берут свое начало с Узагарской цепи гор, окружающей долину реки Макаты.

Вследствие обильных дождей, река Маката приняла грозные и бушующие размеры. Мост, наполовину залитый водою, трясся и делал переправу очень затруднительною и опасною; много трудов и хлопот стоила переправа через бурную реку вещей, животных и людей. С лишком пять часов было убито на этот трудный переход с одного берегу на другой, причем вещи и мы вымокли до последней нитки. Нас обдавало сверху, обливало и снизу, сильный дождь мочил наши вещи и нас, превращая в то же время берега реки в одно обширное и непроходимое болото. Положение наше было затруднительно: перед нами лежало болото, которое я не решался пройди во время дождя, а потому приказал расположиться лагерем на месте, ежеминутно вызывавшем против себя сильнейшую досаду и неудовольствие.

Один из моих солдат, нанятый в Багамойо по имени Кингару, воспользовался удобным случаем и бежал; но лазутчики мои (слуги Гранта) Уледи и Сармен, вооруженные американскими винтовками, тотчас же пустились за ним в погоню с быстротою и ловкостью, предвещавшими им скорый успех. Действительно через час они вернулись с беглецом, которого нашли в доме одного негритянского начальника по имени Кигондо (Kigondo), жившего в одной миле расстояния от восточного берега реки и пришедшего с ними в надежде получить какую-нибудь награду за содействие, а также разузнать о наших приключениях.

Прежде всего Кигондо уселся и начал свой рассказ о поимке беглеца.

— Я видел этого человека, тяжело бегущего с узлом, и сейчас же догадался, что, вероятно, он покинул вас и бежал. Мы (моя жена и я) сидели в караулове и стерегли наш хлеб, а так как дорога проходила возле нас, то и человек этот должен был непременно пройди мимо. Когда он приблизился, мы позвали его, спрашивая:

— Господин, куда идете вы так скоро? Разве вы оставили мусунгу? (Мы ведь знаем, что вы принадлежите ему, так как вчера покупали у нас на два доти хорошего мяса).

— Да, отвечал он, я убежал и желаю вернуться в Зимбамуэни, и если вы меня здесь скроете, то я дам вам доти.

— Войди в наш дом, сказал я, там поговорим с тобой. Он вошел во внутреннюю комнату, где мы и заперли его, приказав слугам стеречь. Сами же пошли опять в караулку. Мы знали, что вы хватитесь его и пошлете за ним аскари (солдат). И правда, не успели мы закурить наши трубки, как на дороге увидали двух человек, вооруженных ружьями; они, оглядываясь во все стороны, рассматривали следы. Мы тотчас догадались, что эти люди ищут беглеца, почему и окликнули их;

— Господа, что вы там смотрите?

На что они отвечали:

— Мы следим за человеком, который покинул нашего господина, Здесь видны его следы, и если вы давно уже сидите в этой лачуге, то должны были его видеть. Не можете ли вы сказать нам, куда он пошел?

— Да, — ответили мы. — Он у нас в доме. Если вы желаете, то мы его выдадим вам; только господин ваш должен заплатить нам что-нибудь за поимку.

Таким образом Кингару был пойман и приведен в мой лагерь, находившийся на западном берегу Макаты. Прежде всего я приказал ему дать 24 удара плетью, а затем связать, чтобы он не вздумал бежать снова. Поимщик его, начальник Кигондо получил в награду за содействие доти и пять коралловых ожерельев для жены.

Проливной дождь, испытанный нами в день перехода через Макату, свидетельствовал о последнем усилии сезона мазика. Первый дождь на пути нашем шел 23-го марта, последний — 30-го апреля; следовательно можно сказать, что продолжительность времени мазики равна 39 дням. Багамойские пророки торжественно предсказывали, что дожди во время мазики будут беспрерывно лить 40 дней; но мы из 39 — испытали только 18 дождливых дней; следовательно пророки врали, чему конечно, мы были несказанно рады. Еще приятнее было для нас, когда несносные дожди прекратились совершенно, и наступило более благоприятное для нашего путешествия время. Теперь не надо было остерегаться ливня, испортившего почти все наши полотняные и кожаные товары, которые уже заметно гнили, хотя мои люди ежедневно просушивали их.

Начало мая застало нас в борьбе с препятствиями, при переходе через тину и воду Макаты; все мы были физически нездоровы от постоянных трудов, усилий и купаний в болотах, преграждавших наш путь. Некоторые из наших людей были действительно изнурены до полусмерти, другие — упали духом и отказывались продолжать путь. Так, например, Заиди был опасно болен оспой, Кишума-шума (Kichuma-chuma) «маленькие оковы» был изнурен до такой степени, что сделался для каравана совершенно бесполезным и лишним. Мабрук-Салим (Mabruk-Salem), молодой человек здорового телосложения, служил вторым примером изнурения, но на этот раз притворного. Он прикинулся изнеможденным до такой степени, что упал на болотистую почву и начал медленно подражать человеку, которого рвет, причем совершенно отказывался продолжать дальнейшую борьбу с болотами Макаты; но сильный удар здоровой плети по обнаженным плечам, мгновенно оживил его и прогнал мнимую тошноту, он так проворно вскочил, что доказал возможность пройди еще вдвое дальше. Абдул Кадер портной и искатель приключений, слабейший из спутников, всегда страдал от бессилия, был расстроен работою, одним словом, он чувствовал себя всегда больным и притом постоянно голодным.

«О! Господи», вырывалось не раз из глубины моей истомленной души, смотря на этот странный субъект, «если бы все люди моей экспедиции хоть сколько-нибудь походили на этого человека, то мне пришлось бы вернуться и покинуть мою заветную мечту». Однако сила здоровой плети была испробована мною во второй раз и с таким же успехом. Абдул Кадер сделался вдруг одним из вернейших и трудолюбивейших спутников, когда-либо сопровождавших белого человека по Африке. Ленивый Соломон стал также очень благоразумным и деятельным молодцом, может быть, по особенному вдохновению свыше, или вернее что по собственному опыту и наблюдению. Таким образом, я заметил, что когда грязь, болото и дожди отнимали физическую силу моих ленивых спутников, то здоровый удар плетью, плотно пришедшийся к их обнаженным плечам, во мгновение возвращал им безумную деятельность.

Благодаря моей опытности и наблюдательности, люди мои начали вести себя сноснее, что подало мне надежду на более счастливый исход моего путешествия.

На 30 миль от нашего лагеря тянулась равнина Макаты, от дождя превратившаяся в обширное болото. Глубина его, средним числом, была 1 фут, но в иных местах мы погружались во впадины, глубиною в 3, 4 и даже 5 футов. Положение наше было неприятно! Нам пришлось брести по бесконечному болоту, не находя вокруг себя сухого местечка, куда бы можно было ступать твердою ногою. Промучившись двое суток, мы подошли наконец к реке Рудева (Rudewa), принявшей вследствие бывших продолжительных дождей, весьма неутешительный для нас вид. Перейдя одну из ветвей реки, мы были поражены неприятной для нас картиной; перед нами лежало обширное пространство воды, из которой кое где торчали только небольшие пучки травы, а вдали виднелись группы деревьев, окружающих восточную сторону Узагарской цепи гор. Только что из болота и опять в болото! Этот нежданный сюрприз подействовал на всех очень неприятно. Но делать нечего, надо было идти. Переход этот, как и предыдущий, принес нам много горя и неприятностей.

В то время, как я с Уангуаном (Wanguana) хлопотал у навьюченных ослов, пагасисы собрались на плотине и громко о чем то толковали, нисколько не думая отправляться в дальнейший путь. Я подошел разузнать причину их нерешительности.

— Почему вы остановились?

— Ух, воды много! — возопили мои трусливые спутники.

На все возражения их я не обратил никакого внимания, и через полчаса приказал вступить в болото, преградившее нам путь. Приготовление их к предстоящей переправе было крайне занимательно: один обвертывал поясницу веревкою, с целью узнавать глубину воды, другой — грудь а третий — шею, четвертый приготовлялся проплыть болото в 5 миль длиною и притом почти заросшее тростником.

Итак, мы решительно вступили в болото, глубиною в 4 фута. После трудного, трехчасового перехода, мы наконец ступили на твердую землю и с отвращением оглянулись на пройденное болото с его ужасами и опасностями, глубоко врезавшимися в нашу память! Много уже времени прошло после этого, однако никто из нас не забыл перенесенных ужасов и трудностей опасного путешествия. Эти рискованные переходы, предпринятые мною в самое худое время года (во время мазики), о чем я, конечно, впоследствии очень сожалел, принесли нам много бед и несчастий. Каждый почти день караван лишался 8 или 9 ослов, из которых 3 или 4 издыхали, а остальные, изнуренные и больные, бросались на произвол судьбы или, лучше сказать, на произвол диких зверей, рыскавших по нашим следам.

Воин Уангуана и пагасисы изнурились от бесчисленных болезней, посетивших караван мой в эти несчастные дни; сам я даже напоследок слег в постель, страдая острым кровавым поносом, угрожавшим мне смертью. Страдание мое было невыносимо отчасти потому, что я слишком веровал в силу состава «Collis Brown's Chlorodyne», о котором так много писали и говорили. Однако я принял его целых три бутылки и не почувствовал никакого облегчения, и только впоследствии разумным употреблением порошка Довера (Dover's Powder) я восстановил почти потерянное здоровье.

Во время перехода по берегам Макаты, кроме меня, еще некоторые из спутников страдали этою же болезнью, которая, за неимением нужных лекарств, похитила два несчастные существа: пагасиса и бедную мою собаку Омара, сопровождавшую меня от самой Индии.

Флора долины Макаты состоит из нового вида пальмы «Пальмиры» (Palmyra palm — Borassus flabelli formis) — плоды которых, по незрелости, мы не могли испробовать — из разных родов терновника, красивых «parchute topped» (парашютные вершины) и вечнозеленой мимозы (mimosa).

4-го мая мы подошли к значительной деревне Регеннеко, первой на нашем пути по Узагара. Она расположена на живописном склоне, у подошвы горы, в виде четырехугольника. Удобное местоположение деревни и горный воздух обещали нам спокойную и здоровую стоянку. Деревню окружала толстая глиняная стена, из-за которой виднелись хижины конической формы, крытые бамбуком и стволами пальмы. Жителей в ней 1000 человек. В окрестностях Регеннеко лежало несколько довольно богатых и населенных деревень. Около деревни извивалось несколько ручейков с чистой, свежей и прозрачной, как кристалл, водою; тихо и гармонически журча по круглым камням и чистому песку, они издавали прелестную и разнообразную мелодию, услаждающую слух путешественников во время их ученых исследований так, как только может усладить жидкая стихия.

Склоны горы, в окрестностях Регеннеко, покрыты густым строевым лесом, из которого особенно замечательно бамбуковое дерево.

Четырех-дневная остановка в этом прелестном и здоровом местечке подкрепила изнуренных и больных моих спутников настолько, что я мог надеяться на удачный переход через Узагарские горы.

8-го мая мы начали подниматься на Узагарские горы; изнуренные и истомленные мы достигли наконец вершины первой линии холмов, откуда представилась нам утешительная и вознаградившая нас картина: почти у ног наших виднелась обширная долина Макаты, изрезанная быстрыми и извилистыми потоками, имеющими издали вид серебряных шнуров; ее бесчисленные прекрасные пальмы придавали этой картине привлекательный вид; вдали виднелись темно-голубые хребты величественных гор Уругура и Усапанга (Urugura and Usapanga), тянущиеся на далекое расстояние, постоянно сливаясь с синевою неба.

Обратив наши лица на запад, мы как будто бы перенеслись в новый горный мир; уступ здесь возвышался над уступом, вершина как бы толкала вершину, конус жался к конусу, одним словом всюду на запад, на юг, на север вздымались горные вершины, подобно блестящим волнам. Во всей этой прелестной картине не было видно сожженных и бесплодных мест; здесь не было резких переходов или разительных контрастов: повсеместный зеленый густой лес покрывал каждый пик, конус и вершину.


XII. Озеро и пик Угомбо.


Первый день нашего путешествия по нагорной области Узагары был приятнейшим для людей, но для навьюченных животных он был самым трудным и несносным. Отойдя, от Ренеко на 7 миль, я приказал расположиться станом на одной из живописных вершин. Впадины гор, в виде крошечных озер, доставляли нам в изобилии свежую и чистую воду; руслом этих вод служил то твердый гранит, то великолепный красный песчаник, через который часто просачивалась вода и стекала небольшими ручейками в долину, унося с собою частички этого песка. Из всех оврагов несся монотонный шум, издаваемый множеством горных ручьев, разбивающихся о гранит и кварцевые утесы.

9-го мая, после многих подъемов на холмы и спусков в глубокие долины, мы вышли наконец в долину реки Мукондоква, покрытую осокой, камышом, терновником и шероховатым тамариском, который борется здесь, ради своего существования, с чудовищем вьюнком (трава), обвивающимся своими листьями вокруг его ствола с такою силою и липкостью, что тамариск совершенно обрастает этою травою, глохнет и умирает.

Долина эта, извиваясь по берегу реки, то суживаясь, то резко расширяясь, окружена крутыми холмами, покрытыми мимозой, акацией и тамариском. Самая узкая часть ее имеет 1/4 мили ширины, а самая широкая — около одной мили.

Войдя в долину реки Мукондоквы, мы пошли по дороге, уже исследованной капитаном Буртонон и Спиком в 1857 году; она лежала между Мбуни и Кадетамар; (последнее место называется еще Мизонги). Проходя по левому берегу Мукондоквы, мы через час пришли к броду, по которому перешли реку, и через полчаса подошли к дрянной деревеньке Киоро которая удивительно хорошо удобрена козлиных пометом и населена в тоже время необыкновенно большим количеством детей при двадцати только семействах. Прибавьте еще к этому удушливую жару, достигающую 128° по Фаренгейту и множество мух и насекомых, известных и неизвестных видов, то вы будете иметь самое точное понятие об этой отвратительной деревне. В ней я нагнал третий караван, хорошо снабженный съестными припасами и вышедший из Багамойо. Начальник его, белый человек, Фаркугар, был болен, отчего он не мог, а отчасти и сам не желал пуститься в дальнейший путь, зная то бедственное состояние, в котором привел свой караван.

Раньше еще, находясь в Ренеко, я узнал совершенно случайно о бедственном положении третьего каравана. Во время болезни моей я просил Шау написать Фаркугару и потребовать от него как можно скорее точных известий о состоянии его отряда. Согласно моей просьбе, Шау успел, хотя с большим трудом, сочинить следующее безграмотное послание:

«Дорогой Фаркугар.

По просьбе господина Стэнли, я пишу вам, чтобы удостовериться во всех ваших несчастиях: какое количество сукна вы издержали и сколько у вас осталось; сколько издохло ослов, и вообще прошу вас уведомить г-на Стэнли о всех ваших убытках. Сколько пагасисов вы отпустили, и сколько имеете при себе? Что поделываете с Жако (Jacko) и что поделывали с издохшими ослами? Какого рода вещи остались в вашем лагере? Пошлите Сармена в обратный путь завтра утром с Уиллиминго и Баррика, а с ними и полные ответы на вышепредложенные вопросы. Через два дня мы встретимся».

Безграмотность этого послания поразила меня; ответ, полученный от проводника третьего каравана поразил меня еще более. Содержание его было следующее:

«Дорогой Господин Стэнли.

Все благополучно, но я издержал порядочный кусок сукна, чтобы заплатить пагасисам: один тюк совершенно вышел. Кирангоци оказался бездельником, почему я прогнал его из лагеря; он говорил, что пойдет к вам. Я заменил его Киранга которому выдал десять доти. Пища здесь очень дорога; на шукку (два ярда полотна или сукна) дают только два цыпленка; один козел стоит 5 доти, а я между тем не имею средств выйди отсюда.

Вчера я нанял шесть пагасисов и послал их вперед с Уреди (Uredi). Джума (Jooma) жаловался, что он будто умирает с холоду и я, сжалившись, дал ему два тюка мерикани; он сказал, что будет вас ждать в Угого. Жако (Jacko) нездоров, не знаю по какой причине, и он совершенно ничего не может делать. Уеллиманго мой новый повар. Не можете ли вы прислать мне несколько сахару? Если вы нуждаетесь в какой-нибудь помощи, то я пошлю пагасисов к вам. У меня издохло девять ослов и остался только один. Каника вся вышла, но у меня зато осталось немного мерикани. Передайте нижайшее мое почтение г.г. Шау и Селиму.

Ваш верный В. А. Фаркугар».

Это был идиотский ответ на заботливые вопросы; человек даже сумасшедший сочинил бы что-нибудь поумнее, и не путался бы так, как мой бедный Фаркугар. Он начинает, например, свое послание словами: «все благополучно», тогда как следующие затем слова ясно показывают, что все у него не в благоприятном виде. Во-первых он ссорится с кирангоци и отсылает его. Мгванайскому воину, по имени Джума провожавшему по моему распоряжению пятый караван, он дает по его просьбе два тюка мерикани ценою в 150 золотом, или в 150 доти, на которые можно бы прокормить караван в 50 человек на пути из Багамойо до Унианиембэ. Затем он пишет: «вся каника вышла» — что показывает также его крайнюю нерачительность. Короче сказать, письмо его было для меня непостижимо; из него я вывел одно только заключение, что Фаркугар человек бешено-сумасшедший, в чем я окончательно убедился по прибытии в деревню Киоро. Представьте себе мое удивление, когда я увидел, что он раскинул свою палатку на куче козлиного навоза, тогда как вблизи лежали места гораздо удобнее и здоровее. Услышав мой голос, Фаркугар, качаясь, вышел ко мне из палатки. С удивлением взглянул я на его раздутые щеки, нос и ноги удивительной величины (вроде слоновых) и приписал все это болезни «арабской проказе», или водяной. Лицо его было смертельно бледно, что больше произошло, как меня уверили его люди, оттого что он в продолжение двух недель не выходил из своей палатки.

Тотчас же я велел расположиться лагерем на прекрасном холме, освежаемом легким прохладным ветерком, и в виду которого лежала вся Киоро.

Когда палатки были раскинуты, животные развьючены, и все меры для спокойной и безопасной стоянки приняты, четыре человека внесли Фаркугара в мою палатку, так как он не в силах был пройти разделяющее нас пространство. На вопросы мои о причине его болезни, он лаконически отвечал «не знаю», причем уверял, что не чувствует никакой боли, а между тем, все-таки думает, что она у него повсюду. Например, я спросил у него: не чувствуете ли вы иногда резкую боль в правом боку?

— Да, я думаю, что чувствую, но не знаю.

— А над левым боком не чувствуете ли вы иногда частое трепетанье, сопровождаемое одышкой?

— Да, я думаю; я знаю, что я иногда скоро дышу.

Он не страдал запором, но уверял меня только, что его сильно беспокоят ноги, распухшие до невероятности, при этом, имея лошадиный аппетит, он чувствовал в них необыкновенную слабость.

Из краткого описания Фаркугаром своей болезни я не мог вывести никакого заключения, почему обратился за помощью к медицинской книге, находившейся при мне; в ней я вычитал, что опухоль ног или какой другой части тела, может произойти от болезни сердца, печени или почек; но так как желудок Фаркугара был в исправности, то я мог единственно отнести болезнь его к арабской проказе, или водяной, свойственной занзибарскому краю. Но я не знал, как приняться за лечение человека, который не знает наверное, что болит у него: голова, спина, ноги или бок.

Найдя наконец, что болезнь Фаркугара не требует моего присутствия, и что от него не добьешься путного слова о его расходах и путешествии, я оставил его и уселся у входа в палатку, чтобы сколько-нибудь выяснить себе дикие слова больного; но труд мой не увенчался успехом. Разговор больного был так смешан, загадочен и запутан, что я не находил в его словах никакой существенной связи. Это был хаос слов, в котором постоянно повторялось только: «сукно, бисер, бисер, сукно» и т.д., а что такое сукно, и что такое бисер — Бог весть; сколько он издержал того и другого тоже трудно было разобрать. Единственный путь разузнать все состоял в том, чтобы пересмотреть отдельно каждый тюк сукна и связки бисера к сравнить их со списком вещей, выданных третьему каравану.

При снаряжении караванов я приказал, чтобы каждый из них, перед отправлением из Багамойо или какой бы то ни было части берега во внутренность страны, был снабжен сукном и бисером на четыре месяца, не считая сукна, которым надо заплатить дань в Угого, и необходимого для собственных потребностей.

Караван же Фаркугара был снабжен мною еще лучше, чем следовало, но, благодаря непроходимой глупости проводника, он, пройдя небольшое пространство, оказался в самом бедственном состоянии. Караван состоял из 23 человек и 10 ослов, навьюченных с 120 доти мерикани и каники, 36 фунтами смешанного бисера и, кроме того, почти 100 доти сукна, которое поручил Фаркугару довести до Унианиембэ. Так как в 120 доти заключается 250 шукка, а на одну шукку средним числом можно приобресть 25 кубаба хлеба, то, считая кубабу обыкновенной порцией каждого человека в сутки, очевидно, как аксиома, что 240 шукка должны были бы хватить на содержание каравана Фаркугара на 8 месяцев, тогда как путешествие мое могло продолжаться не более 120 дней.

Итак, я занялся поверкою имущества третьего каравана, причем с боязнью и трепетом сравнивал оставшиеся вещи со списком вещей выданных каравану при отправлении из Багамойо. Взвешивание, распаковка и упаковка вещей заняла у меня целый час времени. Наконец, после большого труда, я узнал верный убыток экспедиции, понесенный по милости беспечного и слабоумного Фаркугара. В 73 дня он истратил 240 шукка, данные на покупки провизии, кроме этого он начал издерживать тюки, порученные ему довезти до Унианиембэ. Взяв из них 82 доти, он большую часть употребил на свои прихоти, покупая козлиное мясо, яйца и кур, а остальную издержал на наем пагасисов, потому что из 10 ослов у него 9 пало, а десятый совершенно изнурился.

Сравнив расходы третьего каравана с шестым, мною предводительствуемым и состоявших из 43 человек и 17 ослов, на который истрачено 43 доти или 86 шукка в 30 дней, я не мог никогда простить Фаркугара за бессовестную трату драгоценного для нас сукна. «Посади нищего верхом, он и уедет к чорту» говорит пословица: ее истина доказалась в следующем случае. Для него я дал отличного, выездного занзибарского осла, которого он заездил до смерти, не слезая с него в продолжение целых переходов от одной стоянки до другой; при этом, не умея ездить, он до того ёрзал со стороны на сторону, что спина обратилась в сплошную рану, и несчастное животное издохло в скором времени.

Если бы он всю дорогу до Унианиембэ продолжал вести подобный безумный расход, то много шукка и фунтов бисеру бросилось бы на ветер. Вообще, я был очень доволен и счастлив, нагнав его в Киоро, несмотря на то, что он оказался для меня вредным и даже лишним человеком потому, что ходить он не мог, а повозка при переходе через болото Макаты так испортилась, что не могла выдержать его тучности. В Киоро же на верную смерть оставить его я не решался, но взять на себя обузу и возить такого человека по стране, лишенной повозок, было для меня чрезвычайно затруднительно.

Соединив третий и шестой караваны в один, 11-го мая мы отправились по правому берегу Мукондоквы, через засеянные поля и большую Мукондокскую цепь, значительной высоты; пройдя ее, мы вошли в узкую речную долину.

Пройдя 8 миль от брода Миссонги, мы подошли к другому броду реки Мукондоквы и тут надолго распростились с дорогою Буртона, идущей к проходу Гома по крутым откосам Рубего; наша же дорога шла по правому и левому берегу реки, по стране совершенно противоположной Мукондокской долине и окруженный горными цепями. Плодородную почву, испаряющиеся миазмы, заглушаемые запахом душистых растений, мы променяли на дикую страну алойных и кактусовых растений, и разных других терновых кустов. Вместо одетых деревьями возвышенностей, вместо долин и обработанных полей, всюду встречали мы одни необитаемые пустыни. Вершины холмов не украшались лесистыми венками, повсюду они обнаруживали один камень, выбеленный дождем и солнцем. Когда мы поднялись по значительному скату, темно-серого грунта, то с правой стороны виднелся пик Нгуру, высочайшая из вершин Узагарских гор, а с левой темные воды реки Мукандоквы.

В расстоянии двух миль от последнего брода мы нашли красивый комби расположенный у самой реки, где мы и стали лагерем. Следующее утро, когда караван уже снаряжался в путь, меня уведомили, что «Bane Mdogo» (маленький господин) Шау еще не прибыл с повозкой. Отослав ему в последнюю ночь двух ослов — одного собственно для него, так как он уверял меня в болезни, вследствие которой будто бы не мог идти, и другого — для повозки, я душевно радовался что они скоро догонят нас; однако утром я сильно разочаровался, узнав, что Шау еще не было; и вот, благодаря его неисправности, мы должны были пробыть в безлюдной пустыне несколько лишних часов. Не медля ни минуты, я послал к нему Цаупере, мгванайского воина, с следующей запиской. «По получении этой записки, бросайте как можно скорее повозку и все вьючные седла в ближайший овраг, рытвину или реку, и, не теряя ни минуты, спешите к нам Бога ради, потому что иначе нам придется умереть здесь с голоду!»

Напрасно ждал я Шау час, два, три и четыре; наконец, терпение мое истощилось, и я решил ехать к нему навстречу, чтобы поторопить его. Отъехав 1/4 мили от брода, я встретил наконец авангард отряда Шау, состоявший из сильного и дюжего Чаупере. Вообразите себе мое удивление! Он нес на своих здоровых плечах всю разобранную повозку: колеса, оглобли, ось, корпус и остальные ее части. Вероятно, Шау хотел сделать опыт, как легче тащить повозку — на плечах или по земле покрытой высоким тростником. За авангардом следовал на осле сам Шау, но такою ленивою поступью, что я пришел в крайнее сомнение, кто скорее уснет: животное или седок? Далеко позади шли, по примеру своего начальника, едва передвигая ноги, несколько пагасисов; весь отряд Шау был растянут до такой безобразной степени, что громкий его голос, который он обыкновенно принимал, когда командовал, не долетал до слуха разъединенных частей. При виде такого безобразного шествия я не стерпел и резко упрекнул Шау в беспечности и бестолковости. Он обиделся моим выговором и начал уверять меня, что устроил все даже лучше, чем мог, но что я не замечаю его беспримерной старательности и необыкновенного трудолюбия. Тут я заметил ему его слишком торжественную поступь, с которою он выступает на осле в центре своего разбросанного отряда, которая нисколько не доказывает особенного, с его стороны, старания; затем я попросил его, если он не желает расстаться со своею величавою поступью и ускорить шаг почти уснувшего осла, сойти с него и позволить отослать его вперед в лагерь, чтобы успеть навьючить для предстоящего похода. Это предложение произвело на Шау магическое действие: он так погнал своего осла, что далеко оставил не только свой отряд, но даже и меня, и прибыл в лагерь раньше всех.

Через несколько времени, сделав различные приготовления, мы отправились в дальнейший путь. В 3 часа караван пересек Мукондокву, я определил здесь ее течение и направление, после чего убедился, что она берет свое начало из горной цепи, лежащей почти в сорока милях севернее пика Нгуру. Так как с этого места дорога наша шла на западо-северо-запад, то и расходилась с рекою.

14-го числа, после семимильного похода через каменистые и песчаные холмы, однообразный и печальный вид которых наводил на нас неотвязчивую скуку, открылась нашим глазам сероватая плоскость озера Угомбо. Оно омывало подошву холма, с вершины которого мы любовались на открывшуюся нам картину, которую нельзя было назвать ни прекрасною, ни милою, но скорее освежающею, потому что она давала главам нашим, утомленным однообразным и печальным видом пройденных холмов, приятное отдохновение. Окрестности озера были настолько просты, что не могли возбудить в нас решительно никакого восторга: здесь не возвышались величественные горы, не видно было прелестных долин, возвышенностей и равнин. В западной части озера возвышался на 1000 футов над его уровнем только один темно-сероватый пик Угомбо, именем которого названо озеро. Остальные окрестности были просты до невероятия, на зато разнообразны, что много возвышало всю картину в наших глазах. Параллельно северному берегу озера, в расстоянии от него в одной миле, тянулась невысокая, неправильная цепь гор; на запад расстилалась некрасивая равнина, идущая по направлению к горам Мпвапва и Маренго Мкали, скрытым темно-голубым туманом и едва различаемым вдали. Взоры наши, давно утомленные обширной, темно-бурой равниной, с удовольствием обратились к серым водам озера. Очертание его походило на контур английских берегов близ Валлиса; западная часть, в которой играло множество гиппопотамов, очень походила на Нортумберланд; северный берег озера в миниатюре представлял берег Англии, тянущийся вдоль немецкого моря и изрезанный резкими извилинами; восточный же берег, довольно длинный, представляет совершенную копию английского берега от Кента до Корнваллиса.


XIII. Лагерь в Куньо.

XIV. Вид африканской тембэ.


Спустившись с вершины цепи гор, окружавшей восточную часть озера, мы пошли по северному его берегу. В час и 30 минут мы перешли от восточной оконечности озера к западной. Так как этот берег самый длинный, то я заключил, что все озеро имело 3 мили в длину и две в ширину. Берег озера со всех сторон, на расстоянии 50 футов от воды, представлял непроходимое болото, заросшее камышом и тростником, среди которого проложено было множество широких тропинок, по которым массивные гиппопотамы выходят из озер на свои ночные прогулки. Кроме них, ходят ночью по этим же тропинкам утолять свою жажду и другие, меньшие, животные, как например: буйволы зебры, жирафы, кабаны, кролики и, наконец, антилопы. Озеро кишит множеством различных пород водяных птиц, каковы черные лебеди, утки, ибисы, цапли, пеликаны; над ним парят, высматривая свою добычу, орлы-рыболовы и соколы, а по берегам раздаются громкие крики гвинейских птиц, сзывающих своих птенцов, резкие голоса туканов, и воркование голубей. В высокой траве слышатся также громкие и похожие на звук трещотки крики флориканов (sypheotidi bangalensis), куликов и тетеревей.

Будучи принужден простоять здесь два дня, по причине отсутствия Джако, унесшего с собою один из моих лучших карабинов, я воспользовался случаем исследовать северные и южные берега озера. Подошва низкого скалистого холма на северном берегу, лежащая футов на пятнадцать над нынешним уровнем озера, ясно обнаруживает действие волн. От основания холма и до берега соседнего сырого болота легко заметить тонкие полоски измельченных раковин, столь же ясные, как и параллельные полоски разных мелких частичек, остающиеся на прибрежье после отлива. Без сомнения, опытный геолог мог бы проследить признаки действия воды на песчаник гораздо лучше; я же мог заметить только общий характер их. Также твердо убедился я, после двухдневного исследования окрестностей, в особенности низменности на западной стороне его, в том, что озеро Угомбо представляет лишь остаток огромного внутреннего озера, равного по величине Танганике.

К концу вечера первого дня нашей стоянки явился Джако, приводя в свое оправдание, что уставши, он заснул в кустах, росших в нескольких футах от дороги. Так как он был причиною остановки нашей в голодной пустыне Угомбо, то я вовсе не был склонен прощать его; поэтому для предупреждения дальнейших прогулов с его стороны, я принужден был наложить на него цепи.

Еще два из наших ослов издохли, так как Фаркугар уморил еще одного своею тяжестью и манерой ездить. Не желая чтобы какой-нибудь ценный багаж был оставлен на дороге, я должен был отправить Фаркугара, под руководством Мабруки Буртона, в деревню Мпвапва, отстоявшую на 30 м., давши им своего собственного верхового осла. Фаркугар сделался посмешищем всего каравана по причине своей полной неспособности самому позаботиться о себе. Он, как больной ребенок, постоянно звал человек шесть, чтобы услуживать ему, если же случалось, что они не понимали по-английски, то он разражался таким градом ругательств, какой только когда-нибудь оскорблял слух джентльмена. Жако, которого я приставил к нему поваром, когда отправлял его с третьим караваном, он бил и сек до такой степени, что тот совершенно обессилел. Вангуанские солдаты до такой степени были напуганы его припадками бешенства, что они боялись подойти к нему, неудивительно поэтому, что голос Фаркугара, никогда не бывший слишком гармоничным, раздавался с утра до ночи, с выражением в высшей степени злым и сварливым.

В течение шести дней я выносил эту пытку и продолжал бы выносить ее и дальше, если бы ослы мои были живы; но так как все они были слабы, а такой ездок как Фаркугар уморил бы их всех одного за другим, то чтобы спасти экспедицию от окончательного разорения, я, против воли, должен был решиться оставить его, для нашего общего блага, у какого-нибудь деревенского старшины, до выздоровления, снабдивши его месяцев на шесть сукном и бусами; в противном случае он разорил бы нас и сделал бы свое выздоровление невозможным.

15-го Фаркугар и Шау, по обыкновению, были приглашены к завтраку. По их угрюмому виду я тотчас догадался, что нечто произошло или произойдет. Их нахмуренные лица не предвещали мне ничего хорошего. Они ничего не отвечали на мое «здравствуйте». Они отвернулись, когда я пристально взглянул на них. Меня поразила в эту минуту мысль, что разговор их, отрывочные фразы которого от времени до времени долетали до меня, шел обо мне.

Я пригласил их сесть.

— Селим, — сказал я, — подавай завтрак.

Был подан завтрак, состоявший из козы, душоной печени, полудюжины бататов, нескольких горячих оладий и кофе.

— Режьте, Шау, — сказал я, — и передайте Фаркугару.

— Что это за собачье кушанье? — спросил он самым дерзким тоном.

— Что вы хотите сказать этим? — возразил я.

— Я хочу сказать, сударь, что вы бессовестно обращаетесь с нами, нагло сказал он, поворачиваясь ко мне; я хочу сказать, что вы заставляете меня ходить до изнеможения. Я думал, что мы будем все время ехать верхом на ослах, и что у нас будет прислуга, а вместо того теперь мне приходится идти каждый день по жаре, так что мне кажется, что я в ... а не в этой ... экспедиции. Провались вся эта ... экспедиция к чорту! Вот что я хотел сказать.

— Выслушайте меня Шау и вы Фаркугар. Когда мы отправились в путь, то у вас были ослы и прислуга; вам разбивали палатки, вам готовили пищу, вы ели тоже что и я, вам услуживали как и мне. Теперь же все ослы Фаркугара подохли; из моих издохло семь, и я должен был бросить несколько вещей, чтобы можно было везти более необходимые. Фаркугар так болен, что не может ходить и должен ехать на осле; еще через несколько дней все наши ослы передохли бы; после этого мне пришлось бы или нанять двадцать новых носильщиков, или ждать целые недели за неделями возможности перевозки. И при таких обстоятельствах вы решаетесь ворчать и браниться за моим собственным столом. Разве вы забыли кто вы и где вы? Знаешь ли ты, что ты мой слуга, а не товарищ.

— Слуга..., — сказал он. — Но не успел он кончить, как уже лежал на полу.

— Хочешь, чтоб я еще лучше проучил тебя? — спросил я.

— Я хочу вернуться назад, сказал он вставая. С меня уж довольно, я не хочу ехать с вами дальше. Рассчитайте меня.

— О, с удовольствием. Эй, кто там? Бомбай, подите сюда.

Когда Бомбай показался в дверях палатки, я сказал ему, указывая на Шау: снимите его палатку, он уходит. Принесите его ружье и пистолет ко мне в палатку, потом отдайте этому человеку его багаж и отведите его на двести ярдов от лагеря, где и оставьте его.

Через несколько минут палатка Шау была снята, его ружье и пистолет принесены ко мне, и Бомбай с четырьмя человеками возвратился для переноски багажа.

— Теперь вас ничто не задерживает. Эти люди проводят вас лагерь и там оставят вместе с вашим багажом.

Он ушел, сопровождаемый людьми несшими его багаж.

После завтрака я стал объяснять Фаркугару, что мне крайне необходимо продолжать путь; что у меня самого много заботы кроме попечения о людях, которые должны сами заботиться о себе и о своих обязанностях; что он болен, и по прошествии некоторого времени, вероятно, не будет в состоянии ехать далее; поэтому будет гораздо лучше, если я его оставлю в спокойном месте на попечении хорошего старшины, который за известное вознаграждение согласится ухаживать за ним до выздоровления. Со всем этим Фаркугар согласился.

Едва я успел кончить, как в дверях палатки показался Бомбай и сказал, что Шау желает меня видеть.

Я пошел к воротам лагеря и увидел Шау, видимо каявшегося и крайне пристыженного. Он начал извиняться и просить взять его опять, обещая, что никогда больше не провинится.

— Я протянул ему руку с словами: «не будем говорить об этом, мой милый! Ссоры бывают и между лучшими друзьями. Вы извиняетесь, ну и делу конец».

В ту же ночь, когда я готов уже был заснуть, внезапно раздался выстрел, и пуля, пробив палатку, пролетела в нескольких дюймах от меня. Схватив пистолет, я выскочил из палатки и спросил людей, гревшихся у костра, кто выстрелил? Все они повскакивали при неожиданном выстреле.

— Кто стрелял?

Один ответил «Бана-Мдого» — маленький господин.

Я зажег свечку и вошел в палатку Шау.

— Шау, вы стреляли?

. Ответа не было. Он, судя по глубокому дыханию, спал.

— Шау, это вы стреляли?

А-а? — произнес он, внезапно просыпаясь, — я ... стрелял? Я спал это время.

Возле него лежало его ружье. Я ощупал его, вложил мизинец в дуло: ружье было теплое, палец почернел от пороха.

— Что это значит? — спросил я, вынимая палец; ружье теплое. — Люди говорят, что вы выстрелили.

— Ах, да! — отвечал он, — вспомнил! Мне снилось, что в комнату влез вор, и я выстрелил. Да, помню, я выстрелил. Но в чем дело?

— О, ничего, — сказал я, — но только советую вам, во избежание всяких подозрений, не целиться в мою палатку или по крайней мере так близко от меня. Вы можете ранить меня, и тогда пойдет дурная молва, что, как вам известно, сопряжено с неприятностями. Спокойной ночи.

У нас у всех были свои подозрения, однако я ничего не говорил об этом происшествии до встречи с Ливингстоном, который подтвердил мои подозрения, сказавши: он хотел убить вас!

Но какой неудачный план убийства! Если бы он исполнил свое намерение, то мои же люди наверное наказали бы его, как заслуживало того преступление. Тысяча более удобных случаев представились бы во время месячного путешествия. Я объясняю себе его только временным умопомешательством.

16 мая мы уже шли по долине, лежащей между Угомбо и Мпвапва, окаймленной промежуточными рядами низких траповых холмов, от которых действием каких-то могучих сил было оторвано несколько огромных валунов. На склонах их рос колквал, достигавший такой высоты, какой я не встречал в Абиссинии. В долине рос баобаб, огромные тамаринды и многочисленные породы терновника.

В расстоянии пяти часов пути от Угомбо горная цепь поворачивала к северо-востоку; мы же продолжали следовать к северо-западу, направляясь к высоким горам Мпуапуа. Налево от нас колоссальный Рубего поднимал до голубых облаков свою главу.

Теперь объяснилось, почему мы выбрали этот новый путь к Унианиембэ. Мы избегали таким образом узких проходов и крутых скатов Рубего и шли по широкой, гладкой равнине, несколько покатой к Угого.

На другой день мы прошли также пятнадцать миль по бесконечному, поросшему терновником джунглю. В расстоянии двух миль от нашей стоянки дорога шла по руслу маленькой реки, шириною в обыкновенную аллею, приведшему нас прямо к Мпуапуа, расположенному невдалеке от множества чистых, как хрусталь, ручейков.

На следующее утро мы почувствовали сильную усталость после продолжительного пути от Угомбо, и с нетерпением желали воспользоваться всеми неоцененными удовольствиями, предоставляемыми Мпуапвою караванам, только что выбравшимся из кишащей мухами страны васегуггов и вадоэ. Шейх Тани, умный, но простодушный старый араб, сидел под благотворной тенью густой мтамбской смоковницы и с самого своего прибытия, т.е. в продолжение двух дней, наслаждался свежим молоком, телятиной и вкусным бычачьим горбом; он вовсе не был расположен скоро променять такую счастливую жизнь на соленую и селитряную воду Маренго Мкали с его различными и многочисленными неудобствами. «Нет! — горячо восклицал он, — лучше прождите здесь два или три дня и дайте оправиться вашим измученным животным; соберите всех носильщиков, каких только можете, наполните свои утробы свежим молоком, бататами, говядиной, телятиной, маслом, медом, бобами, матамой, мавери и орехами, и тогда, клянусь Аллахом, мы дойдем до Угого, нигде не останавливаясь!»

Так как его предложение вполне согласовалось с моими желаниями относительно вкусных блюд, поименованных им, то ему недолго пришлось убеждать меня. «В Угого, продолжал он, много молока и меду, много хлеба, бобов и всего съедобного, и клянусь Аллахом, не пройдет и недели, как мы будем в Угого»!

От встреченных караванов я слышал такие благоприятные слухи об Угого и его богатствах, что оно казалось мне обетованной землей, и я с нетерпением ожидал возможности подкрепить свое истощенное тело одним из вкусных яств, которыми изобилует Угого; но когда я узнал, что и в Мпуапуе можно достать многие из этих прекрасных вещей, то почти все утро употребил на покупку их у тупых туземцев; когда же мне удалось наконец собрать яиц, молока, меду, телятины, масла, земляной матамы и бобов в количестве достаточном для хорошего обеда, тогда я в течение часов двух прилагал все свое кулинарное искусство, чтобы превратить эти сырые продукты во вкусные и питательные блюда, каких требовал такой разборчивый и голодный желудок как мой. Удачное пищеварение было доказательством успешности моих стараний. По окончании этого обильного событиями дня, я написал в своем дневнике следующие слова: «Слава Богу! После пятидесятисемидневного сидения на матамской похлебке и жесткой козлятине, мне удалось наконец удовольствие настоящим образом позавтракать и пообедать.»

В одной из многочисленных деревушек, расположенных на скатах Мпуапуы я оставил Фаркугара, пока он выздоровеет и будет в состоянии снова присоединиться в Унианиембэ.

Съестные припасы находились в изобилии и были столь разнообразны, что могли удовлетворить самому прихотливому вкусу; сверх того они продавались так дешево, как мы давно не встречали. Леуколь, старшина деревни, попечениям которого я поручил Фаркугара, маленький старичок с кроткими глазами и чрезвычайно приятным лицом, выговорил, чтобы я оставил одного из своих людей прислуживать ему и служить ему переводчиком. Я думал уже об этом новом неудобстве, но надеялся что Леуколь за некоторую прибавку согласится взять прислуживание на себя. Однако промежутка времени, протекшего между приездом Фаркугара и прибытием нашего каравана было совершенно достаточно, чтобы показать старшине полную невозможность удовлетворить требованиям такого человека как Фаркугар. Он продолжал из-за всякого пустяка звать кого-нибудь по-английски, а не на языке туземцев; когда же его не понимали, то он сперва жестоко бранился на родном английском языке, и потом, видя бесплодность своей брани, впадал в свирепое и упорное молчание. Ни за какие деньги Леуколь не соглашался взять за себя попечение о Фаркугаре без переводчика. Сожаление о том, что я взял в экспедицию такого человека как Фаркугар, нисколько не помогало делу: он, больной, находился во внутренности Африки; я обязан был позаботиться, чтобы он не был покинут. Поэтому я стал советоваться с Бомбаем, кого можно, с наименьшим неудобством для нас, оставить при Фаркугаре. К удивлению моему Бомбай сказал:

— О, господин, разве затем вы завели нас в Африку, чтобы бросить таким образом? Мы договаривались ехать с вами до Уджиджи, Укереве или Каира, а не оставаться на дороге. Если вы прикажете одному из солдат остаться, то он будет повиноваться; но как только вы уйдете, он убежит. Нет, нет, господин, так нельзя!

Несмотря на уверение Бомбая, не представлявшем ничего неправдоподобного, я переспросил каждого человека отдельно, не желает ли он остаться, чтобы ухаживать за белым.

Все они отвечали решительным отказом, мотивируя его дурным обращением Фаркугара с тремя солдатами, сопровождавшими его караван от Багамойо. Они боялись его потому, что он проклинал их при всяком случае, и Улименго представлял его так верно, что невозможно было без хохота смотреть на него. Но так как больной никак не мог обойтись без ухода за ним, то я принужден был употребить в дело свою власть, и Дхаво, несмотря на его протесты и мольбы, был назначен переводчиком, так как он один, кроме Бомбая и Селима, моего арабского переводчика, говорил немного по-английски, Леуколь успокоился. Шестимесячный запас белых бус, мериканийские и каникийские сукна и два куска тонкого сукна, предназначение в подарок Леуколю по выздоровлении Фаркугара, были отобраны для Фаркугара Бомбаем, а также винтовка Старра, 800 пачек патронов, несколько горшков и 3 ф. чаю.

Абдул бен-Назиб, стоявший здесь лагерем с пятьюстами носильщиков и многочисленной свитой арабов и васавагили, суетившейся вокруг него, обошелся с мною точно так, как Гамед бен Сулейман обошелся с Спиком близ Какге. Он (высокий и, по-видимому, раздражительный мужчина лет пятидесяти или около того) пришел ко мне в сопровождении своей свиты и спросил, не желаю ли я купить у него ослов. Так как все мои животные были или больны, или умирали, то я поспешил отвечать утвердительно, на что он любезно сказал, что продаст мне столько, сколько я пожелаю, и что в уплату я могу дать ему вексель на Занзибар. Я счел его весьма важным и любезным человеком, вполне оправдывавшим похвалы, расточаемые ему Буртоном в его «Озерной области Центральной Африки», и потому обращался с ним со всем уважением, подобающим такому важному и прекрасному человеку. Но на следующее утро Абдул бен-Назиб, со всеми своими носильщиками, со всею свитою и со всеми до одного ослами, ушел к Багамойо, даже не попрощавшись, со мною.

Обыкновенно от 10 до 30 носильщиков ждут здесь караванов. По прибытии в Унианиембэ мне посчастливилось найти 12 человек, которые все без исключения охотно согласились идти до Уджиджи. Зная, что впереди предстоят тяжелые переходы по Маренджа Мкали, я чрезвычайно обрадовался этому случаю, разрешавшему все предвиденные мною затруднения; у нас оставалось всего 10 ослов, из коих четыре были до такой степени истомлены, что вовсе не годились для перевозки вьюков.

Мпуапуа, именуемая так арабами, коверкающими почти все туземные слова, называется Мбвамбою у жителей Узагары. Это — горная цепь, поднимающаяся более чем на 6,000 ф. над поверхностью моря и примыкающая, с севера — к обширной равнине, начинающейся от озера Угомбо, а с востока — к той части равнины, называемой Маренджа Мкали, которая тянется от берегов Угомбы. Насупротив Мпуапуы, в расстоянии около 30 миль поднимается Анакский пик гор Рубего с несколькими другими величественными вершинами, образующими длинные отвесные хребты, поднимающиеся на равнины Угомбо и Маренджа Мкали с такою правильностью, как будто они вышли из под резца каменотесов и скульпторов.

При виде всех зеленых скатов Мпуапуаских гор, оттесненных в некоторых местах густыми лиственными лесами, при виде многочисленных светлых ручейков, питающих, кроме густых рощ гуммиевых деревьев и кустарников, также и гигантские смоковницы и мимозы с зонтикообразными верхушками, рисуя в воображении прелестные виды, которые должны открываться взору позади этого конуса, я готов был пренебречь всеми трудностями восхождения на вершину горы. И действительно, я не обманулся: одним взглядом охватывались сотни квадратных миль равнин и гор, от пика Угомбо до отдаленного Угого, и от Рубего и Угого до темных и пурпуровых лугов дикой и неприступной Вагумбцы. Долина Угомбо и прилегающая к ней Маренджа Мкали, казавшиеся горизонтальными как морская гладь, были испещрены то там, то сям небрежно рассыпанными природою холмами, походившими на острова среди темного и зеленого моря.

Но самые красивые виды открывались с северной стороны, по направлению к плотной группе гор, подпирающих цепь спереди и обращенных к Рубего. Это — родина ветров, которые, возникнув здесь, спускаются вдоль крутых обрывов и отдельных пиков западной стороны, и, усилившись при пробегании через лугообразную Маренджа Мкали, несутся в виде бурь и ураганов по Угого и Униамвези. Это также родина росы, где берут свое начало светлые ключи, оживляющие своим журчанием тенистые долины внизу и оплодотворяющие многолюдную Мпуапуаскую область. Чувствуешь себя лучше, сильнее на этих высотах, купаясь в свежем ветерке, впивая в себя чистый воздух и наслаждаясь прелестными и разнообразными видами. Повсюду взору открывается или гладкое плато, покрытое яркой зеленью, или куполообразные вершины и горные долины с уголками, могущими прельстить даже отшельника, или глубокие и страшные овраги, в которых царит вечный полумрак, или крутые и пересеченные обрывы с покрывающими их громадными валунани, изборожденными фантастическими узорами, или, наконец, местности, соединяющие в себе все, что есть дикого и все, что есть поэтического в природе.

Мпуапуа хотя и вспоминается с благодарностью путешественником, идущим от берега, так как здесь он в первый раз может достать молока, которого так долго был лишен, однако она отличается страшным изобилием уховерток. В палатке моей их можно было считать тысячами, в моей складной кровати, на платье — сотнями, на шее и на голове — десятками. Саранча, вши и блохи — ничто в сравнении с этими проклятыми уховертками. Они, правда, не кусают и не раздражают кожи, но их присутствие и многочисленность до такой степени отвратительны, что можно сойти с ума при одной мысли о них. Кто отправляется в восточную Африку, не прочитав Буртона и Спика? А кто из прочитавших не будет вспоминать с ужасом о страшном описании первой встречи их с этой чумой, сделанном Спиком? Только необыкновенная крепость моих нервов, мне кажется, спасла меня от подобного несчастия.

Следующее за уховертками место, по многочисленности и по важности, занимают белые муравьи, причиняющие поистине ужасные опустошения. Циновки, сукно, сак, платье, одним словом все мои вещи, казалось, готовы были рассыпаться и, зная прожорливость, муравьев, я боялся, чтобы они не съели и палатки во время моего сна. Это было первое место от берега, в котором присутствие их становилось опасным; на всех прочих стоянках мы видели только красных и черных муравьев, но в Мпуануе красные совершенно исчезли, а черные попадались весьма редко.

Простоявши в Мпуапуе три дня, я решился продолжать путь на Маренджа Мкали, не останавливаясь нигде до Мвуми в Угого, где должен был заплатить некоторого рода дань вагогским старшинам. Первый переход к Кисоквегу был нарочно весьма короток, чтобы дать возможность шейху Тани, шейху Гамеду и пяти или шести васавагильским караванам соединиться с нами в Куно, на границе Маренджа Мкали.

ГЛАВА VI ЧРЕЗ МАРЕНДЖА МКАЛИ, УГОГО И УИАНЗИ ДО УНИАНИЕМБЭ

Прибытие в Куньо. — Горькая вода. — Маренджа Мкали. — Отсутствие воды в течение тридцати шести часов. — Опасный припадок лихорадки. — Прибытие в Угого. — Неистовая толпа. — Изобильный запас съестного в Мвуми. — Дань Великому Султану. — Султан Матамбуру. — Путешествие до Бнгаваны. — Употребление хлыста против вагогцев. — Визит мизанзского султана. — Прекрасное племя вагумбцев. — Прибытие в Мукондокву. — Отправление. — Совещание с арабами относительно выбора дороги. — Спор и отделение от них. — Они идут за нами. — Угого оказывается страною горечи и желчи. — Прибытие в Кити. — Султан бен-Магомет. — Ночлег в Кусури. — Смерть вора. — Камбала. — Рубуе в развалинах. — Амир бен-Султан. — Переход через мтони. — Прибытие в Унианиембэ.

От Маренджа Мкали до Мвуми Малого Угого — 12 ч. 30 м.

'' '' '' Мвуми, Большого Угого — 4 ч. — м.

'' '' '' Матамбуру — 4 ч. — м.

'' '' '' Бигаваны — 4 ч. — м.

'' '' '' Кидидимо — 2 ч. — м.

'' '' '' Пембераг Перена — 10 ч. — м.

'' '' '' Мизанзы — 5 ч. 30 м.

'' '' '' Мукондокву — 6 ч. 30 м.

'' '' '' Муниека — 5 ч. — м.

'' '' '' Мабунгуру Мтони, Уянци — 8 ч. — м.

'' '' '' Кити, Уянци — 6 ч. 30 м.

'' '' '' Мсалало — 6 ч. 20 м.

От Мсалало до колодезей Нгараисо — 3 ч. 30 м.

'' '' '' Кузури — 3 ч. 15 м.

'' '' '' Мгонго Тембо — 3 ч. 30 м.

'' '' '' Мтони — 3 ч. 30 м.

'' '' '' Мгвгалаг Мтони — 2 ч. 40 м.

'' '' '' Мадедиты — 2 ч. 30 м.

'' '' '' Центральной Туры, Униамвези — 3 ч. — м.

'' '' '' Реки Квала — 7 ч. — м.

'' '' '' Рубуги — 7 ч. 15

'' '' '' Кигвы — 5 ч. — м.

'' '' '' Шизы — 7 ч. — м.

'' '' '' Квигары — 3 ч. — м.

22-го мая караваны Тани и Гамеда соединились с моим близ Куньо, в расстоянии 3/2 часов пути от Мпуапуы. Дорога шла вдоль подошвы горной цепи и пересекала в некоторых местах отдельные отроги этих гор. Последний из этих холмистых отрогов, соединенный с главною цепью высоким перешейком, прикрывает Тембе Куньо, лежащую на западном скате его, от бурных воздушных токов, низвергающихся с крутых гор. Вода в Куньо отвратительна; она, вследствие своей горечи и изобилия растворенной в ней селитры, дала всей равнине, отделяющей Узагару от Угого имя Маренджа Мкали — горькая вода. Хотя она чрезвычайно неприятна на вкус, однако арабы и туземцы смело пьют ее и без всяких дурных последствий; но они тщательно отводят от нее своих вьючных животных. Не зная о ее губительном действии, а также и о точной границе Маренджа Мкали, я по обыкновению позволил напоить ослов после перехода, и последствия моей неосторожности были крайне печальны. То, что оставили страшные болота Макаты, погубила вода Маренджа Мкали. Менее чем в пять дней пять самых здоровых из девяти оставшихся у меня ослов умерли. Вода, по-видимому, производила задержание мочи, так как трое из них умерли от этой причины.

Мы выступили из Кунио весьма внушительным караваном, состоявшим человек из пятисот. У нас было много ружей, флагов, рожков и барабанов. Шейху Гамеду, с согласия шейха Тани и моего, поручено было вести этот большой караван через страшную Угого; выбор, как оказалось впоследствии, был крайне неудачен.

Перед нами лежала долина Маренджа Мкали, имевшая более тридцати миль в поперечнике. Это пространство необходимо было пройти в тридцать шесть часов, так что все тягости перехода увеличивались более чем вдвое против обыкновенного. От Кунио до Угого нельзя было найти ни капли воды. Так как большой караван, то есть состоящий более чем из 200 человек, редко может проходить свыше 1 1/3 мили в час, то при пространстве в 30 миль нужно было идти в течение семнадцати часов без воды и с весьма короткими остановками.

Переход через эту безводную пустыню отличался крайней монотонностью; я заболел опасной лихорадкой, которая, казалось, готова была совершенно подкосить меня. Чудеса пустыни, заключавшиеся в стадах зебр, жирафов, газелей и антилоп, несшихся по полю, не представляли ничего привлекательного для меня: они не могли отвлечь моих мыслей от припадков опасной болезни, которой я подвергся. К концу первого перехода я уже не мог сидеть на осле; останавливаться не было возможности, так как мы прошли всего третью часть пути; поэтому несколько солдат понесли меня на носилках; когда же после полудня мы остановились, то я лежал без чувств, не сознавая ничего, что происходило вокруг меня. За ночь лихорадка прошла, и в 3 часа утра, когда мы выступили в путь, я сидел уже на осле. К 8 ч. утра мы прошли 32 мили. Пустыня Маренджа Мкали лежала позади нас, а перед нами простиралась Угого — обетованная земля для меня и ужас для каравана.

Переход от пустыни к этой обетованной земле был весьма постепенный и медленный. Джунгль мало-помалу редел, прогалины появлялись все чаще и чаще; когда же местность стала совершенно открытою, то сперва на ней не было никаких признаков обработки, потом ни скатах холмов, тянувшихся по правую сторону дороги, показалась трава и кустарники, далее на холмах появился высокий лес, у подножья их — широкие полосы возделанной земли, и наконец, когда мы взошли на красноватое и поросшее высоким бурьяном и камышом возвышение, мы вдруг увидели в нескольких шагах от нас, как раз поперек нашего пути, поля, засеянные матамой и злаками, которых мы так ожидали; таким образом мы вошли в Угого.

Вид, открывшийся предо мною, совершенно не походил на ожидаемый мною. Я воображал себе плато, лежащее на несколько сот футов выше Маренджа Мкали, и ожидал обширного вида, открывающего разом все характеристические особенности страны. Вместо того, пройдя высокий бурьян, покрывавший прогалины пред возделанной землей, мы увидели вокруг себя еще более высокие стволы матамы, так что отовсюду видна только незначительная часть местности, кроме некоторых отдаленных холмов близ Мвуми, где живет Великий Султан, первый из князей, которым нам пришлось платить дань.

Впрочем, из окрестностей первой деревни можно было уловить некоторые особенности Угого. Здесь взору открывалась обширная долина — в одном месте ровная, в другом холмистая, здесь гладкая как стол, там пересеченная вдоль и поперек оврагами и усыпанная торчащими во все стороны и нагроможденными друг на друга огромными глыбами скал, как будто гиганты вздумали здесь для забавы своей построить город. Действительно, эти кучи округленных, угловатых и растрескавшихся утесов, сами по себе образуют миниатюрные холмы, и кажется, будто каждый из них выброшен из недр земли вследствие какого-нибудь переворота. Из них особенно замечателен утес, расположенный близ Мвуми. Он был прикрыт тенью огромного баобаба и до такой степени походил на четырехугольную массивную башню, что я долго ласкал себя мыслью, что мне удалось открыть в высшей степени замечательный памятник, оставшийся, по странной случайности, совершенно незамеченным моими предшественниками. При более внимательном рассмотрении и иллюзия рассеялась, и башня оказалась кубическою скалою футов в сорок в длину и ширину. Баобаб также резко бросался в глаза, потому что в окрестностях не было видно не одного дерева. Он был пощажен, вероятно, по двум причинам: во-первых, вследствие отсутствия таких топоров, которыми можно было бы срубить дерево подобных размеров, во-вторых, потому что в голодные годы из плодов его добывается мука, которая, при отсутствии чего-нибудь лучшего, употребляется в пищу и считается питательною.


XV. Мужчина и женщина племени Угого.


Первое, что я услышал при въезде в деревню, было восклицание старика вагогца; он беспечно пас стадо, но при виде иностранца, одетого в белую фланель и имевшего на голове широкую шляпу против солнца, вещь совершенно невиданную в Угого, он не мог не обратить на него внимания и закричал во все горло, так что его можно было слышать на милю вокруг: «Уамбо, мусунгу, Уамбо, бана, бана!» Едва только раздался этот крик, как слово «мусунгу» наэлектризовало всю деревню; жители прочих деревень, расположенных на небольшом расстоянии друг от друга, заметив волнение овладевшее первою, тотчас сами заволновались и устремились к ней. Шествие мое от первой деревни до Мвуми было поистине триумфальным. Вокруг меня теснилась дикая толпа почти совершенно голых, как наши прародители в раю, мужчин, женщин и детей, которые дрались, бранились, давили и толкали друг друга, чтобы лучше увидеть белого человека (мусунгу), появившегося в первый раз в Угого. Восторженные восклицания вроде «Ги ле!» доносились до моего слуха, но принимались мною не особенно благосклонно, тем более, что многие из них казались мне наглыми. Мне более понравились бы почтительная тишина и более сдержанное поведение, но причины, заставляющие соблюдать этикет в Усунго, почтительное молчание, сдержанность и уважение — понятия неизвестные в диком Угого. До сих пор я сравнивал себя с багдадским купцом, торгующим с курдами в Курдистане своими товарами: дамасским шелком, кофе и т.д.; теперь же я должен был понизить свои претензии и сравнивать себя не более как с обезьяной в зоологическом саду, забавные штуки которой вызывают такой дружный хохот в молодых зрителях. Один из моих солдат стал уговаривать дикарей не кричать так громко; но это злое племя заставило его замолчать, как существо, недостойное говорят с вагогцами. Когда же я с умоляющим видом вздумал прибегнуть за советом в этом споре к арабам, то старый шейх Тани, всегда умный на словах, сказал мне: «Не обращай на них внимания; это собаки, способные не только лаять, но и кусаться».

В 9 часов утра мы остановились близ деревни Мвуми; сюда также собрались толпы вагогцев, чтобы взглянуть на мусунгу, весть о котором быстро облетела весь округ Мвуми. Но два часа спустя я уже не замечал их попыток посмотреть на меня, потому что макунгура, несмотря на несколько приемов хинина, крепко вцепилась в меня.

На следующий день мы сделали переход в 8 миль от восточного Мвуми до западного Мвуми, где жил султан, владевший всею областью. Количество и разнообразие съестных припасов, нанесенных в нашу бому, вполне оправдывало рассказы о богатстве Угого. Туземцы приносили молоко, как кислое так и свежее, мед, бобы, матаму, мавери, рис, масло, земляные орехи (arachis hypogaea) и особый род орехов, похожих на фисташки или миндаль, арбузы, дыни, тыквы и огурцы, которые они охотно обменивали на товары из мерикани и каники, а также на белые мериканийские бусы и на сами-сами. Торговля происходившая с утра до ночи в нашем лагере, напомнила мне обычаи абиссинцев и племени галласов. Восточнее, караваны должны были посылать людей с сукнами для закупки припасов в окрестных деревнях. В этом не было надобности в Угого, где всякий охотно нес в лагерь все, что у него было продажного. Самые маленькие кусочки белого или синего сукна можно было обменять за некоторую часть съестных припасов; не пропадали даже разобранные по ниткам каемки сукон.

День, следовавший за переходом, был дневкою. Мы выбрали его для принесения дани Великому Султану Мвуми. Осторожный шейх Тани уже давно готовился к этой важной обязанности, забвение которой служило бы провозглашением войны. Гамед и Тани послали двух верных рабов, хорошо знакомых с капризами вагогских султанов, и отличавшихся притом проворным языком и пониманием истинного духа торговли между восточными народами. Они несли шесть доти различных материй, как первое предложение с нашей стороны: два доти от меня, два доти от шейха Тани и два доти шейха Гамеда. Рабы не возвращались целый час; наконец, истощивши все свое красноречие, они возвратились за прибавкою, что шейх Тани передал мне следующим образом:

— О, этот султан очень дурной человек; мусунгу, говорит он, важный человек; я считаю его султаном; мусунгу очень богат, потому что он уже отправил несколько караванов; мусунгу должен заплатить сорок доти, и арабы должны заплатить по двенадцать доти каждый, потому что у них богатые караваны. Вы напрасно говорите, что это один караван: к чему бы тогда столько значков и палаток? Ступайте и принесите мне шестьдесят доти; меньше я не возьму.

Услыхав это непомерное требование, я сказал шейху Тани, что если бы у меня было двадцать вассунгу, вооруженных магазинными ружьями системы Винчестера, то султану пришлось бы платить мне дань; но Тани стал умолять меня быть осторожнее, из опасения, что дерзкие слова могут раздражить султана, и он потребует вдвое больше, на что он весьма способен; «если же вы предпочтете войну, сказал он, то все носильщики убегут от вас и покинут вас и ваши материи на произвол вагогцев». Я поспешил успокоить его опасения, сказав в его присутствии Бомбаю, что, предвидя подобные требования со стороны вагогцев, я отложил сто двадцать доти полотна, поэтому нисколько не считаю себя обиженным тем, что султан требует у меня сорок доти. Затем я приказал ему развязать тюк с полотном и отобрать для султана те из них, какие укажет шейх Тани.

Шейх Тани, надев шляпу глубокомыслия и посоветовавшись с Гамедом и верными рабами, сказал что если я заплачу султану двенадцать доти, из коих три должны быть лучшего улиагского сукна, то султан быть может примет нашу дань — если при этом «верным» удастся убедить султана в том, что у мусунгу нет ничего кроме машивы (бота), который, ни к чему не может пригодиться ему. Мусунгу согласился с этим предложением, найдя его разумным.

Рабы отправились, унося на этот раз тридцать доти и наши пожелания всякого успеха. Через час они вернулись с пустыми руками, но все-таки безуспешно. Султан требовал от мусунгу еще шести доти мерикани и фунт бубу, от арабов же еще двенадцать доти. В третий раз рабы отправились к султану, неся с собою шесть доти мерикани и фунт бубу от меня и десять доти от арабов. Они снова вернулись к нам с следующим ответом: «доти мусунгу были коротки, а полотно арабов дурного качества, поэтому мусунгу должен прислать еще три доти настоящих размеров, а арабы еще пять доти каники полотна». Я тотчас отмерил свои три доти самым длинным локтем — по Кигогской мере — и отослал их с Бомбаем, но арабы в отчаянии объявили, что разорятся, если станут удовлетворять таким непомерным требованиям, и вместо пяти доти послали только два, с просьбою удовольствоваться полученной мугонго, т.е. данью, и не требовать больше. Но султан, по-видимому, вовсе не был расположен обращать внимание на подобные просьбы и потребовал, чтобы ему прислали три доти, из коих две должны быть улиагского полотна, а одна Китамби барсати, которые и были отправлены ему с проклятием шейхом Гамедом и с глубоким вздохом шейхом Тани.

Со всем тем султанство в Угого должно быть весьма выгодною, не говоря уже о приятности, синекурою до тех пор, пока султану придется иметь дело с одними робкими арабскими купцами, не осмеливающимися проявить самые слабые признаки самостоятельности и сопротивления из страха быть оштрафованными еще большею данью. В один день от нас султан получил сорок семь доти, что составляет 49 1/2 ф. с. — весьма порядочный доход для мгогского старшины.

27 мая мы весело отряхнули прах Мвуми с ног своих и направились к западу. Пятеро из моих ослов умерли прошедшею ночью от действия воды Маренджа Мкали. Прежде чем покинуть Мвуми, я пошел взглянуть на их трупы, но увидел, что гиены оставили от них одни кости, на которых сидели целые стаи белошеих воронов.

Проходя через многочисленные деревни, окруженные полями, сплошь засеянными рисом, и считая жителей, собиравшихся кучками, чтобы поглазеть на мусунгу, я впервые перестал удивляться вымогательствам вагогцев. Очевидно, им стоило только протянуть руку, чтобы завладеть всеми богатствами каравана, однако они не делали этого; и я стал лучшего мнения о народе, который, зная свою силу, не пользуется ею, о народе настолько развитом, чтобы понять, что им выгодно давать свободный проезд караванам, не трогая их на пути.

Между Мвуми и владениями султана Мутамбуру я насчитал не менее двадцати пяти деревень, разбросанных по глинистой разноцветной равнине. Несмотря на негостеприимный вид ее, она была возделана лучше всех местностей, попадавшихся мне на пути от Багамойо.

Когда мы прибыли наконец в Матамбуру, то увидели те же толпы любопытных, услышали те же восклицания изумления, те же взрывы хохота при виде чего-либо, казавшегося им смешным в одежде или в манерах мусунгу. Арабы же, называемые здесь «вакононго», путешествующие по этой местности постоянно, вовсе не терпели от той докучливости, которою мучили нас.

Султан Мутамбуру, человек геркулесовского телосложения, с массивной головой, крепко сидящей на широких плечах, оказался чрезвычайно рассудительным человеком. Не будучи столь могуществен как султан Мвуми, он владел, тем не менее, значительной долей Угого и сорока деревнями, так что мог бы, если бы пожелал, так же точно измучить торгашеские души моих спутников арабов, как и султан Мвуми. Однако, когда мы прислали ему в виде предварительного приношения четыре доти полотна, то он ответил нам, что примет их, если арабы и мусунгу дадут ему еще четыре. При таких умеренных требованиях дело весьма скоро уладилось к обоюдному удовольствию и немного времени спустя кирангоци шейха Гамеда дал сигнал к выступлению.

По приказанию того же шейха, кирангоци произнес речь перед целым караваном. «Слово, слово от Баны» прокричал он. «Слушайте, что скажет кирангоци! Слушайте дети Униамвези! Завтра мы отправимся в путь! Дорога извилиста и дурна, дурна! Там будет джунгль, а в ней спряталось много вагогцев! Вагогцы заколют носильщиков и перережут горло тем, кто несет мутумбы (тюки и униангские бусы)! Вагогцы были в нашем лагере, видели наши тюки; ночью они проберутся в джунгль: завтра же будьте бдительны, о ваниамвези! Идите вместе, не отставайте! Кирангоци идет медленно, чтобы слабый, больной и молодой мог идти вместе с сильным! Делайте два привала! Вот слова Баны (господина). Слышали ли вы их, ваниамвези? (Громкий утвердительный крик отовсюду). Поняли ли вы их? (второй хор); в таком случае бас!» Сказав это, красноречивый кирангоци исчез во мраке и вошел в свой соломенный шалаш.

Дорога до Бигаваны, нашей следующей стоянки, была длинна и отличалась своей пересеченностью; она шла по непрерывному терновниковому джунглю, пересекая крутые холмы и, наконец, по знойной равнине, накаливаемой солнцем все более и более по мере приближения его к зениту, так что она превращается наконец в жаровню, в которой невозможна никакая жизнь, и в беспредельное ослепительное море света, тяготящее глаз, тщетно ищущий где-нибудь отдыха; на пути мы перешли также несколько ручьев, сохранивших многочисленные следы слонов. Русло этих ручьев понижалось к югу или к юго-востоку.

Посредине этой жгучей равнины стояли деревни Бигавана, почти незаметные издали, вследствие чрезвычайной низкости хижин, не достигающих по высоте даже высокой пожелтевшей травы, дымившейся под палящими лучами солнца.

Наш лагерь был расположен в большой ограде, в расстоянии около 1/4 мили от султанской хижины. Вскоре после моего прибытия в лагерь, ко мне подошли три вагогца и спросили, не встречал ли я на пути мгого с женщиной и ребенком. Я готов уже был самым простодушным образом отвечать «да», как Мабруки, всегда тщательно охранявший интересы своего господина, стал просить меня не отвечать, потому что вагогцы, по обыкновению, обвинят меня в убийстве их и заставят заплатить за них. Взбешенный намерением взвести на меня такую клевету, я уже схватился за хлыст, чтобы прогнать их вон из лагеря, как Мабруки закричал мне, что каждый удар обойдется мне в три доти полотна. Не желая удовлетворять свой гнев такою дорогою ценою, я должен был проглотить злобу и вагогцы ушли безнаказанно.

Мы простояли здесь целый день, что было весьма полезно для меня, потому что я сильно страдал от перемежающейся лихорадки, продолжавшейся две недели и мешавшей мне по вечерам, после перехода, подробно писать, как я обыкновенно делал, свой дневник.

Бигаванский султан, хотя подданные его весьма злонамеренны и склонны к воровству и убийству, удовольствовался тремя доти в виде дани. От него же получил я известие о четвертом моем караване, отличившемся в битве с несколькими преступниками из его подданных. Подкараулив на пути двух моих носильщиков, они бросились на них, чтобы отнять тюк полотна и мешок бус, но солдаты мои, подоспев во время, убили двух из них, а прочих обратили в бегство. Султан высказал, что если бы все караваны охранялись так же хорошо как мой, то грабежей было бы гораздо меньше; я с этим от души согласился.

Тембо или хижины следующего султана, через владения которого нам пришлось проходить, именно 30-го мая, были расположены в Кидидимо, в расстоянии всего четырех миль от Бигаваны. Дорога шла по плоской продолговатой долине, окаймленной с двух сторон холмистыми цепями, густо усыпанными величественными баобабами. Вид Кидидимо чрезвычайно бледен. Даже лица вагогцев, по-видимому, приняли бледный оттенок от всеобщей бедности местности. Вода окрестных колодцев по вкусу и запаху напоминает лошадиную мочу; два из наших ослов заболели и издохли менее чем в час, напившись ее. Мы же испытывали боль в животе, тошноту и общее расстройство, за что от души проклинали страну и ее бессмысленных управителей. Но негодование достигло своих крайних пределов, когда Бомбай сообщил нам, после попытки своей уговорить Мугонго, что сердце султана наполнилось алчностью при известии о прибытии мусунгу, и что алчность его насытится не иначе, как десятью доти дани. Хотя требование было велико, однако я, по причине болезни и полного расслабления сил, не был расположен к препирательствам и потому тотчас же уплатил, что с меня требовали; арабы же торговались целое утро и, наконец, заплатили по 8 доти каждый.

Между Кидимо и Ниамабою, областью султана Пембера Перена, простирается обширный лес и джунгль, изобилующий слонами, носорогами, зебрами, оленями, антилопами и жирафами. Поднявшись с зарею, утром 31-го мая, мы вступили в джунгль, темные контуры и зеленые уступы которого были ясно видны с места нашей стоянки в Кидимо. После двухчасового пути мы остановились позавтракать и отдохнуть близ пресноводного озера, окруженного свежею зеленью, служившею большой приманкою для диких животных джунгля, свежие следы которых виднелись повсюду. Узкие рукава, покрытые тенью густых деревьев, представляли прекрасные убежища от жары. Дорога извивалась по джунглю, по редкому лесу, переходя на открытые поляны, поросшие желтою как жниво травою и врезываясь в чащу гуммиевых деревьев и терновника, издававших запах, подобный запаху стойл; в других местах она пересекала рощицы развесистых мимоз и колонии баобабов, проходя по местности, изобиловавшей благородною дичью, часто мелькавшею мимо нас, но на таком большом расстоянии, что нашим ружьям так же трудно было достать ее, как если бы она была за индейским океаном. Такое путешествие, как наше, не допускало никаких промедлений. Мы покинули водоем в полдень; до полудня следующего дня мы не могли найти ни капли воды; поэтому нам следовало идти много и быстро, в противном случае одуряющая жара деморализировала бы всех. Мы бодро шли в течение шести часов, потом перед солнечным закатом мы остановились отдохнуть менее чем на час, потом снова шли два часа до ночлега, назначенного в Ниамбве. Ночь караван провел под деревьями, среди густого леса, не разбив даже палаток для предохранения себя от ночного холода; я же стонал и кашлял всю ночь, мучимый пароксизмом лихорадки.

Ночь прошла; лишь только занялось утро, караван или караванный ряд, так как в лесу по узкой тропинке можно было идти только гуськом, уже пустился в путь. Вид на окрестности был очень ограничен. Справа и слева тянулся темный и глубокий лес. Над головою виднелась полоса прозрачного неба, испещренная волокнистыми облаками. Не слышно было ни одного звука, кроме крика летящей птицы, шума шагов, пения или разговоров каравана, перемежающихся с громкими восклицаниями, когда людям казалось, что вблизи находится вода. Один из моих носильщиков упал от усталости и болезни и не поднимался более. К счастию, хвост каравана прошел мимо него, пока он еще был жив; иначе мы принуждены бы были иметь жестокость оставить его непогребенным, зная что он умер.

В 7 часов утра мы разбили палатки в Ниамбве и пили прекрасную воду с жадностью верблюдов после перехода по безводной степи. Обширные рисовые поля послужили предвестниками близости деревни, караван прибавил шагу, ввиду скорого привала. Лишь только вассунги вступили в населенные места, толпы вагогцев бросились со всех сторон, чтобы взглянуть на них, пока они не прошли мимо. Старики и дети, мужчины и женщины с страшными войнами теснились вокруг нас. Эта необыкновенная любовь к демонстрациям вызвала со стороны моего надсмотрщика весьма характерное замечание: «О, это должно быть настоящие угогианцы, потому что они таращат, таращат глаза! Боже мой, они только и делают, что таращат. Мне, право, так и хочется шлепнуть их по роже!».

Действительно, вагогцы Ниамбвы довели до крайних пределов свое поведение. Все встречавшиеся нам до сих пор ограничивались глазением и криками, эти же позабыли всякие границы, так что, не будучи в состоянии сдержать своего гнева, я схватил за шиворот самого наглого из них и, прежде чем он успел оправиться от изумления, нанес ему такой удар хлыстом, который, вероятно, пришелся ему не по вкусу. Этот поступок вызвал со стороны зевак весь запас брани и оскорблений, которые они выражали совершенно особенным образом. Они подходили с видом разъяренной кошки и затем выкрикивали свои ругательства с каким-то не то шипением, не то лаем. Восклицание «гагчт», произносимое пронзительным crescendo, раздавалось ежеминутно. Они забегали то спереди, то сзади, повторяя: «разве смеет мусунгу бить вагогцев, как рабов? Мгонго свободный человек; он не привык переносить побои — гагчт» Но лишь только я замахивался хлыстом, эти хвастуны считали за лучшее отбегать на почтительное расстояние от рассерженного мусунгу.

Заметивши, что стоит только обнаружить мужество и силу, чтобы внушать им уважение и избавить себя от докучливости я прибег к своему бичу и хлопал им как из пистолета каждый раз, как туземцы забывали должные границы. До тех пор пока они ограничивались глазением и сообщением друг другу своих замечаний относительно моего телосложения, платья и манер, я спокойно обрекал себя служить им забавою; но когда они начинали тесниться вокруг меня, так что я едва мог подвигаться вперед, тотчас же я два или три раза хлопал бичом направо и налево и таким образом прочищал себе путь.

Пембера Перен — забавный старик весьма маленького роста; он был бы совершенно ничтожен, не будь он самым могущественным из угорских султанов, пользующимся чем-то вроде гегемонии над многими другими племенами. Несмотря на все свое могущество, он одевается хуже последнего из своих подданных, всегда покрыт грязью и маслом, всегда ходит с запачканным ртом; но все это одни эксцентричности: как премудрый судья, он не имеет себе равного; у него всегда готова какая-нибудь увертка, чтоб вытянуть несколько лишних доти у робких арабских купцов, приезжающих ежегодно торговать в Унианиембэ; он без малейшего затруднения решает дела, пред которыми задумался бы обыкновенный человек.

Шейх Гамед, выбранный предводителем нашего общего каравана, был до такой степени мал ростом и жидок, что мог быть принят за копию с своего знаменитого прототипа «Даппера». Но то, чего ему не доставало в весе и размерах, он заменял подвижностью. Едва только мы успевали остановиться на ночлег, тотчас же его маленькая фигурка металась по нашей боме, ободряя, бегая, поправляя и мешая всем и повсюду. Он не позволял, чтобы к его тюкам прикасались чужие тюки или даже лежали рядом с ними. Он особенным способом складывал свои товары и заставлял выносить их при себе; он сам выбирал место для своей палатки и никто не смел занять его. Можно было ожидать, что, пройдя десять или пятнадцать миль в день, он предоставит эти мелочи слугам, так нет! без его наблюдения ничто не могло быть сделано хорошо; в своей хлопотливости он был неутомим и не знал усталости.

Шейх Гамед отличался еще одною замечательною особенностью: так как он не был богат, то он выбивался из сил, чтобы извлечь как можно более из каждой шукки и каждого доти полотна, и каждый новый расход приводил его в отчаяние: по собственному признанию, он готов был заплакать от высоких цен Угого и от вымогательств султанов. Вот почему мы могли быть вполне уверены, что он, как предводитель каравана, насколько это будет в его власти, постарается сократить наше пребывание в Угого, где жизненные припасы были так дороги.

День нашего прибытия в Ниамбву будет вечно памятен Гамеду вследствие тех беспокойств и огорчений, которые ему пришлось испытать. Несчастия его начались с того, что, будучи слишком сильно поглощен беганием по лагерю, он не заметил, что ослы его забрались в засеянные матамою поля султана Пембера Перена. В течение нескольких часов он и его слуги искали пропавших ослов, но к вечеру вернулись совершенно без успеха. Гамед с такою горестью стал оплакивать потерю ста долларов, заплаченных им за ослов, на какую способен только восточный житель, когда его посетит злая судьба. Шейх Тани, который был старше, опытнее и умнее, посоветовал ему довести о своей потере до сведения султана. Следуя этому разумному совету, Гамед послал к султану посольство из двух рабов, возвратившихся с известием, что слуги Пембера Перена задержали двух ослов, евших нескошенную матаму, и что если хозяин их не заплатит девять доти полотна первого сорта, то он, Пембера Перен, возьмет их себе в вознаграждение за съеденную ими матаму. Гамед пришел в отчаяние. Ужасно было платить девять доти полотна первого сорта, стоимостью в 25 ф, за несколько вязанок матами, стоивших пол шукки; но если не заплатить их, то что станет со ста долларами, заплаченными за ослов? Он отправился к султану, чтобы показать ему бессмысленность такой пени, предлагая одну шукку, которая наверно превосходит вдвое стоимость съеденной ослами матамы. Султан сидел на помбе, но был пьян — что как я полагаю, составляло его нормальное состояние, так пьян, что не мог заниматься делами; вместо самого султана, Гамеда выслушал его поверенный, ренегат из Униамвези. Большая часть вагогских старшин имеют при себе ваниамвези, в качестве правой руке, первого министра, советника, палача, человека на все руки, неспособного только к одному — к заботам об общественном благе. Эти ваниамвези — арлекины, до такой степени интригующие, беспокойные и ненавистные, что всякий узнавший, что такой человек находится советником и даже главным советником у султана, весьма склонен относиться неуважительно к его особе. Большая часть вымогательств, которым подвергаются арабы, внушаются этими хитрыми ренегатами. Шейх Гамед увидел, что ваниамвези гораздо упрямее султана — он не согласился ничего сбавить с девяти доти полотна первого сорта. Дело осталось нерешенным. За тяжелым днем наступила ночь, бессонная для Гамеда. Однако оказалось, что потеря ослов, последовавшая за тем тяжелая пеня и бессонная ночь в сущности были благодетельны, потому что в полночь в лагерь прокрался вор и намеревался утащить тюк с полотном, но бодрствовавший и раздраженный араб во время заметил его и выстрелом, пролетевшим мимо самого его уха, обратил вора в поспешное бегство.

От каждого предводителя каравана ваниамвези получил, в виде подати для своего пьяного господина, по пятнадцать доти, а от шести других караванов по шести доти, всего пятьдесят одно доти; тем не менее, на другой день, когда мы выступали в путь, он и не думал ничего сбавлять с пени, наложенной на Гамеда, и несчастный шейх принужден был или заплатить требуемое, или покинуть ослов.

Пройдя через хлебные поля Пембера Перена, мы вступили на обширную, гладкую как поверхность озера равнину, откуда добывается вагогская соль. От Каниени, на южной дороге, до границ Угумбы и Убанарамы, и даже далее, тянется это соляное поле, усеянное многочисленными и обширными горько-солеными озерами, низменные берега которых покрыты осадками, содержащими соли азота. Два дня спустя, когда я взобрался на высокий хребет, отделяющий Угого от Уианцы, взорам моим сразу представилась вся эта огромная равнина занимавшая несколько сот квадратных миль. Я мог ошибиться, но мне казалось, что я заметил обширное пространство серовато-голубой воды, почему полагаю, что этот соляной пруд составляет лишь уголок большого соляного озера. Вагумбцы, часто встречающиеся от Ниамбы до берегов Уианцы, сообщили моим солдатам, что на севере есть «Маии Куба».

Мицанца, следующая за Ниамбвою стоянка, расположена среди пальмовой рощи, в расстоянии около тридцати миль от последней. Вскоре по прибытии я должен был закутаться в одеяла, мучимый тою же перемежающейся лихорадкою, которая впервые напала на меня при переходе через Маренджа Мкали. Будучи уверен, что простоявши один день и принимая аккуратно неизбежный хинин, я выздоровею, я попросил шейха Тани передать Гамеду, чтоб он простоял завтрашний день, потому что я совершенно не в силах ехать далее, при постоянно повторяющихся припадках жестокой болезни, превратившей меня почти в ходячий скелет. Гамед, торопившийся в Унианиембэ, чтобы продать свой товар прежде, чем придут другие караваны, отвечал сперва, что не хочет, что не может останавливаться для мусунгу. Когда Тани передал мне этот ответ, я попросил его сказать Гамеду, что мусунгу не желает задерживать ни его, ни другой какой-либо караван, и потому просит его продолжать свой путь и оставить его одного, так как он чувствует себя достаточно вооруженным, чтобы идти через Угого одному. Каковы бы ни были причины, побудившие Гамеда изменить свое намерение, сигнал к выступлению не был дан им ни в эту ночь, ни на следующий день.

Рано поутру я принял первую дозу хинина; в 6 ч. утра — вторую; до полудня — еще четыре, всего пятнадцать гранов, вызвавших немедленно сильную испарину, смочившую фланель, белье и одеяло. После полудня я встал, радуясь что болезнь, мучившая меня последние две недели, уступила, наконец, действию хинина.

В этот день моя высокая палатка и американский флаг, развевавшийся над нею, обратили на себя внимание султана, удостоившего меня своим посещением. Между арабами он пользовался известностью как союзник Манва Сера, в войне его с шейхом Сни-бен-Амером, которого так прославлял Буртон, а потом Спик, а также как второй по могуществу султан Угого; поэтому он был для меня большой диковинкой. Когда отдернули дверь палатки и он вошел в нее, то был до такой степени поражен ее величественным видом и внутренним убранством, что уронил кусок замасленного барсатийского полотна, составлявшего его единственную защиту от ночного холода и дневного жара, и открыл взорам мусунгу жалкие развалины своей фигуры, бывшей некогда величественною. Сын его, молодой человек лет пятнадцати, внимательный к слабостям отца, поспешил с сыновнею почтительностью напомнить ему о его наготе, после чего султан, с глупым хихиканьем, снова надел свою роскошную мантию и сел, тараща глаза на палатку и удивительные домашние принадлежности мусунгу. Варяжский витязь введенный в блестящий и великолепный дворец византийских императоров, не выказал бы большого удивления, чем мизанцский султан при виде моей палатки. Посмотрев с тупым изумлением на стол, уставленный несколькими книгами и глиняными изделиями, на койку, державшуюся на воздухе, как ему казалось, какою-то магическою силою, на сак, в котором хранилось мое платье, он воскликнул: «Ги-ле! мусунгу великий султан, пришедший посмотреть на Угого». После этого он заметил меня и снова был поражен удивлением при виде моего бледного лица и прямых волос и спросил меня «как это я бел, когда солнечный жар сделал кожу его племени черною?» Затем ему показали мою шляпу, которую он примерял себе на голову, к великой забаве для нас и для самого себя. Потом ему показали ружья, начиная с магазинной винтовки Винчестера, делавшей тридцать выстрелов подряд с небольшими промежутками. Если прежде он был удивлен, то теперь удивлению его не было границ, и он заявил, что вагогцам не устоять в битве против мусунгу, потому что таким ружьем он убьет мгого, где бы тот ни показался. Затем показали ему ружья прочих систем, объясняя особенности каждой из них — это довершило восхищение султана и он воскликнул в порыве восторга, что пришлет мне овцу или козла и хочет быть моим братом. Я поблагодарил его за честь и обещал принять все, что он ни пришлет мне. По совету шейха Тани, служившего мне переводчиком и знавшего, что вагогских султанов не следует отпускать с пустыми руками, я отрезал одну шукку каники и предложил ее гостю. Он взял ее, но рассмотревши и смеривши, отказался принять, на том основании, что мусунгу — великий султан и не должен унижать себя подарком всего в одну шукку. Это показалось мне слишком накладным после двенадцати доти, уплаченных в виде мугонго т.е. дани от каравана; однако, имея в виду овцу или козла, я не постоял за лишней шуккой.

Вскоре после своего ухода, верный своему слову, он прислал мне большую жирную овцу с красивою белою шерстью и пушистым хвостом, но прибавив при этом, «что так как я теперь его брат, то должен прислать ему три доти хорошего полотна». Зная, что овца стоит полтора доти, я отказался от овцы и побратимства, на том основании, что дарил только я один, и что, уплатив мугонго и подарив ему доти каники я не могу давать ему ничего более без равного вознаграждения с его стороны.

К вечеру пал еще один из моих ослов, и ночью к его трупу собралось множество гиен. Улименго, лучший стрелок из моих вангванезов, подкрался к зверям и успел убить двух из них, оказавшихся одними из самых крупных представителей своего вида. Одна из гиен имела шесть фут от носа до кончика хвоста и три фута вокруг туловища.

4-го июня мы выступили и, пройдя около трех миль по направлению к западу, причем нам попались несколько прудов соленой воды, повернули к северо-западу, вдоль цепи низменных холмов, отделяющих Угого от Унианзи. После трехчасового пути мы остановились на несколько времени у Малого Мукондокву, чтобы договориться о дани с братом султана, управляющего в Большом Мукондокву.

Султан, владения которого состоят всего навсего из двух деревень, населенных большею частью пастухами вагумбцами и вагогскими ренегатами, удовольствовался тремя доти. Вагумбцы живут в остроконечных мазанках (коровьего помета), похожих на палатки туркестанских татар. Вагумбцы, насколько я мог заметить, красивое и хорошо сложенное племя. Мужчины положительно красивы; они отличаются высоким ростом и маленькой головой с выдающимся затылком. Между ними не встречалось толстых губ или приплюснутого носа, напротив того — рот у них весьма невелик и чрезвычайно изящен по очертанию, нос же у них почти всегда греческий, так что я тотчас же назвал их африканскими греками. Ноги не отличаются неуклюжестью, как у вагогцев и прочих племен, но длинны и стройны как у антилоп. Шеи длинны и тонки, и маленькие головы сидят на них в высшей степени грациозно. Будучи атлетами по природе, пастухами по образу жизни, и не смешиваясь посредством браков с другими племенами, они могли бы служить превосходными моделями для скульптора, желающего изваять Антиноя, Дафния или Апполона. Женщины так же прекрасны, как мужчины, и красивы. Цвет их кожи блестящий черный, с несколько синеватым отливом, а не матовый как уголь. Украшения их состоят из спиральных медных серег, медных ожерелий и медного проволочного пояса, удерживающего телячьи и козлиные шкуры, прикрывающие тело; шкуры эти висят от плеч, закрывают половину груди и ниспадают до колен.

Вагогцы могут быть названы африканскими римлянами.


XVI. Тип племени Узагара.


Простояв около получаса, мы снова пустились в путь и прибыли по прошествии четырех часов в Большое Мукондокву. Эта крайняя оконечность Угого весьма густо населена. Число деревень, окружающих центральную тембу, в которой живет султан Сваруру, простирается до тридцати шести. Толпа, собравшаяся из этих деревень, чтобы поглазеть на удивительных людей с белыми лицами, носивших такое удивительное платье и имевших такое удивительное оружие — ружье, стрелявшее так часто, как можно было считать по пальцам — была до такой степени многочисленна и шумлива, что некоторое время я сомневался, действительно ли одно любопытство привлекло ее сюда. Остановившись, я спросил чего им нужно, и отчего они так шумят? Какой то здоровый бездельник, приняв мои слова за объявление враждебных действий, быстро схватил лук, но не успел он еще наложить стрелу, как мое верное винчестерское ружье с тридцатью запасными выстрелами было уже у моего плеча и ждало только движения тетивы, чтобы брызнуть пулями в толпу. Но толпа исчезла так же скоро, как и появилась, и дюжий Терсит с несколькими из своих робких единоплеменников остался на пистолетный выстрел от моего ружья. Видя такое внезапное рассеяние толпы, бывшей минуту тому назад столь многочисленною, я опустил ружье и от души расхохотался над трусливым бегством наших противников. Арабы, сильно испугавшиеся их дерзкой докучливости, пошли к ним для заключения перемирия, в чем и успели ко всеобщему удовольствию. Нескольких слов было достаточно, чтобы уяснить недоразумение, и туземцы снова окружили нас еще более многочисленною толпою чем прежде; Торсит же, бывший причиною минутного волнения, посрамленный, удалился. Вскоре пришел старшина, второй человек после султана, как оказалось впоследствии, и прочел народу наставление о том, как им следует обращаться с «белым чужестранцем».

— Знаете ли вы, вагогцы, — говорил он, — что этот мусунгу, султан (мтеми — самый высокой титул)? Он пришел в Угого не для торговли слоновою костью, как вакононго (арабы), а для того чтобы посмотреть на нас и дать нам подарки. Зачем же вы оскорбляете его и его слуг? Пусть они идут себе спокойно. Берегитесь! Нашему великому мгеми будет известно, как вы обращаетесь с его друзьями.

Эта краткая речь оратора была переведена мне старым шейхом Тани, после чего я попросил шейха передать старшине, что после отдыха мне будет приятно принять его в своей палатке.

Когда мы достигли до хамби, почти всегда окружающей большие баобабы в Угого, в расстоянии около полумили от султанской тембы, вагогцы стали так сильно теснить нас, что шейх Тани решился сделать попытку прекратить или ослабить это неудобство. Одевшись в свое лучшее платье, он отправился к султану просить защиты от его подданных. «Чего вы хотите от меня, воры? Ты пришел красть мою слоновую кость и мое полотно. Поди прочь вор!» был ответ. Но добрый вельможа, увещевавший народ обходиться почтительно с мусунгу, вывел Тани из палатки и пошел вместе с ним к хамби.

В лагере было великое смятение; любопытные вагогцы переполнили его так, что негде было повернуться. Ваниамвези спорили с вагогцами, наши васавагили кричали, что вагогцы повалят палатки, и что имущества их господ в опасности; я же писал в палатке свой дневник, не обращая внимания на шум извне и на ссоры между вагогцами, ваниамвези и вангванцами.

Едва только вошел старшина, как в лагере воцарилась такая глубокая тишина, что я не мог не выйди посмотреть, что было причиной этого. Речь старшины была коротка и внушительна. «По домам, вагогцы, по домам! — говорил он. — Зачем вы пришли беспокоить вакононгцев? Чего вам от них нужно? По домам! Всякий мгого, которого увидят в хамби без хлеба, скота или чего-нибудь продажного, заплатит мтеми корову или шукка полотна.» Сказав это он взял палку и погнал вон из хамби сотни вагогцев, послушных ему как дети. В течение двух дней, проведенных нами в Мукондокву, мы не видели более толпы, и в лагере было спокойно.

Относительно мугонго т. е. дани султану Сваруру весьма скоро пришли к соглашению. Старшина, бывший у султана первым министром, будучи «обрадован» доти регани-улиога, присланного ему от меня, согласился взять с нас обыкновенную дань в шесть доти полотна, из коих только одно доти было первого сорта. После мукондокского султана оставался всего один владетель, которому мы должны были заплатить дань, именно кивиегский султан, пользовавшийся такою дурною репутацией, что купцы, употреблявшие подчиненных им носильщиков, редко проходили через Кивиег, соглашаясь скорее перенести все трудности перехода через пустыню, чем подвергаться вымогательствам кивиегского султана. Но носильщики, отвечавшие только за переноску своего тюка и готовые дать тягу при первом нападении, предпочитали идти к Кивиегу, чем переносить жажду и утомление перехода через пустыню. Мнение носильщиков часто решает дело, когда ими начальствуют такие робкие, нерешительные люди как шейх Гамед.

7 июня назначено было выступление; поэтому накануне арабы пришли ко мне в палатку посоветоваться относительно дороги, какую следует выбрать.

Мы призвали кирангоци наших караванов и старых носильщиков и узнали от них, что есть три пути от Мукондокву до Унианци. Первая была южная дорога, шедшая через Кивиег и обыкновенно предпочитаемая караванами, по указанным выше причинам. Против этого Гамед возразил: «султан дурен, говорил шейх, иногда он заставляет караван платить 20 доти, нам же придется отдать ему около шестидесяти. Кивиегская дорога совершенно не годится. Кроме того, прибавлял он, чтобы достигнуть Кивиега нам нужно сделать терекецу, т.е. остановку, значит мы дойдем до него не раньше как послезавтра». Второю дорогою была центральная. Завтра мы дойдем до Муниеки; на следующий день будет терекеца от Мабунгуру Нулага до лагеря близ Униамбоджи; на следующий после двух часов пути мы дойдем до Кити, где воды и пищи в изобилии. Так как ни один из кирангоци или арабов не знал этой дороги, о которой сообщил нам старый носильщик, то Гамед сказал, что не может доверить такой большой караван путеводительству старого ваниамвези и потому, прежде чем высказать свое решение, желает узнать о третьей дороге. Третьею дорогою была северная. В первые два часа она шла через многочисленные вагогские деревни; потом пересекала джунгль, затем приводила, после трех часов пути, к Симбо, где была вода; но не было деревни. Вставши рано утром, на другой день мы достигли бы после шестичасового пути до небольшого озера. Отдохнув здесь несколько времени и снова пустившись в путь, через пять часов мы остановились бы всего в трех часах пути от другой деревни. Так как последнюю дорогу знали многие, то Гамед сказал: «шейх Тани, скажи сагибу, что я выбираю эту дорогу». Я отвечал шейху Тани, когда он сообщил мне решение Гамеда, что я шел вместе с ними через Угого, и если они выбрали дорогу на Симбо, то и я пойду с ними.

Когда, после продолжительных споров, была выбрана дорога, я определил по масштабу расстояние между названными пунктами. Выше я сказал, что мы достигли Мукондокву после трехчасового пути по направлению к западу от Мицанцы, что затем мы около четырех с четвертью часов шли к северо-северо-западу, вдоль подошвы горного хребта, идущего от окрестностей Каниени к северо-северо западу до берегов Угумбы и служащего границей между Угого и прилегающей к нему страной Ваианциев. Деревня Мукондокву лежала всего в двух милях расстояния от восточного склона этого хребта; Кивиег лежала на юго-юго-западе от Муконго. Отсюда до Кусури было семь дней пути. Симбо лежало к северо-северо-западу, отсюда до Кусури было шесть дней пути. Очевидно, самою прямою дорогою была шедшая через Кити, и единственное возражение против нее заключалось в том, что ее не знал ни один из арабов или кирангоци, т.е. проводников.

Тотчас после споров между предводителями об относительных удобствах различных дорог, начались споры между носильщиками, громко объявившими себя против дороги на Симбо, по причине ее длинной терекецы и маловодности; нерасположение к дороге на Симбо быстро передалось всем караванам и было усилено рассказами о пустыне между Симбо и Кусури, где не было ни воды, ни пищи. Носильщики и слуги Гамеда единогласно объявили, что они не пойдут по этой дороге, а если Гамед станет упорствовать, то они побросают свои тюки, и пусть тогда Гамед несет их сам.

Гамед Кимиани, как называли его арабы, бросился к шейху Тани и объявил ему, что он должен выбрать кивиегскую дорогу, иначе все его носильщики разбегутся. Тани возразил, что для него все дороги одинаковы, и он пойдет по той, какую выберет Гамед. Тогда они пришли ко мне в палатку и сообщили, какое решение приняли ваниамвези. Позвавши своего старого Мниамвези, который еще раз рассказывал мне в моей палатке об указанной им дороге, я приказал ему сделать точное описание дороги на Кити. Оно было до такой степени благоприятно, что я отвечал Гамеду, что я хозяин моего каравана, и что следует идти туда, куда я прикажу кирангоци вести его, а не туда куда захотят носильщики; что когда я велю им остановиться, то они должны остановиться, когда велю идти, то они должны идти; что я хорошо кормлю их и не заставляю их работать через силу, и потому я хотел бы посмотреть, кто из моих носильщиков или солдат не послушает меня.

— Вы только что выбрали дорогу на Симбо, и мы согласились с этим; теперь же ваши носильщики говорят, что пойдут по кивиегской дороге, или разбегутся. Идите же по кивиегской дороге и платите двадцать доти мугонго. Я же с своим караваном пойду завтра утром по дороге на Кити, и если приду в Унианиембэ днем раньше вас, то вы пожалеете, что не пошли по той же дороге.

Мое решение снова переменило направление мыслей Гамеда, и он тотчас же сказал: «это все-таки самая лучшая дорога, и так как сагиб хочет идти по ней, а мы прошли вместе злую страну угогцев, то, во имя Аллаха! пойдем все по тому же пути». Добрый старик Тани не возражал, и оба они весело вышли из палатки, чтобы передать всем новость.

7-го числа караваны, по-видимому, единодушно решившие, что дорога на Кити самая лучшая, выступили в путь, предводимые, как и всегда, кирангоци Гамеда. Мы прошли уже с милю, когда я заметил, что караван, покинув дорогу на Симбо, пошел на Кити и, благодаря искусному повороту, почти приблизился уже к горному дефиле, ведшему на более высокую площадь Кивиега. Я немедленно остановил свой караван и, позвав старика, знавшего дорогу через Кити, спросил его не идем ли мы к Киевиегу. Он отвечал утвердительно. Тогда я собрал своих носильщиков и передал им через Бомбая, что мусунгу не изменил своего намерения; что я сказал, что караван мой пойдет на Кити, и он пойдет на Кити, хотя бы арабы и не пошли вместе с ним. Затем я приказал старому носильщику взять свой тюк и указывать кирангоци дорогу на Кити. Носильщики побросали свои тюки и между ними обнаружились все признаки бунта. Я тотчас же приказал вангванским солдатам зарядить ружья, стать сбоку каравана и стрелять в первого носильщика, который вздумает убежать. Затем, слезши с осла, я взял хлыст и подошел к носильщику, бросившему свой тюк первым, и жестом приказал ему взять его снова и идти. Этим все кончилось, потому что носильщики, один за другим, послушно поплелись за кирангоци. Я уже готов был распрощаться с Тани и Ахмедом, как первый из них воскликнул: «Постой Сагиб! Мне надоела эта комедия; я иду с тобою!» и караван его пошел вслед за моим. Гамедов караван уже приближался в это время к дефиле, сам же Гамед отстал от него на целую милю, плача как ребенок и жалуясь на то, что он называл нашей изменой. Сжалившись над ним, потому что он почти сходил с ума при мысли о вымогательствах и грубости кивиегского султана, я посоветовал ему догнать свой караван, сказать ему, что оба другие пошли по другой дороге и напомнить о кивиегском султане. Мы не успели еще достигнуть дефиле Кити, как стало известно, что караван Гамеда идет за нами. Дорога на гору была крута и неудобна. Колючий терновник колол нас, ужасная акация (acacia horrida) была ужаснее чем когда-либо, гуммиевые, деревья простирали свои ветви, цеплявшиеся за тюки, мимозы с своими зонтикообразными вершинами защищали нас от солнца, но мешали быстрой ходьбе. Нужно было взлезать на крутые сиенитовые и гранитные выступы, отполированные множеством ног, всходить на обрывистые и крутые террасы. Отдаленные выстрелы, раздававшиеся в лесу, увеличивали тревогу и всеобщее недовольство, так что если бы я не шел позади своего каравана, наблюдая за всяким движением, то мои ваниамвези разбежались бы до последнего.

Хотя нам пришлось подняться всего на 800 ф. над уровнем соленого озера, только что покинутого нами, однако восхождение это заняло два часа.

Взойдя на плато, мы превозмогли самые большие трудности; перед нами открылась сравнительно хорошая дорога, шедшая по джунглю, лесу и небольшим прогалинам и приведшая нас, после трех часов пути, к Муниеке — небольшой деревушке, стоящей среди прекрасно возделанной поляны и населенной подданными мукондокского султана Сваруру.

Когда мы достигли лагеря, то все успели уже развеселиться кроме Ахмеда. Случилось, что слуги Тани разбили его палатку слишком близко к дереву, вокруг которого были сложены тюки Гамеда. Неизвестно, подумал ли маленький шейх, что честный старый Тани способен украсть один из его тюков, но только Гамед пришел в ярость от такой близости и успокоился не прежде чем Тани приказал перенести ее на сто ярдов далее. Но Гамеда вскоре стал мучить его поступок, потому что уже за полночь — как рассказывал мне Тани — он пришел к нему в палатку и на коленях, целуя его руки и ноги, умолял о прощении, которое, конечно, и получил, потому что не было человека добрее и великодушнее Тани. Однако Гамед не успокоился, пока не перенес сам с своими слугами палатку своего друга на старое место.

В Муниеке вода, добытая из глубокой впадины в сиенитовом утесе, была чиста как хрусталь и холодна как лед — роскошь, которою нам не приходилось наслаждаться с тех пор, как мы покинули Зимбамуэни.

Теперь мы были на границе Унианци или, как его чаще называют, «Магунга-Мкали» — горячая земля или горячее поле. Мы прошли через деревню, населенную вагогцами и вскоре могли отряхнуть прах Угого с ног своих. Мы вступили в Угого полные надежд, надеясь встретить роскошную, текущую медом и млеком страну. Но мы жестоко ошиблись. Угого оказалось землею желчи и горечи, полною душевных тревог и невзгод, землею, в которой опасности были на каждом шагу, и не было никакой защиты от капризов пьяных султанов. Нечего удивляться, что все мы были счастливы в эту минуту. То же обстоятельство, что перед нами лежала, как думали многие, настоящая пустыня, не только не ослабляло, но даже усиливало нашу радость. Африканские пустыни часто оказывались дружественнее населенных местностей.

В это утро кирангоци протрубил в свой рожок веселее, чем трубил обыкновенно в Угого. Мы приближались к Магунга Мкали.

В 9 ч. утра, три часа после того как мы покинули Муниеку и два часа после перехода через границу Угого, мы сделали привал у Мабунгуру Нулаха. Нулаг вытекает из горной цепи, отделяющей Угого от Магунга Мкали, и после слияния своих ручьев, образующих его верховья, течет, по направлению к юго-западу. В дождливое время года он должен быть почти непроходим, по причине чрезвычайной крутизны своего русла. В полдень мы снова выступили в путь. Ваниамвези кричали, аукали и пели вангванские солдаты, слуги и пагасисы состязались с ними в голосистости и шумливости, и все вместе наполняли окружающий густой лес невыразимым шумом и гамом.

Виды были гораздо живописнее всех тех, какие нам приходилось видеть со времени нашего выступления из Багамойо. Почва представляла вид величественных холмов, усыпанных то там, то сям возвышениями и колоссальными сиенитовыми замками, придававшими лесу необыкновенный и фантастический вид. Издали могло даже показаться, что приближаешься к клочку Англии, какою она должна была быть во времена феодализма: до такой степени странный и фантастический вид принимали скалы. Здесь они представляли нагроможденные друг на друга глыбы скал, готовые, как казалось, обрушиться при первом дуновении ветерка; там они поднимались в виде притупленных обелисков, превосходивших высотою самые большие деревья; далее они представляли могучие волны, блестевшие на солнце; в одном месте они лежали маленькими кучами раздробленных осколков, в другом — казались целыми холмами.

К 5 ч. пополудни мы прошли двадцать миль и был подан сигнал к остановке. В час ночи, когда взошел месяц, по безмолвному лагерю раздался звук трубы и голос Гамеда, дававший знак к выступлению. Очевидно шейх Гамед совсем сошел с ума, иначе с чего ему было так рано поднимать нас? Падала обильная и холодная, как лед роса; ропот неудовольствия со всех сторон отвечал раннему призыву. Полагая, однако, что Гамед руководствуется какими-нибудь неизвестными нам основаниями, мы решились ждать, что покажут обстоятельства.

Так как все были не в духе, то ночной переход совершился в глубоком молчании. Термометр показывал 53° (9 3/4° R.), так как мы находились на высоте 4,500 ф. над морским уровнем. Почти голые носильщики чтобы согреться шли быстро и потому часто спотыкались о камни и древесные корни и обдирали себе кожу о терновник. В 3 часа утра мы прибыли в деревню Униамбоджи, где и бросились отдыхать и спать, пока рассвет не покажет, что должно делать измученному каравану.

Было уже поздно, когда я проснулся; солнце ярко светило мне прямо в лицо. Вскоре ко мне пришел шейх Тани и сообщил, что Гамед ушел уже два часа тому назад и предлагал и ему идти вместе с ним, но он решительно отказался от такого безумия. Я вполне согласился с ним, и в свою очередь спросил, какая терекеца предстояла нам? Можем ли мы в послеполуденный переход достигнуть места, обильного водою и хлебом? Тани отвечал утвердительно. Тогда я спросил его нельзя ли достать воды и съестных припасов в Униамбоджи. Тани отвечал, что он не потрудился осведомиться об этом, но что жители деревни говорили ему, что у них много матамы, рису, мавери, овец, козлов и цыплят и по такой дешевой цене, какой неслыханно в Угого.

— Ну, так если Гамед желает сумасшествовать, — сказал я, — и морить своих носильщиков, то с какой стати нам подражать ему? Мне не менее чем Гамеду хочется быть поскорее в Унианиембэ, но до него еще далеко, и я не хочу подвергать опасности свое имущество различными сумасбродствами.

В деревне мы действительно нашли, как говорил Тани, в изобилии съестные припасы и превосходную воду в колодезе невдалеке от нее. Овца стоила шукку; за ту же цену продавались шесть цыплят или шест мер матами, мавери и риса. Одним словом мы наконец увидели себя в богатой стране.

10 июня мы прибыли, после 4 1/2 часов пути, в Кити, где увидели Гамеда, погруженного в глубокую печаль. Он, хотевший быть Цезарем, оказался нерешительным Антонием. Он оплакивал смерть любимой рабыни и потерю пяти арабских рубашек, кафтана с серебряными рукавами и золотым шитьем, в котором он намерен был торжественно вступить в Унианиембэ, как подобает такому купцу как он. Все это, вместе с медными тазами, рисовыми и говяжьими блюдами, унесли с собою три бежавших слуги. Кроме того, у него исчезло вместе с двумя вангванскими носильщиками два тюка полотна. Селим, мой арабский переводчик, спросил его: «что вы здесь делаете шейх Гамед? Я думал, что вы давно на пути к Унианиембэ»? — «Разве я мог, ответил он, покинуть друга моего Тани?»

Кити изобилует скотом и хлебом, и мы могли покупать съестные припасы по дешевой цене. Вакомбцы, переселившиеся из Укимбу, лежащего близ Урори, мирное племя, предпочитающее земледелие войне, пастушество — победам. При первом слухе о войне они собирают свои семейства и богатства и удаляются в отдаленную пустыню, где начинают расчищать землю и охотиться за слонами для добывания слоновой кости. Однако они показались нам здоровым и хорошо вооруженным племенем, способным по многочисленности и вооружению поспорить со всяким другим племенем. Но здесь, как и повсюду, рознь делает их слабыми. Они образуют лишь небольшие колонии, управляемые каждая своим старшиною; но если бы они соединились, то могли бы оказать весьма сильное сопротивление всякому неприятелю.

Наша следующая стоянка была в Мсалоло, отстоящая на 15 миль от Кити. Гамед после бесплодных поисков за своими беглецами и своим дорогим имуществом, унесенным ими, пошел вслед за нами и снова попытался перегнать нас, когда увидел, что мы остановились лагерем у Мсалоло; но его носильщики не могли выдержать, истомленные продолжительностью переходов.

15-го мы достигли Нгарамо после трех с половиною часов ходьбы. Это — цветущая маленькая деревушка, в которой провизия почти вдвое дешевле чем в Униамбоджи. Южнее, в расстоянии двух часов пути, лежит Дживег Ла Мкоа, расположенная на старой дороге, к которой мы быстро приближались от самого Багамойо.

Тав, как Унианиембэ было близко, а солдаты и носильщики чрезвычайно терпеливо переносили длинные переходы последних дней, то я купил собственно для них за три доти быка. Сверх того я подарил каждому из них нитку красных бус, чтобы удовлетворить их любовь к украшениям. Меду и молока было в изобилии, а три меры бататов продавались за шукку, т.е. приблизительно 12/3 шиллинга на наши деньги.

13-го июня, пройдя 8 3/4 миль, мы дошли до последней деревни Магунга Мкали, расположенной в области Дживет-Ла-Синга. Арабы называют ее Кусури, а населяющие ее туземцы — Консули.

По дороге от Нгарамо до Кусури мы прошли деревню Кирурумо, окруженную многими другими деревушками. При приближении нашем жители вышли к нам навстречу, чтобы приветствовать мусунгу, о прибытии которого так много говорили его караваны, и солдаты которого помогли им одержать победу над их мятежными братьями, живущими в Дживег Мкоа.

Несколько далее мы прошли через большую хамби, занятую султаном бен Магометом, оманским арабом знатного происхождения, вышедшим навстречу мне и пригласившим меня в свою хамби. Так как в палатке был его гарем, то я, разумеется, не мог войди туда, но для посетителей была деревянная пристройка спереди. После обычных расспросов о здоровье и о новостях из Занзибара и Омана, он спросил меня, много ли со мною полотна. Этот вопрос часто задается хозяевами обратных караванов, по той причине, что арабы, желая променять на свои материи как можно более слоновой кости в Танганике и других портах, часто забывают о необходимости оставить некоторую долю при себе для обратного пути. Так как у меня оставался всего один тюк за вычетом количества, необходимого для продовольствия каравана на пути от берега, то я мог, не краснея, ответить отрицательно. Несколько минут спустя доложили о шейхе Гамеде, который тотчас же вошел, низко поклонившись важному человеку и покушаясь поцеловать его руку. Затем он с необыкновенным участием осведомился о том, совершенно ли здоров султан бен-Магомет. В течение пяти минут оба араба заботливо расспрашивали друг друга о здоровье и взаимных намерениях. За этим наступила короткая пауза, за которой последовал уже задаваемый мне вопрос относительно полотна. «Очень мало» отвечал шейх, хотя и мне, и султану бен Магомету было очень хорошо известно, что у него осталось еще пятьдесят тюков.

Араб прислал мне с своим слугою целый мешок красивого белого унианиембского риса; но я отклонил этот подарок, так как сам принужден был дать ему отрицательный ответ. Сверх того он вызвался передать в Занзибар письмо или небольшой пакет, и узнав, что я оставил в Мпвапве больного белого человека, обещал провезти его в Занзибар.

Вскоре после моего прибытия в Кусури, меня посетила партия охотников за слонами, живущая в Дживег Ла Синга и имеющая во главе старика, бывшего некогда старшиною в Багамойо. Хотя они не принесли мне никакого подарка, тем не менее, они выпрашивали у меня бумаги, пряностей, мыла — три вещи, которые я мог давать им с большою бережливостью, потому что путешествие по Макатским болотам сильно уменьшило их запас.

Я простоял в Кусури день, чтобы дать отдохнуть каравану после длинных переходов, прежде чем пуститься в двухдневный путь через необитаемую пустыню, отделяющую область Дживег ла Синга Унианци от области Тура в Унианиембэ.

Гамед пошел вперед, обещая уведомить Санда бен Салима о моем прибытии, чтобы он мог приготовить для меня тембу.

15-го числа, убедившись, что шейх Тани должен будет пробыть в Кусури в течение нескольких дней, так как весьма значительное число его людей страдало оспой — этой страшной чумой восточной Африки, я распрощался с ним, и снова караван мой очутился в пустыне. Немного ранее полудня мы достигли хамби Мгонго Тембо, т.е. спины слона, названной так по причине скалистой волны, принявшей под влиянием атмосферы темно-коричневый цвет, напоминающий туземцам спину этого лесного великана. Здесь у меня с моим караваном произошел спор относительно того следует ли совершать терекецу в этот или на следующий день. Большинство было последнего мнения; но так как я был «бана», то, соображаясь с своими выгодами я настоял, хотя не без усилий с моей стороны, чтобы терекеца была совершена в тот же день.

Мгонго Тембо, когда Буртон и Спик проходили через него, было многообещавшим поселением, с большим количеством возделываемой земли. Но два года тому назад разразилась война по поводу какого-то насилия над караванами. Из Унианиембэ пришли арабы со своими вангванскими солдатами, напали на них, сожгли деревню и уничтожили плоды многолетних трудов. С тех пор от Мгонго Тембо осталась груда развалин, а поля превратились в густой джунгль.

Группа финиковых пальм, возвышающаяся над густым кустарником у самого Мгопго Тембо, напоминала мне Египет. Берега ручья с своею зеленью представляли странный контраст с коричневым и безжизненным видом джунгля, простиравшегося по обеим сторонам.

В час пополудни мы снова взяли свои тюки и посохи и пошли к Нгвгала-Мтони, отстоявшему на 8 1/4 миль от хамби. Солнце пекло; подобно огненному шару оно изливало свое пламя на наши головы; потом оно спустилось к западу, успев раскалить воздух, пока он еще не сделался влажным. Тыквы с водой вскоре опустели, чтобы залить палящий зной, сжигавший горло и легкие. Один из носильщиков, пораженный оспою, упал на дороге и отполз в сторону, чтобы там умереть. Мы никогда не видели его более, потому что движение каравана по пустыне уподобляется бегу корабля в бурю, горе тому, кто остается позади: голод и жажда убьют его; так же точно корабль должен убегать от урагана, чтобы избегнуть крушения — горе тому кто упадет за борт!

В глубокой впадине скалы мы нашли в изобилии хорошую и холодную пресную воду. Здесь, как и в Мабунгуру, были ясно видны следы страшной стремительности потока.

Нгвгала, берет свое начало в Убанараме и, протекая сперва к югу, потом к юго-юго-западу, пересекает унианиембскую дорогу, после чего поворачивает несколько к западу.

16-го мы прибыли в Мадедиту, названную так по несуществующей уже в настоящее время деревне. Мадедита отстоит на двенадцать с половиною миль от Нгвгала Мтони. Небольшой пресноводный пруд, лежащий за несколько сот ярдов от дороги, составляет все, что караван может найти до Туры (в Униамвези). Цеце, или чуфва, как ее называют васавагили, нестерпимо жалила нас, что служит ясным признаком, что крупные звери часто посещали пруд, хотя отсюда не следовало, что они должны находиться поблизости, потому что в этой части Африки они робки и избегают мест, часто посещаемых людьми, это же озеро, будучи единственным на значительном протяжении, служит местом привала для многочисленных караванов.

На рассвете следующего дня мы пустились в путь, идя быстрее обыкновенного, потому что приближались к более населенной и плодородной области Униамвези и скоро должны были выйти из Магунга Мкали. В течение утомительно долгого времени по обеим сторонам дороги тянулся лес, перешедший потом в более низкий и редкий кустарник, наконец совершенно исчезнувший. Перед нами открылась область Униамвези, представлявшая обширную волнистую равнину, простиравшуюся в бесконечную даль и окрашенную на горизонте в пурпуровый цвет. Повсюду виднелись поля зреющего хлеба, сохранявшие все контуры местности, и весело переливались под дуновением холодного ветра Увагары.

В 8 ч. утра мы достигли пограничной деревни Униамвези, восточной Туры. Мы простояли здесь недолго, потому что нам предстоял еще час пути до центральной Туры.

Дорога от восточной Туры шла через поля, засеянные рисом, мавери или баири, как его называют арабы; поля бататов, большие грядки огурцов, арбузов, росли в глубоких бороздах между рядами голькуса. Несколько широколистых плантационных растений виднелись в окрестностях деревень, становившихся чрезвычайно многочисленными. Деревни вакимбцев похожи на деревни вагогцев: они квадратны, имеют низкие крыши и окружают обширные густые пространства, разделенные иногда на три или на четыре части плетнями из стволов матамы. В центральной Туре, в которой мы остановились, мы могли достаточно убедиться в коварстве жителей.

Гамед, который, несмотря на все свои усилия достигнуть Унианиембэ прежде чем прочие арабы привезут туда свои товары, не мог заставить своих носильщиков делать двойные переходы в день, должен был остановиться близ центральной Туры, вместе с теми из простых арабов, которые предпочитали его безумную поспешность спокойному движению Тани. Первая ночь, проведенная нами в Униамвези, была полна волнений. В лагерь к нам прокрались два вора; но вскоре звук взводимого курка показал им, что лагерь белого человека хорошо охраняется. Затем был посещен лагерь Гамеда; но и здесь бдительность хозяина разрушила их попытку, потому что Гамед ходил взад и вперед по своему лагерю с заряженным ружьем, так что воры должны были отказаться от намерения утащить один из его тюков. От Гамеда они перешли к Галану (одному из прислуживавших нам арабов), где им удалось уже схватить два тюка, но, к счастию, они разбудили чуткого раба, который быстро схватил свое заряженное ружье и в ту же минуту убил наповал одного из них. Таково было наше первое знакомство с вакимбцами в Туре.

На следующее утро жители окрестных деревень узнали о несчастном конце, постигшем одного из них; хотя они были смелыми ворами ночью, однако днем выказались совершенными трусами и не отомстили ни делом, ни словом, ни даже взглядом. В этот день была дневка, и туземцы нанесли к нам такое множество меду, масла, бататов и хлеба, что за два доти я мог устроить пир своим людям в честь нашего прибытия в Унианиембэ.

18-го все три каравана — Гамеда, Гассана и мой — вышли из Туры по дороге, извивавшейся среди полей матамы. После часа пути мы прошли Туру Перро, или западную Туру, и снова вошли в лес, где туземцы добывают мед и устраивают капканы для поимки слонов, которыми лес, как говорят, изобилует. После часовой ходьбы от западной Туры мы достигли зивы или пруда. Их было здесь два; они были расположены посреди небольшой открытой поляны и до сих пор сохранили влажность от воды, заливающей их в дождливое время года. Простояв здесь три часа, мы двинулись в терзкецу, или послеполуденный переход.

Мы шли все по одному и тому же лесу от западной Туры и до Квала-Мтони, или, как ее неправильно назвал на своей карте Буртон, Квале. Вода здесь расположена в больших прудах или глубоких углублениях широкой и изборожденной Квальской впадины. В этих прудах водится особенный род камбалы; одну из этих рыб я приготовил к обеду и нашел ее весьма вкусной для того, кто не пробовал рыбы с тех пор, как покинул Багамойо. Быть может я не оказался бы до такой степени снисходительным, если бы, при моем несколько прихотливом вкусе, мне был предоставлен более обширный выбор.

От Туры до Квала Мтони семнадцать с половиною миль — расстояние, которое хотя и может быть легко пройдено в один день, если это приходится делать редко, но которое становится невыносимым, когда такие переходы совершаются каждый день: так думали по крайней мере мои носильщики, солдаты и спутники, поднявшие громкий ропот, заслышавши сигнал к выступлению. Абдул-Кадер, портной, взятый мною как человек, годный на все руки, начиная от починки сапог и кончая охотой на слонов но оказавшийся впоследствии слабейшим из слабых, способным только есть и пить — Абдул-Кадер еле волочил ноги.

Уже давно небольшой запас товаров, припасенных им из Занзибара, в надежде накупить на них слоновой кости и рабов и разбогатеть в прославленном Униамвези, исчез, Когда мы приготовлялись к выступлению, он пришел ко мне с самым печальным рассказом о своей близкой смерти, дававшей о себе знать ломотою в костях и болью в спине: он едва стоял на ногах; он уверял, что в скором времени он совершенно свалится — не сжалюсь ли я над ним, не отпущу ли я его? Причина этого необыкновенного требования, столь несоответствовавшего надеждам, которые он имел, отправляясь из Занзибара, когда ему так сильно хотелось сделаться обладателем рабов и слоновой кости у Ниамвези, заключалась в том, что я приказал нести до Унианиембэ седла с двух недавно павших ослов. Седла весили всего 16 фунтов, как показывали пружинные весы, тем не менее, Абдул-Кадеру опротивела жизнь, когда он стад думать о длинном переходе, отделяющем мтони от Унианиембэ. Он упал ниц, целовал мои ноги и умолял именем Бога отпустить его. Так как я был несколько знаком с индусами, то знал, как следует поступать в подобном случае; я тотчас же согласился на его просьбу, потому что мне также надоел Абдул-Кадер, как последнему, по его словам, надоела жизнь; но индус не хотел быть покинутым в джунгле, как говорил он, но после прибытия в Унианиембэ.


XVII. Гора Кибве и река Мукондоква.


— О, — сказал я, — в таком случае ты должен придти первым в Унианиембэ, и по дороге ты понесешь эти седла за хлеб, который будешь есть.

— Неужели у вас нет сострадания — взмолился он.

— Нет у меня сострадания в таким неисправимым лентяям — отвечал я, сопровождая свои слова необходимым в этом случае ударом хлыста, возбудившим умирающего в деятельной если не полной жизни.

Признаюсь, что утром 18-го числа я был несколько не в духе и несколько раздражен, и на долю моего кирангоци выпало много брани. У меня не было как у Буртона энергического Моини-кидого, которого я ценил бы, как мне кажется, гораздо больше, чем мой предшественник. Часто вздыхал я по таком человеке, когда, истощивши все свое красноречие, чтобы побудить караван идти, я прибегал к угрозам, а иногда к ударам бича, чтобы поднять упавший дух моих носильщиков и солдат. При каждой терекеце мне приходилось отдавать приказания, прекращать тщетные протесты Бомбая и поднимать своих носильщиков из хамби ударом бича.

Я резко упрекал кирангоци за его ослиное упрямство, потому что я не мог не заметить, что он, вместо того, чтобы идти как я ему приказывал, всегда следовал советам носильщиков. Я спрашивал его, за сколько доти подкупили его носильщики на то, чтобы он делал короткие переходы и длинные привалы. Он отвечал, что ни один из носильщиков, сколько ему известно, не намеревался дать ему ни куска полотна.

— Ну а я сколько доти могу вам дать если вы будете исполнять мои приказания? — спросил я.

— О, много, много, — отвечал он.

— Ну хорошо, — сказал я, — так возьмите же свой тюк и покажите, как долго и как быстро можете идти.

Он торжественно обещал слушаться меня и останавливаться только там, где я найду нужным. Так как переход до Рубуги равнялся 18 3/4 мили, то носильщики шли быстро и долго не отдыхая. Кирангоци сделал, как он обещал мне, так как он прошел все расстояние до центральной Рубути, не делая ни одного привала к великому огорчению следующих за ним носильщиков, которые сочли его сумасшедшим: до сих пор он заставлял их делать два перехода даже в том случае, когда приходилось пройти 15 иди 16 миль.

Рубуга во времена Буртона, как свидетельствует его книга, была цветущею областью. Даже в то время, когда он проходил по ней, ясно обнаруживались следы ее прежнего богатства; обширные хлебные поля, простирались на много миль по обеим сторонам дороги, но это были только следы когда-то многочисленных деревень прекрасно возделанных и населенных областей, богатых стадами скота и хлебными запасами. Все деревни потом были сожжены, население прогнано на 3 или 4 дня пути от Рубуги, скот забран, хлебные поля заброшены и вскоре должны были покрыться джунглями и сорными травами. На пути нам попадались многочисленные деревни, от которых остались одни пруды почерневших бревен и глины; многочисленные поля несозревшего несколько лет тому назад хлеба видны были среди групп гуммиевых деревьев, терновника и мимоз.

Мы пришли в деревню, занятую всего 60 вангванцами, поселившимися здесь и живущими покупкою и продажею слоновой кости. Мы были крайне утомлены длинным переходом, но все носильщики прибыли в 3 часа пополудни.

В вангванской деревне мы встретили Амера бен Султана — истинный тип старого арабского шейха, как их описывают в книгах, с белой как снег бородой, красивым почтенным лицом; он возвращался в Занзибар после десятилетнего пребывания в Унианиембэ. От него я получил в подарок козу и козлиный мех полный рису — в высшей степени хороший подарок там, где коза стоит три шукки. Простоявши в Рубуге один день, в течение которого я послал солдат уведомить о своем прибытии шейха Саида бен Салима и шейха бен Назиба, двух важнейших сановников в Унианиембэ, 21-го июня мы пустились в путь к Кигве, отстоявшей на 5 часов пути. Дорога извивалась по густому лесу, похожему на тот, который отделяет Туру от Рубуги, причем почва заметно понижалась по мере нашего приближения к западу. Кигва испытала на себе ту же месть, которая превратила Рубугу в такую пустыню.

На следующий день, после 3 1/2 часов быстрой ходьбы, мы сделавши краткий привал для удовлетворения своей жажды, прибыли после новых 3 1/2 часов пути в Шицу. Это был хотя и длинный, но в, высшей степени приятный переход, вследствие необыкновенной живописности и разнообразности своих видов и на всем заметного мирного и промышленного настроения туземцев.

От Шицы мы в течение получаса шли по волнистой равнине, на которой арабы основали центральное депо, имеющее такой обширный сбыт. Мычание коров и блеяние коз и овец слышались повсюду, придавая стране счастливый пастушеский вид.

Султан Шицы почтил мое прибытие в Унианиембэ бочонком помбэ в 5 галонов, нарочно приготовленных для этого случая.

Так как помбэ вкусом своим напоминала старое пиво, а цветом воду и молоко, то, выпивши стакан, я передал его восхищенным носильщикам. По моей просьбе султан приказал привести нам прекрасного жирного быка, за которого согласился взять 5 доти мерикани. Бык был тотчас же убит и употреблен для прощального пира каравана.

Никто не спал много в эту ночь, и задолго до рассвета был зажжены костры и начало вариться мясо, чтобы прежде чем расстаться с мусунгу носильщики могли насладиться его щедростью, которую им так часто приходилось испытывать. Каждому из солдат и носильщиков, имевших ружье, было роздано по 6 патронов, чтобы стрелять, когда мы приблизимся к жилищу арабов. Последний из носильщиков надел свое лучшее платье, и некоторые выглядывали чрезвычайно бодро, в великолепном «комбесапунга» малиновых джавах и блестящем рехане и белом добване. Солдаты были одеты в новые и длинные белые рубашки. Неудивительно, что мы так торжествовали в этот день: мы прибыли в страну, имя которой было на нашем языке с того самого дня, как мы покинули берег, для которой мы совершили последние длинные переходы — 178 1/2 миль в 16 дней, считая в том числе и остановки — это составляет более 11 миль в день!

Был дан сигнал, и караван весело выступил в путь с распущенными знаменами, при звуке труб и рогов. По прошествии 2 1/2 часов мы завидели Квигару, лежащую мили на две южнее Таборы, главного арабского города. На наружной стороне Квигары мы увидели длинный ряд людей в белых рубашках, при чем мы взвели курки и раздался залп, какой редко приходилось слышать жителям этого города. Носильщики сомкнулись, принимая на себя осанку ветеранов; солдаты без устали стреляли, я же, видя, что ко мне подходят арабы, вышел из рядов навстречу к ним и протянул руку, которую тотчас же схватил шейх Саид бен Салим, а за ним дюжины его спутников. Итак наше entrée в Унианиембэ было совершено.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.


XVIII. Взятие деревни Зимбизо.

ЧАСТЬ II

ГЛАВА VII ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ И ЭТНОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

География страны, по которой мы теперь проходили, была уже описана нами на предыдущих страницах с различных сторон; мы описывали ее отчасти со слов туземцев, отчасти по нашим собственным наблюдениям: Однако будет не худо, если мы резюмируем, как можно яснее, в главе, специально посвященной географии и этнографии страны, все приобретенные нами сведения о внутренней части Африки.

Из Багамойо в Унианиембэ можно пройти по трем различным дорогам; две из них уже известны: они были подробно описаны моими предшественниками в этой части Африки, мистерами Буртоном, Спиком и Грантом; третья, самая северная и прямая, шла, как уже было сказано, через северный Узарамо, Укуере, Уками, Удоэ, Узегуа или Узегура, Узагару, Угого, Уэи к Униамвези. Я выбрал эту последнюю дорогу.

По прямому направлению расстояние между Багамойо и Унианиембэ равняется приблизительно 6° долготы или 360 милям. Но изгибы дороги, по которой ходят караваны, придерживающиеся обыкновенно самых безопасных и удобных мест, идущих по склону, увеличивают путь до 520 миль. Я высчитал пройденное расстояние по времени и скорости движения, которая была более или менее 2,5 миль в час.

Эта местность между Багамойо и Кикока называется «Мрима» т.е. холм; она известна также под именем Савахилли и Занзибара. На наших старых картах последним именем чаще всего называют длинную полосу морского берега от устья Юба до мыса Дельгадо или от экватора до 10° 41''. Савахилли значит «морской берег», отсюда народ, живущий на занзибарском берегу называется Базавахили, его язык Кизавахили. Нужно заметить, что У значить страна, Ва — люди, М — один человек. Так У-зарамо значит страна Зарамо; Вазарама - люди или народ Зарамо; М-зарамо — человек из Зарамо; Казарамо — язык Зарамо.

Багамойо небольшая гавань в Мриме, Савахилли или занзибарском берегу; она стоит прямо против гавани Занзибара, откуда караваны обыкновенно отправляются в страну Унианиембэ. Несколькими милями выше к северу находятся гавани Вуинде и Заадани; на каждом из берегов устья реки Вуами. На четыре мили к югу от Багамойо стоит Каоле, небольшая деревушка с гурайца или крепостью, в которой находится гарнизон из 12 балучей. К югу от Каоле лежит Кондучи, а еще южнее Дар Салам, новая гавань, устроенная последним султаном. К югу от Салама стоит Мбоамажи, важный торговый пункт, где сходятся караваны, отправляющиеся в глубь страны. В 60 милях от Мбоамажи протекает самый северный рукав устья реки Руфиджи, против острова Мафиа или Маюфиа, а градусом южнее находится знаменитая гавань Килва — центр торговли невольниками.

Полоса земли, известная под названием Мримы, имеет важное значение в глазах цивилизованного мира; в настоящее время, когда поднят вопрос о торговле невольниками, на нее необходимо обратить серьезное внимание. Она важна именно тем, что из ее портов Момбазаха, Буэни, Заадима, Уиндэ, Багамойо, Каоле, Кондучи, Дар Салама, Мбуамажи и Килвы отправляются три четверти невольников, пойманных или купленных внутри страны. Этого не должно забывать. Перейдя берег Кингани мы, можно сказать, уже оставили страну Вамрима и достигли северной оконечности Узарамо. Султан Занзибара поставил гарнизон в Кикока, в 5 милях в западу от Кингани; этим он заявил свои притязания на местность в 10 миль между Багамойо и Кикоки; так как между рекой и Кикоки никто не живет, то его права никем и не оспариваются.

По нашу правую руку — к северу от дороги в Унианиембэ — простиралась Укуере, равнявшаяся двум дням пути, или 25 милям. К западу Уквере тянется от Разако до Киземо, на 60 миль. К западу от Киземо, идет Уками на полпути до Микезе, к востоку от пика Кира. Эта страна прежде простиралась до Зимбамуэни и владела этим городом, столицей вазегулов; но их северные соседи вадоэ опустошили страну и покорили жителей, а затем были, в свою очередь, завоеваны могущественными племенами вазегулов. Между Кира пик и Улагаллой лежит большая страна, известная под именем Вадоэ, она идет к северу до Уками, к востоку за Уквере Мримы или берега. Часть между Кира Пик и Улагалла есть юго-западная оконечность территории Вадоэ.

Узегугга начинается у Улагалла, а ее западная оконечность есть восточный край Макаты.

Вся эта местность, заключающая в себе эти различные области, как Уквере, Уками, Удоэ и Узегугга, орошается Кингани и ее притоками или, лучше сказать, ее главным притоком Унгеренгери. Выбрав северную дорогу, я получил возможность открыть главную ветвь Кингани, Унгеренгери, известную у туземцев под именем Руфу, в том месте, где она впадает в главную реку.

Спик и Грант открыли Мгету, другой рукав, который начинается в западной части цепи Мкамбаку, и протекает полукругом к югу, орошая страны Укуту и Узарамо. Пространство земли, орошаемое Кингани и ее притоками равняется 12 тысячам кв. миль.

Изучающие географию Африки должны заметить, что Спик поставил на своей карте близ 37° в.д. цепь гор, называемую Мкамбаку, которая простирается к северу по крайней мере на 1°. Наша экспедиция видела только часть цепи, называемую Мкамбаку, дальше к северу она известна под именем гор Уругуру. У подошвы самой северной оконечности, в том месте, где цепь отклоняется в востоку, стоит столица южной Узегугги — Зимбамуэни.

Спик говорит в своем «Журнале открытий истоков Нила» стр. 32: «Я никак не мог исследовать, где начинается сама Кингани, хотя мне часто приходилось слышать, что ее истоки находятся в клокочащем роднике на восточном склоне Мвамбаву; по этим известиям Мгета должна быть более длинный из двух ее притоков». Как бы мы ни называли эту реку, Кингани или Камдаллах, Как называют ее Вамрима, или Руфу, как зовут ее Вавуеры, Вавами, Вадоэ и Вазегугга, ее источники не могут быть более предметом сомнения.

Спик открыл, что Мгета, один из двух главных рукавов, начинается на западном склоне Мкамбаку; он видел, что она протекает вокруг южной части Ехуту. Я открыл, что второй главный рукав — Унгеренгери вытекает к западу от Мкамбаку или вернее гор Урунгуру и течет в северу через Узегуггу и Удоэ до южного Увеверэ и Увани и вливается в Кингани.

Эта река известна у туземцев под именем Руфу, с того места, где она входит в Уввере до ее впадения в океан тремя милями выше Багамойо; у арабов же она называется Кингани с места слияния ее различных рукавов. Под этим названием она больше известна изучающим карты африканских путешественников.

Между Багамойо и Зимбамуэни в Узегугге наш караван не поднимался ни разу выше 1000 ф.; за исключением нескольких конусов, разбросанных там и сям в северу от Кингару и известных под именем пиков Дилима, страна повышается постепенно. Она образует ряд продолговатых и параллельных возвышений, покрытых то лесом, то кустарником, то мягкой травой, склоны падают к востоку и западу, точно волны моря; при помощи их, воды стекают в югу и юго-западу в Унгеренгери.

За Зимбамуэни, к западу от Унгеренгери, мы вдруг наткнулись на уединенные конусы с усеченными вершинами; эти конусы связаны один с другим низкими седловинами или хребтами и образуют отдельную горную цепь, возвышающуюся по крайней мере на 1000 ф. над уровнем Унгеренгери; у основания ее на северной стороне этого потока простирается к востоку длинная лесистая цепь, разделяющая Унгеренгери и Вами.

Этот суровый вид странны очень нравится путешественнику; ему кажется, что, поднявшись на высоту, он получит немедленное облегчение от лихорадок, которые, по незнанию характера природы внутренней Африки, приписывает исключительно кустарникам и болотам приморских мест.

На день пути от Зимбамуэни, за горной цепью, стоит Симбо, откуда можно ясно видеть большую долину Большой Макаты, окруженную с запада скалистой группой гор, а с востока знаменитой цепью Узагара, скалистые пики которой и громадные вершина теряются в облаках.

Я посвятил много времени, чтоб убедиться, что Кингани и Вами две различные реки; только разъяснив вполне самому себе это обстоятельство, я решился утверждать, что между ними существует положительное различие. Показания арабов, туземцев и мои собственные сведения страны и ее очертаний устраняют всякое сомнение в том, что Кингани и Вами две совершенно различные реки. Кингани впадает в океан тремя милями к северу от Багамойо; Вами почти на середине пути между гаванями Уиндэ и Заадани.

Мы открыли, что Унгеренгери течет по юго-западному направлению в Кингани; с места, где мы остановились, (Симбо), характер страны виден ясно. Если мы станем лицом к западу, по нашу правую руку будет долина Макаты или Вами, протекающей к северу и востоку; по левую руку — долина Унгеренгери с рекой, направляющейся, после крутого спуска к северу, к юго-востоку. Наша дорога от Багамойо шла почти на равном расстоянии от обеих рек; Вами была по правую руку, Унгеренгери или Кингани по левую. Все дело в том, что одна и та же река носит три или четыре различных названия, и путешественники легко спутываются в своих географических исследованиях.

Подобно Кингани с ее различными названиями, река, впадающая в океан между магометанскими гаванями Уиндэ и Заадани, называется также Бами, Рудевой, Мокатой и Мукондоквой.

Первая важная река, встречающаяся нам при входе в широкую равнину или долину Макаты, есть Малая Маката; ее можно перейти в недождливые времена года, но в мазику она становится быстрой и опасной для путешественников рекой. После Малой Макаты мы подошли к глубокому Нулаху, переполненному водой во время дождей; в нескольких ярдах от него течет великая Маката-Вами или Мукондоква — превращающаяся в могущественную реку в пять или шесть сот ярдов ширины. За большой Макатой идет Мбенгеренга, приток Рудевы, которая здесь текла параллельно нашему пути, впадая в Вами у места слияния Большой и Малой Макаты или недалеко от него. Перейдя Мбенгеренгу, мы подошли к другому небольшому рукаву Рудевы, и к самой Рудеве, которая приблизилась к нашему пути и затем круто повернула на запад. Повернувши к юго-западу, мы достигли Уронги, реки вытекающей из Мунду северной Узагара и догнав наш лагерь в Рехеннеко, перешли хребет гор и подошли к Макате, называемой здесь вазагарами Мукондоквой. Продолжая наш путь вдоль Мукондоквы по той самой дороге, по которой шли Буртон и Спик, мы подошли к тому месту долины, где наши дороги разошлись: Буртон и Спик шли вдоль цепи Рубего, мы отклонились значительно к северу, хотя и шли параллельно с ними на расстоянии двадцати или тридцати миль.

Буртон, оставив долину Мукондоквы, подошел к плато, которое спускается крутыми склонами с рытвинами и скалистыми и каменистыми обрывами в бассейн реки Румума. Это южный приток, и он орошает холмы к юго-западу от области Румумы; главная же река вытекает с холмов Валумда или Вамузаи и уносит воды этой страны к западу.

В одиннадцати милях от того места, где моя дорога разошлась с дорогой Буртона, и Спика, лежит озеро Угомбо; оно небольших размеров, но играет некоторую роль в водяной системе восточной Африки; это маленькое озеро в три мили в длину принимает в себя Румуму и выпускает ее снова через узкое отверстие в Мукондокву.

Броме Румумы в Мокондокву впадают еще притоки Руфута и Мдунва, начинающиеся в Бивиа, Миомбо и Мдунви.

Страны запада, лежащие на одной долготе с Рубего, орошаются, по крайней мере на протяжении нашего пути, при помощи нуллахов, которые, вследствие общей сухости этой местности, не допускают воду образовать какую-нибудь реку. Эти нуллахи или иссякшие водные потоки поглощают всю воду, стекающую в них из окружающей бесплодной местности к западу от гор Узагары Река Мукондоква протекает с севера на юг через горы Узагара, где поворачивает к востоку и уносит в Индейский океан воды, принесенные в нее Руфутой, Румумой, Миомбо и Мдунви.

Дожди к западу от Узагара так незначительны, что песчаные водяные потоки едва ли прибавляют много воды в реку Руфиджи. В местности к западу от Угого до Тура, в Униамвези, вода стекает к югу, в Рухву или Руфиджи.

Бесплодная местность, заключающая в себе северную Маренджу-Мкали, весь Угого и южную Ухумду или Умасени, Ихонгуе и Мбогуэ совершенно лишена орошения. Падающий дождь образует небольшие болота или озера, которые повсюду разбросаны во внутренности этой страны. В сухое время года начинаются сильные испарения, и вода уносится из этих болот сильными северо-восточными муссонами в большие резервуары озер, соединенных с Викторией Ньянзе, а оттуда в Нил. После этих испарений поверхность этой бесплодной страны представляет из себя громадные пространства, покрытые соляными известковыми натеками или селитро-кислой солью. Таковы запад Шаги в области Ангаруки, соляные лагуны Бали-бали, запад Бикуи и север Мизанцы, который я видел сам. Эти местности должны подтвердить мою теорию.

За Угого достойны упоминания только реки Мдабуру и Мабун-Гуру, протекающие к югу в Кивиго, которые находятся градусом южнее Кивеэ Мы говорили, что эта очень значительная и быстрая река, посещается большим количеством гиппопотамов и крокодилов. Кизиго впадает в Руфиджи.

Короче сказать наш путь в Унианиембэ проходил через несколько областей. Первая — была бассейн реки Кингани, вторая — бассейн Вами; третья — водораздел Вами; четвертая — северная часть бассейна Рухвы и безводная страна; пятая — берега озера Танганики.

Читатель имеет полное основание спросить меня: «к чему эти скучные описания рек с такими неизвестными, непонятными именами?»

Терпение, читатель, я именно хочу говорить об этом. Во-первых, мне кажется, что река Вами годится для торговли. Я знаю, что по ней свободно могут ходить легкие пароходы, сидящие в воде на два или три фута, они могут ходить на расстоянии 2° по прямой линии или на 200 миль при полноводии от гавани Уиндэ до Бумди. Все препятствия к свободному плаванию вроде деревьев, которые в некоторых местах растут по обоим берегам, в особенности около деревни Киконго, переплетаясь своими ветвями, могут быть легко уничтожены при помощи топора.

Мдуни и несколько миль от подошвы гор Узагары лежит здоровая часть восточной Африки, Расстояние от Вуинде до Мбуми можно легко проехать в 4 дня на пароходе. Кто желает цивилизовать Африку? Кто желает торговать прямо с Узагара, Узегугга, Укуту, Ухехе, добывать слоновую кость, сахар, хлопок, индиго и хлеб этих стран? В этом все дело. — Четыре дня езды на пароходе приводят миссионера в здоровую гористую местность Африки, где он может жить без всякого страха или опасения среди приветливых Вазагара; здесь он может пользоваться или наслаждаться комфортом цивилизованной жизни, не боясь, что его отнимут от него, и в то же время находиться среди самой прекрасной и живописной природы, лучше которой трудно вообразить себе что-нибудь! Здесь самая свежая зелень, самая чистая вода; долины покрыты хлебными колосьями; леса наполнены тамариндами, мимозами; копаловой камедью; здесь растет гигантская мвуле, аройная мпарамуле, прекрасная пальма. — Такую природу можно только встретить под тропическим небом! Здоровье и изобилие пищи обеспечены здесь за миссионером, приветливый народ готов приветствовать его. За исключением цивилизованного общества, здесь есть все, чего может пожелать человек!

От деревни Кадаламары разбросано до дюжины прекрасных мест с здоровыми, приятными ветерками; вода находится в изобилии у подошвы гор; плодородие здесь необычайное, народ кроткий, умеренный, живет всегда в мире между собой, и со всеми путешественниками.

Подобно тому как Олимпийский проход открыл путь в восточную империю ордам Осмала, проходы Кумайле и Суру пропустили англичан в Абиссинию — через проходы Мукондоквы может проникнуть святое Евангелие и его благодетельное влияние в дикое сердце Африки. Я могу представить себе старого Кадаламара потирающего от радости руки при виде белого человека, пришедшего научить его народ словам «Мулунго» — небесного духа; он научит их сеять, жать, строить дома, излечивать болезни, пользоваться комфортом, одним словом быть цивилизованными. Но, чтобы иметь успех, миссионер должен знать свои обязанности также хорошо, как опытный рулевой умеет избегать рифов, править и руководить лодкой. Он не должен быть белоручкой, изнеженным человеком, газетным писателем, любителем политики или священником, любящим шелковые ризы и орари, но опытным, серьезным работником в деле Господнем, человеком вроде Давида Ливингстона или Роберта Моффата.

Другая река Руфиджи или Рухва еще важнее Вами; она гораздо больше ее и изливает вдвое больше воды в Индейский океан. Она вытекает около гор, в 100 милях к юго-западу от Убены. Река Кизиго, самый северный и самый важный приток Рухвы, впадает в нее, как предполагают, подле 35° в.д. От слияния этих двух рек до океана, Рухва простирается на 4° долготы. Один этот факт показывает ее важность и значение между реками восточной Африки. Мы об ней почти ничего не знаем, кроме того, что по ней могут ходить небольшие суда на протяжении 60 миль кверху; баниане торгуют на этом расстоянии по реке и собирают слоновую кость от племен, живущих на ее берегах.

Путешественники заметили резкий контраст в растительности низких и высоких или приморских и бесплодных областей. В долинах Унгеренгери и Вами производительная сила почвы удивительная. Богатый черный нанос, приносимый сюда в течение веков этими реками, не знает никаких пределов своему плодородию. Каждый вид растительности достигает здесь гигантских размеров. Трава своими размерами равняется обыкновенному бамбуку, а деревья вроде Мпора-муза и Мвуле доходят до 100 ф. высоты. Маис, растущий в этих местах, затмевает лучшие хлеба низких мест Арканзаса, Миссури и Миссисипи; другие растения своим стеблем соперничают с лучшим сахарным тростником. Часто они достигает 12 ф. высоты. Густота кустарникового леса иногда просто страшна, разнообразие видов растений, трав и деревьев немало затруднит самого искусного и ученого ботаника.

В моем ежедневном отчете во время нашего путешествия, я старался очертить природу местности, как она показалась мне в то время. Приморскую страну мы проходили во время мазики, и по мере развития сезона мы могли наблюдать его влияние на травы.

Когда мазика начинается, травы едва доходят до колен, но к концу его, они достигают полного роста. Месяц спустя после мазики, когда трава совершенно белеет, туземцы поджигают ее и через несколько дней огонь трещит во всем пространстве и застилает все окружающее густым черным туманом, затемняя даже самое небо. После того как огонь опустошил леса и выжег травы, наступает самое лучшее время для путешествия. Подвигаться вперед очень удобно, и в это время проходят почти вдвое большее пространство, чем при большой траве, которая представляет затруднение, благодаря своей густоте и росту. Глаз свободно видит громадные пространства через возвышенные местности и небольшие холмы; молодые леса высокой травы не застилают ему более прекрасного вида, которым прежде мог полюбоваться человек только 15 футовой высоты.

Очень трудно заметить небольшую этнографическую разницу между Вомрима и более восточными Вашензи. Я постоянно удивлялся, каким образом капитан Буртон мог набросать эти тонкие черты; они, как я смею уверить читателя, не заметны для простого смертного вроде меня. После Занзибара наш путь в Африку начался через Багамойо. В своем месте мы увидели Вангендо, Вазавахиле, Варори, Вагого, Виминиамвези, Вазегуха и Вазегора. Трудно было бы заметить различие между ними по простому взгляду на их лица или одежду. Только некоторые обычаи или отличительные знаки, вроде татуирования, прокалывания мочки уха, украшений, убранства волос и т.д., которые с первого взгляда, кажутся не заслуживающими упоминания, могут различать представителей различных племен. Конечно, есть некоторые различия, но слишком незначительные чтоб об них говорить.

Вазавахили вследствие своего знакомства с полуцивилизацией, представляют из себя расу или племя, находящееся под влиянием полуцивилизованного общества, Они лучше одеты, по-видимому, превосходят своих диких братий, живущих далее к западу. Но подобно тому, как под русской кожей скрывается татарин, так и под белоснежной рубашкой или дим-даме Мзавахиме скрывается настоящий варвар. На улицах, базарах, он является полуарабом; мягкость манер, поклоны и коленопреклонения, смешные наречия, на которых он говорит, доказывают его частые сношения с господствующей расой, подчинившей его себе. Но, выйдя из городов в деревню, Вашензи сбрасывает рубашку, которая его полуцивилизовала, показывает всю черноту своей кожи, выдающиеся скулы и толстые губы, являясь чистым негром и варваром. Самый опытный глаз не заметит разницы между ним и Мшензи, пока не обратят его внимание, что эти два человека из различных племен. Первое племя, к которому мы проникли, были Ваквере, занимает небольшое пространство земли между Вазарама и Вадоэ. Это первые представители чистых варваров, которых путешественники встречают после двух дней пути от морского берега. Они очень робкое племя и неспособны нападать на людей ради грабежа. Они пользуются очень дурной репутацией между арабскими и вазавахильскими купцами. Про них говорят, что они очень не честны, и я вполне верю этому, потому что они доставили мне много оснований для такого мнения, в то время как мы стояли лагерем в Бингарухера и Имбике. Начальники восточной части Увверы находятся в номинальном подданстве у Мрима. Они избирают для постройки своих деревень самые непроходимые кустарники. Каждый вход в их долину тщательно охраняется толстыми деревянными и узкими воротами, иногда более 4 1/2 ф. высоты, они так узки, что через них часто приходится проходить боком. Эти островки кустарника, покрывающие все пространство Уквере, представляют большое препятствие для голого неприятеля. Растения, кустарники и молодые деревья защищающие их, обыкновенно бывают из колючего вида алое и растут так густо, переплетаясь ветвями, что самый смелый и отчаянный вор редко осмеливается напасть на этот страшный ряд острых игл торчащих отовсюду.

Некоторые из этих кустарниковых островов покрыты шайками бандитов, которые редко упускают случай воспользоваться слабостью одинокого путешественника, в особенности если он из Мгвана или свободный человек Занзибара, так как каждый негр, живущий на острове Занзибаре, отличается Вашензи, живущими внутри страны.

Население Уввере, по моему мнению, не менее 5000 душ. К этой территории принадлежит около 100 деревень (хотя она и не больше 30 кв. м., ее границей на юге служит рева Руфу, а на севере Вами). Если бы все это население соединилось под властью одного начальника, Ваввере сделались бы могущественным племенем.

За Ваввере идет племя Вавами, остаток некогда могущественной нации, которая занимала земли от Унгеренгери до большой Маваты. Частые войны с Водоэ и Вазегуха уменьшили эту землю до узкой полосы в 10 м. в поперечнике; она, можно сказать, простирается от пика Кира до каменистой вершины у границы долины Унгеренгери на востоке, заключая в себе еще несколько миль восточного берега реки. В долине Унгеренгери они многочисленны, как пчелы. Необыкновенное плодородие служило сильным мотивом для народа сохранить отличительные черты расы.

В подзорную трубу можно было видеть, стоя на каменистой вершине и смотря вниз в долину, группы коричневых хижин, видневшихся между рощицами; они густо покрывали всю долину, так что легко можно было насчитать более 100 деревень.

После Увами мы пришли в южному Удоэ; здесь живет воинственный, красивый народ, с более интеллигентным выражением лица и с более легким оттенком цвета, чем у Ваками и Ваквере. Он сохранил массу преданий своего племени и храбро нападал за малейшую попытку завладеть его территорией и храбро защищается против нападений Вазегуха и Вавами, и разбойников — номадов с Ухумбы.

Удоэ, по-видимому, одна из самых живописных стран между океаном и Унианиембэ. Большие конусы возвышаются вверху над вечными лесами, достигая слегка клочковатых облаков, через которые солнце проливает свои горячие лучи, обливая ярким светом все окружающее и покрывая всю землю светлыми кружками, отраженными от зелени, которая идет рядами до вершины холмов и окрашена цветом, могущим посмеяться над усилиями самого лучшего художника, который бы вздумал подражать ему. Удоэ первая после океана может привлечь внимание путешественника, любящего красоту природы: его дорога идет вдоль острого хребта возвышенных вершин, с которых он может смотреть вниз на покрытые зеленью склоны, спускающиеся по обе его стороны в глубокую долину, он может также подняться на высокий конус, касающийся неба, или высокий кряж с глубокими концентрическими ущельями, которые искушают путешественника хорошенько исследовать их, привлекая его окружающей их таинственностью. Если бы Байрон увидел эти картины в Удоэ, он наверно бы сказал:

«Зажглась заря. Вот скалы Удоэ,
Вот Урдгури дальние верхи и Кира пик
В тумане раннем потонули,
А с них сбегают ручейки
Туман все реже... светом алым
Играет день по высотам».

И каждое слово тут было бы чистой правдой! Какие истории может рассказать это племя о делах торговцев невольниками! На Вадоэ нападают соединенные силы Вазегухов с запада и севера и торговцев невольниками из Уиндэ и Саадани. Их дети и жены сотни раз уводились в невольничество, и провинция за провинцией отнимались у них и присоединялись к Узеуха. Купцы Уигадэ подкупали народ Узегугга для нападения на их соседей Водоэ и снабжали их ружьями и порохом для успешнейшего захвата невольников из Водоэ. Люди этого племени, особенно дети и женщины превосходят в физическом и нравственном отношениях окружающие их рабские расы, и сластолюбивые магометане охотно покупают их, обращая их в своих наложниц и прислугу.

Это племя первое имеет характерные племенные отличия: вдоль каждой стороны лица идет линия, произведенная уколами, и две внутренние стороны резцов на нижней челюсти окрашены.

Оружие этого племени похоже на оружие Вакеми и Ваквере и состоит из лука и стрел, щита, пары легких пик или ассегаис, длинного ножа, маленькой ручной секиры и палки с большим утолщением на одном конце, которою ударяют с ужасною силою в голову неприятеля, производя оглушающий, а иногда и смертельный удар.

Выйдя из лесов Микезе, мы вступили на территорию Вазегуха или Вазегура,[2] как коверкают это название арабы. Узегугга тянется на 2° в длину, а самая большая широта ее достигает 90 геогр. миль. Она разделяется на две главных части: южную Узегуггу от Уругуру до реки Вами и северную Узегуггу, подчиненную Мато, от реки Вами до Умагаси и Узумбара.

Из истории возвышения могущества и преобладания этого племени можно видеть пример того, как пороки усиливались с течением веков у диких рас. Тридцать лет тому назад Узегугга была узкой полосой земли между Узамбара и Удоэ. Вадоэ были преобладающей расой к востоку от гор Узагара, но торговцы невольниками совершенно разорили их, они напустили на них шайки организованных разбойников, состоявшие из отступников, нарушателей законов Занзибара; преступников и убийц, которые наводнили все леса между Узагарою и океаном. Эти шайки напали на некоторые племена, подчиненные Вадоэ, и так как невольники этого племени очень ценятся и покупаются за красоту форм и физические и нравственные преимущества, то нападения на них усилились до такой степени, что через несколько лет, почти все жители были изгнаны из своих обширных долин и прекрасной страны Унгеренгери. На первом месте между этими разбойниками были знаменитый Кизабенго; я рассказал уже его отвратительную историю до того времени, когда он построил свою крепость Зимбамуэни.

Большая часть Вазегухов воины и вооружены ружьями, арабы снабжают их порохом, взамен которого они доставляют на арабский рынок невольников, которых добывают, захватывая людей у Варугуру, Вадоэ и Ваквенни. Пять лет тому назад Вазегуха устроили победоносный поход в глубь гор Узагары и совершенно разорили населенные части долины Макаты, взяв в плен более 500 невольников. Прежде войны в этой стране велись из-за распрей между различными начальниками; теперь торговцы невольниками из Мрима стали поощрять эти войны, надеясь добывать свой человеческий товар на рыков Занзибара.

Эскадра восточной Африки могла бы уничтожить это разбойничье гнездо и превратить эту бесчеловечную торговлю, насколько она ведется Вазегухами. Для этой цели на берег реки Вами следует отправить судно с 50 человеками. Поднявшись вверх по реке Кигонго, оно могли бы остановиться за 20 миль от крепости Зимбамуэни, ночью пройти это пространство, а утром напасть и сжечь крепость, уничтожив таким образом раз навсегда это гнездо невольничьей торговли в восточной Африке. Вазегуха, которым помогают торговцы невольниками, составляют настоящий бич этой части восточной Африки. Когда их крепость будет резонера и уничтожена, они навсегда потеряют свою силу.

Вазегуха крепко верят в колдовство, хотя знатокам этой науки приходится плохо в их руках. Идя по дороге, мы часто встречали груды пепла и платья, развевающиеся на ветвях дерева, что указывает на судьбу, постигшую несчастного ваганга или знахаря. Пока предсказания счастливы и справедливы, эти «ушави» или профессора волшебных наук пользуются расположением народа, но если какое-нибудь необычайное несчастье поражает семейство, и оно клянется, что это несчастье есть результат волшебства, тогда собирается совет неумолимых инквизиторов, и несчастного предсказателя ожидает судьба, постигавшая колдуний в темные дни новой Англии. В африканских лесах довольно дров, и найдется немало несчастных, погибших от огня, платье которых вешается над местом казни для предостережения всем ложным предсказаниям.

Вазагара — горцы. Страна, в которой они живут, есть цепь гор, и ее основание простирается от реки Маваты до пустыни Маренго Маваты. Она имеет в ширину 75 г.м. а в длину тянется на 3° широты. Цепь идет в длину в северо-восточном направлении. Самый возвышенный пик имеет около 6000 ф. высоты над уровнем моря. Гора Бибве возвышается на 2500 ф. над долиной Мукондоквы около Баделамаре, а Баделамаре, должно быть, возвышается на 2000 ф. над уровнем океана. Но в группе Нгуру около Угомбо есть пики, которые, должно быть, на 1500 ф. выше горы Кибве. Когда мы приближаемся к цепи со стороны реки Макаты, горы к северу кажутся гораздо выше и величественнее, чем около прохода Мукондоквы. Муссоны гонят на вершины и склоны этих гор пары, которые, падая здесь дождями, образуют реки и источники, стекающие по склонам и соединяющиеся в долинах у восточного основания гор.


XIX. Вид деревни Квигары.


Многие географы не согласятся со мною, но мое мнение таково, что эта цепь гор для восточной Африки тоже самое, что Скалистые горы для центральной северной Америки. Я смотрю на нее, как на хребет восточной Африки. Путешественники ставят Килиманджаро под 37°27' в.д., а гору Кениа под 37°35' в.д., а я ставлю гору Кибве на 36°50'. Буртон полагает, что эта самая горная цепь Узагары имеет «свою высшую точку в Ижеза-Ухию». Если долина Рухвы, по которой Руфиджи течет в океан с гор сзади, есть только проход в цепи Узагара, почему долина Мукандоква также не проход? Почему низкая долина Ухумбы или Мазае не может быть проходом? Почему холмы Нчазераи, горная группа Килиманджаро, снежный пик Кениа, его южный сосед Доено Камвеа и северный сосед, гора Мзарара, все лежащие на одной и той же долготе, не могут принадлежать к той же цепи Узагара?

В южной Узагара народ очень приветлив; но в северной, в провинциях, принадлежащих к Вахумбе, он отличается суровым характером своих жестоких соседей. Частые нападения разбойников Вазегуха, грабителей Вадириго или Вахехе с юго-запада, Вагого с запада и Вахумба с севера принудили их смотреть подозрительно на чужеземцев; однако после более короткого знакомства они оказываются искренно приветливым и храбрым народом. Действительно, они имеют полное основавшие не доверять арабам и вангвана с Занзибара. Мбуми, восточная Узагара, была два раза сожжена несколько лет тому назад арабами и грабителями Вазегуха; Рехеннеко постигла та же участь, и немного еще времени прошло с тех пор, как Абдулах-бин-Назиб разорил огнем и мечем все пространство между Мивонги и Мувапва. Каньяпару, владычествовавшие на холмах вокруг Шунио или Бунио, возделывали прежде целую четверть Маренго Мвали; теперь они должны ограничиваться вершинами холмов из боязни мародеров Вадириго. В восточной Вавагаро не заметна большая разница, отличающая Вазагара от Вазегуха. Мы в первый раз заметили ее в деревнях Мпвапви. Здесь уже видны длинные тонкие букли, украшенные оловянными и медными висюльками, шарами, блестящим бисером с Занзибара и тонкими нитями бус, вплетенными в волоса.

Молодой Мзигара окрашивает слегка лицо охрой, смягчающей грубый черный цвет его кожи, привешивает на лоб четыре или пять блестящих медных монет, вдевает в уши небольшие шейки тыквы, оттягивающие ушные мочки, и убирает голову сотнею хорошо смазанных буклей, украшенных небольшими медными или оловянными привесками. Такой костюм и голова, закинутая назад, грудь, выпяченная вперед, мускулистые руки и пропорционально полные ноги считаются идеалом красоты молодого африканского дикаря.

Вазагара, мужчины и женщины, татуируют себе лоб, грудь и руки. Кроме шейки тыквы, в которой сохраняется небольшой запас табаку и клея, получаемого от сжигания раковин, они носят еще многие первобытные украшения вокруг шеи, как напр. по два или по три белоснежных раковины и мелкие кусочки дерева, или небольшие козьи рога, ладонки, освященные знахарем племени, белые или красные бусы, два или три проколотых яйца, сунгомацци или цепь из медных монет, а иногда небольшие оловянные цепочки, вроде ирландских часовых цепочек. Все эти вещи они делают сами или достают от арабских купцов за цыплят и коз. Дети ходят голые; молодые люди носят шкуры коз и баранов; женщины и мужчины, благословенные потомством, носят одежду из доместика или барсати, которая считается любимым цветным платьем в Узагара; начальники носят шапки, похожие на шапки Вамрима или арабские тюрбаны.

Недалеко от линии нашего пути были видны Вагого, могущественные раса, живущая в местности к западу от Узагара до Уианцы, простирающейся на 80 м. в ширину и почти на 100 в длину. Путешественники должны быть осторожны, осмотрительны и внимательны в своих сношениях с ними. После Зимбамуэни он здесь в первый раз слышит слово «хонга», что значит дань, тогда как прежде он делал подарки друзьям. Здесь от него требуют с угрозами, чтобы он заплатил, угрожая в противном случае нападением; лучший перевод этого слова, «добытая силою дань» или пошлина.

Через Угого идут три дороги, из которых путешественник может выбрать любую, ниже следующая таблица показывает величину дани, взымаемой с караванов из 150 челов. на каждой из этих дорог.

Платья платятся обыкновенно караванами, идущими вперед, на возвратном пути берется слоновая кость и мотыки.

Конечно, если путешественник захочет заплатить большую сумму, Вагого готовы будут взять все, что он им даст. Мвуми потребует 60 платьев и будут удивляться, что так великодушны и спрашивают так мало от великого мусунгу (белого человека). Путешественник сделает умно, если позволит своим людям поторговаться с ними, наказав им быть осторожными и не соглашаться с ними поспешно на то или другое количество.

В физическом и нравственном отношении Вагого лучшая из рас между Униамвези и океаном. Их кожа роскошно темно-коричневого цвета, в выражении лица есть что-то львиное. Их лица широки и выразительны; глаза большие и круглые; нос плоский и ноздри очень велики; губы, хотя и толсты, но вовсе уже не до такой степени, как изображается обыкновенно на типе негра. Вследствие этого Мгого несмотря на свою свирепость и готовность на всякую скверную штуку из-за самого легкого искушения, все-таки привлекателен для белого путешественника. Он гордится своим начальником, гордится своей страной, хотя она бесплодна и некрасива, гордится самим собой, своей храбростью, оружием и качествами; он тщеславен, страшно эгоистичен, хвастлив и деспотичен, но способен на дружбу и жертвует собою ради нее. В его характере есть один важный недостаток, который выставляет его в очень дурном свете в глазах путешественников: он страшно скуп и жаден на богатство, и пострадавший от этих качеств, конечно, не может быть расположен к нему. Это смелое племя с таким роскошным сложением, львиным лбом, угрожающим видом, хвастливым, высокомерным, гордым, надменным и бранчливым характером, является чистым ребенком в своих сношениях с человеком, который хочет посвятить себя изучению его натуры и не оскорбляет тщеславия. Его легко занять, любопытство его быстро возбуждается в нем. Путешественник с желчным характером, конечно, скоро поссорится с ним, он хорошо сделает, если скроет свои недостатки в присутствии этого сына природы, в особенности, если он так могуществен. Кигого «Роб-Рой» у себя дома и имеет большое преимущество над белым чужеземцем. Он не храбр, но отлично знает слабость путешественника и рад бы воспользоваться ею, но его удерживает от насилия собственный интерес в поддержании мира. Неприятность, приключившаяся с путешественником, закроет этот путь, караваны пойдут по другой дороге, и начальники лишатся большей части своего дохода.

Оружие воинов Мгого состоит из лука, пука смертельных стрел, заостренных, раздвоенных и наточенных; пары легких, красиво сделанных ассегаис, широкой мечеобразной пиви, с лезвием более 2 ф. длины, секиры и рунгу иди палки, с утолщенным концом. У него есть также щит, овальной формы с белыми и черными рисунками; он делается из кожи носорога, слона или быка. Начиная ходить, он учится владеть оружием, и в 15 лет уже совершенно осваивается с ним. На войну он вооружается в очень короткое время. Гонец от начальника переходит из деревни в деревню, трубя в бычачий рог, что служит сигналом войны. Воин слышит призыв, бросает свою кирку, входит в дом и через несколько минут выходит из него раскрашенный на военный манер и в полном военном костюме. Перья страуса, орла или сокола развеваются над его головой; длинное красное платье висит сзади, щит у него на левом плече, оссегай в левой руке, тяжелая палка с двумя заостренными концами в правой руке, звенящие колокольчики привешены к икрам и коленам, слоновые свистки на плечах; он свистит в них при своем приближении. Бросив трудовую кирку земледельца, он сбросил земледельческий костюм и превратился в храброго, тщеславного воина, прыгающего подобно гимнасту и нетерпеливо ожидающего битвы.

Сила и могущество Вагого зависит от их числа. Хотя караваны Вагого проходят иногда по дороге Униамвези, но они не употребляются так часто в торговле, как Ваниамвези. Их деревни потому всегда наполнены воинами. Слабые племена или остатки племен бывают рады быть принятыми под их покровительство. В их деревнях можно также найти лиц из других племен, принужденных бежать из родины за совершенное ими насилие. К северу Вахумба очень многочисленны, к югу встречаются Вахехе и Вавимбу, а к востоку несколько семейств Узагары. Ваниамвези тоже часто попадаются в этой стране. Этот народ, правда, похож на шотландцев; он встречается по всей центральной Африке и ловко умеет достигать господства.

Дома Вагого похожи на дома западной Узагары; они квадратны, со всех четырех сторон окружены балконом, на который выходят все двери, крыши всегда плоские, на них просушивают хлеб, травы, табак и тыквы. Задняя стена каждой комнаты имеет небольшие отверстия для защиты и наблюдения над неприятелем.

Тембе или хижины строятся очень непрочно в Угого, она состоит из ряда тонких палок, покрытых землей, трех или четырех толстых бревен, вколоченных в некотором расстоянии одно от другого и поддерживающих сваи, на которых лежит плоская, глиняная крыша. Ружейная пуля может пробить насквозь плетеные стены тембе Кигого. В Уианце постройка тембе гораздо сложнее: она состоит из тонких деревьев, которые срезываются и сплетаются в решетки трех или четырех дюймов толщины. Тембе разделяется на комнаты, отделенные одна от другой решетчатыми стенами. В каждой комнате живет семейство взрослых мальчиков и девушек, которым вместо кровати служат шкуры, разложенные на полу. Один отец семейства имеет китанду или постоянный навес из бычачьей шкуры, развешанный над квадратной клеткой или из коры дерева миомбо.

Пол делается из мокрой земли; он очень грязен и воняет всегда всякою гадостью. По углам маленькие воздушные жители, черные пауки очень крупной породы и другие большие насекомые устраивают на сваях свои жилища. Крысы из длинноголовой желтой породы наводняют каждую тембе. Коровы, козы, бараны и кошки живут в самой тембе, другие домашние животные, как собаки (раса париев), держатся вместе со скотом.

Вагого верят в существование доброго небесного духа, которого они называют Мулунгу. Когда у них умирают родители, они обращаются к нему с своими молитвами. Мгого, отнеся на могилу своего отца, собирает в кучу его мебель, платье, слоновую кость, нож, жембе (кирку), стрелы, лук, пики и скот и преклоняются перед всем этим, выражая желание, чтобы Мулунго увеличил его земное богатство, благословил его труды и дал успех в торговле.

Следующий разговор происходил между мной и купцом Мгого:

— Кто, думаете, вы, сделал ваших родителей?

— Кто? Мулунго, белый человек!

— Хорошо, кто сделал вас?

— Если Бог сделал моего отца, Бог сделал и меня, неправда ли?

— Это так. Куда, думаете вы, ушел ваш отец, когда он помер?

— Мертвые умирают, — сказал он торжественно. — Их нет больше. Султан умирает, он становится ничем, он делается не лучше мертвой собаки; он кончился, его слова кончились, у него нет больше слов. Это правда, прибавил он, смотря с улыбкой мне в лицо. Султан становится ничем, кто говорит другое, лжец. Так!

— Но ведь он великий человек, неправда ли?

— Только пока он живет; — после смерти он идет в яму, и об нем ничего нельзя сказать, как и обо всяком другом человеке.

— Как хороните, вы, Мгого?

— Его ноги связываются вместе, правая рука прикладывается к телу, а левая кладется под голову. Он опускается в землю на левую сторону тела. Платье, которое он носил во время жизни, кладется сверху. Мы засыпаем его землей и садим колючие кустарники, чтобы гиены не подошли к нему. Жена кладется по правую руку могилы, отдельно от мужа.

— Что вы делаете, когда умирает султан?

— Мы хороним его, как и всех, только его могила находится посреди деревни, и над нею строится дом. Перед могилой закалывают быка. Когда умирает старый султан, новый созывает всех на быка, закалывает его перед могилой, призывая Мулунго в свидетели того, что он будет справедливым султаном. Затем они раздает кушанье от имени своего отца.

— Кто наследует султану? его старший сын?

— Да, если у него есть сын; если он бездетен, первый после него начальник. Мзагари, первый после султана; он выслушивает жалобы, доносит об них султану и затем от его имени чинит суд; он получает хонгу, приносит ее к мтеми (султан), владеть перед ним, тот выбирает, что ему понравится, остальное идет мзагари. Начальники называются маниа-пара; Мзагари главный маниа-пара.

— Как женятся Вагого?

— О, они покупают своих жен.

— Что стоит жена?

— Бедный человек может купить себе жену от ее отца за пару коз.

— Сколько должен заплатить султан?

— Он должен заплатить своему тестю или сто коз, или такое же количество баранов, коров и коз вместе. Обыкновенно его тестем бывает начальник; султан не захочет покупать простую женщину. Родители соглашаются отдать ее, и скот приводится к ним. Всегда требуется несколько дней, чтобы покончить переговоры о деле. Все семейство и друзья невесты собираются на совет, прежде чем она оставит родительский дом.

— В случае убийства, что вы делаете с убийцей?

— Он платил 50 коров; если он слишком беден, чтобы заплатить, султан позволяет родственникам и друзьям убитого заколоть убийцу. Они ловят его, привязывают в дереву и бросают в него пиками все зараз. Затем набрасываются на него, отрубают ему голову, ноги, руки а разбрасывают их по сторонам.

— Как вы наказываете воров?

— Если его находят на месте преступления, то убивают, и этим все кончается. Разве он не вор?

— Но если вы не знаете кто вор?

— Если человека подозревают в воровстве, мы закалываем цыпленка; если его внутренности белы, он невинен, если желтые — он виновен.

— Вы верите в колдовство?

— Конечно, да, и наказываем смертью человека, заколдовавшего скот или дождь.

Около Угого лежит Уианцы или «Магунда Мкали» — жаркое поле.

Прежде когда Макунда Мкали не была еще обитаема выходцами из Укимбу, путешественники жаловались на страшную жару и жажду, испытываемую ими при переходе через нее. Вола редко попадалась на их дороге и часто приходилось идти целый день без отдыха, отчего пагасисы Ваниамвези и назвали ее «жарким поле».

Уианце или Магунда Мкали теперь очень населена. Вдоль всей северной дороги, идущей через Муниека, вода встречается в изобилии, деревни попадаются часто, и путешественники начинают замечать, что это название не годится для нее. Она населена Вакимбу с югу; они хорошие земледельцы и очень промышленный народ. По наружному виду они несколько похожи на Вазагара, но не славятся своей храбростью. Их оружие состоит из длинных пик, лука, стрел и секиры. Тембе строятся очень крепко и обличают большое искусство в оборонительных постройках. Тембе так хорошо построены, что пробить в них отверстие можно только пушкой, если деревни хорошо защищены. Они умеют также устраивать западни слонам и буйволам. Заблудившийся лев или леопард также ловится ими.

Пройдя Магунда-Мвали, мы пришли в Униамвези или страну Муна; но я отложу до следующей главы описание народа, живущего в этой интересной местности.

ГЛАВА VIII ЖИЗНЬ В УНИАНИЕМБЭ

Гостеприимство губернатора Санд-бен Салима. — Удобное помещение. — Табора, главное арабское поселение. — Мирамбо, предводитель Уповегов — Его, грабительство. — Военный совет. Караван Ливингстона найден.— Ужасный припадок лихорадки. — Путешествие в Уджиджи. — Прибытие в Масанги. — Шау заболевает. — Соединение с арабской армией близ Мфуто. — Взятие деревни Зимбизо. — Опять лихорадка. — Поражение и истребление арабов Мирамбо. — Отступление к Мфуту.

Мне сделали овацию, когда я с губернатором Саидом бен Салимом, шел в тембе его — Квигару. Сотни ваниамезких пагасисов, солдаты султана Мхазива, теснившиеся вокруг своего государя, дети — голые черные херувимы — бегавшие под ногами своих родителей, даже дети, всего нескольких лет от роду, сидевшие на руках матерей — все платили дань удивления моему белому цвету, безмолвно и упорно тараща на меня глаза. Говорили со мною одни арабы и старый Мвазива, владетель Унианиембэ.

Дом Саида бен Салима, расположен на северо-западном конце огороженной частоколом бомы Квигару. Нам подали чай, заваренный в серебряном чайнике и обильный запас кушаний, дымившихся под серебряной крышкой. Когда человек прошел, не позавтрававши, восемь миль и при этом в течении трех часов, его палило тропическое солнце, то он с волчьей жадностью так накидывается на еду, в особенности если он обладает аппетитом здорового человека. Я, по всей вероятности, изумил своего хозяина необыкновенным проворством, с каким выпил восемь чашек его ароматного настоя анамской травы, и разрушал высокие башни его пудингов «damper», которые несколько минут тому назад, так заманчиво дымились под своею серебряною крышею.

Я поблагодарил шейха за обед, как только истинно голодный и наевшийся человек может поблагодарить. Если бы я даже не говорил ни слова, то и тогда мои взгляды показали бы ему, до какой степени я чувствую себя его должником.

Пообедавши, я вынул свою трубку и кисет.

— Друг мой Селим, не хочешь ли покурить?

— Нет, спасибо! Арабы никогда не курят.

— Ну, в таком случае, быть может позволите курить мне для облегчения пищеварения!

— Нгема — кури, господин!

Затем началась легкая, серьезная и шутливая болтовня:

— Каким путем, ты пришел сюда?

— По мпуапуаской дороге.

— Она хороша. Хороша ли была Маката?

— Нет, очень дурна.

— Какие новости из Занзибара?

— Хорошие; Сеид овладел Москатом, а Азим бен Гхис был убит на улице.

— Боже мой, неужели это правда?

— Правда.

— Ге-ге-ге! Вот так новости!

— Слыхал ли ты, господин, о Сулеймане бен Али?‘

— Слыхал; бомбейский губернатор послал его в Занзибар на военном корабле и теперь Сулейман бен Али сидит в гарайяце, т.е. в форте.

— Гее, это очень хорошо!

— Много ли вам пришлось заплатить дани в Вагого?

— Мы платили восемь раз; Гамед Кимиани хотел идти на Кивиег, я же пошел через лес Муниеку. Гамед и Тани предпочли последовать за мной, чем одним решиться идти на Кивиег.

— Где Гаджи Абдулах и Спики, которые были здесь?

— Гаджи Абдулах! Какой Гаджи Абдулах? А, шейх Буртон! Он теперь важный человек, балиуц в Эль Шаме.

— Гег-гег! Балиуц! Гег, в Эль Шаме! Это неподалеку от Бетлем-эль-Кудиса.

— Да в четырех днях пути. Спики умерь. Он нечаянно застрелился.

— О, о; Боже мой, какая дурная новость! Спики умер? Аллах, какой он был хороший человек! Умер!

— Но где этот Казег, шейх Саид.

— Казег? Казег? я никогда не слыхал этого имени до сих пор.

— Но ведь вы были с Буртоном и Спиком и третьим Грантом, в Казег; вы жили там несколько месяцев, во время пребывания своего в Унианиембэ; это, вероятно, близко отсюда? Где жили Гаджи Абдулах и Спики, когда были в Унианиембэ? Кажется в доме Муза Мзури?

— Это в Таборе.

— Ну, так где же Казег? Я не встречал ни одного человека, который мог бы сказать мне это, однако три белые человека приводят это слово как название местности, где жили вместе. Ты должен знать где это.

— Клянусь Аллахом, бана, я никогда не слыхал этого имени; но, постой! Казег на языке Киниамвези означает королевство. Быть может они назвали этим именем то место, в котором они останавливались. Один дом принадлежал Сни бен Амеру, а Спик и Грант жили в доме Муза Мзури, но оба дома, как все прочие, находятся в Таборе.

— Спасибо тебе шейх. Теперь мне нужно пойди позаботиться о своих людях; все они, вероятно, хотят есть.

— Я пойду с тобою и покажу тебе твой дом. Тембо находится в Квигаре, всего в расстоянии одно часа пути от Таборы.

Выйдя из Квигары мы пересекли низкую цепь холмов, самая северная оконечность которых представляет, с запада, похожий на крепость холм. Вся долина кажется залитою холодным солнечным светом, что обусловливается, по всей вероятности, всеобщей желтизной или осеннею зрелостью травы, непрерывающеюся другими, более темными цветами, которые могли бы нарушить всеобщее однообразие. Холмы пожелтели, или казались таковыми, под влиянием ослепительного солнечного света и в высшей степени чистого воздуха. Хлеб был давно уже убран и повсюду виднелись снопы и поля светло-коричневого цвета; дома были вылеплены из грязи, их плоские крыши, были сделаны также из грязи и грязь эта была, светло-коричневого цвета; дома были покрыты соломою и окружены частоколом и все это было светло-коричневого цвета. Холодный, и вредный ветер из Узогарских гор, пронизывал нас до костей, однако солнце светило по-прежнему ослепительно. Изредка глаз останавливался на высоком дереве, растущем то там, то сям, на пасущейся корове, но общий вид Квигары напоминал картину без колорита или пищу без вкуса; все это покрывалось светло-голубым, безоблачным и в высшей степени прозрачным небом.

Когда мы подходили в тембе Саида бен Салима, к нам присоединился шейх бен Назиб и прочие важные арабы. Перед большою дверью тембы были навалены тюки и сложены ящики, и наши люди взапуски оглушительно болтали между собою, рассказывая старшинам и солдатам первого, второго и четвертого караванов, о разнообразных приключениях испытанных ими, что одно, по их мнению, стоило рассказывать. Все, что было вне их ограниченного круга о том они нисколько не заботились. Потом пришла очередь предводителям прочих караванов рассказывать о своих путевых приключениях; шум и гам были невообразимые. Но едва только мы приблизились, как все смолкло, и начальники моих караванов бросились ко мне навстречу, приветствуя меня как своего «господина» и друга. Один, верный Барути, бросился в моим ногам, другие стреляли из ружей и походили на людей внезапно лишившихся рассудка.

— Войди, господин, вот твой дом; вот помещения для твоих людей; здесь ты можешь принимать приходящих в тебе знатных арабов; тут кухня и кладовая; здесь тюрьма для непокорных, далее комнаты для белых людей, а тут твои собственные комнаты: посмотри, вот спальня, оружейная, ванная и т.д.

Так говорил шейх Саид, показывая мне различные комнаты.

Говоря справедливо, это было очень комфортабельное помещение для центральной Африки. Можно было право сделаться поэтом, хотя мы и отложили эти честолюбивые мечты до другого дня. Теперь нам нужно было разобрать товары и распустить небольшую армию носильщиков, заплатив им жалованье.

Бомбаю было приказано отпереть тяжелую дверь кладовой, расставить тюки, разобрать бусы и отложить проволоку в отдельное место. Лодки, и т.п. мы поставили повыше, чтобы предохранить их от нападения белых термитов, а ящики с военными снарядами и бочонки с порохом отнесли для безопасности в оружейную. Затем был открыт тюк с платьем, и каждый из носильщиков получил награду сообразно своим заслугам. Придя домой, он будет теперь рассказывать своим друзьям и соседям насколько белый поступает лучше арабов.

После этого я позвал проводников первого, второго и четвертого караванов, осмотрел их запасы и выслушал рассказ о происшествиях, случившихся с ними во время пути. Первый караван принужден был воевать около Кируром; он вышел победителем из битвы и достиг Унианиембэ, не потеряв ничего. Второй подстрелил вора в лесу между Пембера Пере и Индидима; четвертый потерял один тюк в кустарниках Моренджа Мкали, и носильщик, несший его, получил славный удар палки от одного из воров, рыскавших в кустарниках около границ Угого. Я был очень рад, что их несчастия ограничились только этим, и дал каждому провожатому по красивому платью и по пяти доти мерикани.

Едва я успел снова почувствовать голод, как в мой дом явилась целая процессия невольников, несших подносы с различными вкусными вещами — дарами арабов. Первый шел с огромным блюдом риса и вареными цыплятами, второй с дюжиной больших испеченных пирогов и с полным подносом горячих, дымившихся еще лепешек, дальше несли гранаты, лимоны, дыни; затем явилось пять жирно откормленных быков, восемь баранов, десять коз, двенадцать цыплят и дюжина свежих яиц. Это была настоящая, практическая и благородная вежливость и щедрое гостеприимство, за которое я от полноты души выразил свою благодарность.

Мои люди, число которых уменьшилось теперь до двадцати пяти, были восхищены не менее меня роскошным изобилием припасов, расставленных по столам и на дворе. Я видел как их глаза блестели от удовольствия, они мысленно уже предвкушали ожидавшее их роскошное угощение. Я велел заколоть и разделить между ними быка.

На другой день после прибытия экспедиции New-York Herald'а в страну, считаемую многоклассической с тех пор, как ее посетили и описали несколько лет тому назад Буртон, Спик и Грант, из Таборы явились поздравить меня арабские вельможи.

Табора главное арабское поселение в центральной Африке. В нем больше тысячи хижин или тембе и население, состоящее из арабов вангванов и туземцев, наверно доходит до пяти тысяч человек. Между Табора[3] и соседним селением, Квигара, идут две скалистые цепи холмов, отделенные одна от другой низкой седловиной, через вершину которой Табора всегда видна из Квигары.

Эти арабы были стройный, красивый народ; большей частью они происходили из Омана, некоторые были Вазаванелли; за каждым посетителем шла целая свита. Они живут почти роскошно в Табора. Долина, в которой расположено селение, очень плодородна, хотя и лишена деревьев; богатые пастбища позволяют жителям заводить огромные стада скота и коз, которые доставляют им в изобилии молоко, сливки, масло и творог. Рис растет повсюду; бататы, ямс, мухого, маис, кунжут, просо, горох или бобы, называемые мороко очень дешевы и добыть их можно повсюду.

Вокруг своих тембе арабы сеют немного пшеницы для домашнего обихода и садят апельсины, лимоны, дыни, манго, которые все принимаются здесь великолепно. Лук, чеснок, перец, огурцы, красные псинки и бинижальс белый путешественник может достать у более знатных арабов, которые большие эпикурейцы, конечно, на свой манер. Невольники отправляются на берег по крайней мере раз в год закупать запасы чая, кофе, сахара, пряностей, желе, вина, водки, сухарей, сардинок, семги и изящных платьев и вещей, которые носят только господа. Почти каждый знатный араб может показать вам персидский ковер, роскошную постель, полный чайный и кофейный сервизы, оловянные блюда и бронзовые рукомойники с великолепной резьбой. Многие из них носят золотые цепочки и цепи, и почти все имеют эти вещи из какого-нибудь другого металла. Наконец, здесь, как и в Персии, Афганистане и Турции, гарем составляет необходимую принадлежность каждого богатого арабского дома, и магометанская чувственность тут ни в чем не уступает восточной. Каждый араб содержит, сообразно своему состоянию, толпу наложниц, которые должны удовлетворять его животную натуру, как и в «городе победы». С первого взгляда неклассическая форма лица черной женщины неприятно поражает глаз, но затем ему начинают нравиться тонкие черты лица и приятный бледный цвет; он находит сладострастное наслаждение в нестройных и грубых формах негритянки и смотрит с удовольствием на широкое невыразительное лицо и черные как агат глаза, которые никогда не светятся любовью, так украшающей бедное человечество.

Арабы, стоявшие теперь перед дверями моей тембы, прислали мне богатые дары, полученные мною накануне. По обычаю, я приветствовал сначала шейха Саида, затем бин Назиба, потом его светлость занзибарского консула в Карагве; наконец, самого благородного по происхождению, храбрости и уменью держать слово — шейха Камисса бин Абдулаха, молодого Амрама бин Муссуда, который теперь воюет с королем Урери и его задорным народом; красивого, храброго Суда, сына Саида-бин-Маджида, изящного Тани-бен-Абдулаха; Муссуда бин Абдулаха и его кузена Абдулаха бин Муссуда, в домах которых жили прежде Буртон и Спик; старого Солимана Дова, Саида-бин-Саифа и старого начальника Таборы шейха султана бин Али.


XX. Дом Стэнли в Квигаре.


Визит этих магнатов, любезному покровительству которых должны подчиняться белые путешественники, был формальный, требуемый арабским этикетом для важных случаев, почему нет никакой необходимости передавать наши разговоры о моем здоровье, их богатстве, моей благодарности и их уверениях в дружбе и преданности ко мне. Истощив запас взаимных любезностей, они ушли, выразив желание, чтоб я посетил их в Таборе и принял участие в празднике, который они дадут в честь меня.

Три дня спустя я вышел из моей тембе в сопровождении восемнадцати самых храбрых людей моей свиты и отправился платить визиты в Табору. Перейдя седловину, через которую идет дорога из долины Квигары до Таборы, мы увидели перед собой равнину, на которой стоит арабское поселение; она представляет из себя огромное пастбище и простирается от основания холма до террас северного Гомбе, который, в нескольких милях за Таборой, переходит в окрашенные пурпуром холмы и голубые конусы гор.

Через три четверти часа, мы сидели в земляной веранде тембы султана бин Али, на которого — вследствие его лет, богатства и положения — он был полковником в нелюбимой армии Сеида Бургаша сограждане смотрят, как на третейского судью и советника. Его дома или ограда заключает в себе почти целую деревню тесно скученных хижин и квадратных тембе. Выпив здесь чашку мокского кофе и несколько шербета, мы направили наши шаги к дому Камисса бин Абдулаха, который приготовил в честь меня пиршество и пригласил на него своих друзей и соседей. Группа стройных арабов, в длинных белых платьях и легких белоснежных шапочках, ожидала, чтобы приветствовать меня — в Таборе; она произвела на меня сильное впечатление. Я пришел во время военного совета, и меня просили подождать моего арабского переводчика Селима, который заседал там тоже. Камисс бин Абдулах, храбрый, суровый человек, всегда готовый стоять за привилегию арабов и их право торговать законно во всех странах, был тот самый человек, про которого Спик в своем журнале «Открытие истоков Нила», сообщил, что он застрелил Маула, старого начальника, взявшего сторону Манва Сера в продолжение войны 60-го года; он преследовал своего непримиримого врага, в продолжение пяти лет, через Угого и Униамвези до Уконгонго и имел удовольствие убить его; теперь он побуждал арабов поддержать свои права против нападения начальника, называемого Мирамбо Уиове.

Этот Мирамбо Уиове имел, как кажется, в последние года, постоянные столкновения с соседними начальниками. Арабский пагасис по происхождению он добился королевской власти, с обычным нахальством бессовестных похитителей, не обращая никакого внимания на средства, которыми они добиваются власти. Когда умер начальник Уиове, Мирамбо, бывший тогда начальником шайки разбойников опустошавшей леса Валианкуру, вступил внезапно в Уиове и объявил себя ее полновластным владетелем. Несколько походов, предпринятых с целью обогатить признавших его власть, утвердили его положение. Но это было только начало: он пошел войной через Угару в Укононго, через Угоце до берегов Увинца. Разорив население на протяжении 3° широты, он начал придираться в Мозивам и арабам, за то, что они не хотели поддерживать его честолюбивых замыслов против его врагов и живут с ними в мире.

В первый раз этот дерзкий человек оскорбил арабов, задержав караван, шедший из Уджиджи и потребовал с него пять бочонков пороха, пять ружей и пять тюков платья. Это необыкновенное требование было исполнено после целого дня горячих споров. Арабы, сильно удивленные необыкновенным требованием, еще более удивились, услышав, что им придется возвратиться назад прежней дорогой; он объявил, что отныне арабские караваны могут пройти через его страну в Уджиджи только через его тело.

По возвращении несчастных арабов в Унианиембэ, они рассказали это происшествие губернатору арабской колонии шейху Саиду бин Салиму. Этот старый человек, ненавидя войну, испробовал все средства, чтобы уговорить Мирамбо и склонить его подарками, но тот остался непоколебим и решился воевать до тех пор, пока арабы не станут ему помогать в его военных действиях против старого Мвазивы султана Ваниамвези из Унианиембэ.

«Таково положение дел», сказал Камисс бин Абдулах. «Мирамбо говорит: несколько лет тому назад, он начал войну против соседних вашензи и вышел победителем; он говорит, что с ним счастье; он пойдет воевать с арабами и Вениамвехи из Унианиембэ и не остановится до тех пор, пока последний араб не будет изгнан из Унианиембэ, и он не будет царствовать вместо Мвазивы. Дети Омана, неужели это так будет? Говори Салим, сын Саифа, должны ли мы идти встречать этого мшензи (язычника) или возвратиться на наш остров?»

Одобрительный шепот последовал за речью Камисса бин Абдулаха; большинство совета состояло из молодых людей, горевших нетерпением наказать дерзкого Мирамбо. Салим, сын Саифа, старый патриарх, умевший красноречиво говорить, пытался успокоить страсти молодых людей, цвета аристократии, но суровые слова Канисса произвели на них глубокое впечатление.

Суд, красивый араб, которого я уже назвал сыном Саида, сына Мажида, сказал: «мой отец рассказывал мне, как в его времена арабы могли свободно ходить по всей стране от Багамойо до Уджиджи, от Кильвы до Лунды и от Узенге до Уганды, вооруженные только одними палками. Эти дни уже прошли. Мы достаточно долго терпели дерзость Вагого. Суворуру из Узуи делал с нами все, что хотел; а теперь Мирамбо, взяв больше пяти тюков платья в день с одного человека, говорит, что арабские караваны пройдут в Уджиджи только через его тело. Неужели мы лишимся слоновой кости Уджиджи, Урунды, Карагваха, Уганды из-за одного этого человека? Я говорю война, война до тех пор, пока мы не растопчем его под нашими ногами, не разорим всей страны Уиове и Валианкуру и не будем в состоянии проходить всей страны с одного конца до другого с одною палкою в руке!»

Всеобщее одобрение, последовавшее за речью Суда, лучше всего доказало, что у нас непременно будет война. Я подумал о Ливингстоне; каково ему будет идти в Унианиембэ через страну, находящуюся на военном положении?

Узнав от арабов, что они хотят быстро покончить войну, самое большое в две недели, так как до Уиовега было всего в четырех днях ходьбы, я вызвался сопровождать их; нагруженный караван я хотел довести до Мфуто, оставить его там под охраной пяти человек, а с остальными 8 присоединиться к арабской армии. Я надеялся, что после поражения Мирамбо и лесного бандита Руга-Руга можно будет отправиться в Уджиджи по прямой дороге, теперь недоступной. Арабы были уверены в победе, и я разделял их надежды.

Военный совет кончился, затем принесли большое блюдо с рисом и кэрри, которые были изобильно приправлены миндалем, лимонами, виноградом и коринкой, и мы, занявшись этим царственным угощением, в минуту забыли весь наш воинственный пыл. Мне, как не магометанину, подали отдельное блюдо с тем же кушаньем, с прибавкой жареных цыплят, пирогов, сладкого хлеба, плодов, мороженного из шербета и лимонада, мускатных засахаренных орехов, изюма, слив и орехов. Камисc бин Абдулах доказал вполне, что воинственная душа соединяется у него с развитым вкусом, приобретенным под тенью маньифер во владениях его отца на острове Занзибаре.

Насытившись этими роскошными лакомствами, я отправился в сопровождении нескольких арабов в другие тембы Таборы. Когда я пришел к Муссуд бин Абдулаху, он показал мне место, на котором когда-то стоял дом Буртона и Спика, теперь срытый до основания и замененный другим. Дом Снея бин Амера не существовал более, на его месте возвышалась элегантная модная темба Унианиембэ, с высокой, изукрашенной резьбой дверью, медными звонками, большими, просторными комнатами — одним словом, дом предназначаемый в одно и то же время и для защиты, и для комфортабельной жизни.

Самый лучший дом в Унианиембэ принадлежал Амраму бин Муссуду, заплатившему за него 60 фразилахов слоновой кости, больше 3000. Очень хорошие дома могут быть приобретены за 20 или 30 фразилахов слоновой кости. Дом Амрама называется «Ту Зис» — «Бахерейн». Он сто футов длины и двадцать высоты, стены толщиною в четыре фута и чисто выштукатурены известкой. Большая дверь чудо резной работы, предмет восхищения столяров Унианиембэ. Каждая свая также изукрашена красивыми рисунками. Перед фасадом дома посажены гранатовые деревья, которые принялись здесь не хуже чем на туземной почве. Колодезь, по образцу устраиваемых на Ниле, доставлял воду для поливания садов.

К вечеру мы вернулись назад в нашу прелестную тембе, в Квигару, очень довольные всем, что видели в Таборе. Мои люди гнали пару быков и несли три мешка рису самой лучшей породы, дары гостеприимного Камисса бин Абдулаха.

В Унианиембэ я нашел караван Ливингстона, который, как помнят читатели, был в большом страхе, услышав что идет Кирк, английский балиуц. Все караваны должны были остановиться в Унианиембэ вследствие начинающейся войны, и я старался внушить Саид бин Салиму, что будет гораздо лучше, если люди Ливингстона перейдут в мою палатку, и я буду смотреть за имуществом белого человека. В сущности доктор Кирк никогда не просил и не уполномочивал меня заботиться об имуществе Ливингстона, так что я не имел никакого права вмешиваться в распоряжения начальника каравана. К счастью, Саид бин Салим согласился со мною, и люди и имущество перешли в мою тембе.

Однажды Асмани, сделавшийся начальником каравана Ливингстона, после того как прежний умер два или три дня тому назад от оспы, принес мне из палатки на веранду, где я писал, пакет писем, на котором в моему величайшему удивлению я прочел:

Доктору Ливингстону.

Уджиджи,

1-го ноября, 1870.

Застрахованные письма. Ясно, как божий день, что письма были отправлены в число, обозначенное на конверте. От 1-го ноября до 10-го февраля 1871 года, 100 дней в Багамойо! Несчастный караван из тридцати трех человек простоял 100 дней в Багамойо в 25 милях от Занзибара? Бедный Ливингстон! Кто знает, сколько он выстрадал, поджидая этих писем, которые продержали так долго вблизи от английского консульства, и Бог знает сколько времени продержат еще здесь, в Унианиембэ. Караван пришел в Унианиембэ около половины мая, в конце мая началось первое волнение. Придя сюда в середине марта или даже в середине апреля, он мог бы без помехи добраться до Уджиджи.

— Когда вы видели в последний раз доктора Кирка? — спросил я Асиани.

— За пять или шесть недель до Рамадана.

— Когда вы получили этот пакет писем?

— За день до моего отъезда из Занзибара в Багамойо.

— Не видали ли вы его в Багамойо, когда он охотился в окрестностях Кингани?

— Нет, мы услышали, что он идет, и отправились. Мы слышали, что он там был. На расстоянии двух дней от Кикоки мы остановились на неделю, чтоб подождать четырех человек из нашей партии, которые еще не вышли из Багамойо.

7-го июля в 2 часа пополудни я сидел по обыкновению на бурзани; усталость, томление и какое-то оцепенение охватили меня; я не спал, но вместе с тем был и не в силах пошевельнуться. Только мозг мой деятельно работал: вся моя прошлая жизнь проходила передо мною; вспоминая что-нибудь серьезное, я становился серьезным, печальное — грустным, веселое — я громко смеялся. Воспоминания о борьбе и тяжелых испытаниях моей молодой жизни толпились в моем уме; события из лет детства, юности, зрелости, опасности, путешествия, радости, горести, любовь, ненависть, дружба и неприязнь, все припомнилось мне. Мой ум следовал за разнообразными и быстрыми переменами моей жизни; он чертил длинную, запутанную и извилистую линию пути, пройденного мною.

Самым приятным воспоминанием было для меня воспоминание о благородном верном человеке, называвшем меня своим сыном. О моей жизни в больших лесах Арканзаса и Миссури я сохранил самое живое впечатление. Дни, полные поэзии я провел под тенью плакучих из на берегах Уамита; новая прогалина, крепостца, наш верный черный слуга, красный зверь и славная жизнь припомнились мне. Я вспомнил также, как придя жить к берегу Миссисипи, я проплыл вниз по реке сотни миль в братской дружбе с суровыми гигантами лодочниками Миссисипи, и как старый дорогой человек приветствовал меня точно из могилы. Я вспомнил боевые поля Америки и бурные сцены лагерной жизни, я вспомнил также золотые мины, широкие равнины, индийские советы и приключения в новых западных странах. Я вспомнил, какой удар нанес мне после моего возвращения из варварских стран слух о несчастии, постигшем дорогого человека, которого я называл своим отцом, и тяжелую, трудовую жизнь, последовавшую за этим. Но довольно, что это?

Боже мой! Сегодня не 21-е ли июля. Да, Шау сказал мне, когда я пришел в сознание после страшной бывшей у меня горячки, что сегодня 21-е июля; на самом деле было 14-е июля, но я не заметил, что перескочил неделю с самой встречи с караваном Ливингстона. Мы рассматривали вдвоем «Морской Альманах», который я привез с собой и нашли, что доктор ошибся в счете на три недели, а я к величайшему моему удивлению на целую неделю. Ошибка произошла оттого, что мне сказали, будто я был болен две недели; я пришел в сознание в пятницу, Шау и люди были вполне убеждены, что я лежал две недели, и вследствие этого я отметил в журнале 21-е июля. Шау сбился в счете, потому что лихорадка совершенно затемнила ему память и рассудок. За мной ухаживал Селим, сообразуясь с подробной писанной инструкцией, данной ему на случай такого несчастия; я усердно бился с ним, пока он не запомнил употребление каждого лекарства в аптечке. Он рассказал мне потом, что поил меня чаем с небольшим количеством водки, Шау кормил меня три или четыре раза саговой кашицей. Однако, десять дней спустя после первого дня болезни я был снова совершенно здоров, и стал ухаживать и лечить Шау, заболевшего в свою очередь. 22 июля Шау выздоровел, но захворал Селим, мучившийся четыре дня в сильном бреду; наконец, 28-го мы все выздоровели и повеселели в ожидании скорого развлечения в виде похода против Мирамбо.

Утром 29-го я нагрузил 50 человек тюками, бусами и проволокой для Уджиджи. Осматривая их перед выступлением в поход, я заметил, что недостает одного Бомбая. В то время, как несколько человек отправились искать его, другие ушли проститься еще раз и поцеловать своих черных Далил. Бомбая наконец нашли около 2 часов пополудни, его лицо вполне выражало разнообразные волновавшие его страсти — печаль по вкусным обедам Унианиембэ, горесть разлуки с своей Таборской Дульцинеей, сожаление обо всех развлечениях и удовольствиях, которые заменятся теперь длинным тяжелым путем, войной, а, может быть, и смертью.

Под влиянием этих чувств, Бомбай был, конечно, не прочь поупрямиться, когда я велел ему встать на место; я же был в страшно скверном расположении духа, оттого что он заставил меня прождать себя от 8 до 2 часов пополудни. Одно слово, один угрюмый взгляд с его стороны — и моя палка пошла гулять по его плечам с такой силой, точно я хотел убить его. Вероятно, ярость, с которой я бросился бить его, произвела сильное впечатление на его упрямый ум; после двенадцатого удара он бросился просить прощение. При этом слове я перестал бить его, в первый раз Бомбай произносил его. С этого времени он был побежден.

«Марш!» Проводник пошел вперед, сопровождаемый пятидесятью девятью людьми, в стройном порядке. Каждый человек нес тяжелую ношу да сверх того еще ружье, секиру и запас провизии. Мы представляли почти величественный вид, продвигаясь таким образом, в строгом порядке и глубоком молчании, с развевающимися флагами и в красных плащах, которые развевались сзади от сильного северо-восточного ветра, дувшего сбоку. Люди, казалось, сами чувствовали, что на них можно любоваться; я заметил, что многие из них приняли более воинственную походку. Маганга, громадный Мниамвези выступал вперед подобно Голиафу, готовому сразиться в одиночку с Мирамбо и его тысячью воинов. Веселый Камизи шел под своей ношей, стараясь подражать льву, а грубый шутник, неисправимый Улименго своей походкой напоминал кошку. Но их молчание не могло долго продолжаться. Тщеславие было слишком напыщенно, красные платья постоянно развевались перед глазами, и было бы удивительно, если б они еще полчаса сохранили эту серьезную важность.

Улименго первый прервал молчание. Он сам произвел себя в кирангоци или проводники и нес знамя, американский флаг, который, по мнению людей, должен был поселить ужас в сердцах неприятеля. Обернувшись лицом к армии, он громко запел, переходя из умеренного тона в воинственный и затем торжествующий:

Хой! Хой!
Хор. Хой! Хой!
Хой! Хой!
Хор. Хой! Хой!
Куда мы идем?
Хор. Идем на войну.
Против кого?
Хор. Против Мирамбо.
Кто ваш начальник?
Хор. Белый человек.
Ойх! Ойх!
Хор. Ойх! Ойх!
Хиа! Хиа!
Хор. Хиа! Хиа!

Это было самое странное пение, которое продолжалось весь день без перерыва.

В первый день мы остановились в деревне Банбона, расположенной в мили на юго-запад от естественной крепости-холма Зимбили. Бомбай совершенно забыл свое неудовольствие и прогнал упрямые мысли, вызвавшие мой гнев, люди вели себя великолепно, и я велел принести помбэ, чтоб поддержать их храбрость, которою, по их мнению, они были воодушевлены.

На другой день мы пришли в Мазанги. Вскоре мена посетил Суд, сын Саида бин-Маджида, который сообщил мне, что арабы ждут мена и не хотят идти в Мфуто до моего прихода.

В восточный Мфуто, лежащей в шести часах ходьбы отсюда, мы пришли на третий день по выходе из Унианиембэ. Шау лег на дороге, объявив, что не может идти дальше. Это известие мне принес один из отставших. Я был принужден послать людей принести его в лагерь, хота все они очень устали после долгого пути. Обещание награды побудило шесть человек отправиться в сумерки в лес искать Шау, который, как полагали, отстал от лагеря на три часа ходьбы.

Люди вернулись около двух часов пополуночи; они всю дорогу пронесли Шау на своих плечах. Я встал с постели, препроводил его в свою палатку и осмотрев, убедился, что он не страдает лихорадкой; на мои вопросы он отвечал, что не может совсем идти, что он чувствует страшную слабость, так что не в состоянии пошевельнуть ни одним членом. Я дал ему стакан портвейна и миску саговой кашицы, и затем мы оба уснули.

На другой день рано утром мы пришли в Мфуто, место render-vous арабской армии. Следующий день был назначен для отдыха, чтоб подкрепить наши силы мясом быков, которых мы закололи в изобилии.

Состав нашей армии был следующий:

 Шейх Саид бин Салим — 25 человек

'' Камисc бин Абдулах — 250 ''

'' Тани бин Абдулах — 80 ''

'' Миссуд бин Абдулах — 75 ''

'' Абдулах бин Муссуд — 80 ''

'' Али бин Саид бин Назиб — 250 ''

'' Назур бин Муссуд — 50 ''

'' Гамед Кимиани — 70 ''

'' Шейх Хамдам — 30 ''

'' Саид бин Хабиб — 50 ''

'' Салим бин Саиф — 100 ''

'' Сунгуру — 25 ''

'' Сарбако — 25 ''

'' Суд бин Саид бин Маджид — 50 ''

'' Магомет бин Муссуд — 30 ''

'' Саид бин Хамед — 90 ''

'' «Геральд» экспедиция — 50 ''

'' Мкаэнва — 800 ''

Независимые начальники и их свита — 300 ''

Остальных — 125 ''

Всего 2,255; из них 1500 человек были вооружены ружьями, кремневыми немецкими и английскими двухствольными ружьями, английскими и американскими пистолетам. Кроме ружей у них по большей части были пики и большие ножи, которыми они отрубали головы и рубили тело уже мертвых врагов. Порох и пули были в изобилии: некоторые из людей получили по 100 зарядов, я дал каждому из своих по шестидесяти зарядов.

Мы вышли из крепости Мфуто с развевающимися знаменами, указывающими на различных начальников, с трубящими рогами, с боем барабана гомас, благословениями мулл и счастливыми предсказаниями предвещателей, астрологов и толкователей корана. — Смотря на все это, кто бы мог предсказать, что эта громадная сила меньше чем через неделю прибежит назад в крепость Мфуто, едва помня себя от страха.

Мы вышли из Мфуто на битву с Мирамбо 8-го августа.

Все мое имущество было спрятано в Мфуто; оно было готово к отправлению в Уджиджи в случае победы, и обезопасено на случай неудачи.

Не доходя до Уманды, я слег от страшного припадка перемежающейся лихорадки, которая меня не оставляла всю ночь.

В Уманде в шести часах от Мфуто наши воины выкрасили себя снадобьем, приготовленным для них знахарями. Это была смесь из цветка матама и сока травы, свойства которой известны только ваганго и ваниамвези.

4-го августа в 6 часов пополудни мы были готовы в дорогу; перед выступлением из деревни оратор ваниамвези произнес маннемо или спич.

«Слова! Слова! Слова! Слушайте сыны Мвазива, дети Униамвези! дорога перед вами, лесные хищники ждут вас; да, они хищники, они грабят ваши караваны, воруют слоновую кость, убивают ваших жен. Смотрите, с вами арабы, с вами, Ель Вали арабского султана, с вами белый человек. Сын Мказивы тоже с вами; сражайтесь, убивайте, забирайте в плен, берите платье, берите скот, убивайте и ешьте его! Ступайте!»

Громкий, дикий крик последовал за этой речью; ворота деревни растворились, и солдаты в голубых, красных и белых платьях ринулись вперед, прыгая, подобно гимнастам, и беспрестанно стреляя из ружей, чтоб воодушевить себя шумом и вселить ужас в сердца врагов, поджидавших нас в крепкой засаде Зимбизо, крепости султана Колонго.

Зимбизо находилось всего в пяти часах ходьбы от Уманды; в 11 ч. пополудни мы уже были в виду ее и остановились на опушке возделанной местности под тенью леса. Начальники различных отрядов дали строгое приказание не стрелять, пока не будем на расстоянии выстрела от бомы или ограды.

Камисc бин Абдулах пробрался через лес к западу деревни. Ваниамвези заняли позицию перед главными воротами, подкрепляемые с права Судом сыном Саида и сыном Набиба Абдулах, Муссуд и я были готовы атаковать восточные ворота; таким образом, неприятель был заперт со всех сторон, за исключением северной.

Когда мы выходили из лесу на берегу Унианиембэ, вдруг раздался залп, показавший, что неприятель предупредил нас, и вслед за тем мы начали стрелять изо всех сил. Часто было смешно смотреть на людей, собиравшихся стрелять и прыгавших в разные стороны вперед и назад с ловкостью лягушек; однако сражение было вовсе не серьезно.

Ружья моих людей истребляли картечь гораздо быстрее, чем мне этого хотелось; к счастью, пальба на минуту прекратилась, и мы бросились в деревню с запада, юга и севера через ворота и высокий палисадник, окружавший деревню; бедные жители побежали в горы через северные ворота, наши преследовали их, пуская вслед им пули из ружей и пистолетов.

Деревня была сильно укреплена; в ней осталось не более 20 мертвых тел, густой деревянный палисадник отлично защищал врагов от наших пуль.

Оставив в Зимбизо достаточные силы, мы вышли из него и через час очистили от неприятеля все соседние местности, взяли две других деревни и ограбив их, сожгли. Несколько слоновых клыков, пятьдесят невольников и большое количество хлеба досталось в добычу арабам.

5-го отряд арабов и невольников из семисот человек опустошил и сжег окрестную страну 6-го Суд бин Саид с двадцатью молодыми арабами повел отряд в 500 человек против Вилианкуру, где, как предполагали, находится сам Мирамбо. Другой отряд отправился к низким лесистым холмам и там в небольшом расстоянии от Зимбизо нашел спящим молодого лесного хищника, которому и отрубили голову, подобно возе или барану.

Утром я пошел в Саиду бин Салиму, чтоб представить ему, как необходимо сжечь высокую траву в лесу Зимбизо, которая скрывала от нас неприятелей; но вскоре затем меня схватила опять перемежающаяся лихорадка, и я был принужден вернуться домой и укутаться одеялами, чтоб вызвать пот; раньше я велел однако Бомбаю и Шау не позволять моим людям оставлять лагерь. Впоследствии Селим сказал мне, что многие из них ушли на приступ Вилианкуру с Судом бин Саидом.

Около 6 часов пополудни весь наш лагерь был взволнован известием, что убиты все арабы, сопровождавшие Суда бин Саида и что больше половины его отряда погибло.

Некоторые из моих людей вернулись; от них я узнал что Уледи, прежний слуга Гранта, Мабруки Каталабу (убийца своего отца), Мабруки (младший), Барути из Узегугги и Ферахан убиты. Они сообщили мне также, что им удалось очень быстро завладеть Вилианкуру, где находился Мирамбо с своим сыном.

Когда они вошли, Мирамбо собрал своих людей и, оставив деревню, засел в траву по обе стороны дороги между Вилианкуру и Зимбизо. Ограбив деревню, победители стали возвращаться домой с добычей из 100 слоновых клыков, 60 тюков платья и 200 или 300 невольников; в это время люди Мирамбо внезапно бросились на них с двух сторон и принялись колоть их пиками. Храбрый Суд выстрелил из своего двухствольного ружья и подстрелил двух человек, но, заряжая во второй раз, он упал под ударами пик, которые проволоки его насквозь; других арабов постигла та же участь. Но неожиданное нападение неприятеля, которого считали побежденным, так деморализировало войско, что оно, побросав добычу, ринулось бежать и, сделав большой крюк по лесу, вернулось в Зимбизо рассказать печальную весть.

Впечатление, произведенное этим поражением было ужасно. Невозможно было спать вследствие крика женщин, потерявших своих мужей. Всю ночь раздавались жалобные вопли, среди которых можно было по временам расслышать стоны раненых, приползших в лагерь по траве, незаметно от неприятеля. Новые беглецы постоянно являлись ночью, но ни один из моих людей, названных выше, не подал о себе вести.

7-ое было днем беспорядка, горя и бегства; арабы обвиняли друг друга за то, что начали войну, не испробовав всех мирных средств. У нас были бурные военные советы, на которых предлагалось воротиться в Унианиембэ и запереться в своих домах; Камисc бин Абдулах гремел подобно оскорбленному монарху, против подлой трусости своих соотечественников Эти бурные совещания и предложения отступления скоро стали известны в лагере и способствовали более чем что-либо другое к полнейшей деморализации соединенных сил ваниамвези и невольников. Я послал Бомбая к Саиду бин Салиму с советом не думать об отступлении, так как в противном случае Мирамбо непременно перенесет войну в Унианиембэ.

Отправив Бомбая, я заснул, но в половине второго ночи меня разбудил Селим, говоря: «Господин, вставайте, они все бегут, даже Камисc бин Абдулах уходит».

Я оделся с помощью Селима и подошел к двери. Первое, что я увидел был бегущий Тани бин Абдулах; заметив меня, он закричал: «Бана — скорей — Мирамбо идет». Затем он продолжал бежать, напяливая в тоже время свой камзол; его глаза от страха готовы были выпрыгнуть из своих орбит.

Камисc бин Абдулах тоже уходил последним из арабов. Двое из моих людей хотели уйти с ним; я велел Селиму привести их назад с револьвером в руках.

Шау оседлал своего осла моим собственным седлом и приготовлялся убежать, оставив меня тут на нежные попечения Мирамбо. При мне остались только Бомбай, Мабруки Спика, Шанда, спокойно доедавший свой обед, Мабруки Унианиембэ, Мтамани, Джумо и Сармен — семь человек из пятидесяти. Остальные убежали и были в это время уже далеко; Уледи (Манва Сера) и Заиди, Селим привел с заряженным пистолетом. Селим отправился затем седлать моего осла, а Бомбай помочь Шау справиться с своим. Через несколько минут мы были на дороге, люди постоянно оглядывались назад посмотреть, не видно ли неприятеля; они очень усердно подгоняли ослов, так что те бежали крупной рысью, причиняя мне нестерпимую боль. Я бы рад был лечь на месте и умереть, но жизнь была заманчива, я еще не потерял всякую надежду исполнить взятое на себя поручение. Мой ум деятельно работал, строя различные планы, во время длинной безмолвной ночи, употребленной нами на дорогу в Мфуто, куда, как я узнал, ушли арабы. Ночью Шау свалился с осла и не вставал сам, умоляя нас поднять его. Я не отчаивался сам и не хотел, чтобы Шау отчаивался; его посадили на осла и люди поддерживали его с обеих сторон; таким образом, мы подвигались вперед впотьмах. В полночь мы достигли благополучно Мфуты, и нас приняли в деревню, из которой мы вышли с таким торжеством, чтобы вернуться через несколько времени таким постыдным образом.

Я узнал, что все мои люди пришли сюда раньше сумерек. Улименго, храбрый проводник, хваставшийся своим оружием и нашим числом, так сильно жаждавший победы, совершил 11-тичасовой путь в 6-ть часов; смелый Шогире, которого я считал самым верным из моих людей, прибежал только получасом позже Улименго, а веселый Камизи, денди, оратор, демагог появился третьим; верные Спика показали себя такими же трусами, как и прочие бедные негры. Только Селим, арабский, мальчик, из Иерусалима, оказался храбрым и верным. Шау, хотя и европеец, выказал душу не менее, если еще не более низкую и черную, чем негры.

Я спросил Селима: «отчего ты также не убежал и не оставил твоего господина умереть одного?»

«О, сэр,» отвечал наивно арабский мальчик, «я боялся, что вы меня прибьете».


XXI. Типы племени ваниамвеца или ваниамвези.

ГЛАВА IX ЖИЗНЬ В УНИАНИЕМБЭ (Продолжение)

Отступление арабов к Таборе. — Я продолжаю свой путь. — Прибытие в Квигару. — Попытка идти по другой дороге. — Положение мое становится в высшей степени опасным. — Известие о смерти Фаркугара. — Поражение арабов при Таборе. — Камисc бен Абдула убит. — Табора в огне. — Приготовление к защите. — Философ, шейх бен Назиб. — Я решаюсь вести летучий караван до Уджиджи. — Смерть Барути. — Уныние каравана. — Маленький мальчик Калулу. — Его крещение. — Мирамбо нападает на Мфуто и отражен. — Селим начинает бредить от постоянных лихорадок. — Два вожатых — Асманиэ и Мабруки. — Я решаюсь найти Ливингстона.

Арабским магнатам никогда не приходило в голову, что я могу быть недоволен ими, чувствовать неприязнь за их поведение, за низкое бегство, и оставление на произвол судьбы человека, который в благодарность за гостеприимство поднял за них оружие. На следующее утро их «салаамы» были так любезны, как будто ничего не случилось такого, что бы могло помешать нашей дружбе. Они были, следовательно, очень удивлены, когда я высказал им все, что у меня было на душе: «война ведется только между вами и Мирамбой; я боюсь, что вы привыкли бегать от неприятеля после каждой легкой неудачи и вследствие этого протянете войну гораздо дольше, чем я могу тут остаться; притом вы убежали, оставив своих раненых на поле, и больных друзей заботиться о самих себе, а потому не считайте меня больше в числе ваших друзей. Я очень рад, что видел вашу манеру сражаться и уверен теперь, что война не кончится в такой короткий срок, как вы полагали. Вам надо было пять лет, чтоб победить и убить Манву Сера; с Мирамбо вы, конечно, не справитесь, менее чем в год. Я белый человек и привык к другому способу войны; я понимаю кое-что в этих вещах и никогда не видал, чтобы бежали из такого сильного укрепления, как наше в Зимбизо и после такой ничтожной неудачи. Убежав, вы только пригласили Мирамбо следовать за вами в Унианиембэ; можете быть уверены, что он явится в скором времени.»

Арабы протестовали один после другого, уверяя, что не хотели бросить меня, что ваниамвези из Мказива прокричали будто «Музунгу» ушел, и этот слух произвел такую панику между людьми, что сдержать их было невозможно.

Через день арабы продолжали свое отступление к Таборе, находившейся в двадцати двух милях от Мфуты. Я решился действовать совершенно самостоятельно; на другой день после бегства из Зимбизо моя экспедиция, со всеми запасами и багажом направилась назад в Мазонги, а на третий день пришла в Квигару.

Следующее извлечение из журнала покажет лучше всего, в каком я находился состоянии после нашего постыдного бегства.

Кфихара. Пятница 11-го августа, 1871 года. Сегодня мы пришли из Замбизи, деревни Бомбамы. Я совершенно не в духе и готов впасть в отчаяние. У меня только одно утешение, то, что я заплатил долг благодарности арабам, за доброту, с которою они приняли меня; теперь я больше не связан с ними, и могу свободно продолжать свое путешествие, По некоторым причинам я даже очень рад, что заплатил им такой небольшой жертвой с моей[стороны. В сущности, если бы я потерял жизнь в этом бегстве, наказание было бы вполне заслужено. Хотя, с другой стороны, кроме чувства благодарности к арабам меня побуждала к этой войне необходимость испытывать возможный путь для отыскания Ливингстона. По дороге, сделавшейся недоступной вследствие войны с Мирамбо, можно дойти туда в месяц, если бы ее можно было очистить с моею помощью; отчего-ж мне было не попытаться? Попытка была сделана два раза и оба раза неудачно. Мне нужно было испробовать другую дорогу; идти по северной было бы безумием. Южная дорога кажется самой удобной. Мало кому известна местность к югу; все, кого я расспрашивал о ней, говорят о недостатке воды и хищниках вазовиро, как серьезных препятствиях; говорили также, что селения здесь попадаются очень редко.

Но раньше чем пускаться по этой новой дороге, я должен набрать других людей; те, которых я брал до Мфуто, считают свои обязательства конченными, а пять человек убитых очень уменьшило их страсть к путешествиям. Нечего надеяться на ваниамвези: у них не в обычае ходить с караванами во время войны. Мое положение очень затруднительно, и я мог бы вернуться спокойно на берег, но совесть не позволяет мне сделать этого, после того как было истрачено столько денег и на меня возложено такое доверие. Действительно, я готов скорее умереть, чем вернуться.

Суббота, августа 12-го. Люди, как я и предполагал, все ушли; они сказали, что я нанимал их идти в Уджиджи по дороге Мирамбо. У меня осталось только тринадцать человек. Куда же можно идти с таким ничтожным числом? В кладовой у меня хранится более 100 грузов. Караван Ливингстона тоже здесь; его имущество заключается в семнадцати тюках платья, двенадцати сундуках и шести мешках бус. Его люди из лучших в стране.

Если Ливингстон теперь в Уджиджи, он заперт там и едва ли может уйти. Я тоже заперт в Унианиембэ и, как мне кажется, не могу уйти отсюда, пока не кончится эта война с Мирамбо. Ливингстон не может получить своего имущества, потому что оно со мною. Он не может вернуться в Занзибар, так как дорога к нему заперта. Он мог бы, если б у него были люди и запасы, дойти до Беккера, идя к северу через Урунди и оттуда через Руанду, Карагвах, Угонду, Униоро и Убори до Гондокоро. Но он не может добыть пагасисов, потому что источники, откуда они достаются, теперь закрыты. Было бы безумием предположить, что Ливингстон, скорее чем всякий другой человек его закала, пойдет путешествовать по Африке один без проводников и достаточного количества платьев и бус.

Один человек рассказал мне па днях, что Ливингстон, придя с озера Ньяссы в Танганике, (в то самое время, когда его считали убитым), встретил там караван Саида бин Омара, отправлявшийся в Уламбу.

Он путешествовал с Магометом бин Гарибом. Этот араб, пришедший из Урунгу, встретил Ливингстона в Шикунбисе или Кваши-Кунбисе и путешествовал с ним вместе, как я слышал, до Маниуэмы или Маниуэмы. Маниуэма в сорока днях ходьбы в северу от Ньяссы. Ливингстон был на ногах, он одевается в американский холст. Он потерял все свои платья, переезжая на лодке озера Лиэмба. С ним было три лодки; в одной лежали платья, другую он нагрузил сундуками и посадил туда некоторых из своих людей, в третьей поехал сам с двумя слугами и двумя рыбаками. Лодка с платьями пошла во дну. Оставив Ниассу, Ливингстон пошел в Убиссо, оттуда в Уэнбэ и Урунга. Он носит шапочку, с ним двуствольное ружье и два револьвера. Вахиовы, бывшие с Ливингстоном, рассказывали этому человеку, что у их господина было сначала много людей, но потом все они разбежались.

Августа 13-го. Сегодня пришел караван с берега. Он принес известие, что Вильям Л. Фаркугар, которого я оставил больным в Мивапва, и его повар умерли. Фаркугар, судя по их словам, умер несколько дней спустя после моего прибытия в Угого, его повар несколькими неделями позже. Моя первая мысль была о мщении; я подумал, что Леуколе обманул меня, отравил его или его умертвил, каким-нибудь другим образом. Однако личное свидание с Мзаванги, сообщившим мне, что Фаркугар умер от своей страшной болезни, рассеяло это подозрение. Насколько я мог его понять, Фаркугар утром объявил, что поправился и может идти дальше, но, пытаясь встать, упал назад и умер.

Мне также сообщили, что вазагара, вследствие предрассудков относительно мертвых, приказали Джако отнести тело подальше для погребения, и тот, не будучи в состоянии нести его, бросил в кустарник голым, не посыпав даже земли сверху.

— Каждый из нас также отправится, Шау! Кто-то раньше? — заметил я ночью своему товарищу.{3}

Августа 14 го. Написал несколько писем в Занзибар. Шау совсем расхворался, прошлой ночью, или лихорадкой, или Бог знает чем. Не думаю, чтоб это была лихорадка. Скорее сильный припадок венерической болезни. У меня нет лекарств на подобный случай, и я послал за ними трех солдат в Занзибар, наказав им торопиться и обещав каждому награду.

Августа 19-го. Мои солдаты занимаются нанизываньем бус. Шау все еще в постели. Мы прослышали, что Мирамбо идет в Унианиембэ. Отряд арабов и их невольников отправился сегодня утром взять порох, оставленный страшным шейхом Саидом бин Салимом, главным начальником арабских поселений.

Августа 21-го, понедельник. Шау все еще болен. 100 пудов бус уже нанизано. Арабы приготовляются к вторичной вылазке против Мирамбо. Слух о приближении Мирамбо к Унианиембэ опровергнут сегодня утром Саибом бин Салимом.

Августа 22-го. Мы нанизывали сегодня утром бусы, когда вдруг, около 10 часов, услышали непрерывную пальбу по направлению к Таборе. Бросившись к передней двери, мы услышали сильные залпы и стрельбу картечью; поднявшись на крышу тембэ, я увидел в подзорную трубу дула ружей. Некоторые из моих людей, посланные узнать о причине пальбы, прибежали назад с известием, что Мирамбо атаковал Табору с двумя тысячами человек, и что к нему присоединилось сверх того, ради грабежа, около тысячи вотутв, напавших на Табору с различных сторон.

Около полудня смотрели на Табору через низкую седловину и видели, как оттуда несутся толпы беглецов в нашу квихару, прося защиты. От этих людей мы узнали, что благородный Камиз бин Абдулах и его протеже Камиз Магомет бин Абдулах, и Брагим бин Рашид, и Саиф сын Али, сын шейха, сын Назиба — погибли.

Расспросив о подробностях нападения и смерти этих арабов, я узнал, что после первого залпа, предупредившего жителей об угрожающем нападении, Камиз бен Абдулах и некоторые из главных арабов, бывших у него, взошли на крышу тембэ, чтобы посмотреть в подзорную трубу по направлению стрельбы. К своему великому удивлению, они увидели, что долина вокруг Табора покрыта дикими, а в двух милях около Казимы раскинута палатка Мирамбо, которую они узнали, потому что она была подарена этому начальнику арабами Таборы, когда они были с ним в хороших отношениях.

Камиз бин Абдулах сошел вниз, говоря: «вооружитесь, мои друзья и пойдемте им навстречу». Друзья советовали ему не выходить из тембы; если все арабы запрутся в свои дома, они будут неприступны для Руга-Руга и вагутов вместе: Но Камиз нетерпеливо прервал их: «Неужели вы хотите, сказал он, посоветовать мне оставаться в тембэ из страха перед мшензе (язычником)? Кто идет со мной?» Его протеже Камиз, сын умершего друга, просил позволение быть его оруженосцем. Магомет бин Абдулах и Брагим бин Рашид и Саиф сын Али, молодые арабы из хороших фамилий, гордящиеся честью быть вместе с благородным Камизом, вызвались сопровождать его. Вооружив поспешно 80 невольников, он вышел наперекор совету осторожных друзей и вскоре очутился лицом к лицу с своим искусным и храбрым противником Марамбо. Мирамбо, увидев приближающихся арабов, дал приказание к внезапному отступлению. Камиз, обманутый этим движением, бросился за ним с своим другом. Друг Мирамбо, приказал своим людям наступать, и невольники Камизи, при виде внезапного нападения, бросились без оглядки бежать, оставя своего господина на произвол судьбы. Дикие окружили пятерых арабов, многие из них пали от выстрелов Камизи и его друзей; но, несмотря на то, они продолжали стрелять в маленький отряд, пока Камиз бин Абдулах не получил пули в ногу, которая свалила его на землю. Тут только он узнал, что его невольники оставили его. Храбрый человек продолжал стрелять раненый, пока пуля не поразила его в сердце Младший Камиз, увидев смерть своего приемного отца, воскликнул: «Мой отец. Камиз умер; я хочу умереть вместе с ним!» и продолжал стрелять, пока не получил смертельную рану. Через несколько минут все арабы упали мертвыми.

Поздно ночью мы узнали еще несколько подробностей об этом трагическом происшествии. Некоторые люди, видевшие тело Камизи бин Абдулаха, рассказывали, что с этого благородного, храброго, честного человека, дикие союзники Мирамбо срезали кожу со лба, бороду и кожу с нижней части лица, переднюю часть носа, жир с желудка и с живота, половые органы и, наконец, по кусочку с каждой пятки. В таком же положении были найдены тела его приемного сына и умерших друзей. Мясо и кожу с тела взяли ваганга или знахари, чтобы сделать из них могущественное средство, для придания человеку храбрости против неприятеля.

Эта смесь мешается с рисом и считается вполне действительным средством, предохраняющим от пуль и ран всякого рода.

Ничего не могло быть печальнее, как смотреть из Квигары на горящую Табору и на сотни людей, бегущих в Квигару.

Узнав, что мои люди хотят остаться при мне, я сделал приготовление для защиты, просверлив отверстие для ружей в прочных глиняных стенах тэмбе. Они били сделаны так скоро и были, по-видимому, так удачно приспособлены к защите тэмбе, что мои люди сделались почти храбрыми, и бежавшие из Табора вангваны с ружьями просили меня принять их в число защитников тэмбе. Я собрал также людей Ливингстона и предложил им защищать имущество их господина, против предполагаемого нападения Мирамбо. К ночи у меня было 150 человек. Я расставил их по всем пунктам, где можно было ожидать нападения. Утром Мирамбо грозил придти в Квигара. Я молил Бога, чтобы он явился, и надеялся показать ему, какая сила заключается в американских ружьях.

Августа 23. Мы провели очень тревожный день в долине Квигара. Наши глаза постоянно обращались в несчастной Таборе. Говорят, что там уцелело всего три тэмби. Дом Абида бин Сулеймана разрушен, и около 200 слоновых клыков, принадлежавших ему, сделались собственностию африканского Бонапарта. Моя тэмбе может продержаться так долго, как позволят запасы средств к защите. Отверстия для ружей проделаны во всех стенах дома; хижины туземцев, заслоняющие вид, срыты, деревья и кустарники, могущие служить засадой для неприятеля, срублены. Съестных припасов и воды у меня запасено на 6 дней. Пороху у меня хватит, по крайней мере на две недели. И, говоря без хвастовства, я не думаю, чтобы 10,000 африканцев могли взять место, которое легко могло бы быть взято отрядом европейцев в 400 или 500 человек, без помощи пушки, и 50 европейцами с пушкою. Стены трех футов толщины. В тэмбе масса комнат, так что отчаянная толпа людей может сражаться, пока не будет взята последняя комната. Арабы, мои соседи, старались казаться храбрыми, но очевидно, что они были близки к отчаянию. Я слышал даже, что арабы Квигары, по взятии Табора, хотели переселяться массою на берег, и оставить страну Мирамбо. Если они действительно приведут это намерение в исполнение я останусь в отчаянном положении. Если они оставят меня, Мирамбо не воспользуется ни моим имуществом, ни имуществом Ливингстона. Я сожгу дом и все, что в нем находится. Таково мое намерение. Но что сделается в этом случае с Шау? Никто не захочет вынести его.

Августа 24. Американский флаг все еще развивается над моим домом, арабы все еще находятся в Унианиембэ.


XXII. Действие аммиака.


Около 10-ти часов утра пришел посланный из Табора, спросить, не хотим ли мы помочь им против Мирамбо. Мне сильно хотелось помочь им, но взвесив все про и контро, спросив себя, будет ли это осмотрительно, должен ли я идти, что сделается с людьми, в случае моей смерти, не разбегутся ли они опять, какова была судьба Бамиза бин Абдулаха? я послал сказать, что не хочу идти; что они могут отлично справиться в своих тэмбах с такой силой, как у Мирамбо, что я буду очень рад, если они принудят его придти в Квигару; я выйду к нему навстречу и прогоню тогда его.

Они сказали, что Мирамбо и его офицеры носят зонтики над головами. У Мирамбо длинные волосы, как у пагасиса Мниамвези, и борода. Если он придет, следует стрелять во всех людей, носящих зонтики, в ожидании, что одна счастливая пуля попадет и в него.

По народному обычаю, я должен был бы сделать серебряную пулю, но у меня не было серебра; я мог бы сделать золотую.

Около полудня я отправился к шейху бен Назибу, оставив около ста человек, охранять дом во время моего отсутствия. Старик был философом на свой манер. Я мог бы назвать его профессором житейской философии. Он страшно любил произносить сентенции, афоризмы и вообще рассуждать. Я удивился, найдя его в таком отчаянии. Его афоризмы покинули его, философия не была в состоянии устоять против несчастия. Он слушал меня скорее как мертвый человек, нежели как человек, владеющий всеми своими чувствами.

Нагрузив его свинцовыми пулями и картечью я посоветовал ему не стрелять, пока люди Мирамбо не будут около его ворот.

Около четырех часов пополудни, я услышал, что Мирамбо ушел в Казимо, в двух милях к северо-западу от Табора.

Августа 26. Арабы вышли в это утро атаковать Казимбо, но отступили, потому что Мирамбо просил у них три дня отсрочки, чтобы съесть украденных у них быков. Он нагло приглашал их придти завтра, обещаясь встретить хорошим залпом.

Квигара опять приняла мирный вид, беглецы перестали сновать в страхе и отчаянии по ее узким улицам.

Август 27. Мирамбо отступил во время ночи. Арабы придя атаковать деревню Казимбо, нашли ее пустою.

Арабы держат военные советы, которые они, как кажется, очень любят, хотя и не приводят в исполнение многих из постановленных на них решений. Они хотели заключить союз с северными Ватута, но Мирамбо предупредил их; они поговаривали, опустошить во второй раз страну Мирамбо, но Мирамбо опустошил Унианиембэ огнем и мечем и убил самых лучших из них.

Арабы проводят свое время в разговорах и в спорах в то время, как дороги в Уджиджи и Карагвах заперты для них более чем когда-либо. Некоторые из влиятельных арабов даже поговаривают возвратиться в Занзибар, под тем предлогом, что Унианиембэ разорено. Я потерял к ним всякое уважение.

Что касается меня, то, увидя невозможность достать пагасисов Ваниамвези, я предложил отказавшимся вангвана, живущим в Унианиембэ идти со мною в Уджиджи за тройную цену. Каждому человеку было предложено по тридцати доти, в то время как обыкновенная плата носильщика в Уджиджи от 5 до 10 доти. Я нашел 50 человек охотников и должен был, таким, образом оставить здесь от 60 до 80 грузов под охраною стражи. Мой личный багаж весь останется здесь, за исключением небольшого саквояжа.

Августа 28. До сих пор нет никаких известий о Мирамбо. Шау опять поправился. Шейх бин Назиб пригласил меня на днях к себе, но он мне ничего не сообщил, кроме своих философских изречений. Изучив страну, я решился отправиться с легким караваном в Уджиджи по южной дороге, через северную Укоконго и Укавенди. Ночью я известил о своем намерении шейха бин Назиба.

Августа, 29. Шау встал сегодня на работу. Увы! все мои остроумные планы — отправиться на лодке через Викторию, Ньянцу, совершенно разрушились, вследствии войны с Мирамбо, этим черным Бонапартом. Два месяца пропали здесь уже даром. Арабы так долго не могут придти ни к какому решению! Советы подаются в изобилии, разговоров не меньше, чем, былинок на нашей долине — но все это ждет решения. Арабы надеются и думают, что он умер. Камисса бин Абдулаха нет больше. Где другие воины, про которых воспевали барды Ванквана и Ваниамвези? Где могущественный Кизеза великий Абдулах бин Надиб? Где Саид, сын Маджида? Кизиза в Занзибаре, а Саид сын Маджида в Уджиджи до сих пор не знает, что его сын пал в лесу Велианкуру.

Шау почти поправился. Мне до сих пор не удалось достать солдат. Я почти отчаивался в возможности двинуться отсюда. Эта страна населена таким сонным, неподвижным, дряблым народом. Арабы, вангваны, ваниамвези все на один покрой; все, беспечны как мухи. Их «завтра» тянется иногда целый месяц. Меня это просто бесит.

Августа 30. Шау не хочет работать. Я не могу ничем сдвинуть его. Я просил, увещевал его и даже сам состряпал ему некоторые печения. В то время как я, напрягаю всякий нерв, стараясь двинуться в Уджиджи, Шау довольствуется тем, что смотрит беспечно на все мои хлопоты..

Что сталось с тем проворным и отважным человеком, каким он был в Занзибаре!

Сегодня, усевшись около него, я впервые, желая, ободрить его, сообщил ему о моей истинной цели путешествия. Я сказал ему, что я не столько забочусь о географических исследованиях страны, сколько о том, чтобы найти Ливингстона! Я сказал ему впервые: «и ты, вероятно, думал, милый Шау, что я пришел сюда исследовать глубь Танганики. Нет, товарищ, я решился найти Ливингстона; я отправился искать Ливингстона, и сюда пришел найти Ливингстона. Теперь ты видишь, старый товарищ, насколько важна моя цель; тебе ясно теперь, какая награда ожидает тебя от г-на Беннэтта, если ты захочешь помочь мне. Я уверен, что когда бы ты не вернулся в Нью-Йорк, ты всегда будешь располагать суммою не менее пятидесяти долларов. Поэтому приободри себя; встань на ноги; взгляни веселее. Гони от себя смерть, и ты победишь ее. Гони от себя горячку. Я тебя защищу от нее, она не убьет тебя. У меня хватит лекарства на целый полк!» Ба! Ба! Я обращался к безжизненной мумии. Глаза его слабо светились; тусклый свет их, казалось, должен был скоро исчезнуть. Я был в совершенном отчаянии. Чтобы оживить его, и возбудить кровь в его жилах, я приготовил ему крепкого пуншу, положил в него сахару, яиц, и приправил его лимоном и пряностями. «Выпей, Шау,» сказал я ему, «и забудь свой несчастный недуг. Не дыши мне в лицо, друг, если ты чувствуешь, что умираешь. Говори со мною. Ты не болен, добрый товарищ; ты чувствуешь только тоску. Взгляни на Селима. Теперь я уже не сомневаюсь, что он останется жив; и что я возвращу его невредимым его друзьям в Иерусалим; если ты мне позволишь, то и тебя тоже, я доставлю в твой дом, на родину».

Сентября 1-го. По словам Тани бин Абдулаха, которого я посетил сегодня, в его тембе в Мароро, Мирамбо при нападении на Табор, потерял числом двести человек, а арабы потеряли пятерых арабов, тринадцать свободных человек и восемь рабов, кроме того, они лишились трех тембэ; неприятель сжег у них более сотни маленьких хижин и взял в добычу двести восемьдесят слоновых клыков, и до шестидесяти коров и быков.

Сентября 3-го. Получен пакет писем и газет от капитана Вэбба, из Занзибара. Как приятно бывает узнать, что друзья далекой Америки, не забывают об отсутствующем в Африке! Они пишут мне, что почти все уверены в том, что в настоящее время я уже не существую более в Африке!{4} Сегодня я обратился к шейху бин-Назибу с просьбою, позволить мне довести караван Ливингстона до Уджиджи. Он мне не дал согласия, сказав, что он убежден, что я отправляюсь на верную смерть.

Сентября 4-го. Шау сегодня гораздо лучше; он в состоянии говорить. Селим снова лежит в лихорадке. Силы мои постепенно возрастают, несмотря на то, что некоторые из моих старых солдат отказываются служить мне. Умгареца слепнет, оспа у Барути принимает очень скверный характер; Билали страдает какою-то странною язвою, которая открылась у него на спине; у Садалы мукунгуру.

Сентября 5-го. Сегодня утром умер Барути. Он был моим лучшим солдатом, одним из тех людей, которые сопровождали Спика в Египет. Покинув Занзибар, Барути стал седьмою жертвою из числа принесенных смерти.

Сегодня я был неприятно поражен известиями, полученными мною от арабов, относительно страны, по которой мне придется идти. «По всем дорогам сообщение прекращено; Руга-Руга вышел из лесов; с юга двинулся Бакананго на помощь Мирамбо; племена Вашензи вступили в междоусобную войну.» Мои люди, вполне разделяя опасения арабов и ваниамвези, пришли в уныние. Бомбай начал высказывать, что было бы гораздо лучше, если бы я отправился теперь к берегу и вернулся бы сюда при обстоятельствах более благоприятных.

Мы похоронили Барути под тенью бананового дерева, в нескольких ярдах от моего тембэ. Могила шириною в три фута, в три с половиною фута глубины. На дно этой узкой ямы, углубленной с одной стороны, был опущен труп, с лицом обращенным в сторону Мекки. Тело было завернуто в одно с половиною доти нового американского холста. Затем над этим узким ложем была сделана покатая крыша, состоявшая из ряда воткнутых по обеим сторонам ямы палок, покрытых соломенными рогожами и старым холстом, вследствие этого земля не падет и не задавит трупа. Засыпав могилу, солдаты принялись пировать. Посреди возвышения могилы посадили небольшой куст и вырыли руками небольшое углубление, наполнив его водою; «по дороге в Рай, — говорили они, он может почувствовать жажду;» затем, вспрыснув всю могилу водою, они прочли арабскую молитву Фат-хаг и оставили могилу, забыв вместе с нею своего доброго товарища.

Сентября 7-го. Араб, по имени Магомет, привел сегодня ко мне небольшого мальчика-раба, по названию «Ндугу М’гали» (богатство моего брата). Мне не понравилось это имя; призвав всех начальников моего каравана, я просил их дать ему лучшее имя. Один предложил «Симба» (лев), другой полагал, что мальчику-ребенку очень подходить название «Нгомбэ» (корова), предложение, сделанное одним из них назвать его «Мирамбо», вызвало громкий смех. Бомбай находил, что «Бомбай Мдозо» будет очень идти моему чернокожему ребенку. Улименго между тем взглянув пристально в его живые глаза, и обратив внимание на его быстрые движения, нашел, что имя Ка-лу-лу будет для него наиболее подходящим. «Посмотрите», сказал он, «на блеск его глаз! обратите внимание на гибкость его форм! на быстроту его движений! Да, он должен называться Калулу.» «Да, бана,» согласились остальные, «имя ему Калулу».

Молодые самцы диких коз (perpusilla) известны у кивава-гили под названием «Калулу».

— Хорошо, будь по вашему, — сказал я, — принесли огромную оловянную чашу, наполненную водою, и Селим, пожелавший быть его крестным отцом держал его над водою: «отныне имя его Калулу, и ни один смертный не может изменить его». Таким образом, черный мальчик Магомет стал зваться Калулу.

Число людей экспедиции возрастало; она состояла теперь из:

2 белых людей.

1 мальчика араба.

1 индуса.

29 вангвана.

1 мальчика из Лонда (Кацембэза).

1 мальчика из Уганда.

1 мальчика из Лиэмбы, или Увэмбы.

В сумерки мы были сильно встревожены. Ряд выстрелов раздававшихся в Таборе, мы приняли за нападение на Квигару:

Между тем это оказался салют, устроенный в честь султана Китамби, отдававшего визит Мказаве, султану Унианиембэ.

Сентября 8-го. К ночи, Шейх бен Назиб получил письмо от араба из Мфуто, с известием, что на это место сделано нападение Мирамбо с его союзниками Ватута. Он писал ему также, чтобы он дал приказание народу Квигара быть наготове, потому что, если Мирамбо удастся взять приступом Мфуто, он прямо двинется на Квигару.

Сентября 9-го. Атака Мфуто окончилась вчера для Мирамбо поражением и большою потерею. После первого успешного нападения на небольшую деревню Ваниемвези, он пошел приступом на Мфуто, но был отражен с жестоким уроном и лишился своих трех главных военачальников. Жители этого места, бросившиеся за отступавшим войском, преследовали его до леса Уманда, в котором он снова потерпел сильное поражение и принужден был бесславно бежать с поля битвы.

Его военачальники, убитые во время нападения, привезены были в Квигару в дом Мказива.

Сентября 11-го. Шау оказывается сентиментальным фантазером, напоминающим сущностью своих принципов Жозефа Сюрфаса. По временам он способен бывает с необыкновенным красноречием громить пороки человечества, пороки исключительно присущие богатым. Его филиппики по этому поводу достойны были бы лучшей аудитории.

Его привычка самоуглубляться во время разговора, походит на такую же странность подмеченную у Жака Бэнеби. Вместо того, чтобы смотреть вдаль, он опускает голову к низу с выражением, как бы говорящим: «где бы то ни было, но несправедливость есть, и я призван найти ее и исправить»

Он рассказывал мне сегодня, что его отец был капитаном судна ее величества, и что он присутствовал на четырех приемах королевы Виктории. Этому едва ли можно поверить; я не могу себе представить, чтобы человек настолько невежественный, с трудом подписывающий свое имя, мог бы быть морским капитаном, и, кроме того, еще был бы представлен королеве, к Сент-Джемскому двору, который, насколько я слышал, считается в Европе самым аристократическим.

Обидевшись на мое недоверие и насмешки, он открыл против меня целую батарею своего пылкого красноречия, которое меня принудило почти кричать от досады, и раскаиваться что я связался с этим безумцем.

Сентября 14-го. — Мальчик араб Селим впал в бред вследствие непрерывающейся лихорадки. Шау снова болен, или делает вид такового. Оба, они занимают у меня все время; я превратился в постоянную сиделку, так как заменить меня решительно некем. Попытка моя научить быть мне полезным Абдула-Кадера, голова, которого находится почти в постоянном ошеломлении от отвратительного табака униамвези, оканчивается тем, что он разбивает блюда, опрокидывает лакомые кушанья и в конце концов приводит меня в такое раздражение, от которого я не могу оправиться в продолжение целого часа. Когда я обращаюсь за помощью к Фераджи, к моему в настоящее время формально утвержденному повару, то его толстая деревянная голова, тугая на соображения, заставляет меня в это время исполнять обязанности chef de cuisine.

Сентября 15-го. — Приближается уже конец третьего месяца, а я все еще нахожусь в Унианиембэ; к 23-му, однако, я надеюсь выступить.

Всю ночь, до девяти часов сегодняшнего утра, мои солдаты плясали и пели над душами умерших товарищей, кости которых белеются в лесах Вилианкуру. Для утоления их жажды, вызванной усиленными движениями, потребовалось до трех огромных горшков помбэ. Рано утром мне пришлось уплатить еще одну черзе за полный горшок этого могущественного напитка.

Сегодня я распределял клади каждому солдату и пагасису. Желая по возможности облегчить им труд, я уменьшил каждую ношу с 70 фун. на 50 фун.; я надеюсь, что это даст мне возможность совершить несколько длинных переходов.


XXIII. Возмущение на берегу Гомбе.


У меня имеются еще двое или трое очень трудных больных, на которых почти невозможно рассчитывать, чтобы они могли что-либо нести, но я надеюсь, что в день отъезда, который, как кажется, вскоре осуществится, мне удастся заменить их другими.

Сентября 16-го. Мы почти окончили наши приготовления — и через пять дней, если на то будет воля Господа, мы двинемся в поход. Кроме двух проводников, Асмани и Мабрука, я нашел еще двоих пагасисов. Если кого-либо может привести в ужас громадность человеческого роста, то, конечно, появление Асмани произведет впечатление верно рассчитанное. Вышина его роста, без сапогов, достигает шести футов, а ширина его плеч равняется длине плеч двух обыкновенного роста людей.

Завтра я думаю устроить прощальный пир моим людям, в ознаменование нашего отъезда из этой отвратительной и злополучной страны.

Сентября 17-го. Пир окончен. Для него пожертвовано было: пара тельцов, целиком зажаренных, трое овец, два козла и пятнадцать цыплят, 120 фун. рису, двадцать ковриг хлеба, спеченных из зерен кукурузы, сотня яиц, 10 фун. масла и пять галонов свежего молока. В пиршестве приняли участие приглашенные друзья и соседи моих людей и около сотни женщин и детей.

После всего этого угощения принесено было около пяти горшков помбэ, или туземного пива; затем начались пляски, которые продолжаются и по сей час, как я пишу эти строки.

Сентября 19-го. Сегодня у меня был легкий припадок лихорадки, который замедлил наше отправление. Селим и Шау совершенно поправились. Селим рассказал мне, что Шау говорит, что я околею как осел, и что он позаботится тогда о моих журналах и ящиках, и перешлет их немедленно на берег. После полудня, он заявил, что он никогда не намеревался идти в Уджиджи, и после моего отхода думает завести полный двор кур, с тем, чтобы постоянно иметь свежие яйца, и рассчитывает купить корову, чтобы ежедневно получать свежее молоко.

Вечером, когда лихорадка достигла у меня высшей степени, Шау пришел ко мне и спросил, кому должен он написать в случае моей смерти, «так как она, прибавил он, может свалить даже наиболее сильных из нас.» Я просил его удалиться, оставить меня в покое и заботиться лишь о своих обязанностях.

В 8-мь часов вечера во мне пришел бин Назиб и умолял меня ради болезни не выступать завтра. Тани Сахбури утверждал, что мне необходимо пообождать еще месяц; на это я отвечал им, что белый человек не привык нарушать своего слова. Я сказал, что отправлюсь, и намерен отправиться.

Шейх бин Назиб явился ко мне с полною надеждою убедить меня остаться еще день, ушел от меня с обещанием написать Сеиду-Бургашу о моем упрямстве и намерении погубить себя.

К 10-ти часам вечера лихорадка меня оставила. В тембэ все погрузилось в глубокий сон; когда я подумал о моем положении и о моих намерениях, когда я почувствовал полный недостаток симпатии со стороны меня окружающих, на меня напало невыразимое чувство одиночества. Даже мой белый помощник, с которым я поступил так ласково, и тот сочувствовал мне менее, чем мой черный мальчик Калулу. Нервы мои были не настолько крепки, чтобы превозмочь и рассеять все мрачные предчувствия, которые пришли мне на ум. Но то, что я называю предчувствиями, вероятно, есть ничто иное как впечатление предостережений столь часто повторяемых этими криводушными арабами. Следствием этой причины и была, вероятно, та тоска и то чувство одиночества, которые я испытывал. Единственная свеча, горящая среди мрака наполнявшего мою комнату, едва ли может способствовать моему развеселению. Мне казалось, что я заключен среди каменных стен. Но почему могло-б на меня действовать с такой силой предостережение и карканье этих глупых и неразвитых арабов? Я начинаю думать, что за всеми этими подозрениями кроется какой-нибудь посторонний мотив. Я удивляюсь, если все эти вещи передаваемые мне арабами, рассказываются для того, чтобы удержать меня здесь, рассчитывая на мою помощь в войне с Мирамбой! Но в таком случае расчет их вполне неверен, потому что я дал себе торжественную, ненарушимую клятву — клятву, которая может быть нарушена только с моею жизнью — что ничто не изменит моего намерения, и не прекратятся мои поиски до тех пор, пока я не найду Ливингстона живым или мертвым. Ни один смертный или смертные не остановят меня, одна только смерть может помешать мне. Но и смерть — только не теперь; я не умру, я не хочу умереть, я не могу умереть! Во мне что-то есть, что мне говорит, что это, я не знаю — может быть, это вечно-живущая надежда моей собственной натуры, может быть, это откуда-то нисшедшее на меня предчувствие, которое нашептывает мне эту мысль, что я найду его; оно заставляет меня написать это большими буквами — НАЙДУ ЕГО! НАЙДУ ЕГО! Даже эти слова уже вдохновляют меня. Я чувствую себя счастливее, как после жаркой молитвы. Я теперь могу спокойно уснуть.

Я нашел необходимым выписать из моего дневника все вышеприведенные заметки, так как я нахожу, что все записанное на месте гораздо лучше объяснит все превратности моей «жизни в Унианиембэ». Они живее и точнее всякого другого описания представят пред вами прожитую мною жизнь. Записанные на месте, они лишены всяких преувеличений и украшений. Они рассказывают вам о бесчисленных лихорадках, которым подвергались я и мои люди, не входя в излишние исследования и диагностику; перечисляют вам все наши опасности и небольшие радости, наши приключения и удовольствия, так как они действительно с нами случались.

ГЛАВА X ДО МРЕРЫ ВУКОНОНГО

Выступление из Квигары. — Бомбай побит. — Шау желает остаться. — Я заставляю его идти далее. — Новый припадок лихорадки. — Исчезновение человека с письмами к Ливингстону. — Уступка Шау и отправление его в Квигару. — Величественные леса Униамвези. — Мы достигаем Угунды. — Мукунгуру. — Описание этой лихорадки. — Величественная смоковница. — Жертва оспы. — Многочисленные скелеты, встречающиеся на дороге. — Прибытие в Маниару. — Споры о дани султану. — Его посещение. — Аммиак. — Удивление султана. — Рай охотника. — Моя первая добыча, антилопа. — Прогулка зебр. — Приключение с крокодилом. — Двухдневная охота. — Бунт. — Асмани и Мабруки целятся в меня. — Мир восстановлен. — Бомбай снова побит и закован в цепи. — Характеристика главнейших личностей. — Прибытие в Зивани. — Медовая кукушка.— Угунду. — Мвару. — Прибытие в Мреру. — Починка башмаков.

  Униамвези

От Квигары до

Мквенквэ — 1 ч. 30 м.

Инезука — 2 ч. 0 м.

Казегара — 3 ч. 0 м.

Киганду — 2 ч. 45 м.

Уганда — 7 ч. 0 м.

Бэнта — 3 ч. 15 м.

Кикуру — 5 ч. 0 м.

Цивани — 4 ч. 0 м.

Маньяра — 6 ч. 30 м.

  Укононго

От Маньяра до

Комбэ, реки — 4 ч. 15 м.

Цивани — 5 ч. 20 м.

Тонгони — 1 ч. 30 м.

Лагерь — 5 ч. 15 м.

Марефу — 3 ч. 0 м.

Утендэ — 7 ч. 15 м.

Мтони — 4 ч. 0 м.

Мвару — 5 ч. 15 м.

Мрера — 5 ч. 13 м.

Наступило 20-е сентября. В этот день я решился избавиться от тех, которые мучили меня своими сомнениями, страхами и предположениями, и направиться по южной дороге в путь к Уджиджи. Я чувствовал себя очень слабым, вследствие мучившей меня в предшествующий день лихорадки; с моей стороны было крайне безрассудно пуститься в поход при таких условиях. Но я похвастался шейху бин-Назибу в том, что белый человек никогда не нарушает своего слова, а потому отложить поход или остаться вследствие недомогания значило погубить репутацию белого человека.

Я собрал перед тембэ весь состав варавана, мы подняли наши флаги и вымпела; нагрузка сопровождалась ужасным шумом, смехом и негритянскими фанфаронадами. Все арабы из любопытства собрались посмотреть на нас, за исключением шейха бин Назиба, оскорбленного моим глупым противоречием его желаниям. Старый шейх не встал с своей постели, прислал своего сына принести мне в дар последний образчик своей чувствительной философии, которую я должен был принять, как последние слова патриарха шейха сына Назиба, сына Али, сына Саифа. Бедный шейх! если бы ты только знал, что было на сердце этого непреклонного, подобно ослу упрямого, решавшегося идти по ложному пути, что бы ты сказал тогда, о шейх? Но шейх утешал себя тою мыслью, что рано или поздно мне придется убедиться в его правоте, и не он один, но всякий другой араб, не знавший причин, которые побуждали меня направляться в западу — подумал бы точно так же потому, что дорога по направлению в востоку была несравненно легче и лучше.

Имена моих молодцов, завербованных мною на этот быстрый переход из Унианиембэ были следующие:

1. Джон Вильям Шау, англичанин, из Лондона.

2. Селим Хешми, иерусалимлянин, из Палестины.

3. Сиди Мбарак Бомбай, из Занзибара.

4. Мабруки Спика, тоже.

5. Улименго, тоже.

6. Амбари, тоже.

7. Уледи, тоже.

8. Асмани, из Занзибара.

9. Сармен, тоже.

10. Бамма, тоже.

11. Заиди, тоже.

12. Бамизи, тоже.

13. Шоуперей, из Багамойо.

14. Кингару, тоже.

15. Белали, тоже.

16. Фераус, из Унианиембэ.

17. Рояб, из Багамойо.

18. Мабрук Унианиембэ, из Унианиембэ.

19. Мтамани, тоже.

20. Канда, из Мароро.

21. Садала, из Занзибара.

22. Комбо, тоже.

23. Сабури Большой, из Мароро.

24. Сабури Малый, тоже.

25. Мароро, тоже.

26. Фераджи (повар), из Занзибара.

27. Мабрук Салэм, из Занзибара.

28. Барака, тоже.

29. Ибрагим, из Мароро.

30. Мабрук Ферус, тоже.

31. Барути, из Багамойо.

32. Умгареца, из Занзибара.

33. Гамади (проводник), тоже.

34. Асмани тоже, тоже.

35. Мабрук тоже, тоже.

36. Гамдалах (проводник), из Табора.

37. Джумах, из Занзибара.

38. Маганга, из Мквенквэ.

39. Муккадум, из Табора.

40. Дастури, тоже,

41. Тумайона, из Уджиджи.

42. Мпарамото, из Уджиджи.

43. Вакири, тоже.

44. Муфу, тоже.

45. Мпепо, тоже.

46. Капингу, тоже.

47. Машишанга, тоже.

48. Мухерука, тоже.

49. Миссосси, тоже.

50. Туфум Байа, тоже.

51. Майвара (мальчик), из Уганда.

52. Калулу (мальчик), из Лунди.

53. Белали (мальчик), из Уэмби.

54. Абдул Кадер (портной) из Малабара.

Этих людей и мальчиков я избрал увенчать бессмертием; я избрал их быть моими товарищами в миссии, по-видимому, бесполезной; я отправился с ними искать потерянного путешественника, Давида Ливингстона. Груз, который я поручил им, состоял из 1,000 доти, или 4,000 ярдов холста, шести мешков бус, четырех мест амуниции, одной палатки, одной постели и одежд, из ящика с медикаментами, секстанта и книг, двух мест чая, кофе и сахара, из одного места муви и свечей, из клади сушеного мяса, сардинок и разных необходимых вещей, и из одного места кухонной посуды.

Все люди были на своих местах, за исключением Бомбая; он исчез и не являлся. Я послал за ним на поиски одного из людей, который нашел его рыдающим в объятиях его Далилы.

— Зачем ты ушел, Бомбай, когда знал, что я собираюсь выступить и не могу ждать?

— О, сударь, я прощался с своею невестою.

— О, в самом деле?

— Да, сударь; вероятно, и вы когда уходите, то поступаете таким же образом?

— Молчать, милостивый государь.

— О! слушаю-с.

— Что с тобою делается, Бомбай?

Когда я увидел, что он старается затеять со мною ссору, перед арабами, которые собрались проводить меня, то я, находясь вовсе не в таком расположении духа, чтобы выслушивать противоречия, схватил собачью плеть и, ударив ею Бомбая, быстро успокоил его гнев; эта операция вызвала на меня целую бурю громких упреков со стороны моих мнимых друзей арабов.

— Теперь, не тронь его, сказали они, остановись: бедный человек знает лучше тебя, что его и вас всех ожидает на том пути, по которому вы отправляетесь.

Они не могли никаким иным образом привести меня в больший гнев, как своим неуместным заступничеством наглого поступка Бомбая; я сдержал, однако, себя и громким голосом сказал им, что если они не хотят со мною ссориться, то не должны вмешиваться в мои собственные дела и распоряжения.

— Нет, нет, бана, — воскликнули они единодушно. — Мы не хотим с тобою ссориться. Именем Бога! уходи от нас с миром.

— Тогда прощайте, — сказал я им и пожал всем руки.

— Прощай, сударь, прощай. Мы желаем тебе доброго пути и благословения Бога.

«Марш!»

Раздался прощальный залп; вожатые подняли значки, пагасисы бросились к своим тюкам и через несколько минут голова экспедиции, обойдя западный конец моей тембы, потянулась по дороге в Уганду.

— Что же, Шау? я жду вас! Садитесь на осла, если не можете идти.

— Извините, г. Стэнли, мне кажется, что я не могу ехать.

— Почему?

— Не знаю, но я в этом уверен. Я чувствую, что очень слаб.

— Я тоже слаб. Вы знаете, что только вчера я отделался от своей лихорадки. Не выказывайте слабости перед арабами; вспомните, что вы белый человек. Эй, Селим, Мабруки, Бомбай! Подсадите г. Шау на его осла и идите рядом с ним.

— О бана, бана, восклицали арабы, не бери его! Разве ты не видишь, что он болен.

— Ступайте прочь. Ничто не может заставить меня оставить его. Он должен ехать.

— Ступайте, Бомбай!

Последние из моих спутников уже ушли. Тембо, бывшая несколько минут тому назад столь шумной, сделалась снова пустой и обнаженной. Я обернулся к арабам, приподнял шляпу, еще раз сказал им «прощайте» и пошел по направлению к югу, сопровождаемый Селимом, Балулу, Майвара и Белали, мальчиками, носившими мои ружья.

Не успели мы пройди и ста ярдов, как дикий киниамвезский осел, уколотый сзади шаловливым Мабруки, поскакал вперед, и Шау, никогда не бывший хорошим ездовом, растянулся у тернового куста. Шау завопил и все мы бросились к нему на помощь.

— Что с вами, мой милый? — спросил я. — Вы ушиблись?

— О, Боже мой, Боже мой! Отпустите меня, г. Стэнли, ради Бога!

— Как, потому что вы упали с осла? Полноте, ободритесь. Мне будет очень неприятно, если мне придется сказать про вас, что вы сплоховали. Через 4 или 8 дней вы сами будете смеяться над этим маленьким несчастьем. Почти все люди чувствуют себя в унылом настроении, покидая приятное место. Садитесь-ка на своего осла опять, старый приятель.

Мы снова помогли ему взлезть на осла; но все это время я, однако, обдумывал: не лучше ли было бы с моей стороны оставить его, чем почти насильно тащить с собою за сотни миль в Уджиджи? Что, если он умрет дорогой! Быть может, он в самом деле болен! Нет, он не болен, он притворяется! Но, признаюсь, если бы я не был уверен, что меня осмеют арабы, то я без всяких разговоров оставил бы его.

После часа хода виды сделались гораздо оживленнее. Шау начал забавляться. Бомбай забыл нашу ссору и уверял меня, что если я пройду страну Мирамбо, то достигну Танганики; Мабруки-Спика полагал, что я пройду; Селим был рад, что покидает Унианиембэ, где он так сильно страдал от лихорадки.

В смелом очертании холмов, поднимавшихся над красивыми равнинами, было нечто побуждавшее меня идти вперед.

По прошествии часа мы прибыли на место стоянки, в деревню киниамвези Мквенкву, родину нашего знаменитого певца Могаига.

Моя палатка была разбита, багаж свален в одну из темб, но половина моих людей возвратилась в Квигару, чтобы еще раз обнять своих жен и любовниц.

К ночи со мною сделался снова припадок перемежающейся лихорадки; к утру она прошла, оставив после себя страшную слабость. Я слышал, как мои люди у сторожевых огней разговаривали между собою относительно завтрашнего дня; вопрос состоял в том, будем ли мы продолжать путь или нет; большинство было того мнения, что мы останемся на месте, так как хозяин болен. Однако мне наперекор этим нерадивым душам хотелось продолжать путь; но когда я вышел из своей палатки и приказал им готовиться, то оказалось, что не досчитывалось двадцати из них; кроме того, человек, несший письма к Ливингстону, Каив-Газек, или «как вы поживаете?» — еще не прибыл со своею сумкою.

Выбравши двадцать человек из наиболее сильных и честных, я послал их назад в Унианиембэ искать отсутствующих; Селима же послал к шейху бин Назибу взять у него или купить длинную цепь для рабов.

К ночи мои двадцать посланных возвратились только с девятью беглецами. Ваджиджи дезертировали все вместе и найти их не было возможности. Селим также вернулся с длинною цепью, с ошейниками, по крайней мере, для десяти человек. Каик-Газек также пришел с сумкой для писем, которые он должен был под моим надзором, отнести Ливингстону. Затем я обратился к своим людям и, показав им свою цель, сказал, что я первый из белых взял с собою цепь для рабов, потому что они до такой степени боятся сопровождать меня, что я принужден прибегнуть к цепи, как к единственному средству удержать их вместе. Хорошим нечего боятьея, что я закую их в цепь — она предназначена только для дезертиров, для воров, которые, получивши свое жалованье и подарки, ружья и заряды, убегают затем. Теперь я ни на кого не наложу цепи; но если с сегодняшнего дня кто-нибудь убежит, то я остановлюсь и не буду идти далее пока не найду его, после чего он будет идти до Уджиджи в железном ошейнике. «Слышали ли вы»? «Да», был ответ. «Поняли ли вы?» «Да».

Мы выступили в шесть часов пополудни и направились в Инегуки, куда и прибыли в восемь часов вечера.

На другой день, когда мы уже готовы были выступить в путь, я заметил, что, убежало еще двое. Баравки и Бомбай были тотчас же отправлены в Унианиембэ за двумя беглецами, Асмани и Кингару, с приказанием не возвращаться без них. Последний, как читатель помнит, бегал уже третий раз. Пока производились поиски, мы стояли в деревне Инегуки — более ради Шау, чем для кого-нибудь другого.

Вечером неисправные дезертиры были приведены назад и были, как я грозил, подвергнуты жестокому наказанию и закованы в цепь, во избежание, дальнейших покушений. Бомбай и Барави могли рассказать весьма забавную историю поимки; и так как я был в отличнейшем расположении духа, то они и получили за свои услуги по куску тонкого сукна.

На следующее утро убежал другой носильщик, унеся с собою свое жалованье, состоявшее из пятнадцати новых кусков полотна и ружья; но оставаться долее где-нибудь близ Унианиембэ, представляло опасность, которая могла быть устранена только безостановочным движением в южным джунглям. Читатель помнит, что со мною шел портной, Абдул-Кадер, покинувший Багамойо с такими блестящими надеждами на приобретение богатства во внутренности Африки. В это утро, испуганный рассказами о предстоящих опасностях, Абдул-Кадер стал просить расчета; он клялся, что болен, и не может идти далее Так как он мне порядком надоел, то я заплатил ему его жалованье и позволил уходить.

На половине пути до Казегара, с Мабрук-Селимом сделался внезапный припадок болезни, сопровождавшийся рвотою, обмороками и частыми извержениями глистов. Я дал ему принять гран каломели и рюмки две водки. Так как он не мог идти, то я посадил его на осла. Другой человек, по имени Заиди, страдал припадками ревматизма; Шау два раза падал с своего осла, и только после бесконечных уговариваний, соглашался снова сесть на него. Поистине судьба преследовала нашу экспедицию и решила, что мы должны возвратиться. Действительно, все готово было пойти вверх дном Если бы мне только удалось, думал я, отойти на пятнадцать дней пути от Унианиембэ, то я был бы спасен.

В день нашего прибытия Казегара была местом веселия. Отсутствовавшие только что вернулись с берега и молодежь была чрезвычайно привлекательна в своих пестрых костюмах, в своих новых барсати, в своих согаро и длинных плащах из светлого конника, которыми они украшали себя за каким-нибудь кустом, чтобы потом внезапно показаться зрителям во всем своем великолепии. Женские гигиканья и «лю-лю-канье» раздавались громко и часто в течение всего дня. Девушки, похожие на нимф, с восхищением смотрели на молодых героев; старухи ласкали и лелеяли их; старые патриархи с жезлами и с сгорбленными спинами благословляли их. Вот что называется славою в Униамвези! Все счастливые молодые люди до самого утра без умолку рассказывали о чудесах, виденных ими близ великого моря и в «Ингудже», на острове Занзибаре; о том, что они видели огромные корабли белых людей, и множество самих белых людей; об опасностях и страданиях, перенесенных ими на пути через страну свирепых ваганцев и о многих других событиях, с которыми я и читатель мой давно уже ознакомились.

Двадцать четвертого мы снялись с лагеря и пошли через лес по направлению к ю.ю.з., и через три часа достигли Киганду.

Дойдя до этой деревни, управляемой дочерью Мкасивы, мы узнали, что не можем войти в нее, не заплативши пошлину, но так как мы вовсе не были намерены платить ее, то были принуждены расположиться лагерем в развалившейся и переполненной крысами бомэ, расположенной на милю от Киганду, за что подверглись насмешкам трусливых туземцев, обвинявших нас в том, что мы убежали от войны. Почти в черте нашего лагеря Шау, слезая с своего осла, не попал ногою в стремя и растянулся на земле. Эти маленькие приключения повторялись с Шау очень часто, поэтому когда многие бросились поднимать его, я приказал оставить его одного. Сумасбродный человек целый час лежал на земле под палящими лучами солнца. Когда же я спросил его, хорошо ли ему, то он сел и расплакался, как ребенок.

— Вы, может быть, хотите вернуться, Шау?

— Да, хочу, если позволите. Мне кажется, что я не могу идти далее и если только вы будете настолько снисходительны, что отпустите меня, то я охотно возвращусь.

— Хорошо, Шау, я решил, что вам лучше возвратиться. Терпение мое истощилось, я делал все зависящее от меня, что бы поднять вас выше тех дрязг, которыми вы с такою любовью занимаетесь. Вы попросту страдаете ипохондриею. Вы воображаете себя больным и ни что в мире не может вас убедить в противном. Заметьте мои слова: возвратиться в Унианиембэ, значит умереть! Представьте, что вы заболеваете в Квигаре, кто тогда будет ухаживать за вами и лечить вас? Положим, что вы начинаете бредить, кто из моих солдат поймет, что вам нужно или что полезно и необходимо для вас? Еще раз я повторяю вам: если вы вернетесь, то умрете!

— Ах, Боже мой! зачем это я отправился в это путешествие! Я думал, что в Африке жизнь совсем не такая. Уж я лучше вернусь, если вы мне позволите.

На другой день была дневка, и я сделал все распоряжения к отправлению Шау назад в Квигару. Были приготовлены крепкие носилки и нанято четверо здоровых носильщиков, что бы отнести его до Кнганду. Напекли хлеба, в манерки налили холодного чая, зажарили козленка, чтобы продовольствовать Шау на пути.

Ночь пред расставаньем мы провели вместе. Шау умел несколько играть на органчике, который я купил ему в Занзибаре; но, хотя он стоил всего 10 долларов, тем не менее, звуки, вызванные им в эту ночь, показались мне божественною мелодиею. Под конец Шау сыграл романс: «родина, дорогая родина», и мне кажется, прежде чем он успел ее кончить, я почувствовал в нему сильное влечение.

27-го числа мы поднялись очень рано; во всех наших движениях была особая сила. В этот день нам предстоял длинный переход, поэтому я должен был оставить за собою всех больных и слабых; только здоровые и могущие идти долго и быстро могли сопровождать меня. Мабрук-Селим был оставлен мною на попечение врача, обязавшегося лечить его за доти полотна, уплаченные ему вперед.

Раздался сигнал к походу. Шау с своими носилками был предоставлен 4 носильщикам. Люди мои образовали две шеренги; значки были подняты, а под ними виднелись два живые ряда и блестящие лодки, которым предстояло избороздит Танганику; мы же быстрыми шагами подвигались в югу.

Мы взобрались на хребет, усыпанный огромными сиенитовыми валунами, казавшимися сверху низким лесом. Виды, открывшиеся здесь пред нашими глазами, весьма напоминали уже встречавшиеся нам в других местах. Беспредельные леса тянулись величественными волнами вдоль, куда только хватало зрение; хребты, одетые лесом, постепенно поднимались друг над другом, пока не исчезали в голубовато пурпуровой дали; вся картина была золотолегким газом,{5} который хотя и был на незначительном расстоянии совершенно прозрачен, на больших — становился непроницаемым для глаза синим облаком. Лес, лес, лес, покрытые листьями ветви, представлявшие то куполы, то зонтики, зеленые, темно-коричневые: лес над лесом, под лесом, сбоку лес — настоящий океан листьев.

Вся местность во всех своих точках представляла один и тот же вид: здесь выступал холм, там на прозрачном небе обрисовывалась группа более высоких деревьев, за этими исключениями повсюду царствовало однообразие — повсюду то же прозрачное небо, те же контуры, тот же лес, тот же горизонт и это день за днем, неделя за неделей!

Мы спешили взобраться на вершину хребта, надеясь на перемену; но глаз, утомленный вечным однообразием тщетно бродил по окрестностям, отыскивая что-нибудь новое. Карлейль в одном из своих сочинений говорит, что хотя Ватикан и велик, однако он не что иное, как кусок яичной скорлупы в сравнении с великим звездным сводом, на котором сияют в вечной своей красоте Арктурус и Орион; я же говорю, что хотя рощи нью-йоркского центрального парка велики в сравнении с рощами других больших городов и что хотя Нью-Форест и Виндзорский лес могут показаться прекрасными и величественными в Англии, тем не менее, они ни что иное, как пук прутьев в сравнении с дремучими лесами Униамвези.

Мы шли 3 часа и затем сделали привал. Я заметил, что все мои люди крайне утомлены, не привыкши к таким длинным переходам, или, скорее, не будучи способны после нашего долгого отдыха в Бвигаре к упорной, продолжительной и тяжелой работе. Когда мы снова пустились в путь, то многие выразили свое неудовольствие и усталость. Но несколько добродушных шуток над их ленью снова ободрили их и мы достигли Уганды в 2 часа пополудни после 4-х часов пути.

Угунда весьма большая деревня в области Угунда, примыкающей к южной границе Унианиембэ. Деревня имеет, по всей вероятности, до 400 семейств или до 2000 душ. Она отлично защищена высоким и крепким частоколом из 3-х дюймовых бревен. Над палисадом поднимаются на некотором промежутке друг от друга башни с миниатюрными амбразурами, проделанными в бревнах для ружей стрелков, помещающихся в этих ящиках, чтобы высматривать и поражать неприятельских предводителей. Внутренняя траншея с бруствером в 4 ф. высотою, присыпанным в частоколу, служит прекрасным прикрытием для главной массы войск, становящихся на колени на дно траншеи и могущих поэтому сопротивляться весьма значительным силам. На милю вокруг деревни уничтожены все закрытия, так что бдительные стражи всегда во время предупреждают защитников о приближении неприятеля. Мирамбо с толпами своих грабителей отступил от этой крепости после нескольких бесплодных попыток овладеть ею приступом, и с тех пор вагунцы хвастаются тем, что прогнали самого смелого грабителя, какого только видели когда-нибудь в Униамвези.

Вагунцы возделывают до 3000 кв. акров земли в окрестностях своих главнейших поселений и этого количества вполне достаточно не только для того, чтобы удовлетворять их собственному потреблению, но также и потребностям многочисленных караванов, проходящих чреэ эту местность на пути в Уфипу и Марунгу.

Как ни храбры вагунцы в стенах крепости, окружающей их столицу, тем не менее, они не избавлены от некоторой робости, наполняющей душу Мниамвези в военное время. В этом месте караваны обыкновенно пополняются новобранцами из массы пагасисов, охотно поступающих в караван, отправляющийся в далекие южные страны, изобилующие слоновой костью; однако ни один из них не согласился идти со мною, так велик был ужас внушенный им Мирамбо и его Руга-Ругами. Они постоянно говорили об ожидаемых войнах. Утверждали что Мбого идет на Угунду с тысячью вакононгцев, что Вазавира напал четыре месяца тому назад на караван, что Симба колесит по стране с толпою свирепых наемников, и много подобного рассказывали они.

28-го мы прибыли в уютную деревушку Бента, отстоящую на 3 3/4 ч. пути от Угунды и окаймленную лесом. Дорога извивалась по хлебным полян вагунцев, затем по прогалинах, окружающим деревни Кисари, в одной из которых мы встретили хозяина каравана, набиравшего носильщиков до Уфипы. Он стоял здесь уже два месяца и употреблял всевозможные усилия для привлечения к себе моих людей, что, конечно, никак не могло повести к дружеским отношениям между нами.


XXIV. Вид деревни в Узавире.


Возвращаясь назад несколько дней спустя, я узнал, что он оставил намерение идти на юг. Выйдя из Кисари, мы шли по редкому джунглю, почва которого потрескалась от солнца и имела в некоторых местах пересохшие пруды, сохранившие на дне своем следы слонов и носорогов; видны были также следы буйволов и зебр, и мы ласкали себя надеждой, что вскоре нам попадется дичь.

Бента изобильно снабжена рисом и особенным видом зернового хлеба, называемым туземцами — шороко и принятым мною за журавлиный горошек. Я купил для собственного потребления большое количество шорока и нашел его весьма вкусным и питательным. Зерно хранилось на плоских крышах в больших ящиках, сделанных из коры дерева мтунду. Это были самые большие ящики, какие мне приходилось видеть в Африке. Их можно было принять за шляпные коробки великанов; они имели 7 футов в диаметре и 10 ф. высоты.

29-го числа, идя по ю.з. по направлению, мы прибыли в Кикуру. Мы шли в течении 5 часов по сожженной солнцем равнине, поросшей хлебным и черным деревом и низкими кустарниками, над которыми возвышались многочисленные белые постройки термитов, напоминавшие песчаные дюны.

Мукунгуру, как кисавагили называют лихорадку, свирепствует в этой области обширных лесов и плоских равнин, вследствие несовершенного природного дренажа страны. Сожженная трава придает еще более печальный вид стране, покрытой засохшими следами животных, посещавших ее равнины в последние дни дождливого времени года. В лесу можно встретить множество поваленных деревьев, находящихся в последнем периоде разрушения и покрытых массами насекомых всевозможных пород. Мало-помалу миазмы от разлагающихся растений вдыхаются организмом и вызывают такие ужасные последствия, какие производит, судя по рассказам, соседство ядовитого дерева упас.

Первый припадок болезни обнаруживается болью живота, постоянной истомой, необыкновенной сонливостью и беспрерывным позывом к зевоте. Язык принимает желтоватый, болезненный цвет, переходящий почти в черный; даже зубы становятся желтыми и покрываются посторонним веществом. Глаза больного становятся блестящими и водянистыми. Это верные признаки болезни, которая через несколько времени охватит весь организм и подвергнет свою жертву самым ужасным страданиям.

Иногда лихорадке предшествует сильнейший озноб, в течении которого можно наложить на больного целые горы одеял, почти нисколько не согревая его. Затем наступает необыкновенно сильная головная боль, сопровождающая невыносимою болью в бедрах и вдоль спинного хребта, переходящею в плечные лопатки, далее в шею и останавливающейся, наконец, в задней и передней части головы. Обыкновенно же лихорадке не предшествует озноб, но после периода ослабления и бессознательности, сопровождающейся сильным жаром и ударами в висках, наступает боль в пояснице и спинном хребте и невыносимая жажда. В мозгу возникают самые дикие картины, принимающие часто самые отвратительный вид. Перед омраченным воображением страдальца проходят образы существующих и несуществующих пресмыкающихся, превращающихся ежеминутно в еще более безобразные формы, становящиеся ежеминутно все запутаннее, отвратительнее и ужаснее. Не будучи в состоянии долее выносить эти мучительные видения, он старается открыть глаза, чтобы разогнать толпу осаждающих его привидений, но вместо того он переходит в новый ад и на него обрушиваются новые страдания. О! как ужасны были те бесконечно длинные часы, в течении которых я стонал под этим ужасным кошмаром. О! как ужасны те физические страдания, которые приходится переносить путешественнику в Африке. О! какую злобу и раздражительность возбуждают эти дьявольские фантасмагории! Самое ангельское терпение не успокаивает, самый внимательный уход не облегчает, самая глубокая преданность противна. В течении этих ужасных переходов, вызывающих самое свирепое бешенство, сам Иов сделался бы раздражителен, безумно нетерпелив и холеричен. Человеку в подобные моменты кажется, что на него обрушились все несчастия. Когда же он выздоровеет, то чувствует себя как бы очищенным, становится необыкновенно вежлив и дружелюбен, наслаждается всякою вещью, представлявшейся ему еще недавно в таком ужасном виде; на слуг своих смотрит с любовью и дружбой; от самых обыденных вещей приходит в восторг. Природа кажется ему очаровательною; среди мертвых деревьев и монотонного леса он способен придти в восхищения Я говорю об этой болезни на основании тех внимательных анализов припадков, со всеми их строгими, жалобными и злыми оттенками, какие я мог заметить. Я привык наслаждаться наблюдениями над всеми смешными, ужасными, фантастическими и уродливыми картинами, проносившимися пред моими глазами, даже если я в это время страдал пароксизмами лихорадки.

1-го октября, после 4-х часов ходьбы по направлению к ю.ю.з., мы достигли большого пруда, носящего название Зивани. Мы нашли старую, полусгоревшую хамби, осененную величественною смоковницею, гигантом лесов Униамвези; через час мы превратили хамби в великолепный лагерь.

Если я не ошибаюсь, ствол дерева имел до 38 ф. в окружности; это красивейшее из всех встречавшихся мне в Африке деревьев этого вида. Полк легко мог бы отдыхать во время полуденного привала под тенью этого колоссального лиственного свода. Диаметр, бросаемой им тени, равняется 120 футам. Мое недавнее выздоровление заставляло меня смотреть с восторгом на все окружающее. Мною овладело чувство спокойствия и полного довольства, какого я не испытывал еще, брода по Унианиембэ с равнодушием к своей бесцельной жизни. Я разговаривал с своими слугами, как с друзьями и равными. Мы беседовали друг с другом относительно своих планов совершенно как товарищи.

Когда догорал день и солнце склонялось к западу, окрашивая небо ярким золотым, серебряным, пурпуровым и опаловым цветами, когда лучи роскошными цветами переливались на вершинах девственного леса и над всем этим возвышалось тихое, божественное, покойное небо, когда даже в души моих грубых спутников закрадывалось наслаждение природой, в то время мы, окончивши свои дневные труды и видя свой лагерь в полной безопасности, вынимали свои трубки и наслаждались плодами своего труда и спокойствием духа, составляющим удел людей исполнивших свой долг.

А снаружи не слышно ни одного звука, кроме крика заблудившегося флорикана или гвинейской курицы, отыскивающей свою подругу, или резкого кваканья лягушек в соседнем пруде или пения сверчка, как будто убаюкивавшего день; внутри лагеря слышны шипение тыквенных трубок, когда из них тянут синеватый дымок, который я также люблю. Я доволен и счастлив, когда, растянувшись на своем ковре, под тенью живой листвы, я покуриваю свою пенковую коротенькую трубку и предаюсь мечтам; несмотря на всю прелесть мягкого света неба и прозрачного воздуха, окружающего меня, я думаю о доме и друзьях, покинутых в далекой Америке, и воспоминания эти мало-помалу наводят меня на мысль о моей еще не достигнутой цели, на мысль о человеке, остающемся для меня еще мифом, о человеке, который, может быть, умер, а быть может находится вот в этом лесу, вершины которого я вижу отсюда. Оба мы ступаем по той же почве, быть может по тому же лесу — почем знать?— и, тем не менее, он также далек от меня, как если бы был в своем маленьком доме в Ульва. Хотя в настоящее время я не убежден еще в том, что он жив, тем не менее, я чувствую какую-ту радость, какое-то спокойствие, которое невозможно описать. Отчего человек так слаб и ничтожен, что для удовлетворения сомнений своей нетерпеливой и непокорной души он должен проходить сотни и тысячи миль? Отчего тело мое не может угнаться за смелым полетом мысли и разрешить вечно смущающий меня вопрос — жив ли он.

О! душа моя! будь терпелива, ты обладаешь драгоценным спокойствием, способным возбудить зависть других людей! Довольно тебе сознания, что миссия твоя священна! Итак — вперед и не теряй надежды!

Суббота, 2-го октября застала нас на пути через лес и равнину, простирающиеся от Зивани до Маниары на протяжении шести с половиною часов ходьбы. Солнце сильно пекло, но деревья мтунду и миобо росли по дороге на небольшом расстоянии друг от друга и давали благодетельную тень. Дорога была открыта и легка; утоптанная почва не представляла никаких затруднений. Единственное неудобство ее заключалось в докучливости цеце или панги (меч) носившейся целыми тучами вокруг нас. Мы знали, что приближаемся к обширным обильным дичью местам и потому ежеминутно были наготове встретить одного из зверей, населяющих эти леса.

В то время как мы шли вперед со скоростью около трех миль в час, я заметил, что люди мои сворачивали с дороги и толпились вокруг чего-то лежавшего на земле. Подойдя к ним я увидел что предметом их любопытства было мертвое тело человека, сделавшегося жертвою оспы, этого страшного бича Африки. Это был один из мародеров или гверильясов Озето, служившего у унианиембского султана Мказивы, охотившегося в этих лесах за гверильясами Мирамбо. Они, по-видимому, возвращались с набега на мбогского султана и бросили своего товарища умирать на дороге. Он, как казалось, умер всего один день тому назад.

Скажу, кстати, что нам часто попадались на дороге скелеты или черепа; почти каждый день мы натыкались на эти остатки мертвецов и безмолвные свидетельства о бесчеловечии людей.

Вскоре после того мы вышли из леса и вступили в мбугу или равнину и увидели там двух жирафов, шеи которых высоко поднимались над общипываемым ими кустом. Вид этих животных был приветствован громкими восклицаниями, потому что они показывали нам, что мы вышли в страну обильную дичью и что на реке или заливе Гамбо, где мы намеревались сделать привал, мы встретим целые стада этих животных.

После трех часов пути по этой знойной равнине мы достигли возделанных полей, окружавших Маниару. Когда мы подошли к воротам деревни, нам запретили входить в нее, так как страна была на военном положении и потому нужно было с большой осторожностью впускать людей в деревню, чтобы не подвергнуть ее опасностям. Однако нам указали хамби направо от деревни, близ нескольких прудов чистой воды, где мы нашли с полдюжины развалившихся хижин, обещавших много удобств уставшему каравану. Разбивши свой лагерь, я дал кирангоци несколько кусков полотна для закупки в деревне съестных припасов, необходимых для перехода через пустыню, лежавшую перед нами и простиравшуюся, как мне говорили, на девять переходов, или 135 миль. Ему ответили, что султан строго приказал своим подданным не продавать никому хлеба. Дело было таково, что необходимо было прибегнуть к некоторой дипломатической хитрости, чтобы выпутаться из затруднения, потому что нам было бы крайне неудобно простоять здесь несколько дней, пока посланные наши могли бы закупить провизию в Кивуру. Развязавши тюк с лучшими своими товарами, я выбрал два куска сукна самого высокого качества и отослал их султану, с предложением дружбы белого человека.

Султан сердито отказался взять мой подарок и велел передать мне, чтоб я не надоедал ему. Переговоры не привели ни к чему, он не хотел уступить, и люди мои, голодные и раздраженные, легли спать без ужина.

Мне припомнились слова Ниары, торговца рабами и нахлебника великого шейха бин-Назиба: «ах, господин, господин вы увидите, что взяли с собой слишком много людей и вам придется возвратиться назад. Ваманиарцы злы, ваканонгезы очень злы, а вазаварезы злее всех. Вы пришли в эту страну в неудобное время — повсюду война». И действительно, это казалось совершенно справедливым, если судить по разговорам, которые велись вокруг костров. Можно было ожидать всеобщего дезертирования моих людей. Однако я уговаривал их не падать духом, обещая к завтрашнему дню достать им хлеба.

Тюк с лучшими товарами был снова развязан на другой день; из него отобрали четыре лучших куска сукна и два доти мерикани, и Бомбай снова отправился к султану, нагруженный комплиментами и вежливостью. Необходима была чрезвычайная осторожность с таким сердитым человеком, который притом был слишком могуществен, чтобы можно было раздражать его. Что если ему вздумается подражать страшному Мирамбо, королю Уиовега! Последствия моей щедрости вскоре обнаружились изобилием в нашем лагере всевозможных съестных припасов. Не прошло и часа, как появились целые ящики шороко, бобов, рису, мотамы, которые с полдюжину туземцев несли на своих головах; вскоре пришел сам Мтеми, сопровождаемый тридцатью мушкетерами и двадцатью копьеносцами посмотреть на первого белого человека, появившегося в его владениях. За этими воинами несли щедрые подарки, вполне равнявшиеся по ценности моим, и состоявшие из больших кадок с медом, домашних птиц, козлов и такого количества бобов и журавлиного горошку, какое достаточно было для продовольствия моих людей в продолжении четырех дней.

Я встретил султана у ворот моих и, низко поклонившись ему, пригласил его в свою палатку, убранную мною по этому случаю со всем великолепием, какое только было возможно. По полу был разостлан мой персидский ковер и медвежья шкура, а кусок совершенно нового малинового сукна покрывал мою кизанду или постель. Султан, высокий сильный человек и его свита были приглашены сесть. Они смотрели с таким удовольствием на меня, на мое лицо, на мое платье и на моя ружья, какое почти невозможно описать. Они сперва в течении нескольких секунд упорно таращили на меня глаза, потом взглядывали друг на друга и разражались неудержимым хохотом, сопровождаемым прищелкиванием пальцев. Они говорили на языке кионамвези и я приказал своему переводчику маганге выразить султану удовольствие, доставленное мне его посещением. После непродолжительного обмена комплиментов и громкого хохота моих гостей султан попросил меня показать ему свои ружья. Ружье Винчестера, производившее шестнадцать выстрелов зараз, вызвало тысячи лестных замечаний со стороны восхищенного султана, а маленькие смертоносные револьверы, красота и тонкость работы которых показалась им сверхъестественной, вызвали такой поток красноречия, что мне захотелось показать им еще что-нибудь. Двухствольное ружье, из которого я выстрелил большим зарядом, заставило их подпрыгнуть в притворном испуге и затем с хохотом снова усесться. По мере того, как восторг моих гостей увеличивался, они хватали друг друга за указательный палец и вертели и дергали его так, что он готов был выскочить из суставов. Объяснивши им различие между белым и арабом, я показал им свой ящик с аптечкой, и ряд красивых склянок вызвав тем новый припадок удивления. Они спросили, что это такое?

— Дово, т.е. лекарство, — отвечал я.

— О, о! — с восторгом шептали они.

Мне удалось уже приобрести их безграничное уважение, потому что превосходство мое над ученейшими из арабов, которых им приходилось видеть, было слишком очевидно.

— Дово, дово! — повторяли они.

— Вот, — сказал я откупоривая одну из бутылок со спиртом, кисунская помба (пиво белых). — Попробуйте! — при этом я подал им бутылку.

— Гачт, гачт, о гачт! какое крепкое пиво пьют белые. — О, как у меня горит в горле.

— Однако оно полезно, — сказал я. — Несколько глотков его подкрепляют и ободряют человека, но в большом количестве оно вредно и может даже причинить смерть.

— Дай мне немного, — скакал один из старшин. — И мне, и мне, и мне, — повторяли прочие, попробовавши моего напитка.

Затем я вынул бутылку с сгущенным раствором аммиака, объяснивши, что он употребляется против укушения змей и головной боли; султан тотчас начал жаловаться на головную боль и попросил, чтобы а дал ему немного своего лекарства. Попросивши его закрыть глаза, я быстро открыл пузырек и поднес его к носу его величества. Действие было магическое: он повалился навзничь, как застреленный, и лицо его оскалилось неописанными гримасами. Спутники его громко расхохотались, захлопали в ладоши, щипали друг друга, хватали друг друга за палец и выделывали множество забавных штук. Я вполне убежден, что если бы подобную сцену изобразить в каком бы то ни было, театре, то оно произвело бы неописанное действие на зрителей; все расхохотались бы до истерики, как хохотал я, наблюдая ее. Наконец, султан оправился; крупные слезы катились по его щекам и он громко захохотал, сказавши — «кали», т.е. горячее, крепкое, быстрое лекарство. Султан не пожелал попробовать его еще раз, но прочие старшины, толпились вокруг меня, чтобы понюхать волшебную жидкость и понюхавши, разражались неудержимым смехом. Целое утро было проведено в этом дипломатическом свидании к удовольствию всех присутствовавших.

— О! — сказал султан, уходя, — эти белые знают все, арабы перед ними невежды.

В эту ночь убежал один из вожатых Гамдалах, унеся с собою свое жалованье (27 доти) и ружье. Преследовать его на другой день было невозможно, потому что это заставило бы меня, простоять на одном месте более чем я мог; но а дал себе слово, что Гамдалах, отработает свои двадцать семь доти прежде чем я дойду до берега.

В среду 4 октября, мы были на пути к реке Гамбо, отстоящей на четыре с четвертью часа пути от Мониари. Едва мы успели выйти из волнующихся хлебных полей друга моего Ма-маниары, как завидели стадо благородных зебров; два часа спустя, мы вышли в обширную похожую на парк равнину, которая, со своими величественными размерами, со своим беспредельным зеленым ковром, испещренным то там то сям темными кустами джунглей, представляла один из красивейших видов, попадавшихся мне в Африке. Взобравшись на один из многочисленных холмов, я увидел стадо буйволов, зебров, жираф и антилоп и почувствовал, что сердце мое забилось быстрее, как и в ту минуту, когда я в первый раз вступил на африканскую почву. Мы без шума шли по долине до самого нашего лагеря, на берегах тихой Гамбы.

Здесь был настоящий рай для охотника! какими жалкими и ничтожными казались мне мои охоты за маленькими антилопами и дикими кабанами, как бесполезно тратилась энергия в переходах через тернистые джунгли и мокрую траву! Разве я забыл свои первые печальные попытки в африканских джунглях прибрежья! Но какой охотничий парк мог сравняться с тем, что открывалось теперь перед моими глазами? Здесь на мягкой, бархатистой траве, отененная группами более старой растительности, в расстоянии ружейного выстрела пасутся большие стада крупной и разнообразной дичи. Нечего говорить, что представлявшееся мне зрелище вполне вознаграждало меня за мои длинные южные обходы. Здесь нет тернистых джунглей или вонючих болот, мешающих охотнику вполне предаваться своей страсти! Ни один охотник в мире не мог бы пожелать лучшего места для охоты.

Указавши место для лагеря, над озером, лежавшим в одном из заливов Гамбо, я взял свое двуствольное гладкое ружье и отправился в парк.

Выйдя из-за одного куста я увидел трех прекрасных, жирных молодых антилоп, щипавших свежую траву в ста ярдах от меня. Я стал на колени и выстрелил. Одна из антилоп прыгнула вперед и повалилась мертвою; две другие сделали прыжок футов в двадцать высотою, как будто для гимнастики и помчались от меня, прыгая как резинные мячики, пока не скрылись за холмом. Успех мой был приветствован громкими восклицаниями моих солдат, прибежавших из лагеря, заслышав мой выстрел, и мой ружьеносец с криком «Бисмилла»! почти отрезал своим можем голову животного.

Мы отправили затем по направлению к в. и с. своих охотников, так как каждый караван имеет обыкновенно своих фунди, специальное назначение которых заключается в охоте за дичью для каравана. Некоторые из них искусны в выслеживании зверей, но часто попадают в опасное положение, потому что при несовершенстве своих ружей должны подпускать животное на близкое расстояние.

После завтрака, состоявшего из жареной антилопы, горячих лепешек, и чашки превосходного кофе, я отправился по направлению к ю.з. в сопровождении Калулу и Маджвары, двух мальчиков, носивших мои ружья. Маленькие зверьки убегали от меня подобно кроликам, когда я шел по кустам; медовая кукушка порхала с дерева на дерево и щебетала свою песенку, как будто я искал сладкий мед, спрятанный в местах ей одной известных; но нет! мне не нужно было ни зверьков, ни меду. На этот раз я искал чего-нибудь крупного. Дальнозоркие орлы-рыболовы и драхвы качались на деревьях, покрывавших извилистые берега Гомбо и как будто чувствовали, что я охочусь за ними, потому что при приближении моем они стрелою взвивались в небеса. Но нет! В этот день мне не попадалось ничего кроме оленей, зебр, жираф, антилоп и буйволов! Пройдя около мили вниз по Гамбо и наслаждаясь видом широких водяных площадей, от которых я давно отвык, я сделался свидетелем сцены, приведшей меня в неописанный восторг; в ста пятидесяти ярдах от меня пять, семь, восемь, десять зебр, вытянувши свои красивые полосатые тела, пощипывали друг друга. Зрелище было в высшей степени красиво и поэтично и вполне показывало мне, что я нахожусь в центральной Африке. Я почувствовал гордость, сознавая себя хозяином обширной области, населенной такими благородными животными. Они были мои, я мог взять себе любое из этих красивых животных, составляющих гордость африканских лесов! Я мог, если пожелаю, застрелить какое угодно из них! Они были мои без денег и без платы; однако я два раза опускал ружье, прежде, чем решился поранить царственное животное, но... паф! и одна из зебр повалилась на спину, дрыгая ногами. О, как мне было жаль ее! Но живее за нож! И острое лезвие его быстро прошло по красивым полоскам, окаймлявшим горло животного. Какое отвратительное хрипение! Через секунду прекрасное животное лежало у моих ног. Ура! сегодня я попробую мяса укононской зебры.

Я решил, что антилопа и зебра составляют достаточную для сегодняшнего дня добычу, в особенности после такого продолжительного перехода. Гомбо, представляющая длинный и глубокий водяной поток, извивающийся среди зеленых рощиц, так и манила выкупаться в ее тихих и спокойных водах, покрытых широкими листьями лотуса и живописных и мирных, как летний сон. Я отыскал самое тенистое место под широко распростертой мимозой, от которой берег ровно и постепенно спускался к тихой и прозрачной воде; я разделся и уже сложил руки, чтобы нырнуть, как внимание мое обратило на себя чрезвычайно длинный предмет, видневшийся под поверхностью воды около того места, куда я намеревался броситься вниз головой.

Великий Боже — это был крокодил! Я инстинктивно отскочил назад и только этому обязан своим спасением, потому что чудовище тотчас повернуло назад с самым разочарованным видом; я же остался на берегу, раздумывая о том, что находился на волос от погибели и поклялся никогда более не доверять коварному спокойствию африканских рек.

Одевшись, я тотчас же поспешил уйти от берега реки, ставшей мне теперь отвратительной. Проходя через джумму, на обратном пути в свой лагерь, я заметил двух туземцев, внимательно озиравшихся вокруг; я приказал своим молодым спутникам стоять смирно, сам же пополз к ним и, благодаря густому кустарнику, добрался до них незамеченным. Одно их необъяснимое присутствие в огромном лесу, во время всеобщего волнения в стране, показалось мне подозрительным; я намерен был внезапно показаться им и заметить впечатление, которое произведет мое появление, и если бы обнаружились враждебные замыслы против экспедиции со стороны туземцев, то разом покончить с ними при помощи моей двустволки.

Когда я подошел к одной стороне куста, то туземцы приблизились к противоположной и, таким образом, нас отделяло расстояние в несколько футов. Я вскочил и мы стояли лицом к лицу. Туземцы взглянули на внезапно появившуюся фигуру белого человека, и в первый момент, казалось, окаменели от удивления, но потом оправившись воскликнули: «Бана, бана, вы нас не узнали — мы ваканонгцы, пришедшие в ваш лагерь, чтобы сопровождать вас до Мреры, и теперь ищем меду».

О! да — вы точно вакононгцы, а я думал, что вы руга-руга. После этого обе стороны, вместо того, чтобы вступить во враждебные действия, громко расхохотались! Особенно заливались ваконгцы, с хохотом отправившиеся за своим диким медом. В куске коры у них тлелся огонь, при помощи которого они выкуривали пчел из их ульев, устроенных в больших мтундовых деревьях.

Наши дневные приключения кончились; лазоревое небо стало темно-серым; месяц только что поднялся над лесом. Воды Гомбе засеребрились; лягушки громко квакали, по берегу реки; орлы-рыболовы, качаясь на верхушках самых высоких деревьев, издавали свои крики, похожие на плач. Антилопы храпели, предупреждая тем пасшееся в лесу стадо о грозившей им опасности; плотоядные прокрадывались во мраке по лесу, простиравшемуся за нашим лагерем. Внутри же ограды из кустов и терновника, окружавших наш лагерь, раздавались шутки, смех и царствовало всеобщее веселье и довольство. Вокруг каждого из костров сидели на корточках черные фигуры людей. Один обгрызал вкусную кость; другой высасывал мозг из бедровой кости зебры; третий; наткнувши на палку большой кусок говядины, жарил ее на огне; четвертый держал над пламенем большое ребро; иные тщательно мешали большие черные котлы с угали и зорко наблюдали, когда кушанье их начинало шипеть и закипало. Огонь костров обливал ярким светом их обнаженные тела и окрашивал в красноватый цвет высокую палатку, расположенную в центре лагеря подобно храму, посвященному какому-нибудь таинственному богу; отблески огня достигали высоких деревьев, над нашим лагерем, придавая их листве самые фантастические контуры. Все это представляло дикую, поэтическую и величественную картину. Но мои люди мало заботились о картинах и о лунном свете, о красноватых отблесках, и о палатках, похожих на храмы — все они в запуски рассказывали друг другу о различных своих приключениях и наслаждались вкусной пищей, которую доставили им наши ружья. Один рассказывал, как он подстерег дикого кабана и как раненое животное с страшным хрюканьем, которого он никогда не забудет, свирепо бросилось на него, так, что он уронил ружье и вскарабкался на дерево; и все окрестности оглашались взрывами хохота окружающей его толпы. Другой застрелил молодого буйвола, третий убил оленя; воканогцы рассказывали о забавной встречи со мною и заманчиво описывали изобилие меду в лесу; все это время Селим и его молодые помощники жадно глодали молодого поросенка, застреленного одним из охотников, и которого никто другой не хотел есть, по причине отвращения магометан к свиньям; это отвращение было приобретено ими при переходе из дикого состояния негров к полезной покорности занзибарских вольноотпущенников.

Следующие два дня мы простояли на месте, делая многочисленные набеги на окрестную дичь. В первый день мне везло необыкновенное счастие. Я застрелил пару антилоп-куду (A. strepsiceros), с красивыми, завитыми рогами, и паллу (C. melampus), красновато-коричневое животное, фута в 3 1/2 высотою, с широким задом. Я мог бы застрелить дюжину этих животных, если бы у меня было одно из тяжелых ружей, изготовляемых Ланкастером, Рейли или Блиссетом, каждый выстрел которых убивает. Но мои ружья, за исключением моего легкого гладкоствольного, были неудобны для охоты за африканской дичью; они годились более против людей. Своей винтовкой Винчестера и карабином Старра, я мог поразить всякое животное в расстоянии 200 ярдов; оно, несмотря на рану, всегда избегало ножа, так что я бросал, наконец, мелкие калибры. Для этой страны необходимы большие калибры, напр. № 10 или 12-й, которые сразу повалят животное, чем избавят охотника от утомительных и часто бесполезных преследований. В течение этих двух дней мне часто приходилось терять след зверя, несмотря на самые тщательные и продолжительные поиски.

Однажды я внезапно наткнулся на антилопу, имея при себе винтовку Винчестера, причем я и антилопа одинаково изумились и стояли друг против друга в расстоянии не более 25 ярдов. Я прицелился ей в грудь, и пуля, верная своему назначению, глубоко вошла в туловище и кровь брызнула из раны: через несколько минут антилопа была далеко от меня, я же был слишком удивлен, чтобы преследовать ее. Всякая любовь к охоте могла пропасть после таких неудач. Что значили две антилопы убитые за один день охоты в сравнении с многочисленными стадами, пасшимися на равнине?

В течение нашей трехдневной охоты мы застрелили двух буйволов, двух диких кабанов, трех оленей, одну зебру и одного паллу; сверх того — восемь гвинейских куриц, трех флорикан, двух орлов рыболовов, одного пеликана, а один из охотников поймал двух больших сомов.

В субботу, 7-го октября мы снялись из лагеря к великому огорчению обжорливых ванганцев. Рано утром они отправили ко мне Бомбая с просьбою простоять еще один день. Это всегда так бывало; они всегда питали отвращение к труду, когда перед ними съестного было в изобилии. Я хорошенько выбранил Бомбая за то, что он приходит ко мне с такими просьбами после двухдневной остановки, употребленной исключительно на заготовление пищи. Бомбай и сам был не в особенно хорошем расположении духа, так как обильные горшки, полные мясом нравились ему гораздо более чем беспрерывная ходьба и усталость. Я заметил, что по лицу его пробежало злобное выражение и нижняя губа отвисла, как бы говоря: «Иди же и уговаривай их сам, злой и жестокий человек! Я не стану помогать тебе».

Воцарилось глубокое молчание, когда я приказал кирангоци дать знак к выступлению, и не слышно было обычных песней. Носильщики сердито пошли к своим тюкам, а Асмани, вожатый гигантского роста, наш фунди, ворчал, что он очень жалеет, что взялся вести меня до Танганики. Однако все пошли, хотя и не охотно. Я со своими оруженосцами шел сзади, чтобы подгонять отсталых. Приблизительно через полчаса, я заметил, что караван остановился, носильщики побросали свои тюки и собрались в кучи, горячо разговаривая и сильно жестикулируя.

Взявши у Селима свою двухстволку и зарядив ее двумя патронами, я приготовил револьверы и пошел к каравану. Я заметил, что люди схватились за ружья, завидев мое приближение. Подойдя к каравану ярдов на тридцать, я увидел на холме по левую руку от меня головы двух людей, ружья которых были направлены на дорогу.

Я остановился, взял ружье в левую руку и, прицелившись в них, грозил раздробить им голову, если они тотчас же не сойдут ко мне для переговоров. Эти два человека были громадный Асмани и закадычный друг его Мабруки, вожак шейха бин-Назиба. Так как опасно было не повиноваться такому приказанию, то они тотчас же сошли вниз, но, внимательно следя за Асмани, я заметил, что он берется рукою за спуск и делает ружьем «товсь». Я снова навел на него свое ружье и грозил ему немедленно смертию, если он тотчас же не бросит своего ружья.


XXV. Вид в Увинца.


Асмани подошел ко мне с подобострастной улыбкой на лице, но в глазах его светился зловещий огонь так ясно, как только когда-либо светился он в глазах злодея. Мабруки подкрался ко мне сзади и насыпал порох на полку своего мушкета, но, быстро повернувшись к нему, я навел свое ружье почти в упор на его злое лицо и приказал ему сию же минуту бросить ружье. Он тотчас же выронил его из рук и, получивши от меня сильный толчок прикладом в грудь, отлетел на несколько шагов от меня; тогда я повернулся к Асмани и велел ему бросить свое ружье, при чем навел на него свою двухстволку и наложил палец на спуск. Никогда ни один человек не был так близок к смерти, как Асмани в эти минуты. Мне не хотелось пролить его кровь, я готов был употребить все средства, чтобы избежать этого; но если бы мне не удалось напугать этого разбойника, то наступил бы конец моей власти. Дело в том, что они боялись идти далее, и заставить их идти вперед можно было только силою и употреблением всей моей власти, даже если бы в случае неповиновения необходимо было причинить смерть. В то время как я начинал думать, что для Асмани наступил его последний час, потому что он приложил ружье свое к плечу, сзади к нему кто-то подкрался, выбил ружье из рук, и я услышал голос Мабруки-Спика с ужасом закричавшего:

— Как ты смеешь целить в господина! Затем Мабруки бросился к моим ногам, пытался поцеловать их, умоляя меня простить его. Теперь уже все кончено, говорил он, уже ссор больше не будет, все пойдут к Танганики, не говоря ни слова и, клянусь Аллахом, мы найдем старого мусунгу в Уджиджи. Говорите вы все! Разве не правда, разве мы не дойдем до Танганики без всяких беспорядков? Отвечайте господину все в один голос!

— Ай Валлас! Ай Валлас! Бана ианго! Гамуна маннено мгини! что в буквальном переводе означает: да, клянусь Богом! да, клянусь Богом! господин мой! Это истинная правда! — громко произнес каждый из них.

— Проси прощенья у господина или убирайся вон, — повелительно сказал Мабруки Асмани, что Асмани и исполнил во всеобщему удовольствию.

Мне оставалось распространить амнистию на всех, за исключением Бомбая и Амбари, бывших заводчиками бунта, счастливо теперь усмиренного. Бомбай, в качестве моего капитана, мог бы одним своим словом остановить в самом начале всякие обнаружения неудовольствия, если бы он этого желал. Но Бомбай не желал похода более чем самый трусливый из его подчиненных, не потому чтобы был трус, а потому что любил бездействие и поклонялся своему мамону. Поэтому схвативши копье, я сильно ударил его по плечу древком, затем подбежал в Амбари, насмешливое лицо которого вскоре замечательно изменилось; потом я заковал их в цепи, грозя не освобождать их, пока они не станут просить у меня прощения; что же касается до Асмани и Мабруки, то я посоветовал им не обнаруживать вперед свои дурные наклонности, если они не хотят быт наказанными смертию, которую они счастливо избежали теперь.

Затем снова был отдан приказ к выступлению, и все носильщики с удивительной быстротой схватили свои тюки и быстро пошли вперед по дороге, оставивши позади себя скованных Бомбая и Амбари и дезертиров Кингофу и Асмани, которым приказано было нести самые большие тяжести.

Не успели мы пройти и часу от Гомбо, как Бомбай и Амбари дрожащим голосом стали молить меня о прощении, но я в течении получаса оставался глух к их просьбам. Наконец, я простил их и освободил от цепей, восстановивши первого из них во всех его почестях.

Здесь я дам, кстати, краткую характеристику всех людей, имена которых будут встречаться в следующих главах. Располагая их в порядке чинов, они идут так: Бомбай, Мабруки-Спика, вожатый Асмани, Шоуперей, Хатаси, Амбари, Юмаг, повар Фераджи Маганга из Мниамвези, арабский мальчик Селим и молодой Калулу, мой оруженосец.

Бомбай получил прекрасную характеристику от Буртона, Спика и Гранта, но, к сожалению, я никак не могу согласиться с ними. «Олицетворенная честность», говорит про него Буртон. Дело в том, что, не будучи ни слишком честным, ни слишком бесчестным, Бомбай не решался слишком много красть. При раздаче пищи ему удавалось иногда утаить для себя значительную часть ее. Эти грешки мало меня тревожили, потому что он, как капитан, заслуживал большей доли, чем прочие. За ним необходимо было внимательное наблюдение, и когда он был убежден, что с него не спускают глаз, то он редко решался прикарманить больше полотна, чем сколько я дал бы ему сам, если бы он попросил у меня. Как слуга или лакей он незаменим, но как джемадар или капитан он был вне своей сферы. Чтобы заставить его порядочно исполнять свою должность, нужно было потратить слишком много труда, слишком много терпения. Иногда поступки его были до крайности бестолковы; он забывал в ту же минуту отданные ему приказания; умышленно бил или терял какую-нибудь дорогую посуду, любил споры и отличался хвастливостию. Он считает Гаджи Абдула т.е. Буртона самым худшим из всех когда-либо бывших белых, потому что однажды он увидел, как тот собирал человеческие черепа и клал их в мешок, как будто бы для того, чтобы приготовить из них какое-нибудь ужасное лекарство. Он желал знать, записывал ли его прежний господин все, что он делал, и когда узнал, что Буртон не говорит ни слова в своей книжке об озерной области, о собирании черепов близ Хильвы, то сказал, что я сделаю хорошее дело, если раскрою это важное событие.[4] Бомбай намеревается посетить когда-нибудь могилу Спика.

Мабруки, Зас-букра Мабруки, круглоголовый Мабруки, как называет его Буртон, Мабруки-Спик, как мы его называли в отличие другого Мабруки, по моему мнению, человек совершенно напрасно обиженный. Буртон и Мабруки вели между собою блистательные споры, как рассказывал мне последний и если верить ему, то господин его не всегда был прав. Великий путешественник имел привычку говорить с ним по-арабски и бранить его по отборному словарю Эльшама.

«Дягиб-эль галеб-Бильалек», по словам Мабруки, часто ему было говорено; это означает: принеси молоко, эй ты, —! Я знаю, что не настолько знаком с арабским языком, чтобы перевести последнее слово. Это, без сомнения, что-нибудь страшное, потому что и до сих пор раздражает Мабруки. Мабруки говорит, что ему хотелось бы вызвать на дуэль своего старого хозяина, но я не думаю, чтобы он искренно хотел ему зла.

Мабруки верен, хотя и глуп. Как лакей он совершенно не в своей тарелке, но в качестве клерка будет совершенно на своем месте. Как сторож он бесценен, как помощник капитана или фунди, обязанность которого заключается в понукании отсталых, он не имеет себе равных. Он безобразен и тщеславен, но не трус.

Вожатый Асмани, здоровый парень, ростом больше 6 футов, он не только вожатый, но фунди, или охотник, и его называют иногда фунди Асмани. Он суеверен и весьма заботится о своем ружье и волшебной веревке, которую окунает в кровь каждого из убитых им животных. Он боится львов и никогда не пойдет туда, где их можно встретить. Всех же прочих животных он считает дичью и неутомимо преследует их. Редко его можно видеть без улыбки, но это не детски простодушная, а коварно изменническая улыбка: он мог бы зарезать человека, продолжая улыбаться этой улыбкой.

Шоуперей, сильный, коренастый человек лет тридцати; он чрезвычайно добродушен и забавен, когда Шоуперей говорит, то весь лагерь хохочет. Я никогда не ссорюсь с Шоупереем и никогда не ссорился с ним. Каждое ласковое слово, сказанное ему, наверно вызовет с его стороны хорошее дело. Он самый сильный, самый здоровый, самый дружелюбный и самый верный из всех; он олицетворение хорошего слуги.

Хамизи, красивый, опрятный мальчик лет двадцати, деятельный, крикливый, хвастун и трус из трусов. Он готов украсть при всяком удобном случае; он весьма дорожит своим ружьем и чрезвычайно тревожится когда ослабнет какой-нибудь винт или осекается курок. Однако я не уверен, мог бы он выстрелить из своего ружья, по причине своей дрожи, в неприятеля. Хамизи скорее искал бы спасение в быстроте своих маленьких и красивых ног.

Амбари, человек лет сорока, он один из «верных» Спика и один из моих «верных». Он не убежит от меня, разве только в виду неприятеля или сильной личной опасности. Он по своему искусен, но не настолько, чтобы исполнять должность капитана. Может взять на себя предводительство небольшой партии и отдает прекрасный отчет о ней. Он ленив, обожает комфорт и не любит переходов, разве только когда ему не приходится ничего нести, кроме своего ружья.

Джумах, более обиженный человек из всего каравана, но не мною, разумеется, потому что я весьма редко ссорюсь с ним. Он, как старая баба, жалуется на свою судьбу каждый раз, как ему приходится нести на себе хоть один фунт, и вместе с тем, как старая баба, он готов сделать для меня все, что может. Со мною он чувствителен и подобострастен, с незначительными же членами он суров и упрям, но, говоря по правде, я легко мог бы обойтись без Джумаха, потому что он был из тех неисправимых шалопаев, которые ходят больше чем стоят; кроме того, он был человек в высшей степени ворчливый и задорный.

Улименго, дюжий малый лет тридцати, был самый бестолковый и трусливый из всех моих людей. При всей своей признанной трусости он был завзятый хвастун. Но, несмотря на свою любовь к удовольствиям и безделью, он не отлынивал от работы. С сотнею таких людей как он, я мог бы пройти всю Африку, если бы только не пришлось сражаться на пути.

Читатель помнит, что он был тем храбрым воином, который вел мою маленькую армию на войну против Мирамбо, распевая военную песню вангванцев, и когда было решено отступать, то он первый прибежал в крепость Мфуто; он хороший охотник и отличается быстротою ног. Ему я часто был обязан весьма своевременным пополнением моей кладовой.

Фераджи, бывший судомойкою Спика, служил у меня поваром. Повышение это он получил по причине отхода Бундер Салама и полной негодности Абдул-Кадера. Для тарелок он употреблял вместо полотенца первый пучок соломы или зеленые ветви или траву. Если я приказывал подать себе блюдо и указывал ему на грязное и сальное пятно, то Фераджи вытирал его пальцем и считал свою обязанность совершенно исполненной. Если я говорил ему, что ложка не совсем чиста, то Фераджи полагал, что поплевавши на нее и вытерши полой своего грязного и засаленного платья, он удовлетворял самым прихотливым требованиям. В каждом фунте говядины, в каждых трех ложках супу я съедал по крайней мере десять песчинок. На Фераджи гораздо сильнее действовала угроза, что по прибытии в Занзибар я попрошу главного английского доктора вскрыть мой желудок и сосчитать сколько в нем песчинок и за каждую песчинку Фераджи должен будет заплатить доллар. Сознавая, что в моем желудке их должно быть очень много и что заплатить ему придется весьма большую сумму, он по временам впадал в весьма мрачное настроение духа. Впрочем, Фераджи был очень хорошим поваром, весьма проворным, если не искусным. Он мне приготовит чашку чаю и три или четыре горячие лепешки минут через десять после остановки каравана, за что я ему был весьма благодарен, так как после длинных переходов я всегда чувствовал себя голодным. Фераджи стоял на стороне Бараки против Бомбая в Униоро, и когда Спик решил дело в пользу Бомбая, то Фераджи из любви в Бараки ушел от Спика и таким образом лишился своего жалованья.

Моганга, уроженец Мквенквэ (в Мниамвези) был здоровый, верный слуга и прекрасный носильщик с безукоризненным характером. Он-то во всякое время и затягивал на пути дико вычурную песню носильщиков ваниамвези, которая, как бы ни жарко было солнце, как бы не длинен был переход, всегда возбуждала веселость и оживление в караване. Обыкновенно все носильщики подтягивали ему так громко, что пение их было слышно на целой миле в окружности, оглашая окружающий дремучий лес и пугая мелких и крупных животных. При приближении в деревне, которая могла быть враждебна, Мганга запевал свою песню, мы хором подтягивали и узнавали таким образом дружественны или враждебны нам жители. Если они были враждебны или робки, то ворота затворялись, и черные лица, хмурясь, выглядывали из-за стен; если же они были дружественны, то высыпали из ворот навстречу нам, чтобы принять нас или обменяться дружескими приветствиями.

Самым важным членом экспедиции был Селим, молодой арабский мальчик из Иерусалимских христиан. Он был воспитан добрым епископом Гобатом, и если арабские мальчики его школы вышли такими же как Селим, то епископ Гобат заслуживает величайшей похвалы за свое благородное дело. Без Селима я погиб бы в Мфуто; без Селима я не мог бы приобрести дружбы предводителей арабских племен во внутренности Африки; без него я не мог бы даже удобно вести с ними переговоры, потому что хотя я и понимал по-арабски, я не говорил на этом языке. Я взял в себе этого мальчика в январе 1870 г.; с тех пор мы путешествовали вместе по южной России, Кавказу и Персии; он служил мне честно и верно, не страшась даже смерти; он был без страха и упрека; и когда я пишу эти строки, то чувствую, что мои похвалы нисколько не выражают мою признательность к нему за оказанные им услуги.

Я уже рассказывал, как Калулу поступил ко мне на службу и как он получил теперешнее свое имя. Вскоре а заметил, что он весьма способен учиться, потому и произвел его в должность своего камердинера. Даже Селим не мог поспорить с Калулу в проворстве или способности отгадывать мои желания за столом. Его маленькие черные глазки постоянно переходили от блюда к блюду, разрешая различные гастрономические задачи.

Мы прибыли в Зивани после четырех с половиною часов пути от того места, где произошла сцена, которая чуть-чуть не перешла в кровавую стычку. В Зивани или «озере» не было ни капли воды до тех пор, пока пересохшие языки моих людей не подсказали, что необходимо углубиться в землю, чтобы добыть воды. Углубление было вырыто в сухом дне посредством длинных, остроконечных палок. Вырывши яму глубиною в шесть футов, землекопы заметили несколько просочившихся с боков ее капель грязной воды, которую они жадно выпили, чтобы облегчить свою невыносимую жажду. Некоторые добровольно отправились с ведрами, тыквами и манерками на юг к заброшенной прогалине, называемой в Укамби «Тонгони» и по прошествии трех часов возвратились с большим запасом хорошей и чистой воды.

В час и тридцать минут мы прибыли в Тонгони или покинутую поляну Вокамби. Здесь мы увидели три или четыре сожженные деревни и опустошенные поля — следы пребывания варуга-руга Мирамбо. Те из жителей, которым удалось спастись от грабежа и полнейшего разрушения цветущего селения, эмигрировали на запад от Угары. Большие стада буйволов удовлетворяют теперь жажду в озере, снабжавшем водою деревни Укамба.

Медовые кукушки весьма часто попадаются в лесах Уконго; они издают громкое и резкое щебетание. Вакононгцы умеют пользоваться их указаниями для отыскивания меда, накопленного пчелами в дуплах больших деревьев. Вакононец Дейли, присоединившийся к моему каравану, принес мне огромное количество сотов с превосходным белым и красным медом. В красном меде содержится обыкновенно большое количество мертвых личинок, но мои обжорливые спутники мало обращали на это внимания. Они съедали не только пчел, но значительную часть воска. Лишь только медовая кукушка завидит путешественника, тотчас же издает ряд резких криков, начинает порхать с ветки на ветку, перелетает потом на другое дерево, повторяя при этом свой зов. Туземец, зная привычки этой маленькой птички, не колеблясь следует за ней; но, быть может, он идет слишком медленно для своего нетерпеливого путеводителя, тогда птичка возвращается назад, торопя его своими громкими, нетерпеливыми криками, затем быстро бросается вперед, как бы желая показать, как скоро можно достигнуть до запаха мёда; это продолжается до тех пор, пока они не дойдут до сладкого сокровища. Туземец подкуривает улей и забирает мед, причем птичка слетает к нему и своим торжествующим щебетанием как бы говорит двуногому, что без ее помощи ему никогда не найти бы меду.

Бычачьи оводы и цеце чрезвычайно докучали нам на пути по причине многочисленных стад дичи в окрестностях.

9-го октября мы сделали длинный переход по направлению к югу и разбили лагерь среди роскошной рощи. На пути ощущался большой недостаток в воде. Бамримы и Ваниамвези не способны долго выдерживать жажду. Когда вода находится в изобилии, то они пьют её у каждого ручья или озера; когда же её мало, как, например, было в пустыне Маронга и Мадунга Мкали, то совершаются длинные послеполуденные переходы. Впрочем, предварительно наполняются водою тыквы, чтобы дать людям возможность дойти до воды к следующему дню. Селим никогда не мог выносить жажду. Каково бы ни было количество драгоценной жидкости, которую он нес с собою, он всегда выпивал её до прихода на ночлег, так что ночью ему всегда приходилось страдать от жажды. Кроме того, он подвергал свою жизнь опасности тем, что пил воду из каждой грязной лужи, и не далее как сегодня он жаловался на кровавый понос, который я счел незначительной дизентериею.

В течении этих переходов, с самого нашего выступления из Угунды, любимым разговором вокруг сторожевых костров были ва-руга-руга и их жестокости и возможность встречи с этими жителями лесов. Я вполне убежден, что внезапное появление полудюжины воинов Мирамбо обратили бы в бегство весь наш караван.

Мы достигли Марефу на следующий день после короткого трехчасового перехода. Здесь мы встретили посольство к южным ватутам от арабов Унианиембэ, предводительствуемое Гассаном Мзегуха. Этот храбрый предводитель и искусный дипломат стоял здесь уже несколько дней по причине войн и слухах о них в лежащих перед ним землях. Говорили, что Мбого, султан области Мбого в Увононго воевал с братом Манва Сера, а так как Мбого была обширная область Укононго, отстоявшая всего на два дня пути от Марефу, то старый Гассан не решился идти далее, опасаясь быть запутанным в эту войну. Он и мне советовал остановиться, так как невозможно было идти далее, не вмешиваясь в эти неурядицы. Я сказал ему, что намерен продолжать свой путь, будучи готов на все, и любезно предложил ему сопровождать его до границы Уфипы, откуда он может спокойно и безопасно продолжать свой путь до ватутцев, но он отклонил мое предложение.

Мы находились в пути четырнадцать дней и прошли около одного градуса широты в юго-западном направлении. Мне хотелось бы подвинуться несколько более к югу, так как дорога была весьма хороша, и нам не пришлось бы более бояться встречи с Мирамбо; но рассказы о войне в местности, отстоящей всего на два дни пути от нас, принудили меня, в интересах экспедиции двинуться на Танганику через лес по з.с.с. направлению, идя, где это было выгодно, по следам слонов и местным тропинкам. Этот новый план был принят после совещания с вожатым Асмани. Теперь мы были в Укононго, ибо вступили в эту область, когда переправились через залив Гомбе.

На другой день после прибытия нашего в Марефу мы направились к западу в виду всех жителей деревни и арабского посланника, который до последней минуты повторял, что мы наверное «наткнемся на них».

Мы шли в течение восьми часов по лесу, изобилующему лесными персиками или «мбембу». Персиковое дерево весьма похоже на грушевое и несет огромное количество плодов. Я видел дерево, на котором персиков было пять или шесть бушелей. В этот день я съел много этих плодов. До тех пор, пока путешественник может иметь эти фрукты, ему нечего бояться голодной смерти.

У подошвы красивого островерхого холма мы нашли деревню Утенде, жители которой пришли в неописанное волнение, когда мы внезапно появились на вершине хребта. Осторожность заставила меня послать султану одно доти, которое он, однако, не принял, потому что в этот день был пьян и чувствовал расположение к наглости. Узнавши, что он не примет от меня подарков до тех пор, пока я не дам ему еще четырех доти, я тотчас же приказал построить крепкую бому на вершине маленького холма неподалеку от воды и спокойно положил подарок обратно в тюк. Я занял весьма выгодную в тактическом отношении позицию, так как мог обстреливать холм и все пространство между его подошвой и деревней Ватенде. На ночь были расставлены часовые; но, к счастью, нас не беспокоили до самого утра, когда к нам пришло посольство из старшин деревни и спросило меня, намерен ли я покинуть страну, не сделавши подарков султану. Я отвечал им, что не желаю пройти ни через какую страну, не приобретя дружбы ее государя, и что если султан согласится принять от меня хороший кусок полотна, то я охотно дам ему его. Хотя они требовали такого же подарка как и в первый раз, но вскоре помирились на куске полотна с прибавкою фунта красных бус — сами-сами для жены султана.

С вершины холмов и горной цепи Утендэ, на много миль к западу спускается лес, оканчивающийся у плоскогорья, поднимающегося футов на пятьсот или шестьсот над равниной.

Двенадцатого октября, после четырех часов пути, мы дошли до похожей на Гомбе реки, текущей в дождливое время года к Гомбе и затем в реку Малагарази.

За несколько времени до остановки мы увидели стадо паллу; мне посчастливилось убить одного из них, что было весьма своевременной прибавкой к начинавшему уже уменьшаться запасу сухой говядины, заготовленной нами во время стоянки у Гомбе. По изобилию коровьего помета мы могли заключить о большом количестве буйволов, а также слонов и носорогов. Пернатое царство состояло из ибисов, орлов, рыболовов, пеликанов, аистов, цапель, различных пород колпиц и фламинго.

От нуллаха или мтони мы пошли к Мвару главной деревне области Мвару, владетель которой называется Ка-мирамбо. Дорога шла по опустошенным полянам, занимаемым некогда подданными Ка-мирамбо, прогнанными отсюда лет десять тому назад Мвасивою во время войны его с Манва-Серою. Нионго, брат последнего, воюющий в настоящее время с Мбого, прошел через Мвару за день до нашего прибытия, потерпевши поражение от своего противника.

В этот день мы перешли через холмистый хребет, окаймлявший горизонт с запада и видимый из Утендэ. Западный скат его склоняется к юго-западу и изливает свои воды рекою Мрерою, впадающей в реку Малагарази. Влияние Танганики становилось уже заметным здесь, хотя мы были еще в двенадцати или тринадцати переходах от озера. Джунгли становились гуще, трава достигала громадной высоты и вся местность напоминала прибрежные области Уквере и Укамба. От караванов, только что прибывших из Уфипы, мы узнали, что в «Уруа» живет белый человек, которого я счел за Ливингстона.

Покинувши Мвару, мы вступили во владения Мреры, пользовавшегося когда-то большою властию и влиянием в этой области. Но войны уменьшили его владения до трех или четырех жалких деревушек, скрывающихся в джунгле, наружная окраина которой до такой степени густа, что, подобно каменной стене, препятствует нашествиям. У главных ворот были насажены на колья девять черепов, свидетельствовавших о враждебных действиях между вакононгцами и вазавирами. Последнее племя живет в нескольких переходах на запад, и мы тщательно должны были обходить их область, если не желали снова отличиться в битве с туземцами. Вазавиры, как мне говорили вакононгцы султана Мреры, были врагами всех вангванцев.

На небольшом болоте между Мварой и Мрерою мы увидел небольшое стадо диких слонов. Здесь в первый раз увидели я этих животных во всей их природной дикости и никогда не забуду произведенного ими на меня впечатления. Мне кажется, что слона следовало бы назвать царем зверей. Его массивные формы, величественный вид, с каким он смотрит на вторгнувшегося в его владения и вся его осанка, выражающая сознание собственной силы, дают ему полное право на этот титул. Стадо остановилось, чтобы наблюдать за караваном, когда мы проходили в расстоянии мили от них, и, удовлетворивши свое любопытство, отправилось в лес, примыкавший к болоту с юга, как будто караваны были самою обыденною вещью для них, тогда как они — свободные и непобедимые цари лесов и болот — не имели ничего общего с трусливыми двуногими, никогда не осмеливающимися встретиться с ними лицом к лицу в открытом бою. Опустошение, производимое в лесу стадом слонов, поистине ужасно. Когда деревья молоды, то можно заметить целые широкие полосы вырванных и поваленных деревьев, обозначающие собою путь их через лес.

Селим так сильно заболел здесь, что я принужден был простоять для него целых три дня. Он страдал какою-то болезнию в членах, производившую мучительную дрожь и судороги и сверх того был мучим сильной дизентерией. Но внимательный уход вскоре вылечил его, так что он мог на четвертый день сесть на осла.

Во время нашей остановки в Мрере мне удалось застрелить несколько животных. Лес, окружавший возделанные поля, изобиловал благородною дичью. Зебры, жирафы, носороги, слоны встречаются повсюду; попадаются также в большом количестве гвинейские курицы и горные тетерева.

Почти все воины Мреры вооружены ружьями, которые они тщательно берегут. Они с большой докучливостию требовали кремней, пуль и пороху, но я всегда отказывал им в этом, чтобы в случае неприязненных действий они не употребили мои запасы против меня же. Жители этой деревни ленивы и не занимаются ничем, кроме охоты, ротозейничества, болтовни и игр, как взрослые мальчики.

Время нашей стоянки я употребил на починку своих башмаков и на зашивание платья, которое было до такой степени изорвано колючками терновника, что почти готово было развалиться на куски. На запад от Мреры тянулась пустыня, для перехода через которую, по словам туземца, нужно было употребить девять дней; поэтому необходимо было закупить большое количество хлеба, а также измолоть и просеять его прежде, чем пуститься в путь через безлюдную пустыню.

ГЛАВА XI ЧРЕЗ УКАВЕНДИ, УВИНЗУ И УГГУ ДО УДЖИДЖИ

Выступление из Мреры. — Лагерь в джунгле. — Река Мпоква. — Я вижу в первый раз отечество львов.— Стадо обезьян. — Приключение с большим диким кабаном. — Лев следует за нами. — День великих тревог. — Застрелен буйвол.— Леопард. — Буйволы. — Голод заглядывает нам прямо в лицо. — Колодезь Нзогера. — Осел утонул в болоте. — Посольство Киале. — Семь часов болтовни. — На берегах Малагарази. — Наш осел. — Симба схвачен и унесен крокодилом. — Известия о Ливингстоне. — Стоянка у Каваги. — Спор о дани. — Непомерные требования. — Переправа через Помбье и Каненги. — Полуночный поход через джунгли. — Сумасшедшая старуха вводит нас в заблуждение своим воем. — Гром из Танганики. — На берегах Ругуфу. — Ниамтага. — Танганика! Урра! поднимай значки! — Встреча с Ливингстоном.

  Укононго

От Мреры до Мтони — 4 ч. 30 м.

Мтонги — 4 ч. 30 м.

Мизони — 6 ч. 0 м.

Мпоква в Утанде —  ч.4 45 м.

Мтони — 3 ч. 0 м.

Лагерь в лесу — 4 ч. 15 м.

Скала на Малагарази — 2 ч. 45 м.

Остров Игата на Малагараци — 1 ч. 30 м.

Каталамбула — 1 ч. 45 м.

  Укавенди

Река Мтамбу — 4 ч. 30 м.

Имрера — 4 ч. 20 м.

Горы Русава — 2 ч. 30 м.

Мтони — 4 ч. 0 м.

Мтони — 5 ч. 0 м.

Лагерь в лесу — 6 ч. 0 м.

Лагерь в лесу — 5 ч. 30 м.

  Угга

Каванга в Угге — 5 ч. 30 м.

Лукомо — 1 ч. 0 м.

Кагириги — 4 ч. 0 м.

Река Русуги — 5 ч. 0 м.

Оз. Мусиниа — 4 ч. 0 м.

Река Ругуфу — 4 ч. 30 м.

Сунуцци — 3 ч. 0 м.

Ниамтага Укаранга — 9 ч. 30 м.