загрузка...

Кошка на голубятне. Бледный конь. И в трещинах зеркальный круг (fb2)

- Кошка на голубятне. Бледный конь. И в трещинах зеркальный круг (пер. А. Титов, ...) (а.с. Кристи, Агата. Собрание сочинений в 20 томах-16) 2.94 Мб, 638с. (скачать fb2) - Агата Кристи

Настройки текста:



Кристи Агата СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ТОМ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

КОШКА НА ГОЛУБЯТНЕ Cat Among the Pigeons 1959 © Перевод под редакцией М. Макаровой, Е. Чевкиной

Пролог Летний триместр[1]

1

Подходил к концу первый день летнего триместра в школе Медоубенк[2]. Заходящее солнце освещало посыпанную гравием дорожку, ведущую к крыльцу. Парадные двери были гостеприимно распахнуты, и посреди дверного проема, на удивление гармонично вписываясь в георгианскую[3] архитектуру дома, стояла мисс Вэнситтарт, тщательно причесанная и одетая в безупречного покроя костюм.

Некоторые еще недостаточно осведомленные родители принимали ее за саму знаменитую мисс Балстроуд; они не знали, что мисс Балстроуд имела обыкновение удаляться в свой кабинет — в святую святых, куда допускалось лишь Малое число избранных и привилегированных.

По левую руку от мисс Вэнситтарт стояла мисс Чедвик, общительная, всезнающая мисс Чедвик, без которой невозможно было представить себе Медоубенк. Если б не она, школы просто не существовало бы. Мисс Балстроуд и мисс Чедвик основали Медоубенк вместе. Мисс Чедвик носила пенсне, сутулилась, одевалась довольно непритязательно, держалась очень просто и дружелюбно и была, между прочим, блестящим математиком.

Разнообразные приветственные фразы, с необыкновенной любезностью произносимые мисс Вэнситтарт, плыли в воздухе над домом.

— Как вы себя чувствуете, миссис Арнольд? Ну, Лидия, я думаю, ты была в восторге от твоих эллинских[4] каникул? Как это замечательно! Надеюсь, ты привезла чудесные фотографии?

— Да, леди Гарнетт, мисс Балстроуд получила ваше письмо. Да-да, с занятиями по искусству все улажено.

— Как поживаете, миссис Бэрд?.. Как вы сказали? О, я не думаю, что мисс Балстроуд сможет вас сегодня принять. А мисс Роуэн должна быть где-то здесь, может быть, вы обсудите этот вопрос с ней?

— Тебе покажут твою спальню, Памела. Она расположена в дальнем крыле, рядом с яблоней…

— Действительно, леди Вайолет, весна выдалась в этом году просто ужасная. Это ваш младший? Как его зовут? Гектор? Какой у тебя замечательный аэроплан, Гектор!

— Tres heureuse de vous voir, Madame. Ah, je regrette, ce ne serait pas possible, cette apres-midi. Mademoiselle Bulstrode est tellement occupee[5].

— Добрый день, профессор. Ну как ваши раскопки? Нашли что-нибудь интересное?

2

В маленькой комнате на первом этаже Энн Шепленд, секретарша мисс Балстроуд, с бешеной скоростью печатала на машинке. Энн, подтянутая женщина лет тридцати пяти, темноволосая, гладко причесанная, умела быть привлекательной, когда хотела, но жизнь научила ее, что работоспособность и компетентность стоят больше, чем женское обаяние и приносят меньше осложнений. В данный момент ее целью было в точности соответствовать образу секретарши директора престижной школы для девочек. Время от времени, вставляя новый лист в пишущую машинку, она поглядывала в окно, внимательно наблюдая за подъезжающими.

«Господи! — испуганно произнесла про себя Энн. — Никогда не думала, что в Англии еще осталось столько шоферов!»

Она невольно улыбнулась, когда место отъехавшего огромного «роллс-ройса»[6] занял крошечный, довольно старенький «остин»[7]. Из него вылез, видимо, изнемогший от забот человек, сопровождаемый дочерью, куда более безмятежной и спокойной. Они на минуту замешкались, но на помощь им уже спешила мисс Вэнситтарт.

— Майор Харгривс? А это мисс Элисон? Проходите, пожалуйста, в дом. Я буду рада показать вам комнату Элисон.

Энн усмехнулась и вновь принялась печатать. «Старушка Вэнситтарт мастерица подражать! — подумала она. — Не хуже самой Балстроуд умеет проделывать все эти штучки».

Огромный, невероятно роскошный «кадиллак»[8], окрашенный в два тона — темно-синий и малиновый, — с трудом уместился на подъездной площадке. Он уперся радиатором в древний «остин» майора Алистера Харгривса.

Шофер поспешно вылез и распахнул дверцу. Из машины вышел смуглый бородатый мужчина, одетый в легкую арабскую накидку, следом — дама, словно сошедшая с обложки парижского модного журнала, а за ней — смуглая тонкая девочка.

«Наверное, принцесса Имярек собственной персоной, — подумала Энн. — Воображаю ее в школьной форме, но это чудо, по-видимому, случится только завтра!»

На сей раз в дверях показались как мисс Вэнситтарт, так и мисс Чедвик.

«Стало быть, эти двое из „кадиллака“ будут допущены к Ее Светлости, — решила Энн. — А все же странно, почему над мисс Балстроуд никогда не подшучивают? Потому, что ежа Личность… Но тебе, моя милая, — перебила она себя, — лучше думать о двоеточиях и запятых и закончить письма без ошибок».

Это вовсе не значило, что Энн когда-либо делала ошибки. Она была специалистом в своем деле. Ей пришлось поработать секретарем директора нефтяной компании, а также личным секретарем сэра Мервина Тодхантера, известного не только эрудицией и умом, но и своей раздражительностью. Среди ее начальников были два министра и один важный чиновник. До сих пор ей приходилось работать только среди мужчин. Энн не думала поначалу, что сможет привыкнуть к исключительно женскому обществу. Но — новизна ощущений!.. Правда, у нее есть Деннис. Верный Деннис! Верный Деннис, возвращающийся из Бирмы[9], Малайи[10] и других стран, неизменно преданный, всегда предлагающий руку и сердце. Милый Деннис!.. Но, наверное, это очень скучно — быть замужем за Деннисом…

Да, в ближайшее время ей предстояло довольствоваться компанией женщин: воспитанницы и воспитательницы, и ни одного мужчины, кроме садовника, которому, разумеется, где-то под восемьдесят…

Однако тут Энн ждал сюрприз. Снова посмотрев в окно, она увидела мужчину, подстригающего живую изгородь у самой подъездной площадки, — садовника, но отнюдь не восьмидесятилетнего! Молодой, смуглый, неплохо сложен. «Сегодня молодые люди готовы выполнять любую работу, чтобы достать денег на осуществление своих целей, — подумала Энн. — Или просто на пропитание. Но стрижет он очень умело. Наверное, он и в самом деле садовник».

Он может оказаться вполне забавным, решила Энн.

Что ж, осталось перепечатать всего одно письмо, а потом можно будет прогуляться по саду.

3

На втором этаже мисс Джонсон, наставница, распределяла комнаты, знакомилась с новенькими и приветствовала старых учениц.

Она была рада, что начался новый триместр, потому что во время каникул чувствовала себя какой-то неприкаянной. Две ее замужние сестры, у которых она иногда гостила, были заняты своими семейными заботами. Медоубенк их не интересовал. Для мисс Джонсон, хотя она и обожала сестер и племянников, главным делом, главным интересом всей жизни был Медоубенк. Да, это было замечательно, что занятия вновь начались.

— Мисс Джонсон!

— Да, Памела?

— Мисс Джонсон, в моем чемодане что-то разбилось! Боюсь, что это масло для волос. Оно перепачкает все мои вещи!

— Бегу, бегу! — Мисс Джонсон устремилась на помощь.

4

На лужайке перед подъездной дорожкой прогуливалась мадемуазель Бланш, новая преподавательница французского. Она оценивающе разглядывала молодого человека, подстригавшего изгородь. «Assez bien»[11],— подумала мадемуазель Бланш. Маленькая, похожая на мышку, мадемуазель Бланш была совершенно неприметной, но сама примечала абсолютно все.

Она перевела взгляд на вереницу автомашин у главного входа и прикинула их цену во франках и фунтах стерлингов. Этот Медоубенк — действительно formidable![12] Она мысленно прикинула, какую прибыль получает от этого мисс Балстроуд.

Да, в самом деле. Formidable!

5

Мисс Рич, преподававшая английский и географию, устремилась к дому, то и дело спотыкаясь, поскольку, как обычно, забывала смотреть под ноги. И волосы ее тоже, как обычно, выбивались из прически. Лицо у мисс Рич было напряженное и некрасивое. Она бормотала вполголоса: «Снова оказаться здесь! Здесь… Какая тоска. Это годы и годы!..»

Мисс Рич споткнулась еще раз, и молодой садовник протянул руку, чтобы поддержать ее.

— Осторожно, мисс.

— Спасибо, — сказала Эйлин Рич, даже не взглянув на него.

Мисс Роуэн и мисс Блейк, две младшие учительницы, шли по направлению к спортивному корпусу. Мисс Роуэн была смуглая и поджарая, а мисс Блейк, напротив, белокурая и полненькая. Они оживленно обсуждали свои недавние впечатления о Флоренции: картины, скульптуры и цветущие деревья… И двух молодых итальянских джентльменов, пытавшихся казаться дерзкими.

— Ясное дело, — говорила мисс Блейк, — чего еще можно ожидать от итальянцев.

— Дикари, — сказала мисс Роуэн, изучавшая в свое время не только экономику, но и психологию. — Зато здоровые, сразу видно. Без подавленных инстинктов.

— Джузеппе был просто потрясен, когда узнал, что я преподаю в Медоубенке, — сказала мисс Блейк. — Сразу стал намного вежливей и заметил, что его двоюродная сестра давно мечтает попасть сюда. Но только у мисс Балстроуд вряд ли найдется вакантное место.

— Медоубенк — это школа, которая в самом деле котируется! — восторженно воскликнула мисс Роуэн. — Смотри, как впечатляюще выглядит наш новый спортивный комплекс! Никогда бы не подумала, что он будет готов в срок.

— Мисс Балстроуд ведь обещала, что будет, — ответила мисс Блейк — как всегда тоном, не допускающим возражений.

6

Дверь спортивного корпуса распахнулась, и оттуда вышла очень худая молодая женщина с рыжими крашеными волосами. Она окинула подруг неприязненным взглядом и быстро скрылась из виду.

— Это, должно быть, новая учительница гимнастики, — сказала мисс Блейк. — Какая неприятная!

— Действительно, не очень симпатичная, — согласилась мисс Роуэн, — мисс Джонс была гораздо приветливей.

— Она так на нас глянула… — проговорила мисс Роуэн.

Обе почувствовали себя слегка уязвленными.

7

Одно из окон приемной мисс Балстроуд выходило на дорожку перед домом, другое — на купы рододендронов[13]позади него. Это была очень эффектная комната, а сама мисс Балстроуд была не просто эффектной женщиной — высокая, с благородной осанкой, с прекрасно уложенными седыми волосами, серыми смеющимися глазами и с твердым волевым ртом, — но и безусловно выдающейся. Успех ее школы (а Медоубенк был одной из самых преуспевающих школ в Англии) в значительной степени зависел от яркой индивидуальности самой мисс Балстроуд. Обучение тут было очень дорогим, но суть была не в этом. Иначе говоря, платить приходилось втридорога, но товар того стоил. Вы могли быть спокойны: ваша дочь получит в Медоубенке такое образование, какое вы хотите и какое хочет мисс Балстроуд. Результат, как правило, удовлетворял обе стороны. Благодаря высокой плате мисс Балстроуд нанимала самых лучших учителей, что называется, учителей от Бога.

Хотя школа придерживалась индивидуального подхода к воспитанницам, в Медоубенке все же царила дисциплина. Однако дисциплина без муштры — это был принцип мисс Балстроуд. Дисциплина (она это знала) необходима тем, кто еще очень юн, она дает ощущение безопасности. Муштра же только раздражает.

Ее ученицы были очень разными. Часть приехали из-за границы, из хороших иностранных семей, нередко даже из правящих династий. Были также и англичанки аристократического происхождения или из богатых семей, хотевших дать им гуманитарное образование и знания о жизни и выучить хорошим манерам, чтобы те с легкостью могли поддержать разговор на любую тему. Некоторые ученицы старались изо всех сил, чтобы сдать вступительные экзамены и в конечном счете получить степень бакалавра[14],— им нужны были лишь хорошие преподаватели и усиленное внимание. Другим просто не нравилось учиться в обычной школе. Но у мисс Балстроуд были собственные принципы: она не принимала к себе девочек с неразвитым интеллектом, тупых и с дурными наклонностями. И еще отдавала предпочтение тем, которые казались ей способными и чьи родители вызывали у нее симпатию.

Возраст ее учениц также широко варьировался. Здесь были и вполне сформировавшиеся девушки, и почти дети; для тех, чьи родители находились за границей, мисс Балстроуд разработала специальную систему — чтобы их каникулы и выходные дни были не менее увлекательными, чем у остальных учениц.

В данный момент мисс Балстроуд стояла в своей приемной у каминной полки и слушала миссис Джеральд Хоуп, говорившую высоким срывающимся голосом. Мисс Балстроуд не предложила посетительнице сесть, безошибочно определив, что тогда визит затянется надолго.

— Вы понимаете, Генриетта — очень нервная девочка. В самом деле, ужасно нервная. Наш доктор говорит…

Мисс Балстроуд милостиво кивнула, с трудом удерживаясь от ядовитого замечания, так и просившегося на язык: «Господи, неужели вы не понимаете, что так говорит о своей дочери почти каждая мамаша?!» Вместо этого она произнесла сдержанно-любезно:

— У вас не должно быть по этому поводу никаких волнений, миссис Хоуп. Мисс Роуэн — член нашего педагогического коллектива — великолепный психолог. Вы будете поражены, какие перемены к лучшему произойдут в Генриетте («такой милой интеллигентной девочке, в отличие от вас», мысленно добавила она) после нескольких месяцев пребывания здесь.

— О, конечно, я знаю. То, что вы сделали с дочерью миссис Ламбет, — просто чудо. Настоящее чудо! Так что я очень рада. И… Ах да, забыла. Через полтора месяца мы собираемся в Южную Францию. Я думаю взять с собой Генриетту. Ей придется пропустить несколько недель занятий.

— Боюсь, что это совершенно невозможно, — сказала мисс Балстроуд, очаровательно улыбаясь, как если бы она давала положительный, а не отрицательный ответ.

— О, но ведь… — безвольное лицо миссис Хоуп дернулось, выдав раздражение, — нет, я вынуждена настаивать. В конце концов, это моя дочь.

— Разумеется. Но школа эта — моя.

— Но мне кажется, что я могу забрать свою дочь отсюда, когда захочу.

— О да, — сказала мисс Балстроуд. — Можете. Конечно, можете. Но тогда уже я не возьму ее обратно.

Миссис Хоуп теперь по-настоящему рассердилась.

— Если учесть, какие деньги я тут плачу…

— Разумеется, — мягко перебила мисс Балстроуд. — Но вы хотели, чтобы ваша дочь попала в мою школу, не правда ли? Значит, придется принять ее такой, какая она есть, или покинуть ее. Какая у вас изумительная шляпка! Это такая редкость в наше время — встретить женщину, которая прекрасно чувствует стиль.

Ее рука мягко коснулась руки миссис Хоуп, пожала ее и ненавязчиво подтолкнула посетительницу к выходу.

— Пожалуйста, не волнуйтесь. А вот и Генриетта вас дожидается. — Мисс Балстроуд с сочувствием посмотрела на Генриетту, милую, умную, уравновешенную девочку, несомненно заслуживающую лучшей родительницы, и распорядилась: — Маргарет, отведите Генриетту к мисс Джонсон.

Затем мисс Балстроуд вернулась в приемную и несколько минут спустя беседовала уже по-французски:

— Конечно же, ваше превосходительство, ваша племянница сможет научиться современным бальным танцам. Это необходимо в обществе. И языкам также, это крайне необходимо.

Следующим посетителям предшествовала такая могучая волна дорогих духов, что мисс Балстроуд невольно отпрянула к окну. «На нее, должно быть, выливают каждый день по флакону», — подумала мисс Балстроуд, приветствуя дорого и со вкусом одетую смуглую женщину.

— Madame, vous êtes adorable[15].

Мадам мило захихикала.

Темнокожий бородатый мужчина в восточном одеянии с почтительным поклоном пожал мисс Балстроуд руку и сказал на очень хорошем английском:

— Имею честь представить вам принцессу Шаисту.

Мисс Балстроуд знала все о своей новой ученице, прибывшей из швейцарской школы, но имела весьма смутные представления о мужчине, ее сопровождавшем. Конечно, не сам эмир[16]. Возможно, министр или управляющий делами?.. Как всегда в сомнительных случаях, она прибегла к обращению «ваше превосходительство» и заверила его, что принцесса будет окружена всяческой заботой.

Шаиста вежливо улыбалась. Мисс Балстроуд знала, что принцессе пятнадцать лет, но, как многие восточные девочки, она выглядела много старше, как зрелая девушка. Мисс Балстроуд поговорила с новенькой о предстоящих занятиях и с удовольствием отметила, что та отвечает на хорошем английском и без дурацкого хихиканья. В самом деле, ее манеры выгодно отличались от манер многих пятнадцатилетних английских школьниц. Мисс Балстроуд часто думала, что было бы полезно посылать их на Ближний Восток — поучиться, как себя вести. Множество комплиментов было произнесено с обеих сторон, прежде чем посетительница удалилась. Аромат ее духов был настолько крепок, что мисс Балстроуд пришлось распахнуть оба окна.

Следующими визитерами были миссис Апджон и ее дочь Джулия.

Миссис Апджон оказалась миловидной моложавой женщиной лет под сорок, светловолосой и веснушчатой. Ввиду особой важности события на голове ее красовалась невообразимой формы шляпа, наглядно демонстрирующая, что миссис Апджон принадлежит к числу женщин, которые шляп обычно не носят.

Джулия была простоватая веснушчатая девочка с добродушным выражением лица.

Предварительные переговоры прошли довольно быстро, и будущую ученицу отправили к мисс Джонсон. Уходя, Джулия воскликнула: «Пока, мамочка! Пожалуйста, будь внимательна, когда зажигаешь новую газовую плитку, ведь меня не будет рядом».

Мисс Балстроуд с улыбкой обернулась к миссис Апджон, но на всякий случай не предложила ей сесть. Ведь вполне вероятно, что несмотря на только что продемонстрированное Джулией благоразумие и чувство юмора, мать попробует объяснить, какое нервное и ранимое существо ее дочь…

— Нет ли чего-нибудь такого, на что бы вы хотели особо обратить наше внимание? — спросила мисс Балстроуд.

Миссис Апджон отвечала бодро:

— Да нет, мне нечего сказать. Джулия совершенно обычный ребенок. Здоровая, спокойная, без всяких фокусов. Я думаю, у нее неплохо работает голова, но все матери думают так о своих дочерях, не правда ли?

— Ну, матери такие разные… — возразила мисс Балстроуд.

— Такое счастье, что она будет здесь учиться! — сказала миссис Апджон. — Платить за нее будет моя тетка, я не могу себе этого позволить. Как бы то ни было, я очень рада. И Джулия тоже.

Она подошла к окну.

— Какой у вас прелестный сад! И какой ухоженный. Вы, должно быть, держите уйму садовников?

— Да, троих, — ответила мисс Балстроуд, — но сейчас нам очень не хватает людей.

— Конечно, сейчас часто те, кто называет себя садовником, как правило, вовсе не садовники, — заметила миссис Апджон, — это или какой-нибудь молочник, пытающийся подзаработать в свободное время, или древний старик. Иногда мне кажется… О! — воскликнула она, по-прежнему глядя в окно. — Как странно…

Мисс Балстроуд почти не обратила внимания на ее внезапный возглас, так как посмотрела в этот момент в другое окно, выходящее на купу рододендронов, и увидела чрезвычайно неприятное зрелище. Не кто иной, как леди Вероника Карлтон-Сандуейз в сдвинутой набекрень бархатной шляпе, покачиваясь, шествовала по дорожке, бормоча что-то себе под нос. Очевидно, она пребывала в состоянии сильного опьянения.

Нельзя сказать, что появление леди Вероники было совсем уж неожиданным… Это была очаровательная женщина, глубоко привязанная к своим дочерям-двойняшкам, и очень милая, когда, как говорится, была в себе. Но, к сожалению, через непредсказуемые интервалы времени она бывала и не в себе. Ее муж майор Карлтон-Сандуейз великолепно с этой бедой справлялся. С ними жила его двоюродная сестра, всегда готовая прийти на помощь и присматривающая за леди Вероникой. В дни спортивных праздников леди Вероника появлялась под конвоем майора Карлтон-Сандуейза и двоюродной сестры — вполне собранная и великолепно одетая, являя собой пример образцовой матери.

Но временами леди Вероника давала отставку своим доброжелателям. Изрядно, что называется, накачавшись, она прямым ходом отправлялась к дочерям, чтобы доказать им свою материнскую любовь. Близнецы уже приехали утренним поездом, и появления леди Вероники никто не ожидал.

Миссис Апджон продолжала говорить, но мисс Балстроуд ее уже не слушала. Она перебирала в уме возможные маневры, коими могла обезопасить стремительно приближающуюся леди Веронику, как вдруг на дорожке появилась, явно запыхавшаяся, мисс Чедвик. «Верная Чедди! Всегда поможет, будь то порезанный палец или нерадивый родитель!» — с нежностью подумала мисс Балстроуд.

— Возмутительно! — тут же воскликнула леди Вероника, поворачиваясь к мисс Чедвик. — Не хотела брать меня!

Не хотела, чтобы я сюда приезжала! Эдит! Умная какая! А я ее все равно обошла… Типичная старая дева… Ни один мужчина не посмотрит на нее дважды… Сказали, что я не в состоянии водить машину… Бре-е-ед!.. Надо сказать мисс Балстроуд, что я забираю девочек — им нужна любовь, материнская любовь! Какое это чудо — любовь матери…

— Леди Вероника, какой приятный сюрприз! — сказала мисс Чедвик. — Мы так рады вас видеть. Я как раз хотела показать вам наш новый спортивный корпус. Вам он понравится!

Мисс Чедвик ловко развернула леди Веронику, направляя ее в противоположную сторону.

— Я думаю, мы найдем ваших девочек там. Такой замечательный спортивный корпус, новые помещения и специальная сушилка для купальных костюмов… — Их голоса отдалялись.

Мисс Балстроуд все еще наблюдала за ними. Леди Вероника попыталась было вырваться и вернуться к дому, но мисс Чедвик сумела ее удержать. Вскоре они исчезли из виду и вновь появились из-за поворота дорожки, направляясь к уединенному зданию спортивного корпуса.

Мисс Балстроуд облегченно вздохнула. Милая Чедди! Вот кто всегда выручит! Пусть она не слишком современна, не слишком способна — во всем, что не касается математики. Зато у нее дар Божий: всегда вовремя приходить на помощь!

Чуть виновато мисс Балстроуд обернулась к миссис Апджон, мило болтавшей на протяжении всего этого времени.

— …хотя, конечно, — говорила миссис Апджон, — никаких плащей и кинжалов не было. Никаких прыжков с парашютами, диверсий или доставки важных донесений, — для этого я слишком труслива. В основном — скучная, бумажная работа. И планы. В смысле, топографические карты, а не планы работы. Но, право, это было увлекательно и порой забавно — один секретный агент шпионил за другим. Женева, все друг дружку знают и ходят в одни и те же бары. Конечно, я тогда еще не была замужем. И вообще, все это было очень весело.

Она внезапно остановилась и посмотрела на мисс Балстроуд с дружеской и немного виноватой улыбкой.

— Простите, я отняла у вас слишком много времени. И это когда столько людей хочет вас видеть…

Она пожала протянутую ей мисс Балстроуд руку, попрощалась и вышла.

Мисс Балстроуд какое-то время стояла в раздумье. Некое шестое чувство говорило ей: она пропустила что-то, что могло оказаться очень важным.

Однако она заставила себя отвлечься от этого ощущения. Все-таки приемный день нового триместра, и многие из родителей действительно хотят поговорить с ней. Никогда еще ее школа не была так популярна, и никогда сама она не была столь уверена в успехе. Медоубенк достиг зенита славы.

И ничто вроде бы не предвещало, что через несколько недель он погрузится в пучину бед: воцарится смятение, страх и смерть, что все это уже неотвратимо приближается. Не предвещало, хотя главные события уже начались.

Глава 1 Революция в Рамате

1

За два месяца до начала летнего триместра действительно произошло несколько событий, которым суждено было так неожиданно повлиять на уклад привилегированнейшей женской школы Англии.

В королевском дворце Рамата два молодых человека курили, обсуждая ближайшее будущее. Первый, черноволосый, с гладким оливковым лицом и огромными печальными глазами, был принц Али Юсуф, наследник шейха[17] Рамата — одного из самых богатых, хотя и небольших государств на Ближнем Востоке. Другой, светловолосый и веснушчатый, был явно небогат, если не считать приличного жалованья, назначенного ему как личному пилоту Его Высочества. Несмотря на разницу в положении, их связывала глубокая и искренняя дружба, начавшаяся еще в школе, где они вместе учились.

— Они стреляли в нас, Боб! — произнес Али, в некотором недоумении.

— Еще как стреляли, — отозвался Боб Роулинсон.

— Они все рассчитали. Они хотят свергнуть меня.

— Еще как рассчитали, ублюдки, — мрачно согласился Боб.

Али задумался.

— Вряд ли у них это получится.

— Но нам в следующий раз может и не повезти.

— Сказать по правде, — продолжал Боб, — мы дали всему зайти слишком далеко. Тебе нужно было бежать отсюда две недели назад, я же говорил.

— Не хотелось бы бежать! — сказал наследный принц Рамата.

— Да понятно. Но помнишь, что сказал не то Шекспир[18], не то кто-то еще из поэтов — насчет того, кто убегает, чтобы сберечь свою жизнь для новой битвы[19].

— И ведь сколько денег, — произнес с чувством юный принц, — ушло на то, чтобы сделать Рамат государством Всеобщего Благоденствия. Больницы, школы, служба здоровья…

Боб Роулинсон прервал его:

— Слушай, а посольство ничем не может помочь?

Али Юсуф побагровел от гнева:

— Укрыться в вашем посольстве? Ну уж нет! Экстремисты не посчитаются ни с каким дипломатическим иммунитетом. К тому же, если я на это пойду, это будет конец! Меня и так обвиняют в прозападных настроениях. — Он тяжело вздохнул. — Все это так трудно понять… — Али говорил задумчиво и казался моложе своих двадцати пяти лет. — Мой дед был жестокий человек, настоящий тиран. В битвах он беспощадно истреблял врагов. Все бледнели только при одном его имени. И что же? Теперь он — легенда! Его обожают! Им восхищаются! Великий Ахмед Абдулла! А я? Что делал я? Строил школы и больницы… И выходит, все напрасно. Неужели им нужен режим, основанный на страхе, как при Ахмеде Абдулле?!

— Пожалуй, так оно и есть, — подтвердил Боб Роулинсон. — Обидно, конечно, но, видимо, так оно и есть.

— Но почему, Боб? Почему?

Боб Роулинсон вздохнул и попытался, преодолевая собственную косноязычность, по возможности деликатно изложить свои соображения.

— Ну, — сказал он. — Это было такое шоу — думаю, именно так. — В нем самом было — ну, что-то театральное — ты ведь понимаешь.

Боб взглянул на своего друга, в котором не было ничего театрального. Симпатичный, спокойный, воспитанный, искренний и немного застенчивый — таков был Али, и таким он нравился Бобу. Никакой колоритности или пылкого темперамента. Но если в Англии колоритные и неистовые личности вызывают недоумение и настороженность, на Ближнем Востоке, по мнению Боба, дело обстояло иначе.

— Но демократия… — начал Али.

— О, демократия! — Боб взмахнул своей трубкой. — Это слово в разных местах обозначает самые разные вещи. Только одно постоянно — оно никогда не означает того, что под этим подразумевали древние греки. Готов спорить на что угодно: когда тебя вышвырнут отсюда, появится какой-нибудь правитель, который возведет себя в ранг Всемогущего Бога и будет рубить головы всем, кто посмеет с ним хоть в чем-нибудь не согласиться. И, заметь, он будет утверждать, что это и есть истинно демократическое правление — от имени народа и на благо народа. И народу, надо думать, это тоже понравится. Столько впечатлений, столько крови.

— Но мы же не дикари. Сегодня мы цивилизованная нация!

— Цивилизация тоже разная бывает… — многозначительно изрек Боб, — к тому же в каждом из нас сидит что-то от дикаря, — дай ему только волю.

— Может быть, ты и прав…

— Единственное, чего люди по-настоящему не хотят, — продолжал Боб, — так это чтобы к власти пришел нормальный, здравомыслящий человек. Я никогда не отличался особым благоразумием, — сам ведь знаешь, Али, — но я часто думаю, что миру если чего и не хватает, так это здравого смысла. — Он отложил в сторону трубку и сел в свое кресло. — Но какое все это имеет значение?! Сейчас нам надо придумать, как вытащить тебя отсюда. Есть ли в армии человек, на которого ты мог бы положиться?

Принц Али тихо покачал головой.

— Две недели назад я сказал бы «да», но теперь я не знаю, не уверен…

Боб мрачно кивнул.

— Плохо дело. От этого твоего дворца меня оторопь берет.

Али бесстрастно согласился.

— Да, везде шпионы… Все прослушивается — они все знают!

— Даже в застенках. — Боб взорвался. — Старик Ахмед прав. У него шестое чувство. Застукать механика, когда тот выводил из строя самолет, — а ведь мы бы поклялись, что этот человек нам предан! Послушай, Али, если мы хотим бежать отсюда, то это надо делать как можно быстрее.

— Я знаю, знаю. Я думаю, то есть я уверен, что, если я останусь, со мной расправятся.

Он говорил бесстрастно, без тени паники и даже с некоторым любопытством.

— Ну что, что, а попасть на тот свет у нас и так есть прекрасная возможность, — напомнил Боб. — Мы полетим к северу, ты понимаешь — там они нас не перехватят. Но это значит, что лететь придется через горы, а в такое время года… — Он пожал плечами. — Ты должен понять. Это большой риск.

Али Юсуф сразу помрачнел:

— Если что-нибудь с тобой произойдет, Боб…

— Не волнуйся обо мне, Али. Я не это имел в виду. Дело не во мне. В конце концов, таких людей, как я — рисковых, — рано или поздно убивают. Нет, просто я не хочу принуждать тебя к тому или иному шагу… Если часть армии действительно на твоей стороне…

— Мне не нравится вариант с побегом, — честно сказал Али, — но быть растерзанным толпой — тоже мало удовольствия.

Он помолчал.

— Ну хорошо, — сказал он наконец со вздохом. — Мы попробуем. Когда?

Боб пожал плечами.

— Чем раньше, тем лучше. Нам нужно найти подходящий предлог для полета… Как насчет того, чтобы проинспектировать строительство дороги у Аль-Язара? Внезапная прихоть твоего высочества, а? Отправляйся туда сегодня после обеда. Когда твой автомобиль подъедет к взлетно-посадочной дорожке, затормози. Я буду ждать уже там — наготове. Сделаем вид, будто хотим осмотреть строительство дороги с воздуха, понимаешь? Мы взлетим, и… Конечно, нельзя брать никакого багажа. Все должно выглядеть совершенным экспромтом.

— Нет ничего, что я хотел бы взять с собой, кроме одной вещи. — Он улыбнулся, и эта улыбка изменила его лицо до неузнаваемости. В современном чистосердечном молодом человеке западного образца тут же проступила врожденная хитрость и коварство его расы, — качества, которые помогли выжить не одному поколению его предков.

— Ты мой друг, Боб, и ты должен это видеть.

И принц, засунув руку под рубашку, извлек оттуда небольшой замшевый мешочек.

— Что это? — Боб озадаченно нахмурил брови.

Али развязал шнурок и высыпал содержимое мешочка на стол. На мгновение у Боба перехватило дыхание, а выдохнув, он даже слегка присвистнул.

— Боже! Они настоящие?

Али рассмеялся.

— Ну конечно! Большая часть их принадлежала моему отцу. Он приобретал новые каждый год. Я тоже. Их покупали для нашей семьи люди, которым мы могли доверять, — в Лондоне, в Калькутте, в Южной Африке. Это традиция нашей семьи — чтобы было на черный день. По нынешним временам они стоят больше семисот пятидесяти тысяч.

— Три четверти миллиона фунтов. — Боб снова присвистнул, поднял несколько камней со стола и покатал их между пальцами. — Фантастика! Сказка. Из-за них многие на такое могут пойти…

— Да. — Смуглый юноша кивнул. На его лице вновь проступило выражение вековой усталости. — Люди перестают быть самими собой, когда дело доходит до драгоценных камней. От них начинаются сплошные несчастья — смерти, казни, убийства… Но особенно они опасны для женщин, для которых это не просто деньги, но самые вожделенные украшения. Они хотят обладать ими, носить бриллианты на руках, на шее, на груди. Я никогда не доверил бы эти камни женщине. Но я доверяю их тебе.

— Мне?! — Боб испуганно вытаращил глаза.

— Да. Я не хочу, чтобы эти камни попали в руки моих врагов. Я не знаю, когда произойдет восстание. Может быть, и сегодня. Я могу не дожить до сегодняшнего вечера, до побега. Возьми их.

— Но послушай, что я должен сделать с ними?

— Как-нибудь переправить их за границу.

Али спокойно взирал на своего потрясенного друга.

— Ты хочешь сказать, я должен буду вывезти их вместо тебя?

— Можно и так. Но, по-моему, ты сможешь придумать план и получше.

— Но послушай, Али, я ведь и понятия не имею, как с ними обращаться.

Али откинулся в кресле.

— У тебя есть здравый смысл, и ты честен. И я помню, еще со школы, что ты был мастер на разного рода выдумки… Я дам тебе адрес человека, который понимает толк в таких вещах. Но это все понадобится лишь в случае, если я погибну. Не волнуйся, Боб, сделай все, что сможешь. Но никто не осудит тебя, если ничего не выйдет. Значит, такова воля Аллаха… Все очень просто. Я не хочу, чтобы кто-нибудь чужой взял эти камни. В конце концов… — Он пожал плечами. — Да будет воля Аллаха.

— Ты сумасшедший!

— Нет. Я просто фаталист.

— Послушай, Али, ты сказал, что я честен. Но три четверти миллиона… Не думаешь ли ты, что это может сломить любую честность?

Али с нежностью посмотрел на друга.

— Странно, но об этом я просто не подумал.

Глава 2 Женщина на балконе

1

Проходя по длинным гулким дворцовым переходам, Боб Роулинсон чувствовал себя отвратительно как никогда. Знать, что у тебя в кармане лежит три четверти миллиона, было просто пыткой. Ему казалось, что каждый встречный догадывается о его тайне. Что мысль о драгоценной ноше написана у него на лице. Он почувствовал бы громадное облегчение, узнав, что на его веснушчатой физиономии не было написано ничего, кроме присущего ей добродушия.

Часовые у входа, лязгнув оружием, отдали ему честь. Боб шел вниз по главной, запруженной народом улице Рамата и отчаянно старался что-то придумать. Куда он идет? Что собирается делать? У него не было ни одной идеи, а времени почти не оставалось.

Главная улица была похожа на все главные улицы ближневосточных столиц. Смесь богатства и нищеты. Недавно построенные здания банков кичились собственным великолепием. Бесчисленные мелкие лавчонки торговали дешевой пластмассой. Детские ботиночки вперемешку с зажигалками. Тут же швейные машинки, автомобильные запчасти. Аптеки демонстрировали засиженные мухами дорогие лекарства и пространные аннотации о пенициллине и прочих антибиотиках. Очень редко попадались магазины, где действительно хотелось бы что-то купить, если не считать швейцарских часов последней модели, кучей сваленных в витрине. Ассортимент был столь велик, что одно это удерживало от покупки, — просто разбегались глаза.

Роулинсон с трудом проталкивался между пешеходами как в восточных, так и в европейских одеяниях. Наконец он завернул в обставленное по-восточному кафе и заказал себе чай с лимоном. В кафе царил успокаивающий полумрак. За столиком напротив престарелый араб перебирал янтарные четки. За его спиной двое играли в триктрак[20]. Прекрасное место, тут можно было посидеть и подумать.

Раз драгоценные камни ценой в три четверти миллиона были доверены ему, он и должен решить, как вывезти их из страны. Нельзя терять ни минуты. В любой момент может произойти взрыв.

Али, конечно, сумасшедший. Кинуть приятелю эдак запросто три четверти миллиона. И сидеть себе спокойненько, предоставив все Аллаху. Для самого Боба это не выход. Бог Боба ожидал от своих подопечных, что те сами станут действовать, в силу способностей, коими Он их наделил. Но, Боже, что же делать с этими проклятыми камнями?!

Он подумал о посольстве. Нет, нельзя вовлекать в это дело посольство. К тому же посольство наверняка откажется впутываться в историю подобного рода.

Ему нужен человек, собирающийся покинуть страну самым обыкновенным путем. Лучше всего, если б подвернулся какой-нибудь бизнесмен или турист без всяких политических связей, чей багаж подвергнут лишь поверхностному досмотру. Или вообще не станут смотреть. Проблема предстала с другой стороны. Сенсация в лондонском аэропорту. Попытка вывезти драгоценные камни на три четверти миллиона. И так далее. Но кто-то должен взять на себя риск…

Какой-нибудь совершенно не привлекающий внимания благопристойный путешественник. Неожиданно Боб подскочил и обозвал себя последним идиотом. Ну конечно Джоан! Его сестра Джоан Сатклифф, которая жила здесь со своей дочерью Дженнифер. Девочке после тяжелой пневмонии врачи прописали солнце и сухой климат. Они собирались отправиться домой длинным «морским путем» через четыре или пять дней.

Джоан была идеальным вариантом. Что там Али говорил о женщинах и бриллиантах? Боб улыбнулся про себя. Старушка Джоан! Уж она-то не потеряет голову из-за драгоценностей. Да, ей вполне можно довериться.

Но минуточку! Мог ли он и в самом деле ей довериться? Ее честности — несомненно, но ее осторожности? Боб с сожалением покачал головой. Она наверняка проболтается или, еще хуже, будет намекать: «Я везу с собой нечто весьма важное. Я не должна об этом никому говорить. Это действительно очень важно…»

Джоан совершенно не умела хранить тайны, хотя очень сердилась, когда кто-нибудь говорил ей об этом. Значит, Джоан просто не должна знать, что она везет. Так будет лучше и для нее. Он упакует камни в самый обычный пакет. Расскажет ей какую-нибудь сказочку. Подарок кому-то из друзей? Ладно, какой именно, можно придумать потом.

Боб посмотрел на часы и поднялся. Время подгоняло. Он снова оказался на центральной улице, опустевшей под палящим полуденным солнцем. Все выглядело обыденным и спокойным, по крайней мере, на первый взгляд. Только во дворце царила неотступно тяжелая атмосфера слежки. Всюду мерещился чей-то шепот. Армия… Теперь все дело в армии. Какая часть ее верна правительству, какая — нет? Время переворота, наверное, уже намечено. Что впереди?

Боб нахмурился, подходя к наиболее фешенебельному раматскому отелю с претенциозным фасадом и «скромным» названием «Ритц-Савой». Отель был открыт три года назад с большой помпой швейцарцем-менеджером, австрийцем-директором и итальянцем-метрдотелем. Поначалу все было превосходно: отель процветал. Директор исчез первым, затем менеджер. Теперь не осталось даже метрдотеля. Меню там оставалось по-прежнему шикарным, но готовили скверно, обслуживали отвратительно, а изрядная часть дорогостоящей системы водоснабжения успела выйти из строя.

Портье за стойкой, хорошо знавший Боба, приветливо кивнул.

— Добрый день, сэр. Вы, должно быть, хотите видеть вашу сестру? Сожалею, но она вместе с девочкой уехала на пикник.

— На пикник? — Бобу стало нехорошо. Надо же выбрать такое неудачное время для пикника!

— Да, с мистером и миссис Хэрст из нефтяной компании, — проинформировал клерк. — Они отправились на плотину Калат-Дива.

Боб мысленно чертыхнулся. Джоан не будет дома несколько часов.

— Я поднимусь к ней в комнату, — сказал он и взял протянутый клерком ключ.

Отперев дверь, он вошел. В большой комнате с двуспальной кроватью царил обычный кавардак. Джоан Сатклифф не была чистюлей. Клюшки для гольфа[21] лежали на стульях, теннисные ракетки были брошены на кровать. Повсюду валялась одежда, стол загроможден катушками фотопленки, почтовыми открытками, дешевыми книжками и ближневосточными сувенирами, большей частью японского производства.

Боб оглядел чемоданы и сумки с молниями. Он не сможет увидеть Джоан до того, как они с Али попытаются бежать. И съездить к плотине, чтобы повидаться с нею там, не успеет. Правда, можно запечатать камни и оставить записку… Он покачал головой. Было абсолютно ясно, что за ним следят. Сам Боб ничего не заметил, но это значило только, что работают настоящие профессионалы. В его намерении повидать свою сестру не было ничего особенного, но если бы он оставил записку и пакет, пакет был бы немедленно распечатан, а записка прочитана.

Время… Время… Если бы только у него было время… Три четверти миллиона в кармане брюк! Боб снова оглядел комнату. И не напрасно. Его осенило.

С ухмылкой он извлек из кармана набор инструментов, который всегда носил с собой. У его племянницы Дженнифер, как он заметил, есть пластилин. Это ему как раз и нужно!

Он работал умело и быстро. Один раз его что-то заставило поднять глаза и осторожно взглянуть на открытое окно… Да нет, просто показалось, никто не мог за ним наблюдать, это всего лишь нервы.

Он закончил и с одобрением качнул головой. Никто, он был уверен, ничего не заподозрит. Ни Джоан, ни кто-либо еще. И уж конечно не Дженнифер, это избалованное создание, не интересующееся ничем, кроме собственной персоны.

Боб собрал свои инструменты и рассовал их по карманам.

Затем остановился в сомнении. Сел, придвинул к себе письменный прибор миссис Сатклифф и нахмурился. Надо оставить записку для Джоан…

Но что он мог написать ей? Это должно быть понятно для Джоан и ничего не значить для постороннего.

Нет, невозможно! В триллерах, которые Боб любил почитать в свободную минуту, один обычно оставляет криптограмму[22], а другой ее ухитряется правильно разгадать… Но о криптограмме и думать нечего, так как Джоан была из тех людей, которым нужно расписать все до точки, а не то они попросту ничего не заметят.

Наконец его лоб разгладился. Был еще один выход — отвлечь их внимание, оставив Джоан обыкновенную, ничем не примечательную записку. А попозже с кем-нибудь передать для нее письмо с объяснением. Он быстро написал:

Дорогая Джоан!

Зашел спросить, не можешь ли ты сыграть со мной партию в гольф сегодня вечером, но, к сожалению, не застал. После похода на плотину ты, должно быть, будешь очень усталой. Как насчет завтрашнего дня? В пять, в клубе.

Твой Боб.

Нелепое послание к сестре, которую, может, никогда больше не увидишь. Но, в сущности, чем более нелепо, тем лучше. Джоан не должна быть втянута ни в какую сомнительную историю, она просто не должна ничего знать, ведь она не из тех, кто сумеет сделать вид, что ей ничего не известно. У записки было еще и другое назначение — создать впечатление, что Боб никуда не собирается бежать.

Он задумался, затем подошел к телефону и назвал номер британского посольства. Его тут же соединили с третьим секретарем посольства, его другом Эдмундсоном.

— Джон? Это Боб Роулинсон. Ты не можешь где-нибудь встретиться со мной?.. А можно немного пораньше? Ну вот и отлично. — Он слегка кашлянул. — Да, знаешь, моя девушка восхитительна, просто восхитительна, что-то неземное! Но так трудно объяснить по телефону…

— Ах, Боб, вечно ты со своими девушками, — с досадой перебил его Эдмундсон. — Ладно, в два часа, пойдет? — И повесил трубку. Боб услышал приглушенный щелчок, как если бы тот, кто прослушивал его разговор, тоже повесил трубку.

Старина Эдмундсон. С тех пор как все телефоны в Рамате стали прослушиваться, они изобрели свой собственный код. Сообщение о неземной девушке означало что-то срочное и очень важное. Эдмундсон будет ждать его в машине возле нового здания Торгового банка в два часа, и Боб скажет ему, где спрятаны камни. Предупредит, что Джоан ничего не знает о тайнике. Это очень важно, если с ним что-нибудь случится. Джоан и Дженнифер отправляются морем, значит, в Англии они будут не раньше, чем через шесть недель. За это время здесь все уже грянет, и Али Юсуф либо будет в Европе, либо они с ним погибнут — вместе.

Боб напоследок еще раз осмотрел комнату — неуютная и неприбранная, она выглядела точно так же, как и до его прихода. Только на столе появился конверт с его запиской. Боб вышел. В длинном коридоре не было ни души.

2

На балконе комнаты, соседней с той, которую занимала Джоан Сатклифф, стояла женщина. В руках у нее было зеркальце. Она вышла на балкон, чтобы рассмотреть одинокий волосок, посмевший вырасти на ее подбородке. Женщина удалила его пинцетом, после чего подвергла свое лица тщательнейшему изучению под ярким солнечным светом. Не обнаружив более никаких неприятных сюрпризов, она облегченно вздохнула и вдруг заметила нечто очень интересное: оказывается, в ее зеркальце отражалось другое зеркало — на двери гардероба в соседнем номере. В том зеркале она увидела молодого человека, занимающегося чем-то очень странным. Настолько странным и неожиданным, что она принялась наблюдать за ним. Он не мог ее видеть, сидя за столом, а она с помощью двух зеркал следила за ним с изумлением и любопытством. Если бы он обернулся, то увидел бы ее в зеркале гардероба, прямо за спиной. Однако он был слишком занят, чтобы оглядываться. Один раз, правда, он посмотрел на окно, но, не увидев ничего подозрительного, снова опустил голову.

Женщина наблюдала за ним до тех пор, пока он не закончил свое дело.

После короткого раздумья молодой человек написал что-то на бумаге и положил записку на стол. Затем он исчез из ее поля зрения, но она слышала, как он звонил по телефону. Слов она разобрать не смогла, но разговор показался ей легкомысленным. Затем она услышала, как дверь захлопнулась.

Женщина выждала несколько минут, а затем вышла из своего номера. В дальнем конце коридора пожилой араб лениво обметал пыль метелкой из перьев, но вскоре он завернул за угол и скрылся из виду.

Женщина быстро выскользнула в коридор. Дверь в соседний номер была заперта, как и следовало ожидать, но шпилька из прически и маленький перочинный нож позволили справиться с замком быстро и аккуратно. Она вошла, прикрыла за собой дверь и первым делом прочла записку. Нахмурилась — записка ничего не объясняла. Она снова запечатала ее и положила на прежнее место, затем пересекла комнату.

И, уже протянув руку, насторожилась, услышав доносившиеся с нижней террасы голоса. Особенно выделялся женский, решительный, спокойный и самоуверенный. Непрошеная гостья бросилась к окну.

Внизу стояла Джоан Сатклифф со своей дочерью Дженнифер, бледной и мрачной пятнадцатилетней девочкой. Высокий, унылого вида англичанин из британского консульства советовал им быстрее готовиться к отъезду.

— Но ведь это абсурд! Бред! — возражала она. — Все абсолютно тихо, все спокойны и довольны. Уверена, что это просто паника.

— Мы надеемся на это, миссис Сатклифф, — смиренно отвечал чиновник, — но Его Превосходительство считает, что ответственность слишком велика…

Миссис Сатклифф резко оборвала его:

— У нас много багажа, вы понимаете? Мы собирались отбыть домой морем в следующую среду, наш доктор говорит, что морской воздух полезен для Дженнифер. Это же такая морока — вдруг все поменять и срочно лететь в Англию.

Собеседник миссис Сатклифф предложил ей вылететь не в Англию, а в Аден[23] и там попасть на свой корабль.

— Это с нашим-то багажом?

— Тут все можно устроить… Я пошлю к подъезду машину… если угодно, грузовую. Мы сможем все спокойно отвезти.

— Ну ладно. — Миссис Сатклифф капитулировала. — Я думаю, нам лучше пойти собраться.

— Разумеется, если вы в самом деле решили ехать.

Женщина отскочила от окна, метнула быстрый взгляд на наклейку на одном из чемоданов, а затем выскочила из номера и бросилась в свой. Она захлопнула за собой дверь как раз в тот момент, когда миссис Сатклифф появилась из-за угла коридора. За ней бежал портье.

— Миссис Сатклифф, к вам заходил ваш брат, мистер Роулинсон. Он поднимался к вам в комнату, но, по-моему, уже ушел.

— Как жаль, — сказала миссис Сатклифф, — спасибо, — И продолжала, уже обращаясь к Дженнифер: — Боюсь, Боб тоже запаниковал. Лично я не вижу ни малейшего признака беспорядков на улицах… О, дверь не заперта! Как все эти люди безалаберны!

— Может быть, дядя Боб забыл закрыть, — предположила Дженнифер.

— Как жаль, что мы его не застали… Смотри, он оставил записку. — Миссис Сатклифф поспешила вскрыть конверт.

— Во всяком случае, Боб не паникует, — торжествующе сообщила она дочери. — Эти чертовы дипломаты просто играют в свои игры. Терпеть не могу собираться в такую жару. Давай, Дженнифер, доставай свои вещи из тумбочки и шифоньера. Будем запихивать все как попало, перепакуемся после.

— А я никогда не участвовала в революции, — мечтательно пробормотала Дженнифер.

— Не думаю, что тебе это удастся и теперь, — сухо заметила миссис Сатклифф. — Уверена, что ничего не будет.

Дженнифер была явно разочарована.

Глава 3 Появляется мистер Робинсон

1

Шесть недель спустя некий молодой человек постучался в дверь комнаты офиса в Блумсбери[24], и его пригласили войти.

В маленькой задымленной комнате, развалясь в кресле, сидел весьма плотный средних лет мужчина, облаченный в мятый костюм, на лацканах которого белел сигарный пепел.

— Ну, — сказал толстяк, полуоткрыв глаза, — что у вас нового?

У полковника Пайквэя был такой вид, будто он то ли безумно хочет спать, то ли, напротив, только что проснулся. Очень возможно, что его фамилия была вовсе не Пайквэй и что он отнюдь не был полковником. Впрочем, мало ли что болтают!

— Эдмундсон, из министерства иностранных дел, сэр, — доложил секретарь.

Полковник заморгал, словно собирался снова заснуть, но не заснул, а пробормотал:

— Третий секретарь нашего посольства в Рамате — был там как раз во время революции, правильно?

— Да, сэр.

— В таком случае с ним стоит поговорить, — сказал полковник без всякой интонации.

Он устроился в кресле поудобнее и стряхнул часть пепла со своего пиджака.

Мистер Эдмундсон оказался высоким светловолосым молодым человеком, безукоризненно одетым. На его лице застыло выражение легкого неудовольствия.

— Полковник Пайквэй? Я Джон Эдмундсон. Мне сказали, что вы, возможно, захотите поговорить со мной.

— В самом деле? Ну что же, им виднее, — сказал полковник Пайквэй и кивнул: — Садитесь.

Его веки вновь начали смыкаться, но прежде, чем они закрылись совсем, он спросил:

— Вы были в Рамате во время революции, не так ли?

— Да. Поверьте мне, это было ужасно!

— Допускаю. Ведь вы были другом Боба Роулинсона, да?

— Я его прекрасно знаю, мы с ним действительно друзья.

— Были друзья, — поправил полковник Пайквэй. — Он погиб.

— Да, сэр, я слышал. — Эдмундсон на минуту замялся. — Но я не был уверен…

— С нами вы не должны осторожничать, — сказал полковник Пайквэй. — Мы здесь знаем все. Ну, а если чего не знаем, то делаем вид, что знаем. Роулинсон и Али Юсуф пытались улететь, и о самолете с тех пор ничего не было слышно… Он мог приземлиться в каком-нибудь безопасном месте, но мог и разбиться… Обломки самолета и два трупа найдены в Арольских горах. Завтра новости появятся во всех газетах. Правильно?

Эдмундсон согласился.

— Мы должны все знать, — сказал полковник. — Для того и существуем. Самолет разбился в горах. Возможно, плохие погодные условия. Но есть причины подозревать, что это — диверсия. Взрывное устройство с часовым механизмом. У нас еще нет окончательных данных. Самолет разбился в труднопроходимых местах. За его нахождение была назначена награда, но все это, к сожалению, требует времени. Мы вынуждены были отправить своих экспертов на место аварии для тщательной проверки. Бюрократии, конечно, выше крыши. Обращения к иностранным правительствам, получение разрешения от министров, подмазывание… я уж молчу о местных крестьянах, прибирающих все, что может пригодиться в хозяйстве.

Он умолк и посмотрел на Эдмундсона.

— Все это очень, очень печально, — промолвил Эдмундсон. — Принц Али Юсуф был просвещенным правителем с демократическими принципами..

— Да, наверное, бедняга таким и был, — сказал полковник Пайквэй, — но мы не можем себе позволить тратить время на грустные истории о смерти просвещенных правителей. Все, что от нас требуется, — это делать запросы и наводить справки для заинтересованных сторон, то есть для тех, к кому расположено правительство Ее Величества. — Он мрачно посмотрел на собеседника. — Чувствуете, Куда я клоню?

— Ну, я слышал кое-что… — Эдмундсон говорил неуверенно.

— Вы, должно быть, знаете, что ничего ценного на месте катастрофы обнаружено не было — ни на трупах, ни среди обломков, и местные жители тоже, кажется, ничего интересного не нашли. А что вы слышали?

— То же самое.

— И вы не думаете, что нечто ценное все же должно было бы быть найдено? Тогда зачем вас ко мне прислали?

— Мне сказали, что вы хотите задать мне несколько вопросов, — натянуто произнес Эдмундсон.

— Если я задаю вопрос, я хочу получить на него ответ, — наставительно изрек полковник Пайквэй.

— Естественно.

— Но вам, похоже, это не кажется естественным. Боб Роулинсон разговаривал с вами перед тем, как они пытались скрыться? Али доверял ему больше, чем кому бы то ни было. Ладно, к делу. Так Боб говорил вам что-нибудь?

— О чем, сэр?

Полковник Пайквэй устремил на собеседника тяжелый взгляд и почесал ухо.

— Ну, ладно, — проворчал он, — вы замалчиваете одно и не хотите говорить другого. Будем считать, что вы и в самом деле не знаете, о чем я говорю.

— Я думаю, что… — осторожно и неохотно начал Эдмундсон. — Что Боб хотел сказать мне нечто важное…

— Ага, — сказал полковник Пайквэй с видом человека, которому наконец-то удалось вытащить пробку из бутылки. — Любопытно. Ну-ка, что вы знаете?

— Совсем немного, сэр. У нас с Бобом было нечто вроде простенького шифра. Мы обнаружили, что все телефоны в Рамате прослушиваются, а у нас иногда бывала важная информация друг для друга. Мы условились, что если один из нас в разговоре упоминал о девушке, употребляя для ее описания словосочетание «что-то неземное», это значило, что произошло нечто важное.

— Ну и… — подбодрил полковник Пайквэй.

— Ну и в день, когда Боб позвонил мне и употребил это выражение, мы договорились встретиться на нашем обычном месте, у одного из банков, но именно в этом квартале как раз тогда началось восстание, и полиция перекрыла дороги. Ни я, ни Боб не могли попасть на место встречи. И в тот же вечер Боб и Али предприняли попытку побега…

— Понятно, — сказал полковник Пайквэй. — Есть соображения, откуда он звонил?

— Нет. Он мог звонить откуда угодно.

Полковник помолчал, а затем небрежно бросил:

— Вы не знаете миссис Сатклифф?

— Вы имеете в виду сестру Боба Роулинсона? Я встречал ее в Рамате пару раз. Она была там со своей дочерью Дженнифер.

— Они с Бобом были очень близки?

Эдмундсон задумался, потом сказал:

— Нет, вряд ли. Джоан много старше Боба, кроме того, он терпеть не мог своего зятя и всегда называл его напыщенным ослом.

— Он такой и есть — один из наших промышленных воротил, и важности у него по этому поводу целый воз. Так, стало быть, вы не думаете, что Роулинсон мог доверить какую-нибудь важную тайну своей сестре?

— Трудно сказать… Пожалуй что нет, не думаю.

— Я тоже, — пробормотал полковник Пайквэй. И тяжко вздохнул. — Ну что ж, на сегодняшний день мы имеем следующее: миссис Сатклифф и ее дочь возвращаются домой морем, завтра они прибывают в Тилбери[25] на «Истерн-Куин».

Полковник выжидательно молчал, пока его сонные глаза внимательно изучали сидящего перед ним Эдмундсона. Наконец, словно приняв какое-то решение, он протянул ему руку и быстро сказал:

— Спасибо, что пришли.

Джон Эдмундсон вышел.

В кабинете вновь появился вкрадчивый молодой секретарь.

— Я собирался послать его в Тилбери к сестре Роулинсона, чтобы он сообщил ей о брате, — сказал полковник. — Как-никак он был его другом. Но потом передумал. Он негибок. А что вы думаете о том, другом?

— О Дереке?

— Угу. — Полковник Пайквэй одобрительно кивнул. — Понимаете меня с полуслова, да?

— Делаю все, что в моих силах, сэр.

— Молодцом. Пожалуйста, пошлите ко мне Ронни, у меня есть для него поручение.

2

Полковник Пайквэй словно бы снова задремал, когда дверь открылась и вошел молодой человек по имени Ронни. Он был высок, смугл и строен, держался весело и непринужденно. При его появлении полковник ухмыльнулся.

— Привет. Как насчет того, чтобы проникнуть в школу для девочек?

— В школу для девочек? — Молодой человек поднял брови. — Что же они там натворили? Изготовили бомбу на занятиях по химии?

— Ну что вы! Это престижная и очень дорогая школа. Медоубенк.

— Медоубенк! — Молодой человек присвистнул. — Просто не верится!

— Придержи свой несносный язык и слушай внимательно. Принцесса Шаиста, двоюродная сестра и единственная близкая родственница бывшего правителя Рамата, Али Юсуфа, проведет в Медоубенке следующий триместр. До сих пор она обучалась в Швейцарии.

— Ну и что требуется от меня? Похитить ее?

— Конечно нет. Думаю, что в ближайшем будущем она может оказаться в центре самых разнообразных интересов. Я хочу, чтобы ты просто проследил за развитием событий. Не знаю, кто или что может подвернуться, но если кто-нибудь из наших наиболее неприятных друзей заинтересуется принцессой, сообщи мне. От тебя требуется просто наблюдать.

— А как я должен туда проникнуть? Неужели в качестве учителя рисования?

— Весь персонал исключительно женский… — Полковник Пайквэй задумчиво посмотрел на Ронни. — Думаю, что я сделаю тебя садовником.

— Садовником?

— Да. Ты ведь кое-что смыслишь в садоводстве, правда?

— Еще бы! В юности вел рубрику «Ваш сад» в «Санди Мэйл»[26] — почти целый год.

— Это ничего не значит, — покачал головой полковник Пайквэй. — Я и сам бы мог вести такую рубрику, ничего в этом не смысля, просто переписывал бы с какого-нибудь иллюстрированного каталога или с «Энциклопедии садовода». Чего проще! «Почему бы не отойти от традиции и не внести в ваш цветник настоящую тропическую ноту? Чудесные Amabellis Gossiporia[27], что-нибудь из новых китайских гибридов Sinensis Maka foolia. Западную стену стоит украсить нежными Sinistra Hopaless». — Он замолчал, усмехнувшись. — Все это глупости. Простачки накупят всего этого, а первый же заморозок все уничтожит, так что бедняги еще пожалеют, что не посеяли простых вьюнков и незабудок. Нет, мой мальчик, я имею в виду настоящую работу. Поплюй на ладони и принимайся за дело. Щелкай ножницами, мотыжь вовсю и отдавай все свои силы душистому горошку и прочим прелестям. Согласен?

— Ко всему этому я привык с детства!

— Ну конечно, еще бы, ведь я знаю твою мать. Значит, решено.

— А вы уверены, что в Медоубенке есть вакансия для садовника?

— Наверняка! — воскликнул полковник Пайквэй. — Я не видел в Англии ни одного сада с укомплектованным штатом садовников. Вот увидишь, они просто повиснут у тебя на шее. А теперь нельзя терять времени, летний триместр начинается двадцать девятого.

— Я должен щелкать ножницами и держать ушки на макушке, правильно?

— Совершенно верно, и если какая-нибудь хорошенькая школьница будет строить тебе глазки… небеса да помогут тебе устоять. Не хотелось бы, чтобы тебя вытурили раньше времени.

Пайквэй протянул Ронни лист бумаги.

— Какое ты предпочитаешь имя?

— Я думаю, Адам будет вполне уместно.

— Фамилия?

— Как насчет Эдема?[28]

— Нет-нет, ты слишком увлекся. По-моему, Адам Гудмэн звучит гораздо пристойнее. Ну, а теперь иди и дорабатывай свою последнюю историю с Йенсоном. — Полковник Пайквэй посмотрел на часы. — У меня больше нет для тебя времени. Я не хочу заставлять мистера Робинсона ждать. Он должен быть здесь через семь минут.

Адам (будем теперь называть его этим именем) на миг остановился.

— Мистер Робинсон?! — воскликнул он удивленно. — Он придет сюда?

— Я же сказал. — На столе у полковника зазвонил колокольчик. — Ну, вот и он, пунктуальный, как всегда.

— Скажите, кто он? — спросил Адам. — Какое его настоящее имя?

— Его зовут мистер Робинсон, — отвечал полковник Пайквэй. — Мистер Робинсон. Это все, что известно мне и всем остальным.

3

Вошедший человек выглядел совсем не так, как обычно выглядят люди, чья фамилия Робинсон. Его могли звать Деметриус, Исаакштейн или Перенна, хотя определить, какая именно фамилия ему больше подходит, было делом безнадежным. Он походил в равной степени и на еврея, и на грека, и на португальца, и даже на латиноамериканца. Но на кого он уж точно не был похож, так это на англичанина. Он был довольно толстым, дорого и со вкусом одет. Лицо желтое, глаза задумчивые и черные, лоб широкий, огромный рот был полон крупных и очень белых зубов. Красивой формы, тщательно ухоженные руки. Речь без тени акцента.

Мистер Робинсон и полковник Пайквэй приветствовали друг друга с видом двух царственных особ. Последовал обмен любезностями.

Затем, когда мистер Робинсон принял предложенную ему сигару, полковник сказал:

— Очень хорошо, что вы хотите нам помочь.

Мистер Робинсон закурил сигару, с наслаждением затянулся и наконец заговорил:

— Мой дорогой друг, я просто подумал, что мне нельзя оставаться в стороне — ведь я кое-что знаю. У меня немало знакомых, и они сообщают мне много интересного, сам не понимаю почему.

Полковник Пайквэй воздержался от комментариев по этому поводу и напрямик спросил:

— Я думаю, вы слышали, что был найден самолет принца Али Юсуфа?

— В прошлую среду, — ответил мистер Робинсон. — Пилотом был мистер Роулинсон. Очень сложный полет. Но крушение произошло совсем не по вине мистера Роулинсона, в самолет была заложена взрывчатка. Да-да, заложена механиком Ахмедом, по мнению Роулинсона, вполне надежным человеком. Но он таковым не был. Ему была обещана очень хорошая работа при новом режиме.

— Все-таки диверсия!.. Мы не были уверены… Но все это очень, очень грустно.

— Да. Несчастный молодой человек — я имею в виду Али Юсуфа — был совсем не подготовлен к борьбе с коррупцией и пал жертвой предательства. Но скажите, ведь мы не будем говорить об Али Юсуфе? Он — вчерашний день. Нет ничего более мертвого, чем мертвый монарх. Надеюсь, мы будем говорить — у каждого из нас на это свой резон — о том, что осталось после смерти монарха, не так ли?

— Кто бы знал, что после него осталось?..

Мистер Робинсон пожал пухлыми плечами.

— Значительный банковский счет в Женеве, небольшой счет в Лондоне, кое-какое имущество в Рамате, ныне отобранное победоносным новым режимом (естественно, там сейчас царит хаос — делят награбленное!), и, конечно, некоторые мелкие… личные вещи.

— Мелкие?

— Ну, смотря как толковать это слово, но, во всяком случае, не слишком габаритные. Такие, которые можно легко провезти с собой.

— Насколько нам известно, у Али Юсуфа их не обнаружили.

— Да, потому что он отдал их Роулинсону.

— Вы уверены в этом? — настороженно спросил полковник.

— Конечно, в наше время нельзя быть ни в чем уверенным, — безмятежно произнес мистер Робинсон. — Во дворце столько слухов… Но тому, что Али передал что-то Ценное Роулинсону, есть веские доказательства.

— Но при нем тоже ничего не было найдено.

— В данной ситуации камни могли быть вывезены каким-то другим путем.

— Каким именно? У вас нет никаких соображений наг этот счет?

— Роулинсон, после того как получил камни, отправился в кафе. Там он ни с кем не разговаривал и ни к кому не подходил. Оттуда он пошел в отель «Ритц-Савой», где остановилась его сестра. Поднялся в ее комнату и пробыл там около двадцати минут. Самой сестры в это время дома не было. Из отеля Роулинсон отправился в банк на площади Победы, где выписал чек. Когда он вышел из банка, уже начались беспорядки. Бунтовали студенты. Тогда Роулинсон отправился прямиком в аэропорт, где вместе с сержантом Ахмедом проследовал к самолету.

Али Юсуф решил осмотреть строительство новой трассы, он остановил машину около взлетной полосы, присоединился к Роулинсону и сказал, что хочет осмотреть трассу с воздуха. Они взлетели и не вернулись.

— Ну и какие у вас возникли в связи с этим соображения?

— Мой дорогой полковник, такие же, какие и у вас. Почему Боб Роулинсон провел двадцать минут в комнате своей сестры, когда той не было дома и его предупредили, что она не вернется до вечера? Он написал записку, но это не заняло бы и трех минут. А что он делал все остальное время?

— Значит, вы думаете, что Роулинсон спрятал камни где-нибудь среди вещей своей сестры?

— Это весьма похоже на правду. Миссис Сатклифф была эвакуирована в тот же день вместе с другими британскими подданными. Она с дочерью вылетела в Аден и прибывает, если не ошибаюсь, завтра в Тилбери.

Пайквэй кивнул.

— Надо бы, как говорится, ее прикрыть.

— Мы и так собирались это сделать, — ответил полковник, — все уже устроено.

— Ведь, если камни у нее, значит, ей грозит опасность? — Робинсон прикрыл глаза. — А я так не люблю всяких жутких историй.

— Вы действительно думаете, что ей может что-либо угрожать?

— В этом кое-кто заинтересован. Многие нежелательные лица, надеюсь, вы понимаете меня.

— Я понимаю вас, — мрачно ответил полковник.

— Ну и, конечно, они будут водить друг друга за нос. — Мистер Робинсон сокрушенно покачал головой. — Это так все осложняет!

Полковник Пайквэй осторожно поинтересовался:

— А вы как-нибудь заинтересованы в этом деле?

— Безусловно. — В голосе мистера Робинсона прозвучал упрек. — Некоторые из этих камней были проданы его покойному высочеству моим синдикатом по очень хорошей цене. Люди, которых я представляю и которые заинтересованы в возвращении камней, получили бы согласие бывшего владельца. Я бы не хотел что-либо добавлять к сказанному, это слишком деликатный вопрос.

— Но вы, конечно, на стороне добрых сил? — с улыбкой спросил полковник Пайквэй.

— Добрых? Ну да, конечно, добрых! — Мистер Робинсон помолчал. — Вы уже знаете, кто занимал номера рядом с миссис Сатклифф?

Лицо полковника Пайквэя оставалось непроницаемым.

— Постойте, постойте, — кажется, знаю. Слева сеньора Анжелика де Торедо — испанка, танцовщица местного кабаре. Может быть, не совсем испанка и, возможно, не очень хорошая танцовщица, но пользуется популярностью. А с другой стороны кто-то из учителей. Я понимаю…

Мистер Робинсон просиял.

— Вы все такой же. Я прихожу к вам с весьма конфиденциальной информацией, а вам уже все известно.

— Что вы, что вы, — вежливо возразил полковник.

— Между нами говоря, — сказал мистер Робинсон, — нам известно немало.

Взгляды собеседников встретились.

— Будем надеяться, что мы знаем достаточно, — добавил мистер Робинсон, поднимаясь.

Глава 4 Возвращение путешественников

1

— Ну вот! — с досадой воскликнула миссис Сатклифф, выглядывая в окно гостиницы. — Стоит вернуться в Англию, как сразу начинается дождь! Это меня ужасно угнетает.

— А я рада, что мы дома, — сказала Дженнифер. — И что на улицах только английская речь! И что можно пить нормальный чай и есть масло, джем и вкусное печенье.

— Ах, дорогая, мне бы хотелось, чтобы ты не была такой домоседкой, — сокрушенно вздохнула миссис Сатклифф. — Какой прок брать тебя за границу, если всю дорогу ты твердишь, что предпочла бы остаться дома?

— Но мама, мне очень нравится побыть месяц-другой за границей. Я только сказала, что рада снова очутиться дома.

— Ну, хорошо. А теперь, милая, — миссис Сатклифф отошла от окна, — оставь меня в покое. Я хочу удостовериться, что мы довезли весь наш багаж. Нет, со времен войны я, пожалуй, впервые почувствовала, что люди стали на редкость нечестными. Я уверена, что если б я не присматривала за вещами, тот тип уволок бы мою зеленую сумку, тогда, в Тилбери. И еще один ходил вокруг нашего багажа, я его видела потом в поезде.

— Ой, мама, вечно ты преувеличиваешь, — сказала Дженнифер. — По-твоему, вокруг одни только воры.

— Большинство, — мрачно изрекла миссис Сатклифф.

— Но только не англичане, — решительно возразила дочь.

— Они еще хуже, — возразила мать. — От арабов и иностранцев только этого и ждешь, англичан же никто не опасается, что очень на руку всяким здешним мошенникам. Ну, а теперь дай я посчитаю. Так, большой зеленый чемодан на месте и черный тоже. Вот два маленьких коричневых и сумка на молнии, и клюшки для гольфа. Так, вот ракетки, кожаный чемодан… Постой, а где зеленая сумка? Ах, вот она. Так: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Ну, все в порядке. Все четырнадцать мест.

— Давай попьем чаю, — предложила Дженнифер.

— Чаю? Но ведь сейчас только три часа.

— Но я ужасно голодна.

— Ну хорошо, хорошо. Ты не можешь сама спуститься вниз и заказать себе чаю? Я просто падаю с ног и должна отдохнуть, а потом достану вещи, которые понадобятся нам сегодня. Очень неприятно, что папа не смог нас встретить. Что у него сегодня за важное совещание в Ньюкасле[29], ума не приложу. По-моему, встретить жену и дочь — это значительно важнее. Особенно после трех месяцев разлуки. Ты точно сама справишься?

— Господи, ну мама! — с обидой воскликнула Дженнифер. — Сколько мне лет, по-твоему? Ты не могла бы дать мне немного денег, а то у меня совсем не осталось. — Она взяла протянутую матерью десятгашиллинговую[30] бумажку и вышла.

Едва дверь за ней затворилась, на тумбочке у кровати зазвонил телефон. Миссис Сатклифф сняла трубку:

— Алло… Да… Да, это миссис Сатклифф…

В это время в дверь постучали, миссис Сатклифф сказала: «Извините, подождите минутку» — и прошла к двери.

Молодой человек в темно-синей спецодежде с небольшим ящичком инструментов вошел в прихожую.

— Электрик, — сказал он быстро, — в вашем номере что-то со светом, пришел проверить.

Миссис Сатклифф впустила его и вернулась к телефону.

— Простите, что вы сказали?

— Меня зовут Дерек О'Коннор. Может быть, я поднимусь к вам в номер? Это касается вашего брата.

— Да-да, конечно… Конечно, приходите. Да-да, третий этаж, номер триста десять.

Миссис Сатклифф села на кровать. Она уже догадалась, что ей сейчас сообщат.

— Простите, где у вас ванная? — спросил электрик.

— Там, за второй спальней.

Вскоре снова раздался стук в дверь. Миссис Сатклифф открыла. Вошел молодой человек и пожал ей руку с выражением дружеского участия на лице.

— Вы из министерства иностранных дел?

— Мое имя Дерек О'Коннор. Меня прислал шеф, чтобы сообщить вам…

— Говорите, прошу вас! — воскликнула миссис Сатклифф. — Он погиб, да?

— Да, это так, миссис Сатклифф. Он пытался вылететь из Рамата с принцем Али Юсуфом, но самолет разбился в горах.

— Почему мне не сказали — не дали телеграмму на корабль?

— Не было уверенности. Мы знали, что самолет пропал, но еще надеялись… Теперь же обломки найдены. Не сомневаюсь, что смерть его была мгновенной.

— Принц Али тоже погиб?

— Да.

— Я, признаться, не так уж удивлена, — сказала миссис Сатклифф. Ее голос немного дрожал, но она полностью владела собой. — Я так и знала, что Боб умрет молодым. Он был слишком бесшабашным. Всегда летал на самых новых, толком еще не опробированных самолетах и черт-те что на них выделывал. Последние четыре года мы с ним так редко виделись. Но ведь человека нельзя изменить, правда?

— Правда, — ответил посетитель, — скорее всего, нельзя.

— Генри, мой муж, всегда говорил, что он рано или поздно разобьется, — сказала миссис Сатклифф, словно находя своего рода грустное утешение в том, что пророчество исполнилось. Слеза скатилась по ее щеке, миссис Сатклифф полезла в карман за носовым платком. — Это такой удар!

— Я понимаю, мне очень жаль, поверьте.

— Боб, разумеется, ни за что бы не сбежал, — продолжала миссис Сатклифф, — но он был на службе. Сказать по правде, я не хотела, чтоб он шел на службу к принцу… Боб был отличным летчиком, и я не верю, что катастрофа произошла по его вине.

— Да, это действительно не его вина. Это было единственной возможностью спасти принца — вылететь вместе с ним из страны, несмотря ни на что. Полет был очень опасным, и вот чем все кончилось…

Миссис Сатклифф кивнула.

— Я понимаю, — тихо произнесла она. — Спасибо, что пришли.

— С вашего позволения, — сказал О'Коннор, — я бы хотел задать вам несколько вопросов. Ваш брат не просил вас что-либо вывезти в Англию?

— Вывезти? Нет, а что вы имеете в виду?

— Не передавал ли он вам какой-нибудь пакетик или коробочку, которую вы должны были бы вручить кому-нибудь в Англии?

Миссис Сатклифф с удивлением покачала головой:

— Нет, а почему вы решили, что он должен был мне что-то передать?

— У нас есть основания полагать, что ваш брат передал кому-то одну очень важную посылку. В тот день он приходил к вам в гостиницу — я имею в виду день, когда началось восстание.

— Да, и оставил записку. Но там не было ничего такого, только какие-то глупости про гольф и теннис…, когда он ее писал, то еще не знал, что придется улетать вместе с принцем.

— И больше в записке ничего не было?

— Нет.

— Вы не сохранили ее, миссис Сатклифф?

— Сохранила ли я записку? Нет, конечно. Но в ней не было ничего особенного. Я прочла ее и тут же выбросила. Зачем было ее сохранять?

— Безусловно, незачем. Просто…

— Просто что?

— Там мог быть и другой текст. В конце концов, — мистер О'Коннор улыбнулся, — есть ведь и симпатические чернила[31].

— Какая глупость! Я уверена, что Боб никогда не стал бы писать этими дурацкими чернилами. Мой дорогой братец был вполне нормальным человеком! — По ее щеке вновь скатилась слеза. — Боже, но где же моя сумка! Мне нужен носовой платок. Наверное, я оставила ее в другой комнате.

— Я принесу ее вам, — сказал О'Коннор, вставая.

Он вышел в смежную комнату и остановился при виде молодого человека в униформе, склонившегося над раскрытым чемоданом. Тот поднял голову и слегка вздрогнул.

— Электрик, — сказал он поспешно. — Что-то с пробками.

О'Коннор повернул выключатель.

— Мне кажется, все в порядке, — сказал он почти ласково.

— Должно быть, диспетчер перепутал номер комнаты, — ответил электрик.

Он мигом собрал свои инструменты и выскользнул в коридор. О'Коннор нахмурился, взял с туалетного столика небольшую дамскую сумочку и отнес ее миссис Сатклифф.

— Простите, — сказал он и снял телефонную трубку. — Я из комнаты триста десять. Вы посылали сюда электрика? Да-да. Я подожду.

Ждать пришлось около минуты.

— Нет? Я так и думал. Нет-нет, все в порядке.


Он повесил трубку и обернулся к миссис Сатклифф:

— С пробками все в порядке, и сюда не присылали никакого электрика.

— В таком случае, что же было нужно этому человеку? Это был вор?

— Весьма вероятно.

Миссис Сатклифф поспешно заглянула в свою сумку.

— Деньги, слава Богу, на месте.

— Уверены ли вы, миссис Сатклифф, совершенно ли вы уверены, что ваш брат не просил вас ничего переправить в Англию, спрятав среди своих вещей?

— Я абсолютно уверена.

— А ваша дочь… Ведь у вас есть дочь, не правда ли? Не мог ли ваш брат передать что-нибудь ей?

— Нет, я уверена, что он ничего ей не передавал.

— Здесь есть и другая возможность, — сказал О'Коннор. — Он мог спрятать что-либо в ваших вещах в тот день, когда ждал вас в вашей комнате.

— Но с чего бы он стал делать это?! Что вы такое говорите!

— Все это не так невероятно, как кажется. Очень может быть, что принц Али Юсуф отдал вашему брату на хранение что-то весьма важное, и ваш брат решил, что спрятать это среди ваших вещей будет надежнее, чем хранить при себе.

— По-моему, все это нелепо…

— А как вы посмотрите на то, чтобы мы… проверили?

— Проверили?! Вы что, хотите копаться в моем багаже? Ворошить мои вещи?! — Голос миссис Сатклифф сорвался на крик.

— Я понимаю, что моя просьба просто чудовищна. Но мы бы все сделали аккуратно, — сказал О'Коннор заискивающе. — Мне часто приходилось помогать упаковывать вещи моей маме, и она говорит, что у меня это недурно получается.

Он пустил в ход все свое обаяние, которое, как не раз повторял полковник Пайквэй, было его главным достоинством.

— Ну, ладно, — уступила миссис Сатклифф. — Я думаю… Если вы на этом настаиваете… Если это действительно так важно…

— Да, это может оказаться очень важным, — ответил Дерек О'Коннор. — Ну что ж, пожалуй, начнем.

Минут через пятнадцать в комнату вошла Дженнифер, только что попившая чаю. Оглядев комнату, она невольно воскликнула:

— Мама, что вы тут делали?!

— Распаковывались, — сердито ответила миссис Сатклифф, — а теперь снова запаковываемся. Это мистер О'Коннор. Моя дочь Дженнифер.

— Но зачем вам понадобилось сначала все вытаскивать, а теперь снова укладывать?

— Лучше не спрашивай, — отрезала мать. — Возможно, твой дядя Боб что-то спрятал среди наших вещей. Кстати, он тебе ничего не передавал?

— Дядя Боб? Нет. А мои вещи вы тоже распаковывали?

— И твои тоже, — бодро отозвался Дерек, — и ничего не нашли. Теперь вот снова упаковываем. Я думаю, миссис Сатклифф, вы должны выпить чаю или чего-нибудь покрепче. Вы позволите заказать вам? Может, бренди с содовой? — Он подошел к телефону.

— Я бы не отказалась от чашки чаю, — сказала миссис Сатклифф.

— Чай тут чудесный! — сообщила Дженнифер. — Хлеб, масло, сандвичи, кексы, а потом я спросила официанта, не затруднит ли его принести мне еще сандвичей, и он сказал, что не затруднит. Такая прелесть!

О'Коннор заказал чаю, а затем собрал вещи миссис Сатклифф так быстро и так ловко, что вызвал ее невольное восхищение.

— Ваша мама неплохо вас натренировала!

— Да, по части упаковки я просто профессионал, — скромно улыбнулся Дерек. Его мать давно умерла, и свое умение распаковывать и упаковывать чемоданы он приобрел исключительно на службе у полковника Пайквэя. — Я хочу вам сказать еще кое-что, миссис Сатклифф. Пожалуйста, будьте осторожны.

— Осторожна? В каком смысле?

— Ну… — О'Коннор предпочел не развивать эту тему. — Революция — штука хитрая, всегда трудно предугадать последствия… Вы долго пробудете в Лондоне?

— Завтра мы собираемся за город, нас вывозит мой муж.

— В таком случае, все в порядке. Но… ничего не предпринимайте самостоятельно. Если все же что-нибудь произойдет, немедленно позвоните по номеру девятьсот девяносто девять.

— О-о-о! — с восторгом воскликнула Дженнифер. — Позвонить по трем девяткам! Это всегда было моей мечтой!

— Ах, Дженнифер, не валяй дурака, — приструнила ее мать.

3

Выдержка из отчета в местной газете:

«Вчера перед судом магистрата предстал человек, проникший в резиденцию мистера Генри Сатклиффа с целью ограбления. Это случилось, когда все члены семьи находились в церкви на воскресной утренней проповеди. Спальня миссис Сатклифф подверглась варварскому налету и была оставлена в ужасающем беспорядке. Прислуга и кухонный персонал ничего не слышали. Полиция арестовала грабителя, пытающегося спастись бегством. По-видимому, что-то ему помешало, и он не успел прихватить ничего ценного.

Преступник, назвавшийся Эндрю Боллом, без определенного места жительства, признал себя виновным. Болл заявил, что он безработный и нуждается в деньгах. Драгоценности миссис Сатклифф, за исключением нескольких вещей, которые она постоянно носит, хранятся в банке».

— Я же говорил, чтобы запирали наружную дверь в гостиной, — высказался по данному поводу в семейном кругу мистер Сатклифф.

— Дорогой Генри, — ответила на это миссис Сатклифф, — по-моему, ты еще не совсем понял, что меня тут не было последние три месяца. И вообще, я где-то читала, что если взломщик захочет забраться в дом, то он все равно заберется. — И мечтательно просматривая газету: — Как звучит — «кухонный персонал!» А на самом деле — это старая, глухая и немощная миссис Эллис да полоумная дочка Барзуэллов, что приходит убираться по воскресеньям.

— Чего я не понимаю, — сказала Дженнифер, — так это того, как полиция обнаружила, что к нам явился взломщик, и даже вовремя прибыла, чтобы его схватить.

— Очень странно, что он ничего не взял, — добавила миссис Сатклифф.

— А ты в этом уверена, Джоан? Сначала ты вроде бы сомневалась?

Миссис Сатклифф с раздражением посмотрела на мужа:

— Ну, такие вещи никогда не замечаешь сразу, ты же видел, какой разгром у меня в спальне. Я должна все тщательно осмотреть, прежде чем сказать определенно. Что-то я не заметила моего любимого шарфа.

— Извини, мамочка. Это я его взяла. А потом его унесло ветром в Средиземное море. Я хотела только чуть-чуть поносить и забыла тебе сказать.

— Слушай, Дженнифер, сколько раз я тебя просила не брать ничего без спроса?

— Можно еще пудинга? — ловко сменила тему Дженнифер.

— Конечно. В самом деле, миссис Эллис чудесно готовит. Жаль, что приходится кричать, чтобы она услышала. Но, я надеюсь, в школе ты не будешь все время просить добавки. Имей в виду, Медоубенк не совсем обычная школа.

— Я не уверена, что так уж туда хочу, — сказала Дженнифер. — Кузина одной моей знакомой девочки там побывала и говорит, что там ужасно. Единственное, чему их обучали, так это как входить и выходить из «роллс-ройсов» и как себя вести на обеде у королевы.

— Дженнифер, — ответила мать, — ты просто не понимаешь, как тебе повезло, что ты попала в Медоубенк. Учти, миссис Балстроуд принимает отнюдь не всех девочек. Тем, что тебя приняли, ты обязана исключительно влиянию твоей тети Розамонд и высокому положению папы. К тому же, — продолжала миссис Сатклифф, — если когда-нибудь королева пригласит тебя на обед, тебе совсем не помешает знать, как там себя вести.

— Но, мама, — сказала Дженнифер, — ведь королева очень часто завтракает с людьми, которые не умеют себя вести, — со всякими жокеями[32], шейхами и африканскими вождями…

— У африканских вождей, как правило, превосходные манеры, — вставил мистер Сатклифф, недавно вернувшийся из короткой командировки в Гану[33].

— Так же, как и у арабских шейхов, — добавила миссис Сатклифф. — Они удивительно воспитанные!

— Ой, а помнишь, на том обеде у шейха, — сказала Дженнифер. — Как он вынул глаз у барашка и угостил тебя, а дядя Боб сказал, чтобы ты его съела и не устраивала скандала. Как ты думаешь, если он так же поступит с глазом барашка в Букингемском дворце[34], королева не будет в шоке?

— Хватит, Дженнифер, — оборвала ее мать.

4

Как только Эндрю Болл, человек без определенного места жительства, получил свои три месяца тюрьмы за взлом, Дерек О'Коннор позвонил полковнику Пайквэю:

— Мы у него ничего не обнаружили — сказал он, — хотя дали этому парню уйму времени.

— Кто это был? Кто-нибудь знакомый?

— Я думаю, кто-то из людей Геко. Они наняли его для подобных оказий. Мелкая сошка. Не слишком умен, но старательный и исполнительный.

— И он выслушал приговор как овечка? — Полковник Пайквэй на другом конце провода усмехнулся.

— Да, типичная картина — несчастный простодушный парень, сбившийся с пути.

— Он ничего не нашел, — задумчиво сказал полковник Пайквэй, — и ты тоже ничего не нашел. Может, и в самом деле искать нечего. Может, наша догадка о том, что Роулинсон спрятал камни среди вещей своей сестры, неверна.

— Это не только наша догадка.

— Да… А вдруг мы попались на удочку?

— Ну, не знаю. А есть другие предположения?

— Множество: камни могут быть все еще в Рамате, где-нибудь спрятаны в отеле «Ритц-Савой», или Роулинсон передал их кому-нибудь по дороге в аэропорт, или, может быть, кстати, мистер Робинсон на это намекал… камнями завладел кто-нибудь из соседнего номера… Или, возможно, они были у миссис Сатклифф, но она об этом не знала и выкинула их вместе с ненужными вещами за борт в Красное море[35]… Ну что ж, — подытожил полковник Пайквэй, — быть может, это и к лучшему.

— Это ведь огромные деньги, сэр.

— Да, но человеческая жизнь дороже, — ответил полковник Пайквэй.

Глава 5 Письма из Медоубенка

Письмо Джулии Апджон матери:

Милая мамочка!

Я совсем успокоилась, и мне здесь очень нравится. Я подружилась с девочкой по имени Дженнифер, она тоже новенькая. Мы с ней обожаем теннис, и Дженнифер неплохо играет. Она говорит, что ее ракетка покоробилась от жары, так как она возила ее с собой на Персидский залив. Она видела революцию, которая там была. Я спросила ее, было ли это интересно, она сказала, что нет, потому что они сидели все время в посольстве и все пропустили…

Мисс Балстроуд мне очень нравится. Она легко нашла подход к нам с Дженифер. За глаза все зовут ее Бал или Балли. Английскую литературу нам преподает мисс Рич, она очень строгая. Когда она злится, у нее прямо волосы встают дыбом. У нее очень странное, но выразительное лицо, и когда она читает отрывки из Шекспира, то все кажется просто всамделишным. Она позавчера так говорила о Яго[36], о том, что он чувствовал. Ну и, конечно, о ревности, как она въедается в сердце, и ты страдаешь и доходишь до безумия, и хочешь сделать больно тому, кого любишь. Мы все были потрясены, кроме Дженнифер, ее ничем не пронять. Мисс Рич преподает еще и географию. Раньше я думала, что это очень скучный предмет, но у мисс Рич он мне очень нравится. Сегодня она рассказывала нам про торговлю пряностями и зачем пряности нужны — без них все быстро портится.

Я занимаюсь искусством с мисс Лоури, она приходит дважды в неделю и возит нас в Лондон, в картинные галереи.

Французским с нами занимается мадемуазель Бланш, она совсем не умеет поддерживать порядок в классе, но Дженнифер говорит, что все французы такие. Она не сердитая, но очень нудная. Говорит: «Enfin, vous m'ennuiez, mes enfants»[37]. А мисс Спрингер хуже всех, она занимается с нами гимнастикой и физической подготовкой, у нее рыжие волосы и от нее пахнет потом.

Математику нам преподает мисс Чедвик (Чедди), она очень милая. Ну и, наконец, мисс Вэнситтарт, которая обучает нас истории и немецкому. Она очень похожа на мисс Балстроуд, только совсем не энергичная.

У нас много девочек-иностранок: две итальянки, несколько немок, довольно милая шведка (принцесса или что-то вроде того) и еще одна — полутурчанка-полуиранка, которая говорит, что должна была выйти замуж за принца Али Юсуфа, того самого, который погиб в авиакатастрофе. Но Дженнифер говорит, что Шаиста выдумала это только потому, что она что-то вроде кузины этого принца, а у них принято жениться на кузинах. Вообще Дженнифер знает много чего интересного, только почти ничего не рассказывает. Она говорит, что принц любил другую.

Думаю, что ты скоро уедешь, пожалуйста, не забудь свой паспорт, как это с тобой случилось в прошлый раз. И не забудь взять все необходимое на случай аварии.

Любящая тебя
Джулия.

Письмо Дженнифер Сатклифф ее матери:

Дорогая мамочка!

Здесь в самом деле неплохо. Здесь гораздо лучше, чем я думала. Погода все время стоит хорошая. Вчера мы писали сочинение на тему «Может ли положительная черта характера быть чрезмерной?» Я ничего не смогла придумать, а на следующей неделе мы будем писать «Чем отличаются характеры Джульетты[38] и Дездемоны[39]», что, по-моему, тоже большая глупость. Мама, не находишь ли ты возможным купить мне новую теннисную ракетку?

Я знаю, что ты отдавала мою в перетяжку прошлой осенью, но с ней все равно что-то не в порядке. Может быть, она покоробилась от жары. Можно, я буду изучать греческий? Мне так хочется! Я очень люблю изучать языки. На будущей неделе я и еще несколько девочек собираемся поехать в Лондон на балет «Лебединое озеро»[40].

Кормят здесь просто отлично. Вчера на ленч[41] у нас был цыпленок, а к чаю — очень хорошие кексы, прямо домашние.

Я не могу вспомнить больше никаких новостей. Вас больше не грабили?

Твоя любящая дочь
Дженнифер.

Письмо Маргарет Гор-Вест, ученицы старшего класса, ее матери:

Милая мама!

Писать почти не о чем. Я занимаюсь немецким с мисс Вэнситтарт. Ходят слухи, что мисс Балстроуд собирается уходить и мисс Вэнситтарт займет ее место, но об этом поговаривают уже почти год, и я уверена, что это неправда. Я спросила мисс Чедвик (разумеется, я не посмела спросить у мисс Балстроуд), и она ответила совершенно однозначно: что безусловно, нет, и посоветовала не слушать всяких сплетен. Во вторник мы ездили на балет «Лебединое озеро». Просто нет слов! Сплошное очарование!

Принцесса Ингрид забавная. У нее такие синие глаза, а на зубах пластинка. У нас две немки новенькие, прекрасно говорят по-английски.

Мисс Рич вернулась и выглядит просто прекрасно. Мы без нее очень скучали в прошлом триместре. Новую учительницу физкультуры зовут мисс Спрингер. Она очень любит командовать и поэтому никому не нравится. Но тем не менее она очень хорошо тренирует нас по теннису. Одна из новеньких девочек, Дженнифер Сатклифф, в будущем может стать прекрасной теннисисткой, но у нее пока слабоват удар сзади. Ее подружку, тоже новенькую, зовут Джулия.

Ты не забыла, что обещала забрать меня отсюда 20-го, а? Спортивный праздник будет 19 июня.

С любовью,
Маргарет.

Письмо Энн Шепленд Деннису Рэтбону:

Дорогой Деннис!

Я не могла выкроить ни минуты до начала третьей недели триместра. Теперь я могу сказать, что с удовольствием где-нибудь отобедаю с тобой в субботу или в воскресенье. Я дам тебе знать об этом.

Работать в школе, оказывается, довольно забавно. Но благодарю Бога, что я не учительница! Я бы сошла с ума.

Твоя Энн.

Письмо мисс Джонсон сестре:

Милая Эдит!

В этом триместре все идет как обычно, летний триместр — это всегда приятно. Сад выглядит чудесно, и мы взяли нового садовника на подмогу старому Бриггсу — молодого и сильного. К сожалению, он очень недурен собой, а девочки такие глупые!

Мисс Балстроуд ничего не говорит о своем уходе, и я надеюсь, что она оставила эту идею. Мисс Вэнситтарт не может, я уверена, вполне ее заменить. Если это случится, не думаю, чтоб я осталась.

Передай привет Дику и детям и напомни обо мне Оливеру и Кей, когда увидишь их.

Элспет.

Письмо мадемуазель Анжель Бланш Рене Дюпону, Бордо; до востребования:

Милый Рене!

Здесь все неплохо, но не могу сказать, чтобы мне здесь очень нравилось. Девочки особой почтительностью не отличаются и ведут себя безобразно. Но я думаю, лучше не жаловаться мисс Балстроуд. С такой начальницей нужно держать ухо востро!

В настоящее время нет ничего интересного, что я могла бы тебе сообщить.

Муха.

Письмо мисс Вэнситтарт подруге:

Дорогая Глория!

Летний триместр начался чудесно. Очень неплохое пополнение из новых девочек. Иностранки уже освоились и чувствуют себя хорошо. Наша маленькая принцесса (я имею в виду ближневосточную, а не скандинавскую) всех к себе расположила. По правде говоря, я этого и ожидала — у нее такие очаровательные манеры!

Новая учительница физкультуры — не лучший вариант. Девочки невзлюбили ее — за то, что она слишком с ними высокомерна. Но, в конце концов, у нас же не простая школа, и гимнастика здесь не самый главный предмет. К тому же она слишком любопытна и задает множество вопросов личного характера, и это очень раздражает. Мадемуазель Бланш, наша новая преподавательница французского, очень дружелюбна, но ей далеко до мадемуазель Депюи.

В первый день мы с трудом избежали скандала: леди Вероника Карлтон-Сандуейз явилась совершенно пьяная! Но благодаря мисс Чедвик, которая успела перехватить ее на одной из дальних аллей, мы предотвратили весьма неприятный инцидент. Кстати, близнецы очень славные девочки.

Мисс Балстроуд ничего не говорит о будущем, но по ее поведению я вижу, что она уже приняла решение. Ну что ж, Медоубенк — прекрасная школа, и я буду рада продолжить ее традиции.

Когда увидишь Марджери, передай ей привет.

Твоя Элинор.

Письмо полковнику Пайквэю, пришедшее по обычному каналу связи:

…Отправили человека на верную погибель! Я же здесь единственный полноценный мужчина среди ста девяноста женщин.

Ее Высочество прибыла очень эффектно, в двуцветном «кадиллаке» — ярко-малиновом с пастельно-голубыми вставками, в национальном костюме — хоть сейчас для обложки «Вог»,[42] издание для подростков.

С трудом узнал ее в школьной форме на следующий день. Мне не стоило никаких усилий установить с нею дружеские отношения, она сама к этому стремилась. С самым невинным видом спрашивала меня названия тех или иных цветочков, пока Горгона[43] (дама с рыжими локонами и голосом как у коростеля[44]) не услышала нашу беседу и не уволокла девочку от моего цветника, причем принцессе явно не хотелось уходить. Я понимаю, почему восточным девушкам предписывается носить чадру. Эта крошка, как мне кажется, набралась жизненного опыта в швейцарской школе.

Горгона (это кличка мисс Спрингер, преподавательницы гимнастики) вскоре вернулась, чтобы сделать мне внушение. Садовый персонал не должен разговаривать с ученицами и т. д. Я прикинулся совершеннейшим простачком: «Извините, мисс, но молодая леди спросила, что это за дельфиниум[45]. У них, похоже, такие не растут…» Горгона довольно быстро успокоилась и в конце разговора была почти любезна.

Пока не возымел никакого успеха у секретарши мисс Балстроуд. Она типичная провинциалка, строит из себя деловую (даму. Преподавательница французского куда более приветлива. Вроде бы такая неприметная мышка, но на самом деле себе на уме. Зато завел знакомство с тремя милыми хохотушками: Памелой, Луизой и Мэри, фамилий их не знаю, но девочки, несомненно, аристократки. Эта вредная мисс Чедвик, старая боевая лошадь, не спускает с меня глаз, но я очень осторожен и стараюсь не запятнать свою репутацию.

Мой босс, старик Бриггс, принадлежит к тому типу людей, которые любят поразглагольствовать о добрых старых временах. Хотя, по-моему, он и тогда отнюдь не был в первых рядах. Постоянно брюзжит, все ему не так, все не такие. Однако о мисс Балстроуд отзывается очень уважительно. Тут я его полностью поддерживаю. Мы и поговорили-то с ней всего несколько минут, а я почувствовал, что она меня видит насквозь. Пока ничего интересного нет, но я живу надеждой!

Глава 6 Первые дни

1

В учительской шел обмен впечатлениями: зарубежные поездки, увиденные спектакли и художественные выставки. По стенам были развешаны яркие фотографии. Их было так много, что среди этой пестроты едва просматривались обои.

Неожиданно разговор стал общим. Все восхищались новым спортивным корпусом и одновременно его критиковали. Нельзя было не согласиться, что это великолепное сооружение, но каждая из учительниц считала своим долгом высказать собственные замечания по поводу дизайна. Затем кратко обсудили новых девочек и пришли к выводу, что они вполне достойны их чудесной школы. Потом разговор перешел на двух новых преподавательниц. Бывала ли мадемуазель Бланш в Англии прежде? Из какой части Франции она приехала? Мадемуазель Бланш отвечала вежливо, но сдержанно. Мисс Спрингер проявила большую общительность. Она говорила энергично и решительно, будто читала лекцию. Тема: великая и неподражаемая мисс Спрингер. Все бывшие коллеги ее ценили. Все директора школ с благодарностью принимали ее советы и в соответствии с оными тут же меняли расписание.

Мисс Спрингер не страдала чрезмерной чувствительностью и попросту не заметила некоторого замешательства, последовавшего за этим заявлением, что заставило мисс Джонсон мягко спросить:

— Я полагаю, ваши идеи не всегда принимались в точности так, как вы их — гм — высказывали?

— К неблагодарности нужно быть готовой! — Голос мисс Спрингер стал еще громче. — И, смею уверить, я всегда готова. Беда в том, что люди трусливы и не умеют смотреть в глаза фактам. Они предпочитают не видеть даже того, что у них прямо под носом! Мне это претит. Я человек прямой! Когда мне удавалось раскопать грязную историю, я всегда выносила ее на суд общественности. У меня хороший нюх, и, если я иду по следу, то обязательно настигаю жертву. — Мисс Спрингер издала громкий короткий смешок. — По моему мнению, те люди, чья жизнь не представляет собой открытую книгу, не имеют права преподавать в школе. Если кому-то есть что скрывать, пусть лучше сам все расскажет. Вы не поверите, что мне доводилось узнавать о людях! Невероятные вещи!

— Вам это было приятно? — спросила мадемуазель Бланш.

— Конечно нет, но долг — превыше всего. И я никогда не отступаю, ведь это было бы непозволительной мягкостью. — Мисс Спрингер опять издала свой смешок. — Надеюсь, что никому из присутствующих нечего скрывать.

У всех сразу испортилось настроение, но мисс Спрингер была не из тех, кто обращает внимание на подобные мелочи.

2

— Можно с вами поговорить, мисс Балстроуд?

Мисс Балстроуд отложила ручку и подняла глаза на раскрасневшееся лицо мисс Джонсон, наставницы.

— Да, мисс Джонсон.

— Я насчет Шаисты, египтянки или кто она там еще.

— Да?

— Все дело в ее… э… белье…

Мисс Балстроуд изумленно подняла брови.

— Ее… лифчике… — пролепетала мисс Джонсон.

— А что такое с ее лифчиком?

— Понимаете… Он не такой, как надо. Он… ну… приподнимает… Совершенно непотребно…

Мисс Балстроуд с трудом удержалась от улыбки, что бывало часто при общении с мисс Джонсон.

— Я думаю, мне лучше пойти посмотреть самой.

Дознание завершилось извлечением непозволительного предмета лично мисс Джонсон, на что сама Шаиста реагировала с живейшим интересом.

— Тут что-то вроде проволоки… косточка, — неодобрительно сообщила мисс Джонсон.

Шаиста принялась оживленно объяснять:

— Но вы видите, что у меня такая маленькая грудь. Я не похожа на женщину. А это очень важно для девочки, показать, что ты женщина, а не мальчик.

— У тебя для этого будет масса времени! Тебе же только пятнадцать, — прервала ее мисс Джонсон.

— Пятнадцать лет — это уже женщина. И я выгляжу как женщина, не правда ли?

Она обращалась к мисс Балстроуд, которая кивала, улыбаясь.

— Я прекрасно понимаю, — ответила мисс Балстроуд, — прекрасно понимаю твой взгляд на эту проблему. Но в нашей школе ты находишься в основном среди английских девочек, а они в пятнадцать лет еще не чувствуют себя женщинами. Мне нравится, когда мои ученицы носят одежду, соответствующую их возрасту. Ты можешь надевать этот бюстгальтер под вечерний наряд, когда поедешь в Лондон, но не носи его каждый день. Кроме того, у нас много спортивных игр, и поэтому нужно, чтобы твое тело было свободно.

— По-моему, всего этого беганья и прыганья даже слишком много, — сказала Шаиста капризно, — и к тому же я не люблю мисс Спрингер. Она только и делает, что командует: «Быстрей, не зевай», — и я устаю.

— Довольно, Шаиста. — Голос мисс Балстроуд стал более строгим. — Твоя семья послала тебя сюда обучаться английским манерам. И все эти упражнения очень полезны для твоего физического развития, в том числе и для бюста.

Отчитав таким образом Шаисту, мисс Балстроуд продолжила беседу с мисс Джонсон с глазу на глаз.

— Действительно, девочка вполне созрела, — сказала она, доверительно улыбаясь. — Ей можно дать все двадцать, и она себя соответственно ощущает. Нельзя надеяться, что она будет чувствовать себя ровесницей Джулии Апджон, например. Что же касается интеллекта, Джулия, возможно, ее даже и опережает, но физически Шаиста много старше.

— Я бы хотела, чтобы все они были похожи на Джулию Апджон, — заметила мисс Джонсон.

— А я нет, — быстро ответила мисс Балстроуд. — Школа, полная совершенно одинаковых девочек, — это было бы очень скучно.

Скучно, повторила она про себя, возвращаясь в свой кабинет. Это слово уже довольно давно не выходит у нее из головы. Скучно…

Казалось бы, единственное, чего вполне удалось избежать ее детищу, — это скука. Да и самой ей на протяжении всей ее карьеры директора школы никогда раньше не бывало скучно. У нее случались трудности с финансами, непредвиденные происшествия, проблемы с родителями, детьми, последствиями домашнего воспитания… Но все ее неприятности неизменно оборачивались триумфом. И теперь, хотя решение уже было принято, ей, в сущности, не хотелось уходить от дел.

Физически она и сейчас в хорошей форме, почти как тогда, когда они с Чедди (верная, милая Чедди!) начали все это грандиозное предприятие с горсткой детей и кредитом от одного невероятно дальновидного банкира. Образование у Чедди было более солидным, но именно мисс Балстроуд разработала план создания школы, которая стала известна всей Европе. Она никогда не боялась экспериментировать, в то время как Чедди преподавала добротно, грамотно, — но и только. Главным достоинством Чедди было ее умение оказываться всегда в нужном месте в нужный момент, готовность немедленно прийти на помощь, — как в случае с леди Вероникой в день открытия триместра. Великолепие школы держится на твердости Чедди — мисс Балстроуд это вполне осознавала.

С материальной точки зрения у обеих дам тоже все было в порядке, и если б они захотели покинуть школу сейчас, у них был бы гарантированный доход до конца жизни. Мисс Балстроуд хотела знать, согласится ли Чедди уйти вместе с ней. Возможно, нет. Ведь, в сущности, школа стала для нее домом. И она вполне сможет стать преемницей мисс Балстроуд.

Да, раз решение принято, то нужен преемник, который первое время будет советоваться с ней, а затем станет управлять самостоятельно. Вовремя уйти — одна из важнейших жизненных премудростей. Уйти прежде, чем твои силы начнут иссякать и ослабнет хватка, прежде, чем ты почувствуешь свою ненужность, прежде, чем дальнейшие усилия станут для тебя мучением!

Мисс Балстроуд закончила проверку сочинений и ответила, что у Джулии Апджон оригинальный склад ума. Дженнифер Сатклифф, как обычно, — полное отсутствие воображения, зато удивительная хватка — в том, что касается фактов. Мэри Вайз, разумеется, блистает исключительной памятью, — но до чего же скучно она мыслит! Скучно, опять это слово. Мисс Балстроуд постаралась выкинуть его из головы и вызвала звонком секретаршу, чтобы продиктовать письма.

«Дорогая леди Валенс, у Джейн были неприятности с ушами, мы вызывали врача, отчет которого я прикладываю… и т. д.»

«Дорогой барон фон Айзенгер! Мы смогли устроить поездку в оперу для Хедвиг…»

Час прошел незаметно. Мисс Балстроуд изредка прерывалась, чтобы найти наиболее точное слово. Карандаш Энн Шепленд быстро скользил по листку блокнота.

«Очень хороший секретарь, — думала мисс Балстроуд, — гораздо лучше Веры Лорример. Бедная девочка так внезапно уволилась. Сказала, что у нее нервное истощение, но, наверное, тут что-то личное. Как правило, в таких случаях всегда замешан мужчина…»

— Это все, — сказала мисс Балстроуд, продиктовав последнее слово, и из груди ее вырвался невольный вздох облегчения. — Приходится делать столько скучных вещей. Писать письма родителям — это как кормить собак: надо, чтобы каждой достался лакомый кусочек. А они просто не сводят с тебя глаз, разинув пасть, гм.

Энн рассмеялась. Мисс Балстроуд посмотрела на нее с интересом.

— Что заставило вас стать секретарем?

— Я даже не знаю. У меня нет особенных способностей к чему-либо, а это, по-моему, дело, в котором каждый что-нибудь да смыслит.

— Вы не находите эту работу монотонной?

— Нет. По-моему, мне повезло. Я уже успела поработать во многих местах: у сэра Мервина Тодхантера, археолога, у сэра Эндрю Питерса — в «Шелл»[46]. Затем у Моники Корд, у актрисы. Это было беспокойное времечко! — Энн улыбнулась своим воспоминаниям.

— Сейчас многие девушки, так же как и вы, часто меняют место службы, — неодобрительно сказала мисс Балстроуд.

— Действительно, я не могу долго где-то работать. У меня мать инвалид, временами ей становится хуже, и тогда я возвращаюсь домой и забочусь о ней.

— Понятно.

— Но я в любом случае меняла бы работу. Я неусидчивая. А когда что-то новое — это не так скучно.

— Скучно… — пробормотала мисс Балстроуд, вновь наталкиваясь на фатальное слово.

Энн с удивлением посмотрела на нее.

— Не обращайте внимания, — сказала мисс Балстроуд, — просто меня сегодня буквально преследует это слово. А как бы вы отнеслись к работе учительницы? — спросила она с некоторым любопытством.

— Боюсь, я бы ее возненавидела, — честно ответила Энн.

— Но почему?

— Мне кажется, что это ужасно скучно… О, простите меня! — Она осеклась.

— Вот уж что не скучно, так это что-либо преподавать, — с воодушевлением сказала мисс Балстроуд. — Это, возможно, одно из самых восхитительных занятий на свете. Мне будет так не хватать этого, когда я уйду отсюда.

— Но… — Энн взглянула на нее. — Вы собираетесь уходить?

— Да, это решено. О, не в следующем году, возможно, я проработаю здесь еще несколько лет.

— Но почему вы так решили?

— Потому, что я отдала школе все мои силы и взяла у нее все, что могла взять. Хорошего понемножку.

— А школа и дальше будет работать?

— О да. У меня есть хороший преемник.

— Мисс Вэнситтарт, я полагаю?

— Вы сразу назвали мисс Вэнситтарт. — Мисс Балстроуд пытливо на нее посмотрела. — Интересно, почему?

— Право, я совсем не думала об этом. Просто мне показалось, что она прекрасно сможет продолжить ваше дело. А кроме того, она привлекательная женщина, а ведь это так важно, не правда ли?

— Да, конечно. Да, я уверена, Элинор Вэнситтарт — именно тот человек, который нужен.

— Когда вы уйдете, она сумеет продолжить начатое вами дело, — сказала Энн, собирая свой вещи.

«Но этого ли я хочу? — спросила себя мисс Балстроуд, когда Энн вышла. — Она продолжит мое дело… но при этом никаких экспериментов, ничего нового. Однако Медоубенк стал тем, что он собой представляет, отнюдь не благодаря традиции. Я пробовала, я рисковала, я строила и экспериментировала, я отказывалась следовать образцам других школ. Не это ли следует продолжить, когда я уйду? Нужен человек, который сможет привнести что-то новое в жизнь школы, какая-нибудь сильная личность… Вроде… Да, Эйлин Рич. Правда, Эйлин еще молода, у нее слишком мало опыта… Но она учитель от Бога. У нее есть идеи. Она никогда не будет скучной… Что за бред, пора выбросить это слово из головы! Элинор Вэнситтарт не скучна… Но…»

Она подняла глаза и увидела входящую мисс Чедвик.

— О, Чедди! — воскликнула мисс Балстроуд. — Как я рада тебя видеть!

— Почему? Что-нибудь случилось? — спросила мисс Чедвик озадаченно.

— Случилось. Я никак не могу кое-что решить.

— Это так непохоже на тебя, Гонория.

— Да, не правда ли? Как наши дела, Чедди?

— По-моему, вполне нормально. — Голос мисс Чедвик звучал как-то неуверенно.

Мисс Балстроуд сразу почувствовала это.

— Ну что? Выкладывай. Что такое?

— Ничего, в самом деле ничего. Только… — Мисс Чедвик наморщила лоб и стала похожа на чем-то озадаченного бульдога. — О, это не больше чем ощущение. Право, ничего такого, на что я могла бы указать с определенностью… Новые девочки очень милые. Преподавательницы… Я не совсем довольна мадемуазель Бланш, но я не любила и Женевьеву Депюи. Скрытная.

Мисс Балстроуд не придала значения этим словам, так как Чедди всегда упрекала учительниц французского в скрытности, но она и сама имела претензии к мадемуазель Бланш.

— Она плохой преподаватель, — сказала мисс Балстроуд. — Что весьма удивительно — у нее были такие хорошие характеристики.

— Французы вообще не умеют преподавать, — заметила мисс Чедвик, — никакой дисциплины… Зато мисс Спрингер слишком хороша! Спринтер[47], эта фамилия ей больше бы подошла! Всех обойдет, умеет работать локтями!

— Она хороший тренер?

— О да, первоклассный.

— С новыми сотрудниками всегда поначалу сложно, — сказала мисс Балстроуд.

— Да, конечно. Я уверена, все образуется. Кстати, новый садовник — совсем молодой, никогда прежде не видела молодых садовников. К сожалению, очень хорош собой. Мы должны как следует за ним присматривать.

Обе леди согласно закивали. Уж они-то знали лучше многих, как молодой привлекательный мужчина опасен для сердца совсем юной девушки.

Глава 7 Солома на ветру

1

— Не так уж плохо, мальчик, — неохотно признал старый Бриггс, — не так уж плохо.

Он вынужден был одобрить работу своего нового помощника, вскопавшего полоску земли. «Не перехвалить бы! — думал он между тем. — А то еще начнет задирать нос».

— Но послушай, — продолжал он наставлять новичка, — не надо так торопиться, спокойнее, наше дело не терпит суеты. Спокойнее, вот так.

Молодой человек понимал, что при работе в таком темпе старый Бриггс не слишком выгодно смотрится на его фоне.

— Ну, а здесь, — говорил Бриггс, — здесь мы посадим несколько хорошеньких астр. Она терпеть не может астры — и пусть. У женщин вечно капризы, главное, не обращать на это внимания, десять против одного — они ничего не заметят. Вообще-то она все видит. И как ее только на все хватает?

Адам знал, что «она» означает мисс Балстроуд.

— А с кем это ты сейчас разговаривал? — продолжал Бриггс. — Когда ходил за бамбуком для навеса?

— Одна из молодых леди.

— Ага, одна из этих двух, с цепкими глазками. Смотри, осторожнее, парень. Лучше не связывайся с такими девчонками. Я-то уж знаю, что говорю. Я и сам однажды влип, давно дело было, в Первую мировую, так что держи, парень, ухо востро.

— Но ничего ведь не было, — сказал Адам. — Просто она спрашивала, что у нас тут за цветы.

— Ага, но все равно гляди, парень, — ответил Бриггс. — Тут не то место, чтоб заговаривать с молодыми леди. Она этого не любит.

— Я не сделал ничего такого.

— Я и не говорю, что сделал, парень. Но имей в виду: когда вместе собираются столько молодых женщин… Ты уж смотри. Вот и все. О, идет Старая Ведьма. Погоди, сейчас тебе будет.

Мисс Балстроуд приближалась быстрым шагом.

— Доброе утро, Бриггс, доброе утро… мм…

— Адам, мисс.

— Ах да, Адам. Вы уже вскопали этот участок. Что ж, по-моему, вполне прилично. Было бы чудесно, если бы вы занялись проволочной сеткой у дальнего корта, Бриггс.

— Конечно, мэм[48], конечно, будет сделано.

— А что вы тут посадили?

— Ну, мэм, я думал…

— Только не астры, — сказала мисс Балстроуд, не давая Бриггсу закончить. — Георгины, да, лучше всего георгины, — заключила она, быстро удаляясь.

— Прогуливается и заодно дает указания, — пробурчал Бриггс. — Прямо насквозь видит. Сразу заметит, если напортачил. И помни, парень, насчет девчонок, ладно?

— Пусть только скажет, что я напортачил, мигом уволюсь, — мрачно заметил Адам. — Работы везде полно.

— Ну и молодежь теперь пошла, слова им не скажи! Я Только говорю, держи ухо востро.

Адам, сохраняя мрачность, продолжал работать.

Мисс Балстроуд направилась к школе, ее брови были слегка нахмурены. Навстречу ей шла мисс Вэнситтарт.

— Какой жаркий день! — сказала мисс Вэнситтарт.

— Да, очень жарко. Меня угнетает такая жара. — Мисс Балстроуд снова нахмурилась. — Ты обратила внимание на этого молодого человека… нового садовника?

— Нет пока еще.

— Он мне кажется… Ну, несколько странным, что ли, — сказала мисс Балстроуд задумчиво. — Слишком нетипичен для этих мест.

— Может, это выпускник Оксфорда[49] решил подзаработать.

— Он привлекателен. Девочки на него заглядываются.

— Обычная проблема.

Мисс Балстроуд улыбнулась:

— Совместить свободный режим прогулок со строгим наблюдением — ты это имеешь в виду, Элинор?

— Именно.

— Ничего, справимся, — ответила мисс Балстроуд.

— Да, конечно. У вас в Медоубенке пока еще не было скандалов?

— Пару раз мы были на грани, — рассмеялась мисс Балстроуд. — Тут не соскучишься! А тебе, Элинор, никогда не казалось тут скучно?

— Нет, никогда, — сказала мисс Вэнситтарт. — Работа с детьми так интересна, так разнообразна… Ты можешь гордиться, Гонория, ты достигла огромных успехов!

— Да, я вроде бы неплохо все тут устроила, — задумчиво сказала мисс Балстроуд. — Конечно, не все вышло так, как было задумано… Скажи мне, Элинор, — внезапно спросила она, — если ты займешь мое место, что ты здесь изменишь? Не волнуйся, говори, мне очень интересно это услышать.

— Я не думаю, чтоб мне захотелось что-то менять, — ответила Элинор Вэнситтарт. — Мне кажется, что здесь все прекрасно устроено.

— Ты будешь неукоснительно придерживаться сложившихся традиций, это ты хочешь сказать?

— Да, конечно.

Мисс Балстроуд молча подумала: «Странно… Но ведь Элинор могла сказать так, чтобы порадовать меня. У любого творческого человека должна быть тяга к переменам. Элинор просто не хочет быть бестактной. Да, такт очень важен. Он необходим в общении с родителями, с девочками, с коллективом. Элинор тактичности не занимать…» Вслух же она сказала:

— Безусловно, должны быть серьезные причины для реформ, для изменения устоявшихся порядков. Но ведь они могут появиться.

— О, конечно, — согласилась мисс Вэнситтарт. — Нужно, как говорится, идти в ногу со временем. Но это твоя школа, Гонория, ты сделала ее тем, что она есть, и твои традиции — это основа Медоубенка. Мне кажется, традиции очень важны. Или я не права?

Мисс Балстроуд не ответила, о чем-то задумавшись. Предложение партнерства так и не прозвучало. Мисс Вэнситтарт, естественно, все поняла, но из вежливости хранила молчание. Мисс же Балстроуд и сама хорошенько не знала, что ее удерживает. Может быть, ей не хочется связывать себя? Или ей претит сама возможность подотчетности кому-либо? Неужели нет преемника лучше, чем Элинор? Более верного и честного? Такова Чедди, милая старая Чедди! Однако Чедди невозможно представить в роли директора знаменитой школы.

«Но чего же я в самом деле хочу? — спросила себя мисс Балстроуд. — Какая я стала зануда! Что-что, а нерешительность никогда прежде не была в числе моих недостатков».

Вдали прозвенел звонок.

— Мой урок немецкого! — воскликнула мисс Вэнситтарт. — Я должна идти.

Она развернулась и направилась к школе — быстрым, но величавым шагом. Следуя за ней, мисс Балстроуд едва не столкнулась с мисс Рич, спешившей из боковой аллеи.

— О, простите, мисс Балстроуд, я не заметила вас. — Ее волосы, как обычно, выбивались из прически. Мисс Балстроуд словно впервые увидела ее неправильное, но интересное лицо, другими глазами посмотрела на эту странную, энергичную, по-своему привлекательную молодую женщину.

— У вас урок?

— Да, английский.

— Вам нравится преподавать, не правда ли? — спросила мисс Балстроуд.

— Очень. По-моему, это самое увлекательное занятие на свете.

— Почему?

Эйлин Рич остановилась как вкопанная. Ее рука пробежала по волосам, а на лице отразилась напряженная работа мысли.

— Как странно… Ведь я никогда даже не задумывалась об этом. Почему мне нравится преподавать? Потому что это дает возможность почувствовать себя важной и нужной… Нет, не то. Скорее, ощущение, что тебе отвечают, что есть обратная связь. Когда такой контакт происходит, это просто прекрасно… Но, конечно, это случается не так часто.

Мисс Балстроуд кивнула в знак согласия. Чутье ее не обмануло: в этой девушке что-то есть!

— Я думаю, что когда-нибудь вы организуете свою школу, — сказала она.

— О, я надеюсь на это! — с воодушевлением произнесла Эйлин Рич. — Это моя мечта.

— У вас уже есть какие-то идеи?

— Вероятно, у каждого человека есть идеи, — ответила мисс Рич. — Смею сказать, что большая их часть совершенно фантастична и почти наверняка обречена на провал. Это большой риск, но нужно же попробовать! Я буду учиться. Обидно, что человек не может учиться на чужом опыте…

— Да, конечно, — сказала мисс Балстроуд. — Каждый учится на собственных ошибках.

— И это правильно, — задумчиво произнесла Эйлин Рич. — У каждого в жизни есть не один шанс: все всегда можно бросить и все снова начать. — Руки ее, безвольно повисшие вдоль тела, теперь сжались в кулаки, лицо стало мрачным. Но тут она вдруг решила обратить все в шутку. — Если школа вашей мечты разбита вдребезги, ее следует немедленно бросить и начать жизнь сначала!

Мисс Балстроуд шутка не понравилась, однако она спросила:

— Если бы вы стали директором школы, вроде Медоубенка, стали бы вы что-то менять, экспериментировать?

Эйлин Рич пришла в замешательство.

— Об этом ужасно трудно говорить, но…

— Вы хотите сказать, что стали бы? — быстро переспросила мисс Балстроуд. — Не бойтесь быть откровенной, дитя мое.

— Мне кажется, — начала мисс Рич, — что человеку всегда хочется осуществить собственные идеи. Вовсе не обязательно, что они окажутся удачными… Но ведь могут же и оказаться?

— Вы, я вижу, не страшитесь никаких опасностей. Я понимаю… — сказала мисс Балстроуд.

— Просто они мне не в новинку. — По лицу мисс Рич пробежала тень. — Я должна идти, меня ждут.

Она торопливо ушла.

Мисс Балстроуд задумчиво смотрела ей вслед. И тут на нее наскочила мисс Чедвик.

— Вот ты где! А мы тебя везде ищем. Только что звонил профессор Андерсон, он спрашивает, нельзя ли ему забрать Мирэй на следующие выходные. Он знает, что это не в наших правилах, но он куда-то внезапно уезжает.

— Нет, чересчур молода, — пробормотала она, — слишком рискованно… Так что ты сказала, Чедди?

— Я попросила мисс Шепленд передать, что мы перезвоним ему, и просила ее найти тебя.

— Скажи профессору, что можно, — ответила мисс Балстроуд. — Я понимаю: это исключительный случай.

Мисс Чедвик посмотрела на нее с легкой тревогой.

— Ты нервничаешь, Гонория.

— Да. Я никак не могу прийти к определенному решению. Это так непривычно… И это очень угнетает. Я знаю, чего хочу. Но передать школу человеку, не имеющему достаточного опыта, — это слишком рискованно.

— Я бы хотела, чтоб ты оставила мысль об уходе. Ты — часть Медоубенка, он нуждается в тебе.

— Медоубенк очень много для тебя значит, Чедди, не правда ли?

— В Англии нет больше таких школ, — сказала мисс Чедвик. — Мы с тобой можем гордиться, ведь это мы ее основали.

Мисс Балстроуд обняла ее за плечи.

— Ну, конечно, Чедди. Ты так нужна мне, просто не представляю, что бы я без тебя делала. Ты знаешь Медоубенк как свои пять пальцев и предана ему всей душой — так же, как и я. И этим все сказано, моя милая.

Мисс Чедвик вспыхнула, польщенная. Ведь Гонория Балстроуд, такая сдержанная, нечасто давала волю чувствам.

2

— Я просто не могу играть такой дрянью, это ужасно! — Дженнифер с гневом бросила ракетку на землю.

— О, Дженнифер, только, пожалуйста, без истерик.

— Центр тяжести. — Дженнифер вновь подобрала ракетку и покрутила ее в воздухе. — Смещен центр тяжести!

— Она гораздо лучше, чем моя старушка. — Джулия сравнила обе ракетки. — Моя дряблая как губка. Вот, послушай, какой у нее звук. — Она провела по сетке пальцем. — Мы собирались перетянуть ее, но мама забыла.

— Я бы предпочла играть твоей. — Дженнифер взяла ракетку Джулии и сделала несколько взмахов.

— Ну, в таком случае, я бы не отказалась от твоей. Поменяемся, если ты не против. Теперь держись, я тебя обыграю!

— Отлично! Меняемся!

Обе девочки перелепили наклейки со своими именами с одной ракетки на другую.

— Чур, назад не меняется! — предупредила Джулия со смехом. — Так что теперь не ной, что не можешь играть моей старушкой.

3

Адам, бодро посвистывая, чинил сетку вокруг теннисного корта. Дверь спортивного корпуса приоткрылась, и оттуда выглянула мадемуазель Бланш, маленькая, невзрачная, как мышка, учительница французского языка. Увидев Адама, она испугалась и после секундного колебания вновь притворила дверь.

«Интересно, что это она замышляет?» — подумал Адам. Вообще-то ему бы и в голову не пришло, что мадемуазель Бланш способна что-либо замышлять. И все же у нее был такой виноватый вид… Это возбуждало подозрение. Неожиданно дверь вновь распахнулась, мадемуазель Бланш вышла и остановилась возле Адама.

— А вы, я вижу, чините сетку?

— Да, мисс.

— Тут такие милые корты, и бассейн, и этот корпус. Ах, le sport! Вы в Англии все так любите le sport, не так ли?

— Полагаю, что да, мисс.

— А сами вы играете в теннис? — Мадемуазель Бланш посмотрела на него подчеркнуто по-женски, с неопределенным приглашением во взгляде.

Такой смелости он тоже от нее не ожидал и даже подумал, что мадемуазель не слишком подходящая преподавательница французского для Медоубенка.

— Нет, — солгал он, — в теннис я не играю. У меня нет для этого времени.

— Ну а в крикет?[50]

— В детстве. В детстве я играл в крикет. Как все ребята.

— У меня все не было времени как следует тут оглядеться, — сказала Анжель Бланш. — А вот сегодня выдались свободные полчаса, и я решила осмотреть спортивный корпус. Хочу написать про него моим друзьям, которые содержат школу во Франции.

Адам снова удивился: зачем она ему это говорит? Похоже, мадемуазель Бланш пытается как-то оправдать свое посещение спортивного корпуса. Но почему? Она имеет полное право ходить по всей территории школы. И ей нет никакой нужды давать отчет помощнику садовника. И снова в мозгу Адама мелькнуло: что эта женщина делала в спортивном корпусе? Он задумчиво посмотрел на мадемуазель Бланш.

Хорошо бы узнать о ней побольше. И его манера едва уловимо изменилась: оставаясь уважительной, стала чуточку более свободной. Он позволил своим глазам дать понять собеседнице, что она чертовски привлекательна.

— Вы, должно быть, находите работу здесь немного скучной, мисс?

— Да, не могу сказать, чтобы мне здесь было очень весело.

— И все же иногда вы, должно быть, неплохо проводите время?

Возникла короткая пауза. Мадемуазель Бланш словно что-то взвешивала. И он — не без сожаления — понял, что дистанция, разделявшая их, снова увеличилась.

— О да, — наконец, ответила маленькая француженка. — У меня достаточно досуга. Условия контракта лучше не придумаешь. — Мадемуазель Бланш слегка ему кивнула. — Всего доброго, — и пошла по направлению к дому.

«Интересно, что же ты затеваешь?» — пробормотал про себя Адам.

Он подождал, пока мадемуазель скрылась из виду, потом прошел к двери спортивного корпуса и заглянул внутрь. Насколько он мог заметить, там все было как прежде. «Все равно, — сказал он себе, — эта мышка неспроста сюда наведалась…»

Выходя из корпуса, Адам неожиданно столкнулся с Энн Шепленд.

— Вы не знаете, где мисс Балстроуд? — спросила она.

— Я думаю, она в школе, мисс. Она совсем недавно разговаривала с Бриггсом, а затем ушла.

Энн нахмурилась.

— А что вы делали в спортивном корпусе?

Адам слегка опешил. «А какое твое дело?» — подумал он.

— Решил посмотреть на этот ваш корпус. Просто посмотреть, ведь в этом нет ничего плохого, — ответил он несколько вызывающе.

— У вас что, сейчас нет работы?

— Я уже почти закончил чинить сетку вокруг теннисного корта. — Он оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на здание корпуса. — Только построили, да? Должно быть, влетело в копеечку. Лучшее из всего, что тут есть для молодых леди, не правда ли?

— Они платят за это, — сухо ответила Энн.

— И немало, как я слышал.

Он испытывал странное удовольствие, которое вряд ли смог бы объяснить себе, когда дразнил эту женщину. Она всегда была так спокойна, так владела собой, что он был бы почти счастлив увидеть ее рассерженной.

Но Энн не доставила ему такой радости. Она сдержанно сказала:

— Вы бы лучше побыстрее заканчивали свою работу, — и двинулась в сторону школы. Оглянувшись на полдороге, она увидела, что Адам возится у корта с сеткой. Потом посмотрела на спортивный корпус. Во взгляде ее читалось явное недоумение.

Глава 8 Убийство

1

Ночной дежурный в полицейском участке Херст-Сент-Сайприэн отчаянно зевал. Зазвонил телефон, и сержант Грин лениво снял трубку. Секундой позже от его сонливости не осталось и следа. Он принялся торопливо царапать что-то в блокноте.

— Да, Медоубенк? Да, а фамилия? По буквам, пожалуйста. С… П… Р… И… Н… Г, а окончание? Е… Р. Спрингер. Да. Да, пожалуйста, проследите, чтобы ничего не трогали. К вам скоро приедут.

— Медоубенк? — переспросил инспектор Келси, когда ему позвонили. — Это школа для девочек, да? И кого же там убили?..

Сержант ответил.

— Смерть преподавательницы физкультуры, — задумчиво сказал Келси. — Звучит как название триллера из привокзального киоска.

— Как вы думаете, кто бы мог это сделать? — поинтересовался сержант. — Как-то все странно…

— Может, любовник? — ответил инспектор Келси. — Где, они сказали, было обнаружено тело?

— В спортивном корпусе. Думаю, так у них называют спортзал.

— Скорее всего, — согласился Келси. — Смерть преподавательницы физкультуры, да еще в спортзале. Прямо какое-то спортивное преступление, а?

— Вы сказали, она была застрелена?

— Да.

— Они нашли пистолет?

— Нет.

— Интересно, — пробормотал инспектор Келси, удаляюсь в сопровождении своей свиты.

2

Двери главного входа Медоубенка были распахнуты, оттуда лился свет. Здесь инспектора Келси лично встретила Мисс Балстроуд. Он знал ее в лицо, как, впрочем, многие, живущие по соседству. Даже в этот тяжелый момент мисс Балстроуд полностью владела собой и целиком контролировала ситуацию.

— Детектив инспектор Келси, мэм, — представился инспектор.

— Что бы вы хотели сделать сначала, инспектор, — отправиться в спортивный корпус или выслушать нас?

— Со мной наш полицейский врач, — сказал Келси. — Хорошо бы, чтобы его с двумя другими моими людьми проводили к месту происшествия, а я сначала хотел бы побеседовать с вами.

— Конечно. Пройдемте в мой кабинет. Мисс Роуэн, вы не проводите доктора и помощников инспектора?.. — Мисс Балстроуд снова повернулась к инспектору Келси. — Там все время дежурит одна из наших коллег, следит, чтоб никто ничего не трогал.

— Спасибо, мэм.

Келси проследовал за мисс Балстроуд.

— Скажите, кто обнаружил тело?

— Мисс Джонсон, наставница. У одной из наших девочек болело ухо, и мисс Джонсон была с ней. Она подошла к окну, чтобы поплотнее задернуть шторы, и неожиданно заметила, что в спортивном корпусе горит свет… хотя было уже около часа ночи, — сухо закончила мисс Балстроуд.

— Все ясно, — сказал Келси. — А где сейчас мисс Джонсон?

— Здесь. Вы хотите поговорить с ней?

— Непременно. Но продолжайте, мэм.

— Мисс Джонсон пошла и разбудила мисс Чедвик. Они решили отправиться туда и посмотреть, в чем дело. Когда они выходили из школы, со стороны корпуса донесся выстрел… и они помчались туда со всех ног. По прибытии…

Инспектор остановил ее:

— Спасибо, мисс Балстроуд. Если мисс Джонсон, как вы говорите, в состоянии побеседовать со мной, что было дальше, я бы предпочел услышать от нее. Но сначала расскажите мне, пожалуйста, об убитой женщине.

— Ее имя Грейс Спрингер.

— Давно она у вас работала?

— Нет. Она прибыла сюда только в этом триместре, так как моя прежняя преподавательница физкультуры уехала в Австралию.

— И что вы можете сказать об этой мисс Спрингер?

— Отзывы о ней были самые прекрасные, — коротко заметила мисс Балстроуд.

— Как вы думаете, что могло стать причиной трагедии? У нее не было никаких личных проблем? Какая-нибудь м-м… непредвиденная ситуация?..

Мисс Балстроуд покачала головой:

— Едва ли. Понимаете, она была не из тех женщин…

— Знали бы вы, какие сюрпризы иногда… — туманно намекнул инспектор и умолк.

— Пригласить мисс Джонсон?

— Был бы весьма вам признателен. А потом я пойду в спортзал… или, как вы его называете, спортивный корпус.

— Его построили в этом году, — сказала мисс Балстроуд. — Спроектировали так, чтобы он примыкал к бассейну и корту, там есть и зал для игры в сквош[51] и еще несколько залов. Там же находится и помещение, где хранятся теннисные ракетки и клюшки для лакросса[52], и еще комната для сушки купальных костюмов.

— А что она могла там делать ночью?

— Ей там абсолютно нечего было делать, — не раздумывая, отрезала мисс Балстроуд.

— Очень хорошо, мисс Балстроуд, а теперь я хочу поговорить с мисс Джонсон.

Мисс Балстроуд вышла и вернулась с наставницей. Чтобы успокоиться после своей трагической находки, мисс Джонсон вынуждена была выпить немного бренди. Но она нисколько не успокоилась и от возбуждения прямо-таки блистала излишним красноречием.

— Это детектив мистер Келси, — представила мисс Балстроуд. — Возьмите себя в руки, Элспет, и расскажите ему, что там тогда произошло. И постарайтесь быть точной.

— Это ужасно! — воскликнула мисс Джонсон. — Это действительно ужасно! За всю мою практику у меня не было ни одного такого случая! Ни одного. Просто не верится, в самом деле не верится! И кто — мисс Спрингер!

Инспектор Келси был чутким человеком и всегда был готов сойти с накатанной колеи, если случайная реплика казалась ему достойной внимания.

— Ведь вам кажется очень странным, что убита именно мисс Спрингер, не правда ли?

— Ну да, да, инспектор. Она была такая… Такая несгибаемая, вы понимаете. Такая женщина сама могла кого хочешь скрутить голыми руками! Даже сразу двух грабителей!..

— Грабителей? Гм, а что можно было украсть в спортивном корпусе?

— Ну, нет, откровенно говоря, я просто не могу представить, что бы там можно было украсть. Конечно, есть купальные костюмы девочек и спортивные принадлежности…

— Да, взломщик вряд ли на это бы покусился, — согласился инспектор. — А кстати, был ли взломан замок?

— А я даже и не посмотрела, — сказала мисс Джонсон. — Я хочу сказать, что, когда мы вошли, дверь была открыта и…

— Замок не был взломан, — закончила мисс Балстроуд.

— Понятно, — сказал Келси. — Дверь открыли ключом. — Он посмотрел на мисс Джонсон. — Мисс Спрингер здесь любили? — спросил он.

— Я… Я даже не знаю, что вам сказать. Поскольку ее уже нет…

— Итак, лично вы ее не любили, — подытожил Келси, игнорируя лучшие чувства мисс Джонсон.

— Не думаю, чтоб кто-то мог ее любить, — сказала мисс Джонсон. — Но у нее были и хорошие качества: например, она никогда не боялась открыто критиковать… И еще она была очень предана своей работе, серьезно к ней относилась, ведь так, мисс Балстроуд?

— Несомненно, — ответила мисс Балстроуд.

Келси решил вернуться с боковой дорожки, на которую они свернули, обратно в колею:

— А теперь, мисс Джонсон, расскажите нам, что же произошло.

— У Джейн, это одна из наших учениц, болело ухо. Она проснулась от сильной боли и пришла ко мне. Я дала ей обезболивающее… И когда уложила ее обратно в постель, увидела, что окно приоткрыто. Джейн нельзя было спать с открытым окном, поскольку был сквозняк. Обычно мы, наоборот, велим спать с открытым окном. Девочки-иностранки иногда капризничают, но я всегда настаиваю…

— В данном случае это, право же, не столь важно, — вмешалась мисс Балстроуд. — Наши гигиенические нормы вряд ли интересны инспектору Келси.

— Да-да, конечно, — смутилась мисс Джонсон. — Так вот: я хотела закрыть окно, и каково же было мое удивление, когда я увидела свет в спортивном корпусе! Казалось, что он как-то странно мигает.

— Вы хотите сказать, что это был свет карманного или ручного фонаря?

— Да-да, наверняка так оно и было. Я сразу подумала: «О Господи, кто это там в такое время, ночью?» Конечно, я не подумала о взломщиках. Им там действительно вроде бы нечем было поживиться.

— В таком случае, о ком же вы подумали? — спросил Келси.

Мисс Джонсон бросила быстрый взгляд на мисс Балстроуд и снова опустила глаза.

— Ну… у меня не было определенной мысли… я хочу сказать, ну… Ну… я имею в виду…

Мисс Балстроуд, сжалившись, пришла ей на помощь.

— Вероятно, мисс Джонсон решила, что одна из наших учениц назначила там с кем-нибудь свидание, — сказала она. — Я права, Элспет?

Мисс Джонсон вздохнула.

— Ну да, такая идея пришла мне в голову — в какой-то момент. Одна из этих пылких итальянок, к примеру… Иностранки, в отличие от английских девочек, не по годам развиты.

— Да и некоторые английские школьницы, — вмешалась снова мисс Балстроуд, — бывает пытаются тем или иным способом устроить свидание. С вашей стороны, Элспет, было вполне естественно подумать об этом. На вашем месте я тоже подумала бы именно об этом.

— Продолжайте, — сказал инспектор Келси.

— Итак, я решила, что лучше всего будет попросить мисс Чедвик сходить вместе со мной к корпусу, проверить, что же там происходит.

— Почему мисс Чедвик? — спросил Келси. — Что побудило вас обратиться именно к мисс Чедвик?

— Мне просто не хотелось беспокоить мисс Балстроуд, — отвечала мисс Джонсон, — и… боюсь, это стало уже привычкой — обращаться к мисс Чедвик, когда нам не хочется беспокоить мисс Балстроуд. Понимаете, мисс Чедвик работает здесь очень давно, и у нее такой большой опыт…

— Так или иначе, — перебил ее Келси, — вы пошли к мисс Чедвик и разбудили ее. Правильно?

— Да. Она согласилась со мной — что нам нужно отправиться туда немедленно. Мы даже не стали одеваться, только накинули пальто и вышли через боковую дверь. А потом, когда мы уже шли к корпусу, в той стороне раздался выстрел. Тогда мы бросились туда… так быстро, как только могли. Мы не взяли с собой фонаря, а поэтому то и дело спотыкались, и все же вскоре мы там уже были. Дверь была открыта. Мы зажгли свет и…

Келси перебил ее:

— Значит, света от фонаря уже не было?

— Да, там было темно. Мы включили свет и увидели ее. Она…

— Достаточно, — мягко остановил ее инспектор Келси. — Дальше не надо. Я сейчас пойду туда и все осмотрю сам. Вы никого не встретили по дороге?

— Нет.

— И не слышали, чтобы кто-нибудь бежал?

— Нет, ничего не слышали.

— Слышал ли выстрел кто-нибудь еще? — спросил Келси, обращаясь к мисс Балстроуд.

Та покачала головой:

— Нет, насколько я знаю, никто. Спортивный корпус довольно далеко отсюда, и вряд ли кто мог что-нибудь услышать.

— Возможно, звук выстрела могли услышать из комнат, выходящих в сторону корпуса?

— Тоже вряд ли — если только кто-то специально не прислушивался. Впрочем, что это я говорю… нет, вряд ли он мог кого-нибудь разбудить.

— Ну что ж, благодарю вас, — сказал инспектор Келси. — С вашего позволения я отправлюсь в спортивный корпус.

— Я пойду с вами. — Мисс Балстроуд встала со своего кресла.

— Вы хотите, чтоб я тоже пошла? — спросила мисс Джонсон. — Я готова. Не в моих правилах уклоняться от неприятностей. Я всегда считала, что неприятностям надо смотреть в лицо.

— Спасибо, но сейчас в этом нет необходимости, мисс Джонсон. Я бы не хотел снова подвергать вас этому испытанию.

— Да, это было ужасно, — сказала мисс Джонсон. — Но особенно неприятно сознавать, что я ее не очень любила. Вообще-то размолвка у нас была всего лишь один раз, вчера вечером в учительской. Я сказала ей, что слишком большая нагрузка некоторым девочкам не на пользу — особенно хрупким девочкам. А мисс Спрингер сказала, что это чушь… что им это нужно даже больше, чем остальным. Чтобы из них получились не рохли, а сильные, уверенные в себе женщины. Я ответила, что, хоть ей и кажется, будто она все знает, на самом деле это совсем не так. В конце концов, у меня богатый профессиональный опыт, и я знаю куда больше, чем знает мисс Спрингер — простите, знала, — хотя не сомневаюсь, что о брусьях или опорных прыжках ей было известно все. Но Господи, — теперь как вспомню ее, бедненькую, так ругаю себя за то, что тогда наговорила. Думаю, это обычное дело… после того как такое случается. Да-да, я так себя браню. — Она тяжело вздохнула.

— А теперь успокойтесь, дорогая, — сказала мисс Балстроуд, усаживая мисс Джонсон на диван. — И ни о чем не думайте. Вам надо отдохнуть.

Мисс Джонсон послушно села, покачивая головой, затем зевнула. Мисс Балстроуд проследовала за Келси в холл.

— Я налила ей слишком много бренди, — виновато сказала она. — Поэтому она так говорлива. Но ведь это не помешало делу?

— Ни в коей мере, — успокоил ее Келси. — Она все очень четко и подробно описала.

Мисс Балстроуд направилась к боковому выходу.

— Это тот путь, которым шли мисс Чедвик и мисс Джонсон?

— Да, сейчас мы выйдем на дорожку, обсаженную рододендронами, которая ведет прямо к спортивному корпусу.

У инспектора был мощный фонарь, и вскоре они с мисс Балстроуд были у корпуса. Теперь здание было ярко освещено.

— Отличный комплекс, — сказал Келси.

— Он влетел нам в копеечку, — ответила мисс Балстроуд. — Но мы можем себе это позволить, — с достоинством добавила она.

Открытая дверь вела в просторную комнату. Здесь стояли шкафчики с именами девочек на дверцах. В дальнем углу комнаты виднелись две стойки с теннисными ракетками и клюшками для лакросса. Боковая дверь вела в душевые и кабинки для переодевания. Келси помедлил, прежде чем переступить порог. Двое его людей — фотограф и дактилоскопист[53] почти уже закончили. Последний, подняв голову, сказал:

— Можете проходить, сэр. Все в порядке. Остался только этот угол.

Келси прошел в глубь комнаты, где, стоя на коленях, над трупом склонился полицейский врач.

— Ее застрелили примерно с расстояния четырех футов[54],— доложил он подошедшему инспектору. — Пуля пробила сердце: смерть, вероятно, была мгновенной.

— Ясно. Как давно?

— Час назад или около того.

Келси кивнул. Он приметил долговязую фигуру мисс Чедвик, которая как сторожевой пес, безмолвно стояла у стены. «Лет пятьдесят пять, — прикинул он, — высокий лоб, упрямый рот, слегка растрепанные седые волосы и ни малейшего признака истерики. В трудную минуту на таких, как она, можно положиться, хотя в повседневной жизни их порой и не заметишь…»

— Мисс Чедвик? — спросил он.

— Да.

— Вы пришли сюда вместе с мисс Джонсон и обнаружили тело, не так ли?

— Да. Она лежала так же, как сейчас.

— А время?

— Я посмотрела на часы, когда мисс Джонсон подняла меня. Было без десяти час.

Келси кивнул. Это совпадало с тем, что ему сказала мисс Джонсон. Он перевел взгляд на мертвую женщину: лицо с выдающимся вперед подбородком, сильные, явно тренированные мышцы, ярко-рыжие волосы коротко острижены. На ней была твидовая[55] юбка, толстый темный пуловер и спортивные ботинки на босу ногу.

— Нашли оружие? — спросил Келси.

Дактилоскопист покачал головой.

— Ничего не нашли, сэр.

— А как насчет фонаря?

— Фонарь есть — в углу.

— Отпечатки пальцев?

— Самой убитой.

— Значит, она пришла сюда с фонарем. Зачем? — спросил инспектор Келси то ли у самого себя, то ли у своих сотрудников, то ли у мисс Балстроуд и мисс Чедвик. Но взгляд его в конечном итоге остановился на мисс Чедвик. — Есть какие-нибудь догадки?

Та покачала головой.

— Никаких. Могу лишь предположить, что она что-то здесь забыла и пришла забрать. Но почему так поздно… нет, это как-то неправдоподобно…

— Вероятно, что-то очень важное, если вернулась сюда ночью.

Он огляделся. Все было в полном порядке, за исключением стойки для ракеток. С ней явно что-то делали. Несколько ракеток валялось рядом на полу.

— Конечно, она могла заметить здесь свет, так же как и мисс Джонсон, и пошла выяснить, что происходит. Это кажется мне наиболее вероятным.

— Думаю, что вы правы, — ответил инспектор Келси. — Есть только одно маленькое «но». Она пришла сюда одна?

— Да, — сказала мисс Чедвик, — это уж наверняка.

— А мисс Джонсон, — напомнил ей Келси, — пошла и разбудила вас.

— И я бы на ее месте поступила так же, — сказала мисс Чедвик. — Увидев свет в окне в первом часу ночи, я бы разбудила мисс Балстроуд, или мисс Вэнситтарт, или еще кого-нибудь. Но мисс Спрингер не стала бы этого делать. Она была так уверена в себе, что пошла бы разобраться с незваным гостем самолично.

— Еще вопрос, — продолжал инспектор. — Вы вышли из здания школы через боковую дверь. Она была не заперта?

— Нет, не заперта.

— Вероятно, ее оставила незапертой мисс Спрингер?

— Скорее всего, — ответила мисс Чедвик.

— Итак, допустим, — сказал Келси, — что мисс Спрингер увидела свет в спортивном зале и пришла выяснить, что же тут происходит, и кто-то застрелил ее. — Он обернулся к мисс Балстроуд, неподвижно застывшей в дверном проеме. — Правильно?

— Мне кажется, все было не совсем так, — ответила мисс Балстроуд. — Вы говорите, что мисс Спрингер увидела здесь свет и спустилась, чтобы разобраться. Вполне возможно. Но что тот, кого она здесь застала, застрелил ее, — это кажется мне невероятным. Для человека, которому здесь, в сущности, ничего не могло понадобиться, было бы гораздо естественней убежать. Да и вообще, что ему было делать здесь с пистолетом? Нелепо. Ради каких таких ценностей он мог пойти на убийство?

— То есть вы полагаете, что ока помешала какому-то свиданию?

— Это, конечно, было бы куда естественней, — сказала мисс Балстроуд, — но тоже не объясняет самого факта убийства. У наших девочек нет при себе оружия, да и молодой человек вряд ли пошел бы на свидание с пистолетом.

— Да, в этом случае у него мог с собой оказаться разве что перочинный ножик, — согласился Келси. — А может, сама мисс Спрингер пришла сюда, чтобы встретиться с мужчиной…

Мисс Чедвик неожиданно захихикала:

— О нет. Кто угодно, только не мисс Спрингер.

— Это не обязательно могло быть любовное свидание, — сухо возразил инспектор. — Возможно, кто-то пригласил ее сюда специально, чтобы убить.

Глава 9 Кошка на голубятне

1

Письмо Дженнифер Сатклифф матери.

Милая мамочка!

У нас произошло убийство. Застрелили мисс Спрингер, учительницу гимнастики. Это случилось ночью. Приехала полиция, и сегодня утром они всем задавали вопросы.

Мисс Чедвик не велела нам ничего никому рассказывать, но, думаю, тебе будет любопытно об этом узнать.

С любовью
Дженнифер.
2

Медоубенк был достаточно солидным заведением, чтобы заслужить внимание самого начальника полиции графства. Пока проводилось предварительное расследование, мисс Балстроуд времени не теряла. Она позвонила одному газетному магнату и министру внутренних дел — своим личным друзьям. Результатом этих бесед было то, что в газеты попал минимум информации: «Учительница физкультуры найдена мертвой в школьном гимнастическом зале. Возможно, она была застрелена в результате несчастного случая. Полицией ведется расследование…» Большая часть заметок была написана в извиняющемся тоне, как будто это ужасная бестактность со стороны какой-то никому не известной учительницы физкультуры — быть застреленной в стенах школы.

На следующее же утро после трагедии Энн Шепленд усердно печатала письма родителям. Мисс Балстроуд не стала просить девочек не распространяться о происшедшем. Она понимала, что до встревоженных родителей и опекунов все равно дойдут столь сенсационные вести, и поэтому предпочла сама дать умеренный и спокойный отчет о трагедии, с тем чтобы он пришел к ним одновременно с полными эмоций письмами дочерей.

А во второй половине дня она долго беседовала с мистером Стоуном, начальником полиции, и инспектором Келси Полиция тоже была заинтересована в немногословности прессы — чтобы без помех провести следствие.

— Я очень сожалею, мисс Балстроуд, поверьте мне, — говорил начальник полиции. — Полагаю… что это тяжелый удар для вас.

— Убийство — удар для любой школы. — Мисс Балстроуд держалась спокойно. — И все же не стоит пока впадать в панику. Мы выдержим, как выдерживали прочие трудности. Единственное, чего я хочу, — это чтобы преступник был найден, и как можно скорее.

— Полагаю, тут особых проблем не возникнет… — сказал Стоун, выжидательно глядя на Келси.

— Я думаю, нам помогли бы сведения о ее прошлом, — заметил Келси.

— Вы в самом деле так думаете? — сухо спросила мисс Балстроуд.

— Кто-то мог иметь на нее зуб, — предположил Келси.

Мисс Балстроуд промолчала.

— Вы полагаете, убийца как-то связан со школой? — спросил начальник полиции.

— Инспектор Келси в этом уверен, — ответила мисс Балстроуд, — только не говорит, должно быть, щадит меня.

— Думаю, связь с Медоубенком несомненно есть… — задумчиво произнес инспектор. — В конце концов у мисс Спрингер бывали выходные дни, и она могла назначить свидание где угодно и с кем угодно. Почему же она выбрала спортивный зал?

— Вы не против, если мы хорошенько осмотрим территорию школы, мисс Балстроуд? — спросил начальник полиции.

— Разумеется, не против. Я полагаю, вы ищете орудие убийства?

— Да. Маленький пистолет иностранного производства.

— Иностранного… — задумчиво повторила мисс Балстроуд.

— Как вы думаете, нет ли у кого-либо из вашего персонала или учениц такого пистолета?

— Я совершенно уверена, что ни у кого из моих учениц нет пистолетов, — ответила мисс Балстроуд. — Их багаж прибывает заранее, и мы сами его распаковываем. Подобная вещь была бы непременно замечена и вызвала бы соответствующие разговоры. Но, пожалуйста, инспектор, поступайте так, как считаете нужным. Я видела, что ваши люди уже осматривали сегодня спортивные площадки.

Инспектор кивнул и продолжил:

— Мне бы хотелось поговорить и с другими вашими сотрудниками. Возможно, она кому-нибудь что-то говорила или кто-то заметил какую-нибудь странность в ее поведении. Да и ученицы могли также что-то заметить, как вы полагаете?

— Знаете что? Давайте я зайду к девочкам после вечерней молитвы, — предложила мисс Балстроуд. — И попрошу, чтобы те, кто что-либо знает, зашли ко мне и рассказали.

— Отличная мысль! — одобрил начальник полиции.

— Но вы должны учитывать, — продолжала мисс Балстроуд, — что кое-кто из воспитанниц из-за желания выглядеть как можно значительней, может что-то и преувеличить, а то и просто выдумать. Девочкам это иногда присуще. Я думаю, что и вам приходилось сталкиваться с подростковым тщеславием.

— И не раз, — ответил инспектор Келси. — А теперь, — добавил он, — дайте мне, пожалуйста, список всех ваших сотрудников, включая обслуживающий персонал.

3

— Я осмотрел все шкафчики, сэр.

— И ничего не нашли?

— Нет, сэр, ничего примечательного. Там есть забавные вещицы, но по нашей линии — ничего.

— Ни один из них не был заперт, верно?

— Да, сэр, хотя вообще они запираются.

Келси задумчиво посмотрел на голый пол вокруг шкафчиков. Теннисные ракетки и клюшки для лакросса аккуратно стояли в стойках.

— Ну ладно, — сказал он. — Я сейчас пойду в школу, поговорю с учителями.

— Не думаете ли вы, что убийство совершил кто-нибудь из самой школы?

— Не исключено, — ответил Келси. — Здесь ни у кого нет нормального алиби, кроме тех двух учительниц, Чедвик и Джонсон, да еще у школьницы, у которой болело ухо. Скорее всего все остальные в это время спали, но кто это подтвердит? Здесь у всех отдельные комнаты. Кто угодно, в том числе и мисс Балстроуд, мог спуститься, пройти в спортивный корпус и застать там мисс Спрингер. Или пройти туда за ней… Потом, сделав свое дело, убийца мог прокрасться сквозь кусты к боковой двери и через пять минут он уже у себя в комнате. Правда, совершенно непонятен мотив, — продолжал Келси, — но в любом случае он должен быть очень серьезным!

Он вышел из корпуса и медленно направился назад к дому. Хотя рабочий день уже закончился, старый садовник Бриггс продолжал возиться у цветочной клумбы. Он поднял глаза на проходящего инспектора.

— Что-то вы припозднились, — улыбнулся Келси.

— Ну что вы, — ответил Бриггс, — мне не привыкать. Это молодежь не имеет понятия о том, что такое работа садовника. В пять часов их уже и след простыл. А ведь бывают дни, когда приходится ломать спину с семи утра до восьми вечера. Но все это пустяки, если тебе по душе то место, где работаешь, если ты гордишься им.

— Ну вы-то уж можете гордиться, — заметил Келси. — На ваш сад любо-дорого посмотреть, не сравнить с другими.

— Сейчас-то все нормально, — сказал Бриггс, — сейчас у меня есть помощник. Шустрый такой парень… И еще пара мальчишек, но эти особо не стараются. В наши дни молодым людям не очень-то нравится заниматься цветниками. Норовят на фабрику устроиться или в контору, белыми воротничками. Боятся, видите ли, запачкать руки… А землей-то их как раз не запачкаешь, тут все честь по чести… Но мне повезло, мой помощник, серьезный парень, ему нравится копаться в земле, он сразу садовником и пришел наниматься.

— Давно он у вас? — спросил Келси.

— С начала этого триместра, — ответил Бриггс. — Адам, его зовут Адам Гудмэн.

— Что-то я его не видел.

— Он сегодня попросился в отгул, — объяснил садовник. — Я отпустил. Все равно сегодня здесь делать нечего.

— Мне должны были сказать о нем, — недовольно пробормотал Келси.

— Сказать о нем? А что сказать-то?

— Просто его нет в списке, — пояснил инспектор. — В списке тех, кто работает здесь.

— Потолкуете с ним завтра, — сказал Бриггс. — Но не думаю, что он в чем-то сможет вам помочь.

— Кто знает, — промолвил Келси.

«Шустрый парень… и нанялся сюда только в начале триместра?..» Келси подумал, что на это обстоятельство следует обратить внимание. Но больше, к сожалению, ничего стоящего.

4

Девочки, как обычно, парами прошли в холл на вечернюю молитву. После ее окончания мисс Балстроуд поднятием руки попросила тишины.

— Я должна вам кое-что сказать. Вы знаете, что прошлой ночью в спортивном корпусе была убита мисс Спрингер. Если кто-либо из вас слышал или видел что-нибудь странное касательно мисс Спрингер, — я бы хотела знать об этом. Можете зайти ко мне в приемную — сегодня в любое время.

— О, — вздохнула Джулия Апджон, когда воспитанницы выходили из холла, — как бы я хотела что-нибудь знать! Но ведь нам ничего не известно, правда, Дженнифер?

— Нет, — сказала Дженнифер, — нет, конечно.

— Мисс Спрингер всегда казалась мне самой заурядной занудой, — печально произнесла Джулия, — слишком обыкновенной, чтобы быть убитой при загадочных обстоятельствах.

— Ничего загадочного, — сказала Дженнифер, — это просто взломщики.

— Ну да, явились, чтобы украсть наши теннисные ракетки, — съязвила Джулия.

— А может, ее кто-то шантажировал, — с надеждой предположила девочка, идущая в другой паре.

— Но из-за чего? — спросила Дженнифер.

Никто так и не смог придумать, чего ради было шантажировать мисс Спрингер.

5

Инспектор Келси начал допрос персонала с мисс Вэнситтарт. «Красивая женщина, — подумал он. — Лет сорок, должно быть, или чуть больше. Высокая, хорошо сложена, седеющие волосы элегантно уложены; держится с большим достоинством и самообладанием. Смутно напоминает саму мисс Балстроуд — своей начальственной повадкой. Но мисс Балстроуд отличает некая оригинальность, чего совсем нет в мисс Вэнситтарт».

Опрос проводился в обычном порядке. Нет, мисс Вэнситтарт ничего не слышала, ничего не видела, ничего не заметила. Мисс Спрингер была очень хорошим преподавателем. Да, иногда держалась резко, но в допустимых рамках. Пожалуй, она была не слишком обаятельна, но это не так уж и необходимо учительнице физкультуры. Разумеется, хотелось бы, чтобы у всех учительниц был приятный характер. Плохо, когда они не ладят со своими подопечными.

Затем, не сообщив ничего ценного, мисс Вэнситтарт удалилась.

— Ничего не слышала, ничего не видела, ничего не заметила… Просто как те обезьянки[56],— проворчал сержант Перси Бонд, помогавший инспектору Келси.

— Не в бровь, а в глаз, Перси, — мрачно рассмеялся инспектор.

— В школьных учительницах есть что-то такое, от чего меня оторопь берет, — продолжал сержант. — Я с детства их боюсь. Я помню одну — просто страх божий! Строила из себя леди, а чему учила, я так, собственно говоря, и не понял.

Следующей появилась мисс Эйлин Ри. «Страшна как смертный грех», — поначалу подумал инспектор. Но по мере беседы он обнаружил в ней известную привлекательность. Поначалу он стал задавать рутинные вопросы, но ответы на них оказались вовсе не столь рутинными. Нет, она тоже ничего не слышала и ничего особенного не заметила ни в мисс Спрингер, ни в ее высказываниях; однако на очередной вопрос Эйлин Рич ответила весьма неожиданно.

Инспектор спросил:

— Был ли здесь кто-нибудь, кто, по-вашему, испытывал бы особую личную неприязнь к мисс Спрингер?

— О нет! — поспешно ответила мисс Рич. — Такого просто не могло быть. Думаю, в этом и заключалась ее трагедия. Вы понимаете, — она не была личностью, она не могла возбудить даже ненависть.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что такие люди не вызывают желания даже их уничтожить. Все, что бы она ни делала, было как-то очень… шаблонно. Она раздражала людей, ей часто говорили резкости, но это ничего не значило. Ничего глубокого под этим не было. Я уверена, что причина смерти — не в ней самой. Вы меня понимаете?

— Боюсь, что нет, мисс Рич.

— Я имею в виду, что, будь это налет на банк, она вполне могла бы оказаться кассиром, которого застрелили, но ее застрелили бы как кассира, а не как Грейс Спрингер. Не было никого, кто любил бы или ненавидел ее настолько, что пожелал бы избавиться от нее. Я думаю, что она всегда чувствовала… пренебрежение, если хотите. Потому и держалась так — старалась быть жестче, придиралась, а тех, кто делал что-то предосудительное, старалась разоблачить.

— Она что же, за ними шпионила? — переспросил Келси.

— Не то чтобы шпионила. — Эйлин Рич задумалась. — Специально она не стала бы за кем-то следить, но, обнаружив, что происходит что-то для нее непонятное, захотела бы докопаться до самой сути и, уж поверьте, сделала бы для этого все возможное.

— Понятно, — сказал он и тут же спросил: — А вы не очень-то ее любили, так ведь?

— Я как-то никогда об этом не задумывалась. Она была для меня просто учительницей физкультуры. О, как ужасно говорить так о человеке, да к тому же еще об умершем! Но что делать, не хочу лукавить… Похоже, она очень любила свою работу, но не детей. Ее ничуть не радовало, если у девочки обнаруживались способности к теннису или к легкой атлетике. Она оставалась совершенно равнодушной.

Келси с любопытством поглядывал на Эйлин Рич. «Довольно оригинальная особа», — думал он.

— Вы, кажется, имеете свое мнение абсолютно по всем вопросам, мисс Рич, — сказал он.

— Да. Думаю, что да.

— Как долго вы работаете в Медоубенке?

— Чуть больше полутора лет.

— И здесь никогда не бывало неприятностей подобного рода?

— В Медоубенке? — Она слегка опешила. — Нет. Все было прекрасно до начала этого триместра.

Келси оживился.

— А что было не так в этом триместре? Ведь вы имеете в виду не убийство, а что-то другое, не так ли?

— Нет Она замолчала. — Да, наверное, но все это трудно объяснить…

— Продолжайте.

— Мисс Балстроуд уже не так счастлива здесь, как раньше, — медленно произнесла Эйлин. — Это во-первых. Но вы этого не поймете. Я не думаю, чтобы кто-нибудь еще это заметил. Но я заметила. И она не единственная, кто несчастлив здесь. Но вы ведь не это имели в виду, это ведь просто… мои ощущения. Вам интересно, было ли в этом триместре что-нибудь, что показалось мне необычным. Правильно?

— Да, — сказал Келси, глядя на нее с удивлением, — верно. Так что насчет этого?

— Мне кажется, что здесь действительно что-то не так, — ответила Эйлин Рич, помедлив, — словно среди нас появился чужой. — Она посмотрела на инспектора и улыбнулась, почти засмеялась. — Словно кошка на голубятне, сразу вспоминается эта поговорка: «Все мы голуби, и между нами есть кошка. Только мы не знаем, кто это».

— Все это весьма неопределенно, мисс Рич.

— Да, конечно, я и сама это чувствую… Но было что-то такое, что заставило меня это почувствовать…

— Это касается кого-то из здешнего персонала?

— Нет-нет, я точно не знаю — кто это. К сожалению мне нечего больше добавить… Здесь есть кто-то, кто не должен тут находиться… Или не должна. Из-за этого мне порой очень неуютно. Не тогда, когда я на нее смотрю — тут интуиция ничего мне не подсказывает… Но когда она на меня смотрит… у меня сразу возникает ощущение дискомфорта. Простите, это еще менее конкретно, чем прежде. В конце концов, ощущение — это слишком неопределенно и субъективно… Вам это ничего не дает.

— Нет, — согласился Келси, — не дает… Пока. Но это интересно. И если какие-нибудь из ваших ощущений станут более определенными, мисс Рич, сразу поставьте меня в известность.

Она кивнула.

— Хорошо, — сказала она, — я понимаю, насколько это важно. Ведь убит человек, а мы даже не знаем почему и кто убийца, а если он еще здесь, с нами, и у него оружие, он снова может кого-нибудь убить… и кому-то грозит опасность… Ведь я права?

Она вышла из комнаты, слегка кивнув.

— Может, она того?.. — предположил сержант Бонд, покрутив пальцем у виска.

— Да нет. Скорее всего, она просто очень чувствительная. Из тех, кто сразу чувствует, что в комнате прячется кошка, задолго до того, как ее увидит. В африканских племенах такие женщины обычно становятся колдуньями-целительницами.

— Они все время бродят и выискивают, где притаилось зло?

— Совершенно точно, Перси. И это как раз то, что я сам пытаюсь делать сейчас. С фактами у нас пока не густо, так что только и остается, что выискивать. Ну, зови следующую — француженку.

Глава 10 Фантастическая история

Мадемуазель Анжель Бланш можно было дать лет тридцать пять. Никакой косметики, темные волосы уложены в аккуратную, но не красящую ее прическу. Строгий пиджак и юбка.

Это первый ее триместр в Медоубенке, пояснила мадемуазель Бланш. Она не уверена, что захочет остаться и на следующий триместр.

— Не слишком приятно работать в школе, где происходят убийства, — сказала она неодобрительно. — К тому же здесь нигде нет сигнализации. И это очень опасно.

— Мадемуазель Бланш, мне кажется, вы немного преувеличиваете, — сказал инспектор Келси. — Здесь нет ничего настолько ценного, чтобы привлечь внимание грабителя.

Мадемуазель Бланш пожала плечами.

— А откуда нам знать? У некоторых наших учениц богатые родители. И они могли привезти сюда что-то очень ценное. Грабитель знает об этом и приходит, думая, что проникнуть сюда будет очень легко.

— Если у какой-нибудь девочки есть что-нибудь ценное, ока вряд ли станет хранить это в спортивном зале.

— А вы откуда знаете? — спросила мадемуазель. — Ведь там у каждой есть свой шкафчик, который запирается на ключ.

— Но это шкафчики только для спортивных принадлежностей.

— Да, конечно. Но почему бы не спрятать туда что-либо ценное, завернуть это в носок, джемпер или шарф, или положить в кеды.

— А какую вещь, мадемуазель Бланш?

Но, мадемуазель Бланш не представляла, что это может быть за вещь.

— Даже самые любящие родители вряд ли позволят дочке взять с собой в школу бриллиантовое колье, — сказал инспектор.

Мадемуазель Бланш пожала плечами.

— Это может быть… скажем, какой-нибудь скарабей[57]или еще что-нибудь, за что коллекционер готов выложить большие деньги. У одной из учениц, между прочим, отец археолог.

Келси улыбнулся:

— Вряд ли причина и в самом деле была такова, мадемуазель Бланш.

Мадемуазель Бланш снова пожала плечами.

— Я просто предположила.

— Вы преподавали в каких-нибудь других английских школах, мадемуазель Бланш?

— Когда-то. В школе на севере Англии. Но большей частью я преподавала в Швейцарии и во Франции. Ну, еще в Германии. Я поехала в Англию, чтобы улучшить мой английский. У меня здесь есть подруга. Она заболела и сказала мне, что я могу занять ее место, так как мисс Балстроуд хотела бы как можно быстрее найти замену. Я тут же приехала. Но мне здесь не нравится. Впрочем, как я вам уже сказала, я не собираюсь тут оставаться.

— А что вам здесь не нравится?

— Мне не нравятся места, где стреляют, — ответила мадемуазель Бланш, — к тому же дети здесь недостаточно почтительны.

— Они уже не совсем дети, вы не находите?

— Некоторые из них ведут себя уж совсем как малые дети, а другим с первого взгляда можно дать все двадцать пять. Они очень разные. У них слишком много свободы. Я предпочитаю заведения с более строгой дисциплиной.

— Вы хорошо знали мисс Спрингер?

— Я с нею почти не общалась. У нее были ужасные манеры, и я старалась держаться от нее подальше. Она и внешне была не слишком симпатичная: сплошные кости, веснушки и громкий неприятный голос. Просто какая-то пародия на англичанку. К тому же она часто бывала груба со мной.

— В чем выражалась ее грубость и при каких обстоятельствах она ее проявляла?

— Ей не нравилось, когда я приходила в спортивный корпус. Похоже, она считает — то есть считала, — что это был ее собственный корпус! Я пришла туда однажды, потому что мне было интересно. Корпус новый, и я там еще не бывала. Там внутри все очень стильно и удобно устроено. Я пришла просто посмотреть. И тут налетает мисс Спрингер и говорит: «Что вы тут делаете? Вам нечего тут делать!» Она говорит это мне — мне, учительнице, своей коллеге! Я же не ученица какая-нибудь!

— Да, конечно, могу представить, какое у вас было в тот момент состояние, — поддакнул Келси, — такая бестактность!

— Свинские манеры, вот как это называется. А затем она мне вслед кричит: «Ключ-то отдайте, куда это вы его потащили!» Это меня ужасно разозлило. Когда я открыла дверь, ключ выпал из замочной скважины, и я его подняла. Но не успела вставить на место, как она на меня накинулась. А потом начала кричать, что будто бы я собиралась украсть этот ключ. Ее ключ, от ее спортивного корпуса!

— Это кажется немного странным, не так ли? — сказал Келси. — Я имею в виду ее отношение к спортзалу. Как будто это была ее частная собственность… Или как будто она боялась, что кто-нибудь может найти здесь что-то, что она спрятала, — пустил он пробный шар, но Анжель Бланш в ответ только рассмеялась.

— Что-то спрятала? А что она могла здесь прятать? Любовные письма, что ли? Да я уверена, что ей за всю ее жизнь никто ни одного любовного письма не прислал! Другие учительницы, те хотя бы вежливы. Мисс Чедвик очень старомодна и волнуется по пустякам. Мисс Вэнситтарт очень мила, это grande dame[58]. Мисс Рич, по-моему, слегка не в себе, но тоже славная. Молодые учительницы все очень приятные.

Анжель Бланш была отпущена после еще нескольких незначительных вопросов.

— Ишь какая обидчивая, — сказал Перси Бонд. — Ну да все французы такие.

— Мадемуазель, конечно, не в меру обидчива, — согласился Келси. — Но факт налицо: мисс Спрингер не нравилось, когда кто-то находился в спортивном корпусе. Интересно, почему?

— Может, она думала, что француженка шпионит за ней? — предположил Бонд.

— Допустим… Но почему бы ей так думать? Значит, она должна была ожидать слежки… Иначе чего бы ей бояться, а? Или мисс Спрингер опасалась, что француженка что-то обнаружит?.. Ну, кто там у нас остался? — прибавил он после короткого раздумья.

— Две младшие учительницы, мисс Блейк и мисс Роуэн, и секретарша мисс Балстроуд.

Мисс Блейк была молоденькая, немного наивная девушка с круглым румяным личиком. Она преподавала физику и ботанику. Выяснилось, что она не может вспомнить ничего такого, что помогло бы следствию. Она очень редко встречалась с мисс Спрингер и понятия не имеет, что могло стать причиной ее гибели.

Мисс Роуэн, как это и положено психологу, имеющему ученую степень, высказала свои мысли ясно и четко. Весьма вероятно, сказала она, что мисс Спрингер покончила жизнь самоубийством.

Инспектор Келси поднял брови.

— Но почему? Она что, была так несчастна?

— Она была агрессивна. — Подавшись вперед и сверля его сквозь толстые стекла очков строгим взглядом, мисс Роуэн принялась развивать свою мысль. — Очень агрессивна. Я думаю, это чрезвычайно важно. Эта ее воинственность — наверняка защитный рефлекс, попытка скрыть комплекс неполноценности.

— Но то, что мне рассказали о ней ваши коллеги, — заметил инспектор Келси, — свидетельствует скорее об обратном: она была очень самоуверенна.

— Слишком самоуверенна, — мрачно уточнила мисс Роуэн. — И кое-что из того, что она говорила, подтверждает мое предположение.

— Например?

— Она намекала кое-кому, что они «не те, за кого себя выдают». Она упомянула, что в последней школе, где она работала, она кого-то «разоблачила». Директриса, само собой, была настроена к ней враждебно и не стала слушать. Еще несколько учительниц тоже были, как она выразилась, «против нее». Вы понимаете, что это значит, инспектор? — Мисс Роуэн едва не свалилась со стула, стремительно подавшись вперед. Пряди прямых черных волос упали ей на лицо. — Это же явные симптомы мании преследования!

Инспектор Келси вежливо сказал, что мисс Роуэн, возможно, совершенно права в своих предположениях, но что он не может принять версию самоубийства, пока мисс Роуэн не объяснит ему, как мисс Спрингер удалось застрелить себя с расстояния, по крайней мере, в четыре фута, а затем сделать так, чтобы пистолет растворился в воздухе.

На это мисс Роуэн язвительно заметила, что всем известно, с каким предубеждением относятся в полиции к психологии, а затем уступила место Энн Шепленд.

— Ну, мисс Шепленд, — сказал инспектор Келси, одобрительно оглядывая подтянутую и деловитую Энн, — чем вы могли бы помочь следствию?

— Боюсь, что ничем. У меня есть мой собственный кабинет, и я довольно редко встречаюсь с преподавательницами. Но вся эта история кажется мне совершенно невероятной.

— В каком смысле невероятной?

— Ну, во-первых, я не могу понять, почему мисс Спрингер вообще застрелили. Допустим, кто-то действительно взломал дверь и проник в спортивный корпус, и она пошла посмотреть, кто это. Ну и зачем было ее убивать? А действительно, кто бы это мог быть?

— Местные мальчишки, например. Решили пополнить свою экипировку или просто подшутить.

— Ну-у, тогда бы мисс Спрингер наверняка сказала что-нибудь, типа: «Что вам тут надо? А ну кыш отсюда!» — и они бы тут же убежали.

— Не казалось ли вам, что у мисс Спрингер какое-то особое отношение к спортивному корпусу?

Энн Шепленд удивилась.

— Особое отношение? — переспросила она.

— Я имею в виду, не считала ли она корпус своей личной вотчиной, не оберегала ли его — чрезмерно — от визитов, вообще от внимания посторонних?

— Насколько я знаю, нет. А, собственно, почему она должна была так себя вести? Это ведь просто одно из школьных строений.

— Стало быть, сами вы ничего не замечали? Вам никогда не казалось, что если вы приходите в спортивный корпус, мисс Спрингер старается поскорее выпроводить вас. Она не возмущалась, не кричала?

Энн Шепленд покачала головой.

— Я была там всего пару раз. У меня не было времени. Да и приходила я туда по поручению мисс Балстроуд. Вот и все.

— Вам известно, что мисс Спрингер выдворила однажды оттуда мадемуазель Бланш?

— Нет, я ничего об этом не слышала. Но слышала нечто в таком же роде. Однажды мадемуазель Бланш вошла в рисовальный класс, и ее очень обидела учительница рисования. Мадемуазель Бланш ужасно оскорбилась, она ведь чрезвычайно чувствительна. Просто у нее не так уж много дел, она ведет только французский язык. А когда много свободного времени… Я думаю… — Энн замялась. — Я думаю, что мисс Бланш слишком любопытна.

— Как вы полагаете, возможно ли, чтобы мадемуазель Бланш, придя в спортивный корпус, начала… э-э… копаться в каком-нибудь из шкафчиков?

— У девочек в шкафчиках? Не знаю, но, возможно, она развлекалась и таким способом.

— У мисс Спрингер был там свой шкафчик?

— Да, конечно.

— Если бы она увидела, что мадемуазель Бланш роется в ее шкафчике, надо думать, это ее бы сильно разозлило?

— Еще бы!

— Вам известно что-нибудь о личной жизни мисс Спрингер?

— Не думаю, что это вообще кому-то известно, — сказала Энн. — И не уверена, что таковая была!

— А нет ли еще чего-нибудь, связанного со спортивным корпусом, чего вы мне еще не рассказали?

— Ну… — Энн замялась.

— Да, мисс Шепленд, я внимательно вас слушаю.

— Это совершеннейший пустяк, — медленно сказала Энн, — но один из садовников, не Бриггс, а тот, молодой… Я видела, как он однажды выходил из спортивного корпуса, а у него не было там никакого дела. Конечно, это могло быть простое любопытство или желание на время увильнуть от работы — ему было велено починить проволочную сетку вокруг теннисного корта. Не думаю, что тут что-то не так.

— Тем не менее вы это заметили, — подчеркнул Келси. — Почему?

— Видите ли, он немного странно держался. Вызывающе. И… он вроде бы как подтрунивал над тем, сколько денег тратится здесь на девочек.

— Понятно. Такое, стало быть, отношение…

— Нет-нет… Я думаю, тут вряд ли что-то стоящее вашего внимания.

— По-видимому, но я возьму на заметку и это.

— Ходим кругом друг за другом, — сказал Бонд после ухода Энн Шепленд. — Одно и то же, снова и снова! Может, хоть от прислуги узнаем что-нибудь новенькое.

Но от прислуги они получили очень мало сведений.

— Нет никакого смысла меня расспрашивать, молодой человек, — начала кухарка миссис Гиббонс. — Во-первых, я глухая и не слышу, что вы говорите, а во-вторых, я все равно ничего не знаю. Прошлой ночью я спала на редкость крепко. Даже шума никакого не слыхала. Меня никто не разбудил, ничего мне не сказали. — В ее голосе послышалась обида. — О том, что у нас тут такая беда, я узнала позже всех.

Келси задал еще несколько вопросов и получил на них ответы, никак не прояснившие существа дела.

Мисс Спрингер пришла в начале триместра, и, оказалось, далеко не такой приятной, как мисс Джонс, прежняя учительница физкультуры. Мисс Шепленд тоже новенькая, но она славная молодая леди. Мадемуазель Бланш ничем не лучше всех прочих француженок, вбила себе в голову, что все тут ее невзлюбили, а молодые леди на уроках безобразничают. «И то ладно, что хоть не плакса, — заметила при этом миссис Гиббонс. — Я бывала в школах, где француженки прямо в голос рыдали!».

Слуги были в основном приходящие. Лишь одна горничная ночевала тут же, в школе, но и от нее проку оказалось мало, хотя со слухом у нее проблем не было. О спортивном корпусе она вообще ничего не знала. «Ни что в нем держат, ни о каком-то пистолете, — уточнила она. — А что касается мисс Спрингер, больно уж та была груба».

Этот поток информации был прерван появлением мисс Балстроуд.

— Одна девочка хотела бы поговорить с вами, инспектор, — сказала она.

Келси встрепенулся.

— В самом деле? Она действительно что-то знает?

— Ну, я не очень уверена, — ответила мисс Балстроуд, — но вы бы лучше сами с ней поговорили. Это одна из наших иностранок, принцесса Шаиста, племянница эмира Ибрагима. Она привыкла воображать о себе чуть больше, чем следует. Вы понимаете?

Келси молча кивнул. Затем мисс Балстроуд удалилась, и в комнату вошла тоненькая смуглая девушка.

Она остановилась на пороге и посмотрела на инспектора своими миндалевидными глазами.

— Вы из полиции?

— Да, — улыбаясь, ответил Келси. — Мы из полиции. Не хотите ли присесть и рассказать нам все, что вы знаете о мисс Спрингер.

— Да, я расскажу.

Она села, подалась вперед и драматически понизила голос.

— Кто-то следит за нами всеми О, конечно, они не показываются на глаза, но они здесь.

Шаиста многозначительно кивнула.

Инспектор Келси сразу понял, что имела в виду мисс Балстроуд. Эта девочка словно бы играла роль и была рада столь необычным и значительным зрителям.

— А зачем им понадобилось следить за школой?

— Из-за меня! Они хотят похитить меня.

Келси ожидал чего угодно, но только не этого.

— А зачем они хотят вас похитить?

— Чтобы получить выкуп, конечно. Чтобы заставить моих родственников заплатить за меня уйму денег.

— Э… Ну, хорошо. Предположим, — с сомнением произнес Келси. — Э… допустим, что это так. Но какое отношение к этому имеет смерть мисс Спрингер?

— Она, должно быть, что-то раскопала, — Шаиста заговорила увлеченно и уверенно, — и однажды сказала им об этом и стала угрожать. Они, предположим, обещают заплатать ей деньги, если она никому ничего не скажет. Мисс Спрингер поверила им и пошла в спортивный корпус, где они обещали передать ей деньги. Там они ее и убили.

— Но мне кажется, мисс Спрингер не стала бы заниматься шантажом, а?

— Вы думаете, что быть учительницей гимнастики — так уж приятно? — презрительно спросила Шаиста. — Вам не кажется, что иметь вместо этого деньги, путешествовать, делать все, что вздумаешь, куда приятней? Особенно для некрасивой женщины вроде мисс Спрингер, на которую никогда не посмотрел бы ни один мужчина? Деньги могли прельстить ее гораздо больше, чем кого-либо еще.

— Ну, э… — инспектор Келси с подобным взглядом на вещи пока не сталкивался, — я просто не знаю, что сказать. — Это… э… ваша идея? — спросил он. — Мисс Спрингер ничего вам не говорила?

— Мисс Спрингер вообще никогда ничего не говорила. Ничего, кроме «наклониться — выпрямиться, наклониться — выпрямиться», «быстрей» и «не останавливаться!» — с негодованием ответила Шаиста.

— Да, конечно. Ну, а не кажется ли вам, что вы просто сами вообразили все это? Ну… относительно похищения.

Шаиста тут же вскипела.

— Вы просто ничего не понимаете! Мой кузен — раматский принц Али Юсуф. Он погиб во время революции, когда пытался бежать из страны. Предполагалось, что, когда я вырасту, я выйду за него замуж. Теперь, надеюсь, вы понимаете, кто я такая! Может быть, это коммунисты следят за нашей школой. Возможно, они замышляют даже убить меня.

Инспектор Келси все еще пытался вежливо сопротивляться:

— По-моему, вы немножко увлеклись.

— Вы думаете, такого не может произойти? Еще как может! Коммунисты жутко злые. Это всем известно!

Поскольку инспектор все еще сомневался, она продолжила:

— Возможно, они думают, что я знаю, где драгоценные камни!

— Какие драгоценные камни?

— У моего кузена были драгоценные камни, как и у его отца. У нас в семье принято всегда иметь драгоценные камни. На случай непредвиденных обстоятельств, понимаете?

Она сделала ударение на этой фразе.

Келси уставился на нее.

— Но какое все это имеет отношение к вам — или к мисс Спрингер?

— Но я же говорю вам! Они, наверное, думают, что я знаю, где эти камни. Поэтому и хотят меня похитить и силой заставить все рассказать.

— А вы знаете, где они?

— Нет, конечно. Они исчезли во время революции.

Наверное, их забрали коммунисты. А может быть, и не коммунисты…

— А кому они должны принадлежать?

— Теперь, когда умер мой кузен, они стали бы моими. В его семье больше нет мужчин. Моя мама, его тетка, умерла. Он хотел, чтобы они принадлежали мне. Если б он не погиб, я вышла бы за него замуж.

— Это уже было условлено?

— Мне полагалось выйти за него замуж, он мой кузен, вы понимаете?

— И выйдя за него замуж, вы стали бы владелицей камней?

— Нет, я получила бы новые, от Картье[59], из Парижа. А те по-прежнему хранились бы на всякий случай.

Инспектор заморгал, пытаясь усвоить довольно специфичную восточную систему страхования от несчастных случаев.

Шаиста с воодушевлением продолжала развивать свою мысль:

— Я думаю, вот что произошло: кто-то вывез камни из Рамата. Может быть, он хороший человек, а может, и плохой. Хороший человек принес бы их мне и сказал: «Возьми, это твое», и я наградила бы его. — Она царственно склонила голову и простерла руку.

«Просто маленькая актриса!» — подумал инспектор.

— Но если это был плохой человек, он взял бы камни и продал их. Или мог бы прийти ко мне и сказать: «Как ты наградишь меня, если я их тебе принесу?», и если бы вознаграждение показалось ему стоящим, он отдал бы их, а нет — так нет!

— Но на самом деле вам никто не говорил ничего подобного?

— Нет, — признала Шаиста.

Инспектор Келси уже сделал для себя вполне определенный вывод.

— Я полагаю, — сказал он, — вы опять слишком увлеклись.

Шаиста метнула на него ненавидящий взгляд.

— Я ничего не выдумываю и говорю только то, что знаю, не более, — мрачно произнесла она.

— Это очень великодушно с вашей стороны, Ваше Высочество. Я буду иметь в виду то, что вы сказали.

Он поднялся и открыл перед Шаистой дверь.

— Такого нет и в «Тысяче и одной ночи»![60] — пробормотал Келси, возвращаясь к столу. — Похищение, сказочные сокровища… Какие еще сюрпризы они тут нам приготовили?

Глава 11 Совещание

Когда инспектор Келси вернулся в участок, дежурный сержант сказал ему:

— Вас ждет Адам Гудмэн, сэр.

— Адам Гудмэн? Ах да, садовник.

Молодой человек почтительно поднялся со стула. Он был высок, смугл и довольно хорош собой. На нем были заляпанные вельветовые брюки, свободно болтающиеся на потрепанном ремне, и ярко-голубая рубашка с открытым воротом.

— Я слышал, вы хотели повидать меня. — Голос был хриплым и, как у многих нынешних юношей, чуть грубоватым.

— Да, прошу в мой кабинет.

— Я ничего не знаю об убийстве и ни с какого боку к нему не причастен. — В голосе Гудмэна сквозило раздражение. — Прошлой ночью я был дома и спал.

Келси лишь кивнул и, усевшись за свой стол, предложил молодому человеку занять стул напротив. В кабинет тут же вошел молодой полицейский в штатском и сел чуть поодаль.

— Теперь так, — начал Келси, — вы Гудмэн. — Он посмотрел на записку на столе. — Адам Гудмэн.

— Все верно, сэр. Но прежде я хотел бы показать вам вот это.

Манера поведения Адама резко переменилась, голос стал почтительным и деловитым. Адам вынул из кармана какую-то карточку и протянул через стол инспектору. Брови Келси поползли вверх.

— Ты свободен, Барбер, — сказал он.

Молодой полицейский поднялся и вышел, стараясь не выдать своего удивления.

— Ага, — сказал Келси, глядя на Адама с нескрываемым интересом. — Так вот вы кто. Но, черт побери, хотел бы я знать, что вы…

— Делаете в школе для девочек? — закончил за него Адам. Его голос был по-прежнему почтителен, но глаза смеялись. — Признаться, мне впервые дано поручение такого рода. Ну и как, похож я на садовника?

— Только не на местного. В наших краях садовники обычно бывают весьма древними. А вы понимаете что-нибудь в садоводстве?

— С этим никаких проблем. У моей мамы любимым детищем был не я, а сад. И она считала меня стоящим помощником.

— А что же происходит в Медоубенке? Что привело вас сюда?

— Мы не знаем точно. Я должен просто вести наблюдение. Вернее, должен был, — до прошлой ночи. Убийство преподавательницы физкультуры… В истории школы подобного еще не было!

— Не было, но случилось, — вздохнул Келси. — Случиться может что угодно и где угодно. Я в этом убедился. Но согласен, что это несколько неожиданно в подобном заведении. Но что же все-таки стоит за этим?

Адам рассказал. Келси внимательно его выслушал.

— Выходит, я был несправедлив к этой девочке. — Он вздохнул. — Но согласитесь, все это звучит слишком уж экзотично. Драгоценные камни, стоимостью от полмиллиона до миллиона фунтов… Кому, вы сказали, они принадлежат?

— Это очень сложный вопрос. Чтобы ответить на него, нам пришлось бы нанять целый штат правоведов-международников, и еще не факт, что они пришли бы к единому мнению. Три месяца назад эти камешки принадлежали принцу Рамата, его высочеству Али Юсуфу. Но теперь? Если бы они оказались в Рамате, то перешли бы в собственность нынешнего правительства, — оно в этом уверено. Еще вариант: Али Юсуф мог бы завещать их кому-либо. В таком случае очень важно, где было составлено завещание и каким образом оно может быть подтверждено. Кроме того, они просто могут считаться собственностью семьи. Но самое интересное заключается в том, что если вы или я случайно найдем их на улице и положим себе в карман, ни один законник не сможет доказать, что камни не наши. Не существует ни одного легального способа отобрать их у нас. Можно, конечно, попробовать, но нормы международного права настолько запутаны и ненадежны…

— То есть тот, кто сумеет их найти, фактически станет их владельцем? — спросил инспектор Келси и неодобрительно покачал головой. — Некрасиво получается.

— Очень некрасиво, — согласился Адам. — За ними многие охотятся, и, прямо скажем, не самые щепетильные особы. До нас доходят кое-какие сведения. Ходят слухи — а может это и правда, — что камни были вывезены из Рамата перед самой заварушкой. Есть даже уже целые предания о том, каким именно образом.

— Но почему Медоубенк? Из-за этой маленькой принцессы Нехочутогохочуэтого?

— Принцесса Шаиста действительно двоюродная сестра принца Али Юсуфа. Да, кто-то мог бы попытаться доставить ей сокровища или хотя бы связаться с ней. Есть несколько подозрительных, с нашей точки зрения, личностей, шатающихся по соседству. Например, миссис Колински, остановившаяся в «Гранд-отеле». Она — видный член организации, которую с полным на то основанием можно было бы назвать «Международной ассоциацией подонков». Ничего, конечно, по вашей линии — они всегда в ладах с уголовным правом: скорее, это крупные коллекционеры полезной информации. Еще есть одна танцовщица, она выступала в кабаре в Рамате как раз накануне революции. Есть данные, что она работает на некое иностранное правительство. Где она сейчас, мы не знаем, но поговаривают, что она может находиться где-то тут неподалеку. Смотрите сами. Не кажется ли вам, что все концентрируется вокруг Медоубенка? И вот, наконец, прошлой ночью происходит убийство мисс Спрингер.

— Да, похоже, все одно к одному, — задумчиво кивая, отметил инспектор, но, видимо, все еще не в силах поверить. — Но согласитесь, такие вещи в реальной жизни практически невозможны… Все притянуто за уши… эти ваши версии… быть такого не может. И не бывает — в нормальной жизни, по крайней мере.

— Секретные агенты, взломы, коварство, убийства… звучит дико, — согласился Адам, — но это тоже одна из сторон нашей жизни.

— Нашей, но не школы Медоубенк, — вырвалось у инспектора Келси.

— Я понимаю ваши чувства, — сказал Адам. — Тем более что преступление выходит за рамки частного дела.

Воцарилось молчание, потом Келси спросил:

— Но что же все-таки, по-вашему, произошло прошлой ночью?

Адам, подумав, начал рассуждать:

— Мисс Спрингер среди ночи оказалась в спортивном корпусе. Почему? Нам следует начать отсюда. Бесполезно гадать, кто убил ее, пока мы не составим своего мнения о том, что она делала в корпусе в такое время. Мы вправе предположить, что несмотря на весьма добродетельный образ жизни и интенсивные занятия спортом, она плохо спала в эту ночь. Далее… случайно взглянув в окно, она вдруг увидела свет в корпусе — ведь ее окна выходят на ту сторону?

Келси кивнул.

— Будучи женщиной бесстрашной и к тому же обожавшей совать нос в чужие дела, она отправилась туда, чтобы разобраться, что там происходит. И там она кому-то помешала… в чем? Мы не знаем. И этот кто-то, то ли от безрассудства, то ли от отчаяния, застрелил ее.

Келси снова кивнул и сказал:

— Под этим углом зрения мы смотрели на происшествие прежде. А вот теперь, когда появились новые обстоятельства… Я тоже считаю, что человек в здравом рассудке не станет убивать, если только…

— Если только ему не посулили нечто грандиозное, — подхватил Адам. — Согласен!.. Итак, это тот вариант, при котором сама Спрингер ни к каким аферам не имеет отношения и убита в общем-то случайно. Но можно взглянуть на все это и с другой стороны. А что, если мисс Спрингер, узнав каким-то образом о камнях, устраивается на работу в Медоубенк или ее рекомендуют на это место ее подельники… Она дожидается подходящего момента, проскальзывает ночью в спортивный корпус (опять-таки возникает вопрос: почему?). Кто-то следует за ней или дожидается ее там — кто-то готовый на самые крайние меры… Но опять-таки — почему? В самом деле, почему вся эта чертовщина творится именно в спортивном корпусе?! Это не то место, где можно что-то надежно спрятать.

— Там ничего и не было спрятано, точно вам говорю. Мы обшарили весь корпус. Шкафчики были просто вывернуты наизнанку, и шкафчик мисс Спрингер — само собой. Осмотрели все ракетки, все клюшки, все гимнастические снаряды и маты — нигде ничего. Просмотрели все стены и пол! Но они ведь новенькие, нигде ни единой щелочки! Да нет же, говорю вам: там далеко не лучшее место для того, чтобы спрятать драгоценности.

— То, что мы ищем, могли взять и спрятать где-то еще. Тот же убийца, — заметил Адам. — Существует и еще один вариант — спортивный корпус мог использоваться просто как место для свиданий — мисс Спрингер или кем-либо еще. А что, очень удобное укрытие, не слишком далеко от дома, ночью там никого, никем не охраняется. А если по дороге случайно на кого-то наткнешься, можно объяснить, что заметил свет или услышал какой-то шум… Предположим, что у мисс Спрингер была там назначена встреча. Произошла ссора, в результате — ее убили. Или, например, мисс Спрингер заметила, что кто-то выходит из школы, пошла следом и увидела нечто, что не должна была…

— Я не был с ней знаком, — сказал Келси, — но, судя по отзывам ее коллег, эта женщина была чрезвычайно любопытна.

— Да, очевидно, это наиболее вероятное объяснение, — согласился Адам. — Недаром есть пословица: любопытство кошку сгубило…[61] Да, пожалуй, это объясняет, почему именно корпус…

— Но если это было рандеву[62], тогда… — Келси замолчал.

Адам энергично кивнул:

— Да. Похоже, что кто-то из школьных дам заслуживает нашего особого внимания. Она у них тут как кошка на голубятне.

— Кошка на голубятне!.. — пробормотал пораженный Келси. — Мисс Рич, чудноватая такая учительница, сказала мне нечто подобное сегодня.

Он задумался.

— В этом триместре в школе появилось трое новеньких, — сказал он. — Мисс Шепленд — секретарша, мадемуазель Бланш — француженка и — мисс Спрингер. Но ее убрали… Если здесь и есть кошка на голубятне, то, вероятно, кто-то из этих двух. — Он посмотрел на Адама. — Есть какие-нибудь догадки?

Теперь задумался Адам.

— Недавно я видел, как мадемуазель Бланш выходила из спортивного корпуса. Вид у нее был довольно виноватый, как будто она занималась там чем-то предосудительным. Впрочем, от секретарши тоже можно ждать чего угодно. Она умна и, по-моему, на многое способна. На вашем месте я бы старательно изучил ее прошлое.

Келси ухмыльнулся.

— Не понимаю, что тут смешного!

— И у нее возникли подозрения относительно вас, — объяснил Келси, — она заметила, как вы выходили из спортивного корпуса, и сказала, что вы держались весьма странно.

Адам был смущен.

— Итак, — подытожил инспектор Келси, — цель ясна. Медоубенк — прекрасная школа и мисс Балстроуд — превосходная женщина. Чем скорее мы доберемся до истины, тем лучше. Наша задача — разобраться во всем этом и выдать Медоубенку свидетельство о выздоровлении.

Он пытливо посмотрел на Адама:

— Я думаю, нам нужно сказать мисс Балстроуд, кто вы такой. Она будет молчать, можете не сомневаться.

Адам пожал плечами и кивнул:

— Да, при данных обстоятельствах, пожалуй…

Глава 12 Новые лампы вместо старых

1

У мисс Балстроуд помимо всего прочего было еще одно качество, выгодно отличавшее ее от большинства женщин. Она умела слушать.

Она молча выслушала инспектора Келси и Адама. И даже не повела бровью. Лишь произнесла:

— Замечательно.

«Это вы замечательная женщина», — подумал Адам, но промолчал.

— Ну, — промолвила мисс Балстроуд, по своему обыкновению сразу переходя к делу, — чего же вы ждете от меня?

Инспектор Келси откашлялся.

— Видите ли, — начал он, — мы поняли, что вам следует знать… все детали — в интересах школы.

Мисс Балстроуд кивнула.

— Естественно, — сказала она, — школа для меня все. Я отвечаю за жизнь и спокойствие учениц и — хоть и в меньшей степени — моего персонала. И хотела бы добавить: чем меньшую огласку получит дело о смерти мисс Спрингер, тем лучше. Наверное, это чересчур эгоистичный подход, однако, я полагаю, что школа важна и сама по себе, а не только для меня. Я, конечно, понимаю, что если вам понадобится огласка, вас подобные сантименты не остановят. Но нужна ли она вам?

— Нет, — согласился инспектор Келси. — В данном случае, чем меньше шума, тем лучше. Следствие мы пока отложим и придадим этому происшествию совершенно иную окраску. Юные головорезы, несовершеннолетние преступники, шляются вооруженные до зубов, всем известно, как они опасны. Правда, обычно они пускают в ход ножи, но у некоторых из них и в самом деле имеется огнестрельное оружие. Мисс Спрингер вспугнула их, и они ее застрелили. Если это не вызовет возражений, то мы сможем без помех продолжить работу. Ничего, кроме этого, не должно попасть в газеты.

— Здесь, надеюсь, я смогу вам помочь, — решительно произнесла мисс Балстроуд. — У меня есть кое-какие связи наверху. — Она упомянула несколько имен, среди коих был министр внутренних дел, два газетных магната, один епископ и министр образования. — Сделаю все возможное. — Она взглянула на Адама. — Вы не возражаете?

— Да, конечно, мы всегда предпочитаем, чтобы все шло тихо и мирно, — торопливо проговорил Адам.

— Вы по-прежнему останетесь моим садовником? — поинтересовалась мисс Балстроуд.

— Если вы не против. В такой роли мне крайне удобно наблюдать за всем происходящим.

Брови мисс Балстроуд поднялись.

— Я надеюсь, вы не ожидаете еще одного убийства.

— Нет, нет.

— Слава Богу. Сомневаюсь, чтобы какая-нибудь школа смогла пережить два убийства за один триместр.

Она обернулась к Келси.

— Ваши люди все осмотрели в спортивном корпусе? Нам он крайне необходим.

— Да, мы там закончили. Ничего, что бы помогло нам в расследовании, что указывало бы на причину убийства. Ничего, кроме обычного спортивного инвентаря и оборудования.

— А в шкафчиках?

Инспектор улыбнулся.

— Ну — то да се — книжка — французская — называется «Candide»[63] — с гм… — иллюстрациями. Дорогая книжка.

— Ага, — сказала мисс Балстроуд, — так вот где она ее прячет. Жизель д'Обрэ, полагаю?

Келси проникся к мисс Балстроуд еще большим уважением.

— Вы все видите, мэм, — сказал он.

— Ну, «Кандид» — это не страшно, — улыбнулась мисс Балстроуд. — Это Вольтер — классика. Кое-какие фривольные книжки я в самом деле у них конфискую. Но вернемся к нашей проблеме. Вы сняли груз с моей души — значит, вам тоже ни к чему огласка. Но могу ли я помочь вам?

— Пока, думаю, нет. Разве что один вопрос, мисс Балстроуд: не было ли у вас в этом триместре какого-нибудь странного происшествия? Или кто-то, скажем, странно себя вел?

Мисс Балстроуд немного подумала, а затем сказала:

— Ничего не могу ответить, не знаю.

Адам тут же спросил:

— Но у вас не было чувства, что что-то не в порядке?

— Да… Именно так… Но — ничего определенного, кроме…

Она на мгновение замолкла, затем продолжала:

— Понимаете, я чувствовала все время, что упустила что-то, чего не должна была упускать. Сейчас объясню, почему так получилось.

И она кратко рассказала о миссис Апджон и о неожиданном и огорчительном визите леди Вероники.

Адам заинтересовался.

— Давайте кое-что проясним, мисс Балстроуд. Миссис Апджон, глядя в окно, выходящее на подъездную дорожку, узнала кого-то. В этом нет ничего противоестественного. У вас более сотни учениц, а еще и персонал, и родители, и неудивительно, что среди многих она увидела знакомое лицо. Но вы уверены, что она была удивлена встречей с этим человеком, потому что никак не ожидала увидеть его в Медоубенке…

— Да, у меня сложилось именно такое впечатление.

— Но в тот момент через окно, выходящее на противоположную сторону, вы увидели мать одной из учениц, которая была, так сказать, не совсем трезва, и это полностью отвлекло вас от того, что говорила миссис Апджон. Так?

Мисс Балстроуд кивнула.

— Когда же ваше внимание вновь сосредоточилось на ней, она говорила о контрразведке, о работе в Интеллидженс сервис[64], которой она занималась до своего замужества — во время войны[65].

— Да.

— Возможна какая-то связь. Кто-то, кого она знала во время войны. Кто-нибудь из родителей или из школьного персонала.

— Из персонала — вряд ли, — возразила мисс Балстроуд.

— Ну почему же, это тоже возможно, — заметил Адам.

— Нам, конечно, проще все выяснить у самой миссис Апджон, — сказал инспектор Келси. — И как можно скорее. У вас есть ее адрес, мисс Балстроуд?

— Конечно, но, по-моему, сейчас она должна быть за границей. Подождите минутку.

Она дважды нажала на кнопку звонка на своем столе, но Энн не появилась, тогда мисс Балстроуд нетерпеливо подошла к двери и окрикнула проходящую мимо по коридору девушку:

— Не найдешь ли ты мне Джулию Апджон, Пола?

— Хорошо, мисс Балстроуд.

— Мне, пожалуй, лучше уйти до прихода девочки, — сказал Адам. — Мое присутствие здесь, наравне с вами и инспектором, будет не совсем уместно. Будем считать, что он вызывал меня для серьезного разговора и сейчас позволяет мне удалиться.

— Можете идти, но помните — я с вас теперь глаз не спущу, — рявкнул Келси, ухмыляясь.

— Кстати, — Адам, остановившись у двери, обратился к мисс Балстроуд, — ничего, если я злоупотреблю моим положением здесь? Если я стану, скажем, чуть более фамильярным с кем-нибудь из вашего персонала?

— Кто вас интересует?

— Ну, скажем, мадемуазель Бланш.

— Мадемуазель Бланш? Вы думаете, она?..

— Думаю, она тут очень скучает.

— Ах, так, — помрачнела мисс Балстроуд. — Возможно, вы правы. А кого еще вы собрались развлекать?

— Да практически всех, — бодро ответил Адам. — Если вы обнаружите, что некоторые из ваших девочек стали слишком легкомысленны и бегают на свидания в сад, пожалуйста, вспомните, что у меня самые честные намерения… если здесь подходит такое слово.

— Вам кажется, что девочки могут что-то знать?

— Каждый что-нибудь да знает, — ответит Адам. — Даже если и сами об этом не подозревают.

— Возможно, вы правы.

В дверь постучали, и мисс Балстроуд откликнулась:

— Войдите.

Появилась запыхавшаяся Джулия Апджон.

Инспектор Келси повернулся к Адаму и проворчал:

— Теперь вы можете идти, Гудмэн. Идите и продолжайте вашу работу.

— Я пойду, но только еще раз говорю: я ничего не знаю, — с раздражением ответил Адам и удалился, бормоча «Как в гестапо…».

— Простите, что я так запыхалась, мисс Балстроуд, — сказала Джулия. — Я бежала бегом — от самых теннисных кортов.

— Ничего, не волнуйся. Я просто хотела попросить у тебя адрес твоей мамы. Я знаю ее прежний адрес, но она говорила мне, что уезжает.

— Боюсь, вам придется писать тете Изабел. Мама за границей.

— Адрес твоей тети у меня тоже есть, но мне нужна мама.

— Мне кажется, я не смогу вам помочь, — хмурясь сказала Джулия. — Мама уехала на автобусе в Анатолию[66].

— На автобусе? — переспросила потрясенная мисс Балстроуд. — Через всю Европу?

Джулия энергично кивнула.

— Ей нравится, — объяснила она. — Конечно, не очень удобно, но мама не обращает на это внимания. Она еще хотела по дороге остановиться, кажется, в Вене, недельки на три.

— Понятно… Да, скажи мне, Джулия, твоя мама никогда не упоминала при тебе, что встретила здесь кого-то из своих знакомых по службе во время войны?

— Нет, мисс Балстроуд, по-моему, нет. Нет, я уверена, что не упоминала…

— А мама действительно работала в разведке?

— О да. Мама говорила, что ей это очень нравилось. Хотя не пойму, что там могло нравиться. Она ничего не взрывала, не попадала в гестапо, ее не пытали — ничего такого не было. Работала она в Швейцарии, кажется, — а может, в Португалии. — И добавила несколько виновато: — То, что она мне рассказывала, было очень скучным; боюсь, я слушала недостаточно внимательно.

— Ну, спасибо тебе, Джулия. Можешь идти.

— Вы только себе представьте! — воскликнула мисс Балстроуд, когда Джулия вышла. — Отправиться в Анатолию на автобусе! И дочка сообщает об этом как о чем-то вполне обыкновенном.

2

Дженнифер в весьма дурном настроении шла от теннисного корта, раздраженно помахивая ракеткой. Число совершенных ею этим утром ошибок при подаче угнетало. Конечно, разве можно такой ракеткой нормально подавать. К тому же ей казалось, что она в последнее время вообще потеряла форму. Тем не менее ее удар сзади определенно улучшился. Тренировки мисс Спрингер, похоже, пошли впрок. Жаль, что ее убили.

Дженнифер к теннису относилась весьма серьезно, он был для нее одной из немногих тем для размышлений.

— Извините…

Дженнифер, вздрогнув, подняла глаза и увидела, что на тропинке стоит хорошо одетая женщина с золотистыми волосами. В руках у незнакомки был длинный плоский сверток. Дженнифер удивилась, что не заметила ее раньше. Объяснение было простым: та пряталась за кустами рододендрона и вышла лишь теперь. Но Дженнифер просто не могла и предположить подобного — зачем бы взрослой женщине прятаться за кустами, а потом вдруг выйти?

Дженнифер остановилась, а женщина спросила с легким американским акцентом:

— Извините, не могли бы вы сказать, где я могу найти девочку по имени… — Она сверилась с листочком бумаги. — Дженнифер Сатклифф?

Дженнифер удивилась.

— Я Дженнифер Сатклифф.

— Как?! Изумительно! Такое совпадение! Искать девочку в огромной школе и сразу наткнуться именно на нее. А говорят, такого не бывает.

— Иногда бывает, — довольно угрюмо ответила Дженнифер.

— Я встречаюсь сегодня за ленчем с моими здешними друзьями, — продолжала женщина, — и вчера я упомянула об этом во время коктейля, и одна из гостей, ваша тетя… или это была ваша крестная?.. У меня такая ужасная память. Она назвала мне свое имя, но я его тотчас забыла. Но, так или иначе, она спросила меня, не могу ли я заехать в Медоубенк и оставить для вас новую теннисную ракетку. Она сказала, вы просили ее об этом.

Лицо Дженнифер сразу оживилось. Происходящее напоминало сказку — ни больше, ни меньше.

— Это, должно быть, действительно была моя крестная, миссис Кэмбелл. Я зову ее тетя Джина. Это не могла быть тетя Розамунд. Она мне ничего никогда не дарит, кроме жалких десяти шиллингов к Рождеству.

— Да, теперь я припоминаю, фамилия той дамы действительно Кэмбелл.

Она протянула сверток Дженнифер. Он был едва перевязан бечевкой, и Дженнифер радостно вскрикнула, когда из бумаги выскользнула восхитительная ракетка.

— Какая красота! — воскликнула Дженнифер. — Ракетка просто классная. Я как раз о такой мечтала — невозможно хорошо играть, не имея приличной ракетки.

— Думаю, вы правы.

— Спасибо, что привезли ее, — с искренней благодарностью сказала Дженнифер.

— Это было совсем не трудно. Только должна признаться, что я немножко стесняюсь. В школе я всегда робею. Столько девочек… О, кстати, меня попросили привезти обратно вашу старую ракетку.

Она подняла ракетку, оброненную Дженнифер.

— Ваша тетя, то есть крестная, сказала, что перетянет ее. Ведь ваша старая ракетка, кажется, в этом нуждается, не так ли?

— Не думаю, — ответила Дженнифер рассеянно. Она была вся поглощена новой ракеткой, имитируя удар и проверяя центровку своего бесценного сокровища.

— Но лишняя ракетка никогда не помешает. О, Боже! — Женщина взглянула на часики. — Как летит время! Я должна бежать. Моя машина стоит у ворот. Я оставила ее там, потому что не смогла развернуться. До свидания. Очень приятно было встретить вас. Надеюсь, ваша новая ракетка принесет вам удачу.

Она действительно побежала по дорожке в сторону ворот. Дженнифер еще раз крикнула ей вслед: «Огромное спасибо!», а затем, ликуя, отправилась на поиски Джулии.

— Смотри! — Она с гордостью продемонстрировала ракетку подруге.

— Ничего себе!.. Где ты ее взяла?

— Ее прислала моя крестная, тетя Джина. Она мне не тетя, но я так называю ее. Она ужасно богатая. Я думаю, мама рассказала ей, как я мучаюсь со своей ракеткой. Это потрясающе, правда? Я должна ее поблагодарить.

— Ой, ты что же, ей напишешь? — весело спросила Джулия.

— Ну да, а то всегда забываю. Теперь точно напишу. Смотри, Шаиста. — Дженнифер приветливо помахала подходившей к ним принцессе и тут же закричала: — Посмотри, у меня новая ракетка! Ну, разве она не прелесть?

— Она, должно быть, очень дорогая, — сказала Шаиста, пристально изучая ракетку. — Жаль, я плохо играю в теннис.

— Ты вечно бегаешь за мячом.

— Я никак не могу угадать, куда он упадет, — туманно объяснила Шаиста. — Прежде чем я отправлюсь домой, надо будет приобрести несколько пар хороших шорт в Лондоне или платье для тенниса, как у мисс Рут Аллен[67]. А может быть, и то, и другое. — Она мечтательно улыбнулась.

— Шаиста никогда ни о чем не думает, кроме тряпок, — с презрением сказала Джулия, когда та ушла. — Как ты думаешь, и мы когда-нибудь станем такими?

— Наверное, — мрачно ответила Дженнифер. — И это будет ужасно скучно.

Они вошли в спортивный корпус, из которого наконец убралась полиция, и Дженнифер бережно поставила новую ракетку в стойку.


— Ну, разве не красавица? — сказала она, любовно ее поглаживая.

— А что ты сделала со своей старой?

— Старую она забрала.

— Кто она?

— Женщина, которая принесла эту. Она встретила на коктейле тетю Джину, и та попросила ее принести мою старую ракетку, чтобы перетянуть ее.

— А, понятно… — Джулия нахмурилась.

— Что нужно было от тебя Балл и? — поинтересовалась Дженнифер.

— Балли? А, ерунда. Просто мамин адрес. Но я не смогла ей помочь, потому что мама уехала. Куда-то в Турцию… Дженнифер, слушай. Твою ракетку не нужно перетягивать.

— Нет, Джулия, нужно. Она просто как губка!

— Я знаю. Но ведь на самом деле это бывшая моя ракетка. А твоя — та, что у меня, уже была перетянута. Ты сама говорила, что твоя мама отдавала перетянуть ее перед тем, как вы поехали за границу.

— Да, это правда. — Дженнифер выглядела слегка озадаченной. — Ну тогда, наверное, та женщина, эй… я даже не спросила, как ее зовут, — просто увидела, что ее надо перетянуть.

— Погоди, но она сказала, что это твоя тетя Джина попросила ее взять ракетку, чтобы перетянуть, а откуда тетя Джина могла узнать, что ракетку нужно перетянуть?

— Ну, — Дженнифер не скрывала нетерпения, — я думаю — наверное…

— Наверное — что?

— Возможно, тетя Джина решила, что я захотела новую ракетку потому, что старая нуждается в перетяжке. В любом случае, какое это имеет значение?

— Полагаю, что никакого, — медленно ответила Джулия. — Но это странновато. Это как… Как новая лампа вместо старой — я имею в виду лампу Алладина[68].

Дженнифер хихикнула.

— Представь, вот мы потрем мою старую ракетку — ну, в смысле твою ракетку, — и оттуда появится джинн![69] Слушай, Джулия, если бы ты потерла лампу и появился джинн, что бы ты у него попросила?

— Много чего, — взволнованно выдохнула Джулия, — магнитофон, немецкую овчарку, или датского дога, и сто тысяч фунтов, и шелковое черное вечернее платье, и — еще много разных вещей. А ты?

— Да не знаю, — отозвалась Дженнифер, — ракетка у меня теперь классная, и вроде бы ничего больше мне не надо.

Глава 13 Катастрофа

1

На третьи выходные после начала триместра, по традиции, родителям позволялось забирать учениц. Медоубенк почти опустел. В это воскресенье в школе осталось только двадцать девочек. Некоторые из учительниц тоже уехали, собираясь вернуться поздно вечером в воскресенье или рано утром в понедельник. Сама мисс Балстроуд тоже собиралась уехать. Правда, покидать школу в середине триместра было не в ее привычках, но на сей раз у нее имелись веские основания. Ее пригласила в гости сама герцогиня Уэлшемская — в Уэлсингтонское аббатство. Герцогиня особо подчеркнула свое приглашение и добавила, что среди гостей будет Генри Бэнкс — председатель совета директоров, видный промышленник, который одним из первых в свое время поддержал школу. Приглашение было сделано чуть ли не в форме приказа (а мисс Балстроуд, разумеется, никому не позволила бы подобный тон), но на этот раз приказ совпал с ее собственным желанием. Герцогиня Уэлшемская была влиятельной особой, ее дети обучались в Медоубенке, с Генри Бэнксом стоило поговорить о будущем школы, а заодно мисс Балстроуд собиралась представить в нужном свете недавнее трагическое происшествие.

До сих пор благодаря вмешательству влиятельных лиц убийство мисс Спрингер было подано в прессе очень тактично. Оно выглядело скорее досадной случайностью, чем загадочным кровавым преступлением. Впрямую ничего не говорилось, но у читателей создавалось впечатление, что, по-видимому, в спортивный корпус влезли юные уголовники и что убийство мисс Спрингер — результат их жестоких шалостей, а вовсе не преднамеренное. Далее туманно сообщалось, что некие молодые люди приглашены в полицейский участок, чтобы «посодействовать следствию»… Сама мисс Балстроуд в гостях у герцогини намеревалась смягчить неприятное впечатление, которое все же могло возникнуть у влиятельных покровителей школы. Кроме того, она знала, что герцогиня и Генри Бэнкс пожелают обсудить слухи о ее возможном уходе из школы. И наверняка будут уговаривать ее остаться. Настало время, мисс Балстроуд это чувствовала, назвать кандидатуру Элинор Вэнситтарт, подчеркнуть, что она замечательный человек и сумеет продолжить традиции Медоубенка.

В субботу утром мисс Балстроуд заканчивала разбирать свою корреспонденцию с помощью Энн Шепленд, когда зазвонил телефон. Энн сняла трубку.

— Это эмир Ибрагим, мисс Балстроуд. Он прибыл в отель «Кларидж»[70] и хотел бы забрать Шаисту завтра, в воскресенье.

Мисс Балстроуд подошла к телефону. Разговор с начальником транспортной службы эмира занял немного времени. «Шаиста будет готова после половины двенадцатого утра, — сказала она. — Девочка должна вернуться в школу в восемь вечера».

Повесив трубку, мисс Балстроуд сказала:

— Хотелось бы, чтоб восточные наши родители хоть иногда предупреждали нас заранее, ведь уже было договорено, что Шаиста уедет завтра с Жизель д'Обрэ. Теперь это придется отменять. Мы все письма закончили?

— Да, мисс Балстроуд.

— Хорошо, тогда я могу с чистой совестью уезжать. Перепечатайте их, разошлите и тоже можете быть свободны. Вы не понадобитесь мне до ленча в понедельник.

— Спасибо, мисс Балстроуд.

— Развлекайтесь, радуйтесь жизни, дорогая.

— Я и собираюсь, — ответила Энн.

— Молодой человек?

— Ну… Да. — Энн слегка покраснела. — Хотя ничего серьезного.

— Если вы собираетесь замуж, не откладывайте это слишком надолго.

— Это просто старый приятель. Никаких романтических чувств.

— Романтические чувства не всегда гарантия счастливого брака, — чуть назидательно произнесла мисс Балстроуд. — Позовите, пожалуйста, ко мне мисс Чедвик.

Мисс Чедвик не заставила себя ждать.

— Эмир Ибрагим, дядя Шаисты, забирает ее завтра, Чедди. Если он сам приедет за девочкой, скажи ему, что она делает большие успехи.

— Она не слишком способна, — сказала мисс Чедвик.

— Она не очень развита интеллектуально, — поправила мисс Балстроуд, — но зато развита в других областях и по-своему очень сообразительна. Иногда, когда говоришь с ней, может показаться, что ей двадцать пять, а не пятнадцать. Полагаю, это следствие жизни, которую она вела. — Париж, Тегеран, Каир, прочее… в нашей стране мы привыкли считать своих детей всегда слишком маленькими. Но на самом деле, подобное отношение — серьезная помеха для их становления.

— Не знаю, могу ли я полностью с тобой согласиться, дорогая, — ответила мисс Чедвик. — Я пойду предупрежу Шаисту. А ты отправляйся на выходные и ни о чем не волнуйся.

— Я и не собираюсь волноваться, — сказала мисс Балстроуд. — Кстати, заодно и посмотрим, как справится мисс Вэнситтарт. Но уверена, что под твоим и ее руководством все будет хорошо…

Известие, что дядя прибыл в Лондон, Шаисту явно удивило и не слишком обрадовало.

— Он хочет забрать меня завтра? — уныло переспросила она. — Но, мисс Чедвик, ведь я должна уехать с Жизелью д'Обрэ и ее мамой.

— Боюсь, что тебе придется сделать это в другой раз.

— Но я бы с большим удовольствием поехала с Жизелью, — сердито возразила Шаиста. — С моим дядей совсем неинтересно, он только и знает, что есть, ворчать и снова есть. С ним скучно!

— Ты не должна говорить так, — прервала ее мисс Чедвик, — это невежливо Как я поняла, твой дядя только на неделю приехал в Англию и, конечно, хочет тебя видеть.

— Наверно, он нашел для меня нового жениха. — Шаиста оживилась. — Если так, то это может оказаться забавным.

— Будь это так, он бы несомненно тебе сообщил. По-моему, ты слишком молода, чтоб выходить замуж прямо сейчас. Ты должна прежде закончить свое образование.

— Образование — такая скука, — вздохнула Шаиста.

2

Воскресное утро началось тихо и безмятежно. Мисс Шепленд отбыла еще в субботу, вскоре после мисс Балстроуд. Мисс Джонсон, мисс Рич и мисс Блейк уехали в воскресенье рано утром. Мисс Вэнситтарт, мисс Чедвик и мадемуазель Бланш остались на посту.

— Надеюсь, наши подопечные не будут обо всем рассказывать своим родителям, — с сомнением в голосе произнесла мисс Чедвик. — Я имею в виду бедную мисс Спрингер.

— Хочется думать, что все происшедшее скоро забудется, — ответила Элинор Вэнситтарт. И добавила: — Если кто-нибудь заговорит со мной об этом, уж я-то знаю, что ответить. Тут лучше твердо держать свою линию.

В десять часов девочки, сопровождаемые мисс Чедвик и мисс Вэнситтарт, пошли в церковь. Четыре девочки-католички, в сопровождении Анжель Бланш, отправились, соответственно, в костел. Около половины одиннадцатого машины начали появляться на подъездной дорожке. Мисс Вэнситтарт, приветливая, спокойная и величавая, стояла в холле. Она с улыбкой приветствовала матерей, передавала им с рук на руки дочек, ловко обходя нежелательную тему недавней трагедии.

— Ужасно, — повторяла она, — да, действительно ужасно, но, понимаете ли вы, здесь у нас об этом не говорят. Для юных душ это все так тяжело.

Тут же стояла и Чедди, приветствуя своих старых знакомых из числа родителей, обсуждая с ними планы на выходные и с восторгом рассказывая об их дочерях.

— Мне кажется, тетя Изабел могла бы приехать и забрать меня, — сказала Джулия. Они вместе с Дженнифер стояли в одной из классных комнат, прижавшись носом к стеклу, и наблюдали за подъездной дорожкой, на которой появлялись все новые машины.

— Мама собирается забрать меня на следующие выходные, — сообщила подруге Дженнифер. — А в эти у папы какие-то важные гости…

— Вон идет Шаиста, — заметила Джулия. — Как вырядилась для Лондона. Ой-ой-ой! Ты только посмотри, какие у нее каблуки! Держу пари, старушке Джонсон эти каблуки не понравились.

Ливрейный шофер распахнул дверцу огромного «кадиллака», и Шаиста уехала.

— На следующие выходные можешь поехать со мной, если хочешь, — предложила Дженнифер. — Я сказала маме, что хотела бы приехать с подругой.

— Это будет чудесно, — ответила Джулия. — Посмотри, как Вэнситтарт исполняет обязанности главы семейства.

— Ужасно любезна со всеми, правда? — сказала Дженнифер.

— Не знаю почему, — Джулия хихикнула, — но мне иногда смешно. Она как будто изображает мисс Балстроуд. Хорошо изображает, но получается почему-то, будто она ну, кривляется.

— Вон мама Пэм, — заметила Дженнифер. — Она привезла маленьких сыновей. Как они все влезут в этот крохотный «Моррис», ума не приложу.

— Они собираются на пикник, — определила Джулия. — Взгляни, сколько у них корзиночек, пакетиков, свертков.

— А ты что собираешься делать сегодня после ленча? — поинтересовалась Дженнифер. — Я думаю, мне можно не писать писем маме на этой неделе, если я собираюсь увидеться с ней на следующей.

— Ты не любишь писать письма?

— Никогда не знаю, о чем писать.

— Правда? — удивилась Джулия. — А я, наоборот, могу столько написать… но сейчас писать некуда, ведь мама поехала в Анатолию.

— А куда ты будешь писать, когда можно будет?

— В консульства. Она оставила мне список. Сначала Стамбул, потом Анкара, потом еще какое-то смешное название… Интересно, зачем Балли так срочно понадобилось связаться с мамой? Она, кажется, была просто потрясена, когда я ей сказала, что мама поехала в Анатолию на автобусе.

— Вряд ли она хотела ей что-то про тебя написать, ведь ты не сделала ничего ужасного, не правда ли?

— По крайней мере, я сама об этом не знаю. Может быть, она хотела сообщить маме про убийство мисс Спрингер?

— Но зачем? — сказала Дженнифер. — Я думаю, она должна быть счастлива, что хоть кто-то из матерей об этом не знает.

— Ты хочешь сказать, наши мамы испугаются, что их дочерей тоже могут убить?

— Ну, не думаю, что моя мама такая трусиха, — ответила Дженнифер, — хотя, наверное, может и запаниковать.

— Если хочешь знать мое мнение, — сказала Джулия пророческим голосом, — то я думаю, они много чего не сказали нам о Спрингер.

— Например?

— Ну, не знаю… все как-то странно. Вроде твоей новой теннисной ракетки.

— О, я забыла тебе сказать, — воскликнула Дженнифер, — я написала тете Джине и поблагодарила ее, а сегодня утром пришло письмо от нее, в котором она пишет, что очень рада за меня, но никакой ракетки она мне не посылала.

— Я же говорила, что эта история очень, очень странная. — Джулия торжествовала. — И еще ты рассказывала, что у вас в доме побывали грабители?

— Да, но почему-то ничего не взяли.

— Вот именно! Это-то как раз и интересно.. — И она добавила задумчиво: — Очень может быть, что вскоре у нас произойдет второе убийство.

— Ой, Джулия, но почему ты так считаешь?

— Ну, в книжках всегда бывает второе убийство, — ответила Джулия. — Слушай, Дженнифер, ты смотри поосторожней — а то как бы не убили тебя.

— Меня?! — удивилась Дженнифер. — Зачем кому-то убивать меня?

— Потому что ты как-то со всем этим связана, — объяснила Джулия. — И задумчиво добавила: — Нужно побольше узнать у твоей мамы. Может быть, кто-то передал ей в Рамате какие-нибудь секретные бумаги.

— Какие секретные бумаги?

— Ну откуда мне знать! — ответила Джулия. — Чертежи или формулы для новой атомной бомбы. Что-нибудь в этом роде.

Дженнифер недоверчиво глянула на подругу.

3

Мисс Вэнситтарт и мисс Чедвик были в учительской, когда вошла мисс Роуэн и сказала:

— Где Шаиста? Я нигде не могу ее найти Только что прибыла машина эмира, чтобы отвезти ее.

— Что?! — Чедди испуганно вытаращила глаза. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка. Машина эмира пришла минут сорок пять назад. Я видела своими глазами, как Шаиста села в нее и уехала. Одна из первых.

Элинор Вэнситтарт пожала плечами.

— Я полагаю, что машину послали по ошибке дважды или еще какая-то путаница произошла…

Она вышла сама поговорить с шофером.

— Здесь какая-то ошибка, — сказала она. — Шаиста отбыла в Лондон три четверти часа назад.

Шофер удивился.

— Здесь, видно, и правда ошибка, как вы говорите, мэм, — сказал он. — Мне были даны точные указания — заехать в Медоубенк за молодой леди.

— Полагаю, иногда случается путаница, — заметила мисс Вэнситтарт.

— Случается, и довольно часто. — Шофер не выказал ни тревоги, ни удивления. — Приняли вызов по телефону и забыли. Все что угодно. Но, могу с уверенностью сказать, что в нашей фирме не ошибаются. Правда, мэм, когда речь идет о восточных джентльменах, случаются казусы. Иногда у них бывает такая большая свита, что приказания отдаются по два, а то и по три раза. Думаю, именно это и случилось.

И, не без изящества развернув свой огромный лимузин, он уехал. Мисс Вэнситтарт все равно было как-то не по себе, но потом она решила, что волноваться не из-за чего, и приготовилась наслаждаться воскресным отдыхом.

После ленча немногие оставшиеся девочки писали письма или прогуливались по парку. Было сыграно немало теннисных партий, и бассейн тоже не пустовал. Мисс Вэнситтарт, вооружившись авторучкой и блокнотом для записей, устроилась на скамье в тени кедра. Когда в четверть пятого зазвонил телефон, трубку взяла мисс Чедвик.

— Школа Медоубенк? — спросил молодой мужской голос без малейшего акцента. — Это мисс Балстроуд?

— Мисс Балстроуд сегодня отсутствует. Это говорит мисс Чедвик.

— Вам звонят насчет одной из ваших учениц. Я говорю из отеля «Кларидж», резиденция эмира Ибрагима.

— Да? Вы имеете в виду Шаисту?

— Да. Эмир немного взволнован, так как не получил от вас никакого извещения.

— Извещения? А почему он должен был получить извещение?

— Ну, он считает, можно было предупредить, что Шаиста не приедет, и объяснить — почему.

— Не приедет! Вы хотите сказать, что она не прибыла?

— Нет, она не прибыла. Она… оставила Медоубенк?

— Да, машина пришла за ней около половины двенадцатого, и она уехала.

— Это очень странно. Здесь ее нет… Я лучше позвоню в фирму, которая обслуживает машины эмира.

— О Боже! — сказала мисс Чедвик. — Надеюсь, это не авария!

— О, не стоит думать о плохом, — бодро ответил молодой человек. — Если бы произошла авария, мы или вы уже знали бы об этом. На вашем месте я не стал бы беспокоиться.

Но мисс Чедвик беспокоилась:

— По-моему, очень странно!

— Возможно… — Звонивший замялся.

— Что? — спросила мисс Чедвик.

— Видите ли, не хотелось бы, чтобы подобные вещи дошли до эмира, но между нами… э… ну, не шатается ли поблизости какой-нибудь ее дружок?

— Конечно нет, — с достоинством ответила мисс Чедвик.

— Нет-нет, я так и дума; но ведь с девочками всякое бывает, правда? Если бы вы знали, с чем мне приходилось сталкиваться…

— Могу заверить вас, — величественно произнесла мисс Чедвик, — что здесь подобное невозможно.

— Невозможно? Но почему? С девушками никогда ведь не знаешь…

Чедди положила трубку и весьма неохотно отправилась на поиски мисс Вэнситтарт. Не было никаких причин полагать, что мисс Вэнситтарт в данной ситуации поступила бы разумней, чем она сама, но мисс Чедвик чувствовала потребность с кем-нибудь все обсудить.

— Какая-то другая машина? — тут же предположила мисс Вэнситтарт.

Они поглядели друг на друга.

— Вы думаете, — медленно проговорила Чедди, — что нам следует позвонить в полицию?

— Только не в полицию! — испуганно воскликнула мисс Вэнситтарт.

— Вы знаете, Шаиста говорила, что кто-нибудь может попытаться похитить ее… — напомнила мисс Чедвик.

— Похитить ее? Чепуха! — резко прервала мисс Вэнситтарт.

— А вы не находите… — упорствовала мисс Чедвик.

— Мисс Балстроуд оставила ответственной меня, — сказала Элинор Вэнситтарт, — и я, конечно, не допущу никаких эксцессов. Нам не хватает еще неприятностей с полицией!

Мисс Чедвик подумала, что «эксцесс», возможно, уже произошел. Она с неодобрением посмотрела на мисс Вэнситгарт. На взгляд Чедди, та была глупа и недальновидна.

Вернувшись в кабинет, мисс Чедвик набрала номер телефона герцогини Уэлшемской. К сожалению, никто не снял трубку.

Глава 14 Мисс Чедвик не спится

1

Мисс Чедвик не спалось. Она без конца ворочалась в постели, то считая овец, то применяя иные проверенные опытом способы заснуть, но тщетно.

В условленные восемь часов Шаиста не вернулась, и от нее не было никаких известий. Тут мисс Чедвик не выдержала и взялась за дело сама: она позвонила инспектору Келси. Ее успокоило, что он не воспринял происшествие очень серьезно. Он заверил ее, что она вполне может на него положиться. Проверить, была ли авария на дороге, — сущий пустяк, с Лондоном связаться также нетрудно. Будет сделано все необходимое. Возможно, девочка просто где-то развлекается. Он посоветовал мисс Чедвик как можно меньше говорить об этом в школе. Пусть думают, что Шаиста осталась на ночь у своего дяди в отеле «Кларидж».

— Меньше всего все мы заинтересованы в шуме, — сказал Келси. — Да и действительно не похоже, чтобы девочка была похищена. Так что не волнуйтесь, мисс Чедвик.

Но мисс Чедвик волновалась, мысли ее переходили с возможного похищения на совершившееся в их школе убийство, не давая сомкнуть ей глаз.

Убийство в Медоубенке. Ужасно! Невероятно! Медоубенк… Мисс Чедвик любила Медоубенк. Она любила его, возможно, больше, чем Балли, хотя и несколько по-другому. Затевать школу было таким рискованным, отчаянным предприятием. Сколько раз она переживала панический ужас. Мало кто знал, как часто все висело на волоске. Если бы у них что-то не получилось или если бы их покровители вдруг передумали… У Чедди было богатое воображение, и она могла придумать бесчисленные «если». Мисс Балстроуд наслаждалась экспериментаторством, словно рискованным приключением, а мисс Чедвик только поражалась ее смелости. Иногда, в плену дурных предчувствий, Чедди мечтала, чтоб Медоубенк шел по более обычному пути. Так было бы безопасней, твердила она. Но мисс Балстроуд имела свои взгляды на то, какой должна быть школа, и бесстрашно проводила их в жизнь. Ее дерзкие новшества тем не менее всегда себя оправдывали. Но мисс Чедвик успокоилась лишь тогда, когда успех стал полным. Медоубенк утвердился, он был признан, как весьма значительное в системе английского образования явление. Тут любовь мисс Чедвик к школе достигла полного расцвета. Сомнения, страхи, тревоги — все миновало, наступили мир и благоденствие. И теперь она грелась в теплых лучах славы Медоубенка, как мурлыкающая полосатая кошка.

Когда мисс Балстроуд впервые заговорила о своем уходе, Чедди была потрясена. Уходить теперь, когда все так прекрасно? Безумие! Мисс Балстроуд завела речь о путешествиях, о том, как богат и интересен мир. На Чедди это впечатления не произвело. Ничто и нигде не может быть и вполовину так хорошо, как Медоубенк!..

И вот теперь… Убийство! Такое гадкое, жестокое слово, ворвавшееся из внешнего мира, как зловещий штормовой ветер. Убийство у мисс Чедди ассоциировалось лишь с вооруженным ножиком малолетним преступником или с негодяем-врачом, отравившим свою жену. Но убийство тут — в школе — и не в какой-нибудь школе! В Медоубенке!

Мисс Спрингер, бедная мисс Спрингер, она же ни в чем не виновата, — но вопреки логике, Чедди казалось: нет, виновата. Мисс Спрингер не знала традиций школы. Бестактная женщина… Она каким-то образом спровоцировала убийцу. Мисс Чедвик заворочалась, перевернула подушку, сказала себе: «Я не должна больше думать об этом. Наверное, мне лучше встать и принять аспирин. Или я просто попробую досчитать до пятидесяти.»

Прежде чем она успела досчитать до пятидесяти, ее мысли вернулись в то же русло. Ей было тревожно. Что, если все это — и происшествие с Шаистой тоже — попадет в газеты? Что если родители, прочитав их, заберут своих дочерей из школы.

О Господи, она должна успокоиться и заснуть. Интересно, который час? Как раз то время, когда бедная мисс Спрингер… Нет, не надо больше об этом думать. Но как только она могла решиться пойти туда одна, никому не сказав… Непростительная самоуверенность…

— Боже! — сказала мисс Чедвик. — Нужно принять аспирин.

Она встала, подошла к умывальнику и запила две таблетки глотком воды. На обратном пути раздвинула шторы, всматриваясь в темноту. Она сделала это скорее для того, чтобы успокоиться. Ей хотелось убедиться, что все в порядке, что и в спортивном корпусе среди ночи наверняка не горит свет.

Но свет горел…

Через минуту Чедди уже всунула ноги в свои видавшие виды туфли, накинула толстое пальто, схватила электрический фонарь и бросилась из комнаты вниз по лестнице. Только что она обвиняла мисс Спрингер в том, что та никого не разбудила, прежде чем отправиться среди ночи в корпус, но ей самой и в голову не пришло сделать это сейчас. Ее обуревало одно желание — поскорей достичь светящегося окна и выяснить, кто этот незваный гость. Она задержалась лишь для того, чтобы вооружиться, — должно быть, не самым лучшим образом, но все же! — а затем через боковую дверь выбежала на дорожку между кустов. Она немного запыхалась, но была полна спокойной решимости. Только возле самой двери она погасила фонарь и постаралась двигаться бесшумно и осторожно. Дверь была слегка приоткрыта. Отворив ее шире, она заглянула внутрь.

2

Примерно в то же время, когда мисс Чедвик мчалась к спортивному корпусу, Энн Шепленд, очень привлекательная в своем черном вечернем платье, сидела в ночном клубе, уплетая жареного цыпленка и улыбалась через стол молодому мужчине напротив. «Милый Деннис, — думала Энн, — всегда абсолютно одинаковый. Именно этого я бы и не перенесла, если б вышла за него замуж. Он, как домашняя зверушка, слишком ручной». Вслух же она заметила:

— Как тут весело, Денни! Такой контраст по сравнению с тем, что я вижу каждый день.

— Кстати, как твоя новая работа? — спросил Деннис.

— Ну, скорее она мне все-таки нравится.

— Хотя, кажется, несколько не в твоем вкусе?

Энн засмеялась.

— Я была бы очень благодарна человеку, объяснившему, что именно в моем вкусе. Я люблю разнообразие, Деннис.

— Никак не могу понять, почему ты ушла от старика Мервина Тодхантера.

— Главным образом из-за самого сэра Мервина Тодхантера. Внимание, которое он мне оказывал, начало тревожить его жену. А мой принцип — никогда не тревожить жен. Они, понимаешь ли, могут причинить массу неприятностей.

— Ревнивые ведьмы, — сказал Деннис.

— О, дело не только в ревности, — возразила Энн. — Я скорее на стороне жен, и в любом случае леди Тодхантер нравилась мне куда больше, чем старик Мервин. А почему тебя так смущает моя новая работа?

— Думаю, школа — не для тебя. У тебя отнюдь не школьный стиль, должен тебе заметить.

— Я бы возненавидела школу, если б мне пришлось преподавать или еще хуже — учиться. Быть одной из толпы училок — действительно не для меня. Но работать секретарем в такой школе, как Медоубенк, весьма занимательно. Ты знаешь, мисс Балстроуд — уникальная женщина. Ее стальные серые глаза видят тебя насквозь. И это как-то подтягивает. Печатаю письма и боюсь сделать ошибку. Да, она в самом деле личность. И пока мне это нравится.

— Поскорее бы ты устала от всех твоих работ, — сказал Деннис. — Пора бы уже осесть на одном месте.

— Деннис, ты — прелесть, — нежно и уклончиво ответила Энн.

— У нас все могло бы быть просто замечательно, сама знаешь, — сказал Деннис.

— Смею надеяться, — ответила Энн, — но я еще не готова. И, в любом случае, ты не должен забывать, что у меня есть мама.

— Да, я собирался… Собирался поговорить с тобой о ней.

— О моей маме? И что ты собирался сказать?

— Ну, Энн, сама знаешь, как я тобой восхищаюсь. Я имею в виду твою способность находить интересную работу, а потом бросать все и ехать домой к матери.

— Мне тем более придется поступать так и в будущем, когда у нее будут по-настоящему серьезные приступы.

— Я понимаю. Я уже сказал, что меня восхищает твое самопожертвование. Но существуют ведь места, сама знаешь, очень хорошие места, где… где люди вроде твоей матери могут получить соответствующий уход и все такое прочее.

— Они и стоят соответственно, — добавила Энн.

— Нет, вовсе не обязательно. Даже в системе обязательного страхования есть такие заведения…

В голосе Энн послышалась горькая нотка:

— Да, когда-нибудь до этого дойдет… Но сейчас у меня есть милая старушка, которая живет с мамой и прекрасно с ней ладит. Большую часть времени мама бывает в полной памяти, а когда дело становится плохо… Приезжаю я… словом, это очень тяжело.

— А она… не бывает… никогда?..

— Ты хочешь сказать — бывает ли она буйная? У тебя чрезвычайно бурное воображение. Нет. Моя мамочка никогда не бывает буйной. У нее просто случаются провалы в памяти. Она забывает, где она и кто она такая, во время прогулки может сесть на автобус или на поезд и куда-нибудь уехать — тут все, как видишь, не просто. Иногда в одиночку с ней не справиться. Но она счастлива, даже и в такие периоды. Иногда даже смешно бывает. Помню, как-то она говорит: «Энн, детка, так неловко вышло. Я собиралась на Тибет, и вот сижу в гостинице в Дувре[71] и не знаю, как туда попасть. И тогда я подумала: а зачем мне на Тибет? Пойду-ка я домой. Потом я никак не могла вспомнить, когда я ушла из дома. Неловко получается, когда что-нибудь забудешь». Мама такая забавная, она ко всему этому с юмором относится.

— Я никогда не встречался с ней… — начал Деннис.

— И слава Богу, — оборвала его Энн. — Единственное, что, по-моему, можно сделать для близкого человека, если он неизлечимо болен, это защитить его от… от любопытства и жалости.

— Это не любопытство, Энн.

— Нет, я так и не думаю. Но, возможно, жалость. А этого тоже не нужно.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— И если ты думаешь, что я страдаю, бросая время от времени работу и отправляясь домой, ты ошибаешься, — сказала Энн. — Я никогда не влезаю в работу слишком глубоко. Думаю, главное — научиться хорошо делать дело. А уж когда научишься, всегда сможешь устроиться на работу и бросить ее, когда вздумается. В этом даже есть свои плюсы: встречаешься с разными людьми, видишь, кто как живет, чем дышит. В общем, познаешь жизнь. Сейчас это Медоубенк, лучшая школа Англии — вид изнутри. Я полагаю, она будет занимать меня еще года полтора.

— И ты ни к чему не привязываешься? — угрюмо спросил Деннис.

— Нет, — ответила Энн. — Я по натуре наблюдатель. Как обозреватели на радио.

— Ты такая отстраненная, — мрачно продолжал Деннис. — По большому счету, тебе ни до чего и ни до кого нет дела.

— Надеюсь, так будет не всегда. — Энн улыбнулась.

— Мне кажется, я неплохо тебя знаю.

— Сомневаюсь, — ответила Энн.

— Так или иначе, я не думаю, что ты здесь продержишься хотя бы год, — продолжал Деннис. — Тебе осточертеют все эти зануды-учительницы и их подопечные.

— Здесь есть очень симпатичный молодой садовник, — сообщила Энн и, заметив что у Денниса сразу вытянулось лицо, засмеялась. — Успокойся, я только пытаюсь возбудить твою ревность.

— А как насчет того, что у вас там кого-то убили?

— Ах, это. — Энн, сразу посерьезнев, задумалась. — Это странно, Деннис. В самом деле очень странно. Она вела уроки физкультуры. Ну представь — самая обыкновенная учительница физкультуры. Мне кажется, что за этой историей кроется куда больше, чем удалось пока выяснить.

— Только ни во что не впутывайся.

— Обещать не могу… У меня никогда прежде не было возможности попытать счастья в роли сыщика. Мне кажется, у меня неплохо бы получилось.

— Но, Энн!..

— Милый, я не собираюсь загонять в угол опасных преступников. Я просто собираюсь… Собираюсь выстроить рад логических заключений. Кто и почему. И зачем. Между прочим, я наткнулась на информацию, которая показалась мне довольно интересной.

— Энн!

— Не смотри так испуганно… Только, по-моему, эта история, которую я узнала, ни с чем не связана, — задумчиво продолжала она. — Сначала вроде кажется, что все очень просто, все сходится, а потом вдруг — и ничего нет. — И весело добавила: — Возможно, скоро будет еще одно убийство, и тогда кое-что прояснится.

Эту шутливую фразу она произнесла как раз в тот момент, когда мисс Чедвик толкнула дверь спортивного корпуса.

Глава 15 Новое убийство

— Пошли, — мрачно сказал инспектор Келси, входя в комнату. — Еще одно.

— Еще одно — что? — встрепенулся Адам.

— Еще одно убийство, — ответил Келси, направляясь к двери, Адам последовал за ним. До этого они спокойно сидели, попивая пиво и обсуждая то одну, то другую версии, потом Келси вдруг позвали к телефону.

— Кто? — спросил Адам, следуя за Келси вниз по лестнице.

— Мисс Вэнситтарт.

— Где?

— В спортивном корпусе.

— Опять?! — Адам присвистнул. — Что же там у них такое, в спортивном корпусе?

— Вам следовало спросить об этом кого-нибудь другого. Возможно, ваши методы дали бы больше, чем наши. В спортивном корпусе, вероятно, действительно что-то есть, иначе почему там происходит одно убийство за другим?

Инспектор Келси пригласил Адама в свою машину.

— Доктор, я полагаю, уже там. Его дом ближе.

«Такое впечатление, что повторяется тот же кошмарный сон», — подумал Келси, входя в ярко освещенный спортивный корпус. Там, в его дальнем конце, снова лежало тело, и доктор снова стоял возле него на коленях.

— Убита около получаса тому назад, — доложил он. — Самое большее — сорок минут.

— Кто ее обнаружил?

— Мисс Чедвик, — ответил прибывший вместе с доктором сержант.

— Она же обнаружила и в первый раз, не так ли?

— Да, мисс Чедвик увидела свет, прибежала сюда и нашла ее — уже мертвую. Она вернулась в школу, а потом с ней случилась страшная истерика. В участок позвонила мисс Джонсон — учительница.

— Ладно, — сказал Келси. — Как она была убита? Ее тоже застрелили?

Доктор покачал головой.

— Нет. Ударили по голове. Это могла быть палка или что-то в этом роде. Тупой предмет.

Около двери лежала клюшка для гольфа с железным наконечником. Единственная вещь, нарушавшая общий идеальный порядок.

— Как насчет этого? — указал на нее Келси. — Могли ее ударить этим?

Доктор снова покачал головой.

— Исключено. Никаких отметин на теле. Нет, это была или палка, или мешок с песком.

— Чувствуется почерк профессионала?

— Возможно. Но кто бы ни был этот убийца, на сей раз он позаботился, чтобы все обошлось без шума. Подошел сзади и ударил по затылку. Она упала ничком и, должно быть, так и не узнала, кто ударил ее и чем.

— Как вы думаете, что она здесь делала в это время?

— Она стояла на коленях перед этим шкафчиком.

Инспектор подошел к шкафчику.

— Полагаю, на нем есть имя девочки, — сказал он. Имя действительно было. Инспектор прочел: — Шаиста. Подождите, это… это… Та египтянка, не так ли? Ее Высочество принцесса Шаиста. — Он обернулся к Адаму. — Кажется, это вполне можно увязать, как вы считаете? Но погодите… да ведь это та самая девочка, которой хватились вчера вечером!

— Верно, сэр, — подтвердил сержант. — Машина, посланная якобы ее дядей, заехала за ней, и ее увезли.

— И никаких известий?

— Пока нет, сэр. Этим занялся Скотленд-Ярд[72].

— Простой и удобный способ похитить кого угодно, — заметил Адам. — Ни борьбы, ни криков о помощи. Чтобы похитить принцессу, вам всего-то и нужно знать, что она ждет машину, которая должна отвезти ее к дяде. И все, что от вас требуется, — это выглядеть как шикарный шофер и приехать на место чуть раньше назначенного часа. Девочка без всякого сядет в машину, и можно везти ее куда угодно.

— Нигде не обнаружено брошенной машины? — спросил Келси.

— У нас нет сведений об этом, — ответил сержант. — Этим занимается, как я уже сказал, Скотленд-Ярд. И Специальный отдел[73].

— Действительно, здесь, возможно, замешана большая политика, — сказал Келси. — Убежден, что им не удастся вывезти девочку из страны.

— Но для чего понадобилось ее похищать? — спросил доктор.

— Кто их разберет, — мрачно ответил Келси. — Она предупреждала меня, что ее могут похитить, но я, к своему стыду, подумал, что она просто хочет произвести впечатление.

— Я тоже так подумал, когда вы мне рассказали, — добавил Адам.

— Беда в том, что мы ничего толком не знаем, — сказал Келси. — В наших руках слишком много каких-то обрывочных сведений, не поймешь, что к чему. — Он оглянулся. — Ну что ж, мне здесь, кажется, пока больше делать нечего. Действуйте как обычно — фотографии, отпечатки пальцев. Будьте внимательны… А я, пожалуй, пройду к дому.

В холле его встретила мисс Джонсон. Она выглядела потрясенной, но сохраняла самообладание.

— Это чудовищно, инспектор, — сказала она. — Две наши учительницы… страшно даже произнести — убиты. Бедная мисс Чедвик в ужасном состоянии.

— Мне хотелось бы увидеть ее — как можно скорее.

— Доктор дал ей что-то, и сейчас она стала гораздо спокойнее. Проводить вас к ней?

— Да, но сначала расскажите мне, когда вы в последний раз видели мисс Вэнситтарт.

— Сегодня я вообще ее не видела, — ответила мисс Джонсон. — Меня не было здесь весь день. Я приехала около одиннадцати, сразу отправилась в свою комнату и легла.

— Вы не взглянули в окно, выходящее в сторону спортивного корпуса?

— Нет, я об этом даже не подумала. Я провела день у сестры, мы не виделись довольно давно, и моя голова была полна всякими домашними новостями. Я приняла ванну, легла в постель, почитала книгу, а потом заснула. Меня разбудила мисс Чедвик, ворвалась ко мне — на ней лица не было и ее всю трясло.

— Мисс Вэнситтарт уезжала сегодня?

— Нет, она оставалась здесь. Она была ответственной в связи с тем, что мисс Балстроуд уехала.

— Кто еще оставался здесь, я имею в виду, из учителей?

Мисс Джонсон ненадолго задумалась.

— Мисс Вэнситтарт, мисс Чедвик, учительница французского мадемуазель Бланш, мисс Роуэн.

— Ясно. Ну теперь я пошел к мисс Чедвик.

Мисс Чедвик, сгорбившись, сидела на стуле. Хотя ночь была теплой, один из электрических каминов был включен, а ноги мисс Чедвик укрыты пледом. Она повернула измученное лицо к инспектору Келси.

— Она мертва? Она умерла? Нет надежды, что она может выжить?

Келси медленно покачал головой.

— Это ужасно, — сказала мисс Чедвик, — да еще в отсутствие мисс Балстроуд… — Она зарыдала. — Теперь нашей школе конец! Я не вынесу, просто не вынесу…

Келси сел возле нее.

— Я понимаю, — сказал он мягко, — это было глубоким потрясением для вас, мисс Чедвик, но я прошу вас найти в себе силы и рассказать все, что знаете. Чем скорей мы найдем того, кто это сделал, тем меньше будет поводов для волнений и лишних разговоров.

— Да, да, конечно. Вы знаете, я… Я легла рано, потому что решила наконец-то выспаться по-настоящему. Но я не могла уснуть. Мне было тревожно.

— Из-за каких-то школьных проблем?

— Да. И из-за Шаисты. Ее исчезновение… Ну, вы понимаете. А потом я стала думать о мисс Спрингер и о том, что захотят ли родители после всего этого кошмара доверить нам своих детей на следующий триместр. Я ужасно переживала за мисс Балстроуд… Ведь Медоубенк — ее детище! Она так им гордится и по праву!

— Я понимаю. Итак, вы волновались и не могли заснуть?

— Да, я считала овец, потом просто считала до пятидесяти. А затем я встала, выпила аспирин, и мне вдруг пришло в голову раздвинуть занавески на окне. Даже не знаю, почему! Полагаю, потому, что думала о мисс Спрингер. И тут я, вы понимаете… Я увидела там свет…

— Какой он был?

— Ну, какой-то… пляшущий. Должно быть, это был фонарь. В тот раз мы с мисс Джонсон видели нечто подобное.

— Этот свет был точно таким же?

— Да, мне кажется, что да. Разве что менее яркий…

— Так. А потом?

— А потом, — сказала мисс Чедвик, и голос ее неожиданно окреп, — я поняла, что в этот раз я смогу увидеть все своими глазами и что медлить нельзя. Тогда я вскочила, надела пальто и туфли и бросилась вон из комнаты.

— Вам не пришло в голову позвать кого-нибудь?

— Нет. Не пришло. Понимаете, я так торопилась. Я так боялась не успеть. Что тот человек уйдет…

— Понимаю. Продолжайте, мисс Чедвик.

— Итак, я бежала так быстро, как только могла. Но к двери я подошла на цыпочках, чтоб меня не услышали. Дверь была приоткрыта. Я легонько толкнула ее, вошла и огляделась. Смотрю… она лежит, лицом вниз.

Мисс Чедвик затряслась всем телом.

— Да, да, мисс Чедвик… Кстати, там была клюшка для гольфа. Это вы ее туда принесли? Или мисс Вэнситтарт?

— Клюшка для гольфа? — с сомнением переспросила мисс Чедвик. — Не помню… Ах да, думаю, я подобрала ее в зале. На всякий случай… На случай, если мне потребуется обороняться. Когда я увидела Элинор, я, наверное, просто уронила ее. Затем я сама не знаю, как добралась до дома и нашла мисс Джонсон. О! Я не вынесу этого! Нашему Медоубенку теперь точно конец…

Голос мисс Чедвик истерически повышался. Мисс Джонсон шагнула вперед.

— Обнаружить убитыми двух своих сотрудниц — это слишком большое испытание для чьей угодно психики, — сказала мисс Джонсон. — Особенно в нашем возрасте, — добавила она. — Ведь вы закончили, не правда ли, инспектор?

Келси покачал головой. У него было еще множество вопросов, но продолжать сейчас не имело смысла.

Когда инспектор спускался вниз, он вдруг обратил внимание на аккуратно сложенные под лестницей в прихожей небольшие мешочки с песком, старые, сохранившиеся, должно быть, еще с войны. И невольно подумал: совсем не обязательно что мисс Вэнситтарт была убита палкой. Убийца решил больше не рисковать и не привлекать внимание выстрелом из пистолета, а может, он уже успел избавиться от него — сразу после убийства мисс Спрингер. Куда проще было воспользоваться мешочком, а потом преспокойно отнести его на прежнее место!

Глава 16 Загадка спортивного корпуса

1

«Моя голова в крови, но не склонена»[74] — мысленно процитировал Адам великого поэта, глядя на мисс Балстроуд. Ни одна из женщин еще не вызывала у него такого восхищения. Само спокойствие и достоинство — хотя плоды труда всей ее жизни прямо на глазах обращались в прах.

Время от времени раздавались телефонные звонки, возвещавшие, что еще одна из ее учениц отбывает.

Наконец мисс Балстроуд приняла решение. Извинившись перед полицейскими, она вызвала Энн Шепленд и продиктовала ей краткое постановление. Школа будет закрыта до конца триместра. Родители, которые не имеют возможности сейчас забрать своих детей домой, могут оставить их на попечении директора. Их обучение будет продолжено.

— У вас есть список фамилий и адресов родителей? И телефоны?

— Да, мисс Балстроуд.

— Тогда всех обзвоните. А потом проследите, чтобы им были отправлены письма.

Уходя, Энн Шепленд замешкалась у двери и обернулась. Щеки ее пылали, и она вдруг разразилась страстной речью:

— Простите, мисс Балстроуд, это не мое дело, но стоит ли отступать раньше времени? Мне кажется, после первой волны паники, когда у родителей пройдет шок, они, возможно, и не захотят забирать девочек. И правильно сделают.

Мисс Балстроуд посмотрела на Энн острым взглядом.

— Вы думаете, я слишком быстро сдаюсь?

— Я знаю, вы думаете, что это непозволительная дерзость с моей стороны. Но… Но да, я так считаю.

— Вы борец, дитя мое, и я этому рада. Но вы ошибаетесь. Я не объявляю о поражении. Я просто исхожу из своего опыта, из знания человеческой натуры. Настоятельно посоветуйте забрать своих детей — и всем сразу захочется этого гораздо меньше. Они сразу начнут придумывать причины, чтобы оставить детей в школе. Или в худшем случае решат отправить их сюда в будущем триместре. Если он будет, следующий триместр, — мрачно добавила она, взглянув на инспектора Келси. — Все зависит от вас. Если вы раскроете эти убийства, поймаете преступника, — Медоубенк будет спасен.

— Мы делаем все, что в наших силах, — пробормотал инспектор. Вид у него был совершенно несчастный.

Энн Шепленд вышла.

— Неглупая девочка, — заметила мисс Балстроуд. — И преданная.

Затем она перешла в наступление:

— Неужели у вас нет никаких версий относительно того, кто убил двух моих учительниц? Они ведь должны у вас быть! И еще это похищение! Впрочем, здесь есть и моя вина. Девочка говорила, что кто-то хочет ее похитить, а я подумала, — да простит меня Господь, — что она просто фантазирует. Теперь-то я понимаю, что была не права… У вас нет никаких новостей?

— Пока нет. Но я думаю, вам не следует слишком беспокоиться по этому поводу. Дело поручено Уголовно-следственному отделу. Специальный отдел тоже задействован. Они должны найти Шаисту в двадцать четыре часа, самое большее — в тридцать шесть. Есть преимущество в том, что Англия — остров. Все порты, железнодорожные вокзалы и аэровокзалы предупреждены. Во всех районах страны полиция ведет наблюдение. Похитить — не так уж трудно, главная проблема в том — как и где скрывать похищенного. О, мы найдем ее.

— Надеюсь, вы найдете ее живой, — мрачно произнесла мисс Балстроуд.

— Они не стали бы ее похищать, если бы собирались отделаться от нее, — заметил Адам. — Им легче было бы сделать это прямо здесь.

Он почувствовал, что зря сказал последнюю фразу. Мисс Балстроуд осадила его взглядом.

Зазвонил телефон. Мисс Балстроуд сняла трубку.

— Да?.. — Она обратилась к инспектору Келси: — Это вас.

Пока инспектор говорил, Адам и мисс Балстроуд пытались понять, о чем идет речь. Собственно, разговор был коротким: «Ясно. Олдертон-Прайорс. Это в Уолшире. Да, будем работать совместно. Есть. Я действую тут». Он что-то записал и повесил трубку. Затем замер, что-то обдумывая, и наконец поднял глаза.

— Его Превосходительство получил сегодня утром записку с требованием выкупа за принцессу. Отпечатано на новой «Короне»[75]. Штемпель Портсмута[76]. Бьюсь об заклад — это уловка.

— Где и как? — спросил Адам.

— Перекресток двумя милями севернее Олдертон-Прайорс. Это уголок вересковых пустошей. Конверт с деньгами должен быть положен под камень возле почтового ящика в два часа дня.

— Сколько?

— Двадцать тысяч. — Инспектор покачал головой. — По-моему, отдает любительщиной.

— Что вы собираетесь предпринять? — спросила мисс Балстроуд.

Инспектор Келси взглянул на нее. Перед ней был уже другой человек. Профессиональная скрытность теперь окутывала его, словно невидимый плащ.

— Это уже не только в моей компетенции, мисс Балстроуд, — ответил он. — У нас свои методы.

— Надеюсь, они сработают, — сказала мисс Балстроуд. — Любительщина… — задумчиво произнесла она. — Хотела бы я знать, что это значит?.. — Затем резко сменила тему. — Как насчет моего персонала? Вернее — как насчет того, что от него осталось? Могу ли я им доверять? И кому не следует вполне доверять?

Инспектор не ответил, и мисс Балстроуд продолжала:

— Очевидно, вы боитесь, что, если вы скажете мне, я как-нибудь выдам своим поведением или неосторожным словом себя и вас. Уверяю вас, что никоим образом не подведу вас.

— Я знаю, — отозвался Келси, — но не имею права что-то говорить, пока не будет доказательств. Кроме того, не похоже, чтобы э-э… убийцей оказался… кто-то из ваших подчиненных. К тому же профессиональным убийцей. Во всяком случае, судя по результатам нашей проверки… Особое внимание мы уделили тем, кто пришел работать в этом триместре, то есть мадемуазель Бланш, мисс Спрингер и вашей секретарше мисс Шепленд. Сведения о мисс Шепленд полностью подтвердились. Она дочь отставного генерала и действительно занимала те должности, о которых говорила, ее бывшие наниматели ручаются за нее. Кроме того, на прошлую ночь у нее есть алиби. Когда мисс Вэнситтарт была убита, мисс Шепленд была в ночном баре вместе с неким мистером Деннисом Рэтбоуном. Их обоих там знают, и у мистера Рэтбоуна превосходные характеристики. Досье мадемуазель Бланш тоже в полном порядке. Она действительно преподавала в школе на севере Англии, а также в двух школах в Германии, отзывы самые великолепные. В них говорится, что она первоклассный специалист.

— Только не по нашим меркам, — обронила мисс Балстроуд.

— В ее жизни на родине, во Франции, тоже ничего особо приметного не было. Что же касается мисс Спрингер, то здесь все не столь убедительно. Училась именно там, где сказала, но, что касается работы… мы не смогли узнать, чем она занималась в определенные отрезки времени… Но ее убили, — добавил инспектор, — и это снимает с нее подозрение.

— Само собой разумеется, — сухо констатировала мисс Балстроуд, — мисс Вэнситгарт и мисс Спрингер вышли из игры. Займемся теми, кто остался. Естественно, мадемуазель Бланш подозревается в большей мере, чем эти несчастные, хотя бы потому, что еще жива?

— Теоретически она могла совершить оба убийства. Она была в школе прошлой ночью, — ответил Келси. — Но, по ее словам, она рано легла спать и не слышала ничего, пока ее не разбудили из-за случившегося. У нас нет оснований не верить ей. Разве что из-за утверждения мисс Чедвик, что мадемуазель Бланш очень скрытная.

Мисс Балстроуд нетерпеливо отмахнулась:

— Мисс Чедвик всегда находит учительниц французского скрытными. У нее на них зуб. — Она взглянула на Адама. — А что думаете вы?

— Мне кажется, она любит совать нос в чужие дела, — медленно произнес Адам. — Возможно, это природное любопытство, но не исключено, что не просто любопытство. И все-таки она не похожа на убийцу. Однако кто знает?..

— Тем не менее, очевидно, — сказал Келси, — что здесь орудует убийца — безжалостный убийца, отправивший на тот свет уже двоих ваших коллег, хотя трудно поверить, что это кто-то из ваших сотрудниц. Поговорим о каждой в отдельности. Мисс Джонсон провела прошлую ночь у своей сестры в Лайстоне, на море, и, как бы то ни было, она работает с вами уже семь лет. Мисс Чедвик работает с вами с самого начала. И в любом случае они не могут быть повинны в смерти мисс Спрингер. Мисс Рич преподает у вас больше года и прошлой ночью останавливалась в отеле, находящемся в двадцати милях отсюда. Мисс Роуэн работает год, и у нее безупречная репутация, мисс Блэйк была с друзьями в Литлпорте. Что касается ваших слуг, то, честно говоря, я не могу представить их в роли убийц. К тому же все они местные…

Мисс Балстроуд с удовлетворением кивнула.

— Я полностью с вами согласна. Итак, — она оценивающим взглядом посмотрела на Адама, — похоже, что нам не на ком остановиться. Разве что на вас.

Тот от удивления раскрыл рот.

— Вы не местный, — размышляла она вслух, — легки на подъем, молоды, сильны… Преступные намерения — разумное оправдание для вашего присутствия в нашем захолустье. Правда, в прошлом у вас все о'кей, но вы ведь любого сможете обвести вокруг пальца, сами знаете.

Адам пришел в себя.

— В самом деле, мисс Балстроуд, — восхищенно сказал он. — Снимаю перед вами шляпу. Вы успеваете приметить абсолютно все!

2

— Господи! — воскликнула миссис Сатклифф, только что развернувшая газету. — Генри!

Они сидели вдвоем за громадным столом, так как гости, приглашенные к обеду, еще не пришли.

Мистер Сатклифф, открывший свою газету на странице, посвященной финансам, был целиком поглощен непредвиденным курсом основных акций и ничего не ответил.

— Генри!

Громкий призыв достиг наконец его ушей, и он раздраженно спросил:

— В чем дело, Джоан?

— В чем дело?! Еще одно убийство! В Медоубенке! В школе Дженнифер.

— Что? Ну-ка, дай посмотреть.

— Мисс Элинор Вэнситтарт… Спортивный корпус… то же самое место, где мисс Спрингер… Хм… Хм…

— Я не могу в это поверить! — запричитала миссис Сатклифф. — Медоубенк! Такая первоклассная школа. Члены королевских фамилий и все такое…

Мистер Сатклифф скомкал газету и швырнул ее на стол.

— Первое, что тебе нужно сделать, — сказал он, — это отправиться туда и забрать Дженнифер.

— Ты хочешь сказать — забрать ее оттуда насовсем?

— Именно это я и хочу сказать.

— Ты не думаешь, что это будет уж слишком? После того, как Розамонд любезно согласилась устроить ее туда?

— Ты будешь не единственной, кто заберет свою дочь оттуда! Скоро в твоем распрекрасном Медоубенке появится множество вакансий. Забери Дженнифер сегодня же!

— Да, конечно… наверное, ты прав. Что мы будем с ней делать?

— Отправим в школу где-нибудь поблизости. Где никого не убивают.

— О нет, Генри, убивают! Ты забыл — ведь недавно писали: мальчишка застрелил учителя!

— Докатилась Англия, — заметил мистер Сатклифф.

И, с отвращением швырнув на стол салфетку, удалился прочь.

3

Адам был один в спортивном корпусе… Его ловкие пальцы перерывали содержимое ящиков. Не похоже было, что он найдет что-нибудь там, где ничего не удалось найти полиции, но, в конце концов, ни в чем нельзя быть уверенным до конца. Как говорит Келси, у каждого ведомства свои методы.

Что связывает это дорогое современное сооружение с очередной внезапной смертью? Возможность рандеву можно отбросить. Никто не выбрал бы для свидания место, где произошло убийство. Значит, как ни крути, здесь было что-то спрятано и кто-то это спрятанное искал. Тайник с драгоценными камнями? Едва ли. Откуда было взяться здесь потайным местам, фальшивым ящикам, пружинным замкам и Тому подобному. И содержимое шкафчиков было до обидного невинным. В них, конечно, хранились кое-какие записочки и фотографии, сигареты и неподобающие книжки. Адам еще раз вернулся к шкафчику Шаисты. Мисс Вэнситтарт была убита, когда склонилась над ним. Что мисс Вэнситтарт надеялась найти? И нашла ли то, что искала? Если да, то забрал ли убийца ее находку? После чего проворно ускользнул прочь, не замеченный мисс Чедвик…

Если — да, то дальнейшие поиски просто бессмысленны.

Звук шагов снаружи оторвал Адама от его раздумий. Когда в дверях, слегка смущенная, появилась Джулия Апджон, он стоял посредине комнаты и закуривал сигарету.

— Что-нибудь нужно, мисс? — спросил Адам.

— Я хотела узнать, можно ли мне взять мою теннисную ракетку.

— Почему бы нет? Констебль поехал в участок и попросил меня постеречь здесь, пока он не вернется, — соврал Адам.

— Наверное, на случай, если он придет… — сказала Джулия.

— Полицейский?

— Нет, я имею в виду — убийца. Ведь они нередко возвращаются, не так ли? Их что-то побуждает к этому.

— Может быть, вы и правы, — сказал Адам. Он посмотрел на сомкнутые ряды ракеток на стойке. — Где тут ваша?

— В самом дальнем углу. На них есть наши имена, — объяснила она. И, когда Адам протянул ей ракетку, показала наклейку.

— Похоже, ею много работали, — заметил Адам. — Но когда-то была первоклассной ракеткой.

— Можно, я возьму и ракетку Дженнифер Сатклифф? — спросила Джулия.

— Новенькая, — произнес Адам, передавая ее Джулии.

— Совершенно новая, — ответила девочка. — Эту ракетку ей тетя прислала — совсем недавно.

— Повезло ей.

— У Дженнифер должна быть хорошая ракетка. Она здорово играет. Ее удар сзади просто бесподобен. — Она огляделась. — Вы не думаете, что он опять придет?

Некоторое время Адам вникал в смысл ее слов.

— Ах, убийца? Нет, мне кажется, это маловероятным. Это было бы несколько рискованно с его стороны, вы не находите?

— А вы не думаете, что убийцы всегда возвращаются на место преступления?

— Нет, не думаю. Если они, конечно, ничего не оставили.

— Вы хотите сказать — не оставили улик? Мне бы так хотелось обнаружить хотя бы одну. А что, полиция не нашла улик?

— Мне бы они все равно ничего на этот счет не сказали.

— Да, наверное… А вам интересно было бы узнать?

Джулия с любопытством смотрела на Адама. А он — на нее. В этой школьнице еще совсем ничего не было от женщины. А ведь она, по-видимому, ровесница Шаисты, но в глазах — лишь любопытство и азарт.

— Я думаю, это всем интересно.

Джулия кивнула, соглашаясь.

— Ну, конечно… я все время размышляю об этом и придумываю всякие версии. Но большинство из них очень уж нереальны. Хотя есть и… забавные.

— Вам нравилась мисс Вэнситгарт?

— Да я о ней особо не думала. Нормальная. Похожа на Балли — мисс Балстроуд — но не то! Как актриса-дублерша. Конечно, жаль, что она погибла.

Джулия вышла из корпуса, держа обе ракетки.

Адам остался, оглядывая корпус.

— Что за чертовщина здесь творится? — пробормотал он.

4

— О Боже мой! — воскликнула Дженнифер и пропустила удар Джулии справа. — Мама!

Обе девочки повернулись и увидели взволнованную миссис Сатклифф, которая стремительно приближалась в сопровождении мисс Рич.

— Представляю, что у нее на уме, — обреченно произнесла Дженнифер. — Ох уж эти убийства… Как тебе повезло, Джулия, что твоя едет себе сейчас спокойненько в Анатолию.

— А тетя Изабел?

— Тетки не такие паникерши.

— Привет, мамочка, — сказала Дженнифер, когда миссис Сатклифф подошла.

— Иди собери вещи, Дженнифер. Я забираю тебя с собой.

— Домой? Насовсем?

— Да.

— Но ты не можешь, мама! У меня прекрасные шансы на выигрыш в теннисном турнире, и мы с Джулией вполне могли бы выиграть парные соревнования.

— Ты едешь со мной домой, сегодня же.

— Это из-за мисс Спрингер и мисс Вэнситтарт? Но из девочек-то никого не убили. А спортивный праздник — всего через три недели. Я думаю, что выиграю приз.

— Не спорь со мной, Дженнифер. Ты уедешь сегодня. На этом настаивает твой отец.

— Но, мамочка…

Продолжая пререкаться, Дженнифер поплелась к школе следом за миссис Сатклифф. Неожиданно она вырвала у матери руку и побежала обратно, к теннисному корту.

— До свидания, Джулия. Мама, кажется, совершенно чокнулась, да и папа, видимо, тоже. Обидно, правда? До свидания. Я напишу тебе.

— Я тебе тоже напишу — обо всем, что тут происходит.

— Надеюсь, они не прикончат следующим номером Чедди. Я бы предпочла, чтобы это была мадемуазель Бланш, а ты?

— Да, без нее мы вполне могли бы обойтись. Послушай, ты заметила, как ужасно выглядит сегодня мисс Рич?

— Она ни слова не сказала. Но, по-моему, она в ярости, что мама приехала забрать меня.

— Может быть, мисс Рич отговорит ее. Она ведь ужасно сильная, ведь правда?

— Она мне кое-кого напоминает, — задумчиво сказала Дженнифер.

— Ну, нет. Она ни на кого не похожа. Ни в чем.

— О да. Ни в чем. Но я имела в виду только внешность. Но та женщина, которую я имею в виду, была очень полной.

— Не могу представить себе мисс Рич толстой.

— Дженнифер! — позвала миссис Сатклифф.

— Родители — это такое наказание! — Дженнифер и не подумала отозваться на материнский зов. — Все время дергаются, дергаются… и так всегда. Я и в самом деле думаю, что тебе ужасно повезло, что…

— Я знаю, ты уже говорила. Но вообще-то я хотела бы, чтоб мама была сейчас где-нибудь поблизости.

— Дженнифер!..

— Иду.

Дженнифер ушла, а Джулия направилась к спортивному корпусу. Ее шаги становились все медленнее и медленнее, и наконец она вовсе остановилась. Она стояла нахмурившись, в глубокой задумчивости.

Прозвенел колокольчик к ленчу, но Джулия вряд ли его слышала. Она опустила глаза на ракетку, которую держала в руке, сделала еще пару шагов по дорожке, затем развернулась и решительно зашагала в сторону школы. Она вошла не через боковую дверь, а через парадный вход и, избежав таким образом встреч с девочками, проскользнула в свою маленькую спальню. Здесь она огляделась вокруг, подняла край матраца и засунула под него футляр с ракеткой. Затем, быстро пригладив волосы и глянув на себя в зеркальце, степенно спустилась вниз, в столовую.

Глава 17 Пещера Алладина

1

Девочки отправились спать в этот вечер раньше и как-то тише, чем обычно. Многие жалели, что число их изрядно сократилось: по меньшей мере тридцать учениц разъехались по домам. Оставшиеся реагировали на происшествие каждая по-своему: возбуждение, тревога, хихиканье безусловно нервного происхождения, а у иных — задумчивость и уныние.

При первой же возможности Джулия Апджон тихо поднялась к себе и плотно закрыла дверь. Потом некоторое время постояла, прислушиваясь к шепоту, хихиканью и пожеланиям доброй ночи в коридоре… Наконец наступила тишина.

Комната не запиралась. Джулия задумалась на секунду и придвинула стул к двери так, чтобы спинка его упиралась снизу в ручку. Зачем она это сделала?.. Ведь девочкам было строго запрещено заходить друг к другу в комнаты, а единственная учительница, кому это позволялось, была мисс Джонсон. И то лишь в том случае, если девочка заболеет.

Джулия подошла к кровати, приподняла матрац и просунула под него руку. Она извлекла теннисную ракетку и внимательно ее рассмотрела. Джулия решила заняться ею сейчас, а не позже, потому что позднее свет в ее комнате может привлечь чье-либо внимание. В Медоубенке было заведено ложиться спать не позже половины одиннадцатого.

Джулия стояла, глядя на ракетку. «Как в теннисной ракетке можно что-нибудь спрятать? — думала она. — А ведь в ней непременно что-то спрятано. Непременно. Грабитель в доме Дженнифер, какая-то незнакомая тетка вдруг меняет ракетку на совсем новую и забирает старую, рассказывая при этом дурацкую историю..»

В такое могла поверить только Дженнифер, усмехнулась Джулия.

Да, как в сказке об Алладине, «меняю новые лампы на старые». Значит, дело именно в этой ракетке. Дженнифер и Джулия никогда никому не говорили о том, что поменялись ракетками…

Так вот она, ракетка, за которой все охотятся! И именно ей, Джулии, суждено установить — почему!

Джулия осмотрела ее. На первый взгляд в ракетке не было ничего примечательного. Добротная, но уже видавшая виды, правда, недавно перетянутая… Однако Дженнифер жаловалась, что у ракетки смещен центр тяжести, а для умелого игрока это серьезная помеха.

Единственное место в ракетке, где можно хоть что-нибудь спрятать, — ручка. Для этого, предположила Джулия, ее необходимо высверлить, и тогда получится тайник. И если в тайник положить что-то тяжелое, то центр тяжести действительно окажется нарушен…

К основанию ручки был приклеен кожаный кружок. Надпись на нем давно стерлась. Джулия присела к туалетному столику и своим маленьким перочинным ножичком отодрала кружок. Под ним оказалась как бы пробка из небольшого кусочка дерева. Похоже было, что ее вынимали, а затем снова поставили на место. Была отчетливо видна залитая клеем щель. Джулия просунула в нее перочинный ножик. Лезвие сломалось. Маникюрные ножницы оказались более крепкими, попытки выковырнуть пробку увенчались успехом. Внутри была странная сине-красная масса. Джулия вытащила кусочек — это оказался пластилин. Вряд ли ручки обычных теннисных ракеток заполняются пластилином. Джулия решительно принялась вытаскивать какие-то комочки, облепленные пластилином — то ли пуговицы, то ли галька. Вскоре на столе была уже целая горка этих комочков. Носовым платком Джулия протерла несколько из них. И обомлела…

Задыхаясь от восторга, она смотрела и смотрела… Словно жуткое пламя, алое, зеленое, ярко-голубое и ослепительно-белое…

В этот миг Джулия повзрослела. Это был уже не ребенок, а женщина, не сводившая взгляда с драгоценных камней.

Обрывки самых странных мыслей проносились у нее в голове. Пещера, в которую попал Алладин… Маргарита со своей шкатулкой с драгоценностями[77]. (Их на прошлой неделе возили в Ковент-Гарден[78] на «Фауста»)… Роковые камни… Сапфир Хоупа[79]… Романтика… А вот она сама в открытом черном бархатном платье со сверкающим ожерельем на шее.

Она сидела и мечтала, не в силах отрывать глаз от камней. Перебирая их, просеивая между пальцами, и они ниспадали сияющим потоком, обдавая сердце восторгом и изумлением…

И тут какой-то тихий звук вернул ее к действительности. Она встрепенулась. Этот звук испугал ее. Она схватила камни и, тихонько подбежав к умывальнику, запихнула их в кармашек для губки, положив ее сверху вместе со щеточкой для ногтей. Затем снова занялась ракеткой. Затолкала пластилин в рукоятку, вставила на место деревянную пробку и наклеила кожаный кружок.

Теперь ракетка выглядела в точности так, как прежде. Она небрежно бросила ее на стул. Посмотрев на кровать, Джулия не стала ни раздеваться, ни стелить постель. Она словно ждала чего-то. Что же это все-таки было? Да и было ли? Или это просто кто-то прошел по коридору?

Она вдруг почувствовала страх. Два человека были убиты — совсем недавно и совсем рядом. Если кто-нибудь узнает о ее открытии, о тайнике в ракетке — ее тоже попытаются убить.

2

В комнате стоял тяжелый дубовый комод. Джулия ухитрилась придвинуть его к двери, сожалея, что в Медоубенке нельзя запереться на ключ. Она подошла к окну и задвинула шпингалет на раме. Возле окна не росло деревьев, так что с этой стороны можно было ничего не бояться. Но и спастись этим путем тоже невозможно.

Она поглядела на свои часики. Половина одиннадцатого. Глубоко вздохнув, Джулия выключила свет. Никто не должен был заметить ничего необычного. Она чуть-чуть отодвинула занавеску на окне. Было полнолуние. Джулия присела на краешек кровати. В руке она держала самую тяжелую свою туфлю. «Если кто-нибудь попытается войти, — сказала себе Джулия, — я стану изо всех сил стучать в стену. В соседней комнате спит Мери Кинг, надеюсь, мой стук ее разбудит. А еще я завизжу. А потом, если сбежится много народу, скажу, что мне приснился кошмарный сон. Это с кем хочешь может случиться после всего, что произошло…»

Она не знала, сколько прошло времени, как вдруг услышала тихие шаги по коридору. Кто-то остановился перед ее дверью. Длинная пауза. Потом она увидела, как ручка медленно повернулась.

Визжать? Нет, рано.

Дверь толкнули, раздался легкий скрип, но комод удержал ее. Неподатливость двери, должно быть, удивила пытавшегося открыть ее.

Еще одна пауза, а затем раздался стук — очень-очень тихий…

Джулия задержала дыхание. Пауза, и снова — стук, по-прежнему мягкий и приглушенный.

«Я сплю, — мысленно сказала себе Джулия, — я сплю и ничего не слышу». Кто мог прийти и постучать в ее дверь посреди ночи? Если бы это был кто-то, имеющий право войти, то он позвал бы ее, стал дергать ручку. Но этот человек не мог позволить себе шуметь…

Джулия долго сидела не шевелясь. Стук больше не повторялся, ручка двери оставалась неподвижной. Но Джулия сидела, продолжая напряженно вслушиваться.

Неизвестно, сколько времени она провела таким образом. В конце концов сон сморил ее… Когда школьный звонок разбудил Джулию, она обнаружила, что лежит, неудобно скорчившись, на краю кровати.

После завтрака девочки поднимались наверх убирать свои постели, затем спускались в большой холл для молитвы, а потом расходились по классным комнатам. И вот в последний момент, когда все торопились на урок, Джулия юркнула в одну из классных комнат, вышла через дальнюю дверь и присоединилась к группе, спешившей к дальнему крылу школы. Затем она незаметно отстала, спряталась за кустом рододендрона и, совершив ряд стратегических маневров, очутилась возле стены, ограждавшей территорию школы. Здесь росла могучая липа с широко раскинувшимися ветвями. Джулия легко взобралась на дерево. Совершенно скрытая листвой, она сидела, время от времени поглядывая на свои часики. Джулия была совершенно уверена, что ее не сразу хватятся. В школе царит хаос. Двух учительниц нет, больше половины учениц разъехались по домам. Это означало, что классы переформируют, так что едва ли кто-нибудь заметит ее отсутствие до самого ленча…

Она снова посмотрела на часики, без труда спустилась с дерева на стену, а затем спрыгнула вниз. Так она оказалась на воле. В сотне ярдов находилась автобусная остановка, куда через несколько минут должен подойти автобус. Джулия достала из-под ситцевого платьица фетровую шляпу и прикрыла ею свои растрепанные волосы, затем махнула рукой водителю и вспрыгнула на подножку. Вышла она на железнодорожной станции. Очень скоро поезд мчал ее в Лондон.

В комнате Джулии на умывальнике лежала аккуратно написанная записочка, адресованная мисс Балстроуд:

«Дорогая мисс Балстроуд!

Меня не похитили, и я не убежала, так что не волнуйтесь. Я скоро вернусь.

Искренне ваша
Джулия Апджон».
3

В доме номер 228, по Уайтхауз-Мэншнс, безукоризненный слуга Эркюля Пуаро Джордж открыл дверь и с некоторым удивлением воззрился на довольно чумазую школьницу в запыленном платье.

— Простите, не могла бы я видеть мосье Эркюля Пуаро?

Джордж явно несколько опешил, ибо среди визитеров на сегодня эта юная посетительница не значилась.

— Мосье Пуаро не принимает никого без предварительной договоренности, — сказал Джордж.

— Боюсь, у меня нет времени на предварительную договоренность. Мне очень нужно повидать его сейчас. Это очень срочно Я насчет нескольких убийств, взломов, похищения и тому подобного..

— Сейчас справлюсь, — сказал Джордж, — примет ли вас мосье Пуаро.

Оставив ее в холле, он удалился.

— Молодая леди хочет вас повидать, сэр.

— Хм, — ответил Эркюль Пуаро. — Она должна знать, что ничто в мире не устраивается просто так.

— Именно это я ей и сказал, сэр.

— Молодая леди какого типа?

— Ну, сударь, скорее девочка.

— Девочка или молодая леди? Что вы имеете в виду, Джордж? Это ведь не одно и то же.

— Боюсь, я недостаточно ясно выразился, сэр Она, так сказать, девочка школьного возраста. Но хотя ее платье в грязи и порвано, она, несомненно, молодая леди.

— По ее статусу. Ясно.

— И она хочет повидать вас по поводу нескольких убийств и похищения.

Брови Пуаро поползли вверх.

— Несколько убийств и похищение? Однако… Позовите ее, эту девочку, эту молодую леди.

Джулия вошла в комнату почти без всякой робости. Она заговорила вежливо и вполне естественно:

— Добрый день, мосье Пуаро. Мое имя Джулия Апджон. Возможно, вы помните близкую подругу моей мамы, миссис Саммерхейс. Мы гостили у нее прошлым летом, и она много говорила о вас.

— Миссис Саммерхейс… — Перед глазами Пуаро возникла деревушка на склоне холма, а потом домик на самой вершине. Он вспомнил прелестное веснушчатое личико, диван с продавленными пружинами, множество собак, и другие вещи — приятные и не очень. — Морин Саммерхейс, — сказал он. — Как же, как же…

— Я зову ее тетя Морин, но на самом деле она мне не тетя. Она рассказывала нам, как вы спасли одного человека, сидевшего в тюрьме за убийство. Я никак не могла решить, что мне делать и к кому обратиться, и вспомнила о вас.

— Я польщен, — серьезно ответил Пуаро.

Он подвинул ей стул.

— Теперь скажите мне, — начал он, — мой слуга Джордж не ошибся, упомянув о похищении и нескольких убийствах? Это правда?

— Правда Убиты мисс Спрингер и мисс Вэнситтарт, — сказала Джулия. — Похищение тоже было, но мне кажется, это другая история.

— Вы совершенно сбили меня с толку, — сказал Пуаро. — Где произошли все эти потрясающие события?

— В нашей школе. В Медоубенке.

— Медоубенк! — воскликнул Пуаро. — А-а! — И он протянул руку к аккуратно сложенным газетам. Он извлек одну из них и, кивая головой, стал читать сообщение на первой странице. — Я начинаю понимать, — сказал он. — Теперь расскажите мне, Джулия, расскажите все с самого начала.

И Джулия рассказала. Это была длинная и запутанная история, но она рассказывала ее вполне внятно, иногда возвращаясь назад и добавляя то, что забыла.

Она довела свой рассказ до того момента, когда обследовала минувшей ночью ракетку в своей спальне.

— Вы понимаете, я подумала, что это как в сказке про Алладина — там его враг новые лампы менял на старые — и я решила, что и в этой теннисной ракетке должно что-то находиться.

— И — там что-то находилось?

— Да.

Без ложной скромности Джулия приподняла юбку, закатала штанину панталон и продемонстрировала нечто, напоминающее компресс, прилепленный лейкопластырем на ляжке Джулия отодрала полоски лейкопластыря, освободив небольшой пакетик, несколько раз обернутый поролоном После этого она быстро высыпала на стол горку сверкающих камней.

— Nom d'un nom d'un nom![80] — благоговейным шепотом воскликнул Пуаро. Он взял камни в ладонь и точно так же, как это делала у себя в спальне Джулия, пропустил их сквозь пальцы, и они потекли переливающимся ручейком.

— Nom d'un nom d'un nom! Они настоящие! Подлинные!

Джулия кивнула.

— Конечно, я думаю, они настоящие. Иначе люди не стали бы из-за них убивать друг друга. Но я могу понять человека, убивающего из-за этого!

И так же, как прошлой ночью, ее детские глаза вспыхнули совершенно по-женски.

Пуаро пристально взглянул на нее.

— Да, — задумчиво произнес он, — вы уже чувствуете чары этих камней. Теперь они уже не могут быть для вас просто разноцветными стеклышками из калейдоскопа… И это жаль.

— Это же — драгоценные камни! — восторженно воскликнула Джулия.

— И вы нашли их, говорите, в теннисной ракетке? А что было дальше?

Джулия завершила свой рассказ.

— Вы ничего не упустили?

— Думаю, что нет. Может быть, я немного преувеличила… Вообще-то я иногда преувеличиваю. В отличие от Дженнифер, моей лучшей подруги. У нее, наоборот, из самых потрясающих вещей выходит скучища. — Джулия снова взглянула на сверкающую груду. — Мосье Пуаро, кому они в самом деле принадлежат?

— На этот вопрос не так-то легко ответить… Но что они не принадлежат, ни мне ни вам — это уж точно. И мы должны решить, что нам с ними делать дальше.

Джулия с надеждой смотрела на него.

— Стало быть, вы решили положиться на меня? Это очень разумно.

Эркюль Пуаро закрыл глаза и погрузился в глубочайшее раздумье. Внезапно он оживился.

— Похоже, это тот случай, когда я не смогу, как обычно, оставаться в своем кресле. Чтобы разрешить наши загадки, нужен порядок и метод. А в том, что вы рассказали, нет ни того, ни другого. Это все потому, что у нас слишком много нитей. Но все они ведут в Медоубенк. Разные люди с различными целями и представляющие различные интересы — все находятся в Медоубенке. Итак, я тоже отправляюсь в Медоубенк. А вот как быть с вами?.. Где ваша мама?

— Мама уехала в Анатолию. На автобусе.

— Ах, ваша мама уехала в Анатолию на автобусе? Il ne manquait que ça![81] Теперь я понимаю, почему они с миссис Саммерхейс близкие подруги. Скажи, а тебе понравилось у миссис Саммерхейс?

— О да, там было здорово. У нее такие славные собаки!

— Собаки, да, я помню.

— Они все время лезут в окна, как в цирке!

— Точно! А еда? Тебе понравилась еда?

— Ну, она несколько своеобразна, — признала Джулия.

— Своеобразна, верно.

— Зато тетя Морин готовит потрясающие омлеты.

— Готовит, — голос у Пуаро стал мечтательным, — действительно потрясающие. — Он вздохнул. — Значит, Эркюль Пуаро не напрасно прожил свой век. Это я научил вашу тетю Морин готовить омлеты.

Он снял телефонную трубку.

— Теперь мы заверим вашу милейшую директрису в полной безопасности ее ученицы Джулии Апджон, а заодно объявим ей и о нашем прибытии в Медоубенк.

— Она знает, что со мной все в порядке. Я оставила записку, в которой сообщила, что меня никто не похищал.

— Не важно, она будет рада еще раз в этом удостовериться.

Скоро его соединили с Медоубенком и сообщили, что мисс Балстроуд на проводе.

— Это мисс Балстроуд? С вами говорит Эркюль Пуаро. У меня здесь ваша ученица Джулия Апджон. Я намерен немедленно выехать с нею в Медоубенк. Да, еще. Передайте, пожалуйста, офицеру, ведущему дело, что пакет, представляющий некоторую ценность, был благополучно переправлен в банк.

Он повесил трубку и взглянул на Джулию.

— Хотите сиропа?

— Сиропа? — удивилась Джулия.

— Ну да, фруктового. Малинового, из черной смородины, из красной?

Джулия выбрала сироп из красной смородины.

— Но камни не в банке, — напомнила она.

— Они будут там очень скоро, — ответил он. — Но для того, кто слушает… вернее, подслушивает в Медоубенке, будет лучше думать, что они уже в банке, а не у вас в кармашке. Чтобы выкрасть камни из банка, нужно время и определенная подготовка. Вот пусть и готовятся. Я бы очень не хотел, дитя мое, чтоб с вами что-нибудь произошло. Должен признаться, что у меня сложилось самое высокое мнение о вашей храбрости и уме.

Джулия была польщена и обрадована, хотя и несколько смущена.

Глава 18 Консультация

1

Эркюль Пуаро был готов к тому, что ему придется столкнуться с оскорбительным предубеждением, которое могло возникнуть у директора престижной английской школы против пожилого иностранца с огромными закрученными вверх усами, обутого в остроносые лакированные туфли. Однако он был приятно удивлен: мисс Балстроуд встретила его с неожиданным радушием. К его удовольствию, она много о нем слышала.

— Это было очень мило с вашей стороны, мосье Пуаро, — сказала она. — Позвонить и развеять нашу тревогу. Тем более что мы начали беспокоиться. Тебя ведь на ленче уже не было, Джулия, — добавила она, повернувшись к девочке. — Сегодня утром стольких учениц забрали домой, и за столом стольких не хватало, что могло и полшколы убежать, и мы бы не заметили. — Она снова повернулась к Пуаро. — У нас непредвиденные обстоятельства. Уверяю вас, обычно мы такой халатности не допускаем. После вашего звонка я, естественно, отправилась в комнату Джулии и нашла там записку.

— Я не хотела, чтоб вы подумали, что меня тоже похитили, мисс Балстроуд, — сказала Джулия.

— Я ценю это, но, по-моему, Джулия, можно было бы предупредить меня о том, что ты собираешься предпринять.

— Я подумала, что лучше не стоит, — ответила Джулия и неожиданно добавила по-французски: «Les oreilles ennemies nous ecoutent»[82].

— Мадемуазель Бланш, кажется, не приложила пока особых усилий, чтоб исправить твое произношение, — резко заметила мисс Балстроуд. — Но я не ругаю тебя, Джулия. — Она перевела взгляд на Эрюоля Пуаро. — А теперь, если вы не против, я хотела бы узнать, что же все-таки произошло.

— Вы позволите? — спросил Эркюль Пуаро. Он пересек комнату, открыл дверь и выглянул наружу. Потом картинно закрыл ее, прислушался: тихо ли за нею? Затем, сияя, вернулся.

— Мы одни… — сообщил он таинственным шепотом. — И можно приступить.

Мисс Балстроуд взглянула на него, перевела взгляд на дверь, а после этого — снова на Пуаро. Ее брови поднялись. Пуаро бестрепетно встретил ее взгляд. Склонив голову, мисс Балстроуд произнесла в своей обычной решительной манере:

— Теперь, Джулия, давай послушаем тебя.

И Джулия пустилась рассказывать. Об обмене теннисными ракетками, о таинственной женщине, доставившей Дженнифер новую ракетку, и, наконец, о том, что она обнаружила в ручке старой ракетки Дженнифер. Мисс Балстроуд обернулась к Пуаро. Тот кивнул.

— Мадемуазель Джулия очень точно все изложила, — сказал он. — Я взял на себя ответственность за то, что она мне принесла. Все благополучно переправлено в банк. Таким образом, я думаю, вы можете не опасаться дальнейшего развития этой неприятной истории здесь, в Медоубенке.

— Я понимаю, — ответила мисс Балстроуд. — Да, понимаю… — Она помолчала. — И все же… Вы думаете, для Джулии разумно оставаться здесь? Или лучше ее отправить в Лондон, к тете?

— О, пожалуйста, — взмолилась Джулия, — разрешите мне остаться!

— Тебе здесь так нравится?

— Да, очень. И, кроме того, тут происходят такие потрясающие события!

— Это отнюдь не характерно для Медоубенка, — сухо заметила мисс Балстроуд.

— Я думаю, что теперь здесь, в Медоубенке, Джулии больше не грозит опасность, — сказал Эркюль Пуаро. Он снова посмотрел в сторону двери.

— О, я поняла, — ответила мисс Балстроуд.

— Но при всем том, — продолжал Пуаро, — необходима некоторая осмотрительность. Осмотрительность, вы понимаете? — повторил он, глядя на Джулию.

— Мосье Пуаро хочет сказать, — пояснила мисс Балстроуд, — что тебе следует держать язык за зубами. Ты обещаешь молчать? Обещаешь никому не рассказывать о своей находке?

— Да, — ответила Джулия.

— Значит, я могу вполне положиться на тебя? — спросила мисс Балстроуд.

— Можете, — ответила девочка очень серьезно. — Чтоб мне провалиться!

Мисс Балстроуд улыбнулась.

— Надеюсь, твоя мама скоро приедет.

— Мамочка? Ой, как было бы хорошо.

— Как я поняла со слов инспектора Келси, — сказала мисс Балстроуд, — предпринимаются все возможные усилия, чтобы найти ее. К сожалению, — добавила она, — в Анатолии автобусы часто делают непредвиденные остановки и не всегда соблюдается график.

— Скажите, а когда мама вернется, я могу рассказать ей эту историю?

— Конечно, Джулия. Ну, а теперь можешь идти.

Джулия вышла, закрыв за собой дверь. Мисс Балстроуд угрюмо посмотрела на Пуаро.

— Только что вы разыграли целый спектакль с дверью. Думаю, я правильно вас поняла. Вы не случайно оставили дверь чуть приоткрытой.

Пуаро кивнул.

— Стало быть, все, о чем мы говорили, кто-то мог подслушать?

— Да, если бы нашелся желающий это сделать. — Пуаро говорил совсем негромко и очень серьезно. — Мой спектакль — просто мера предосторожности. Я побаиваюсь за Джулию. Пусть тот, кто охотится за камнями, знает, что теперь они в банке, а не у девочки.

Мисс Балстроуд посмотрела на Пуаро и сурово поджала губы.

— Должен же когда-то кончиться весь этот кошмар, — вздохнула она.

2

— Мы хотели бы, — сказал начальник полиции графства, — собрать воедино всю имеющуюся информацию, все версии.

— Мы очень рады тому, что вы с нами, мосье Пуаро, — добавил он. — Инспектор Келси хорошо вас помнит.

— Причем с незапамятных времен, — подтвердил инспектор. — Старший инспектор Уоррендер вел тоща дело. А я был совсем новичком, сержантом и знал свое место.

— А этого джентльмена для удобства будем звать Адам Гудмэн. Вряд ли вы знаете его, но вы наверняка слышали о его шефе. Специальный отдел… — добавил констебль.

— Полковник Пайквэй? — задумчиво произнес Эркюль Пуаро. — Прошло порядочно времени с тех пор, как мы встречались. Скажите, он по-прежнему такой же сонный? — спросил Пуаро у Адама.

Адам рассмеялся.

— Я вижу, вы хорошо его знаете, мосье Пуаро. Я никогда не видел его вполне бодрствующим. А если увижу, то мне сразу станет ясно: значит, он не слушает, что я ему говорю.

— Вы будете абсолютно правы, друг мой.

— Теперь, — сказал начальник полиции, — перейдем к делу. Я не собираюсь никому ничего навязывать. Я здесь для того, чтобы услышать ваши соображения относительно этого дела. У вашей истории масса аспектов, но один я все же должен назвать прежде всего. Это, скажем так, вытекает из представлений, полученных мной в… высших кругах. — Он взглянул на Пуаро. — Это касается прежде всего той школьницы. Она пришла к вам с чудесной историей о том, что нашла в полой ручке своей ракетки нечто, глубоко ее восхитившее. Скажем, набор разноцветных камешков: стразы[83], хорошая имитация, что-то в этом роде… Или даже полудрагоценные камни, которые для непосвященного часто выглядят столь же привлекательно, как и камни, так сказать… э-э-э… драгоценные. В любом случае ясно, что ребенок был счастлив это найти. Девочка, естественно, могла сильно преувеличить ценность находки. Ведь так? — Он пристально посмотрел на Эрюоля Пуаро.

— Это представляется мне вполне возможным, — ответил тот.

— Хорошо, — с облегчением произнес начальник полиции. — Но если человек, ввезший в страну эти… э… цветные камешки, сделал это просто по неопытности, по недоразумению, нам не стоит и поднимать вопрос о незаконном ввозе. И в таком случае, — продолжал он, — можно вздохнуть свободнее и продолжать работать. Ведь иначе дело коснется вопросов внешней политики. Ситуация, как мне дали понять, довольно щекотливая. Когда дело касается нефтяных ресурсов, минерального сырья и… прочего, это уже затрагивает интересы государства. Мы не хотим, чтоб возникли ненужные проблемы. Вы не можете скрыть от прессы убийство, да оно и не укрылось от нее. Но пока нигде не упоминалось ни о каких драгоценных камнях. В настоящий момент подобных упоминаний в любом случае быть не должно.

— Я согласен, — вставил Эркюль Пуаро. — Всегда лучше подстраховаться, чтобы избежать международных осложнений.

— Точно, — сказал начальник полиции. — Я думаю, не ошибусь, если скажу, что бывший правитель Рамата был другом нашей страны, и поэтому его пожелания относительно неприкосновенности любой его собственности, которая может находиться в нашей стране, должны быть выполнены. К чему это относится, никто, я полагаю, в настоящий момент не знает. Если новое правительство Рамата предъявит права на эту собственность, будет лучше, если окажется, что мы ничего не знаем о ее местонахождении. Прямой отказ прозвучал бы бестактно.

— В дипломатии никогда не употребляют слово «нет», — сказал Эркюль Пуаро. — Вместо этого обычно говорят: этому вопросу будет уделено пристальное внимание, но в настоящий момент о тех предметах, которыми, возможно, владел бывший правитель Рамата, ничего определенного не известно. Весьма вероятно, что они вообще остались в Рамате, а может быть, были вывезены из страны частями или хранятся у какого-нибудь старинного друга семьи покойного принца Али Юсуфа… — Пуаро выразительно пожал плечами. — Дескать, мы рады помочь, но не знаем как.

Начальник полиции глубоко вздохнул.

— Спасибо, — произнес он с чувством. — Именно это я и имел в виду… Мосье Пуаро, у вас есть друзья в самых высоких слоях нашего общества. Вам доверяют. И если вы не возражаете, все они были бы очень рады, если бы цветные камешки, обнаруженные этой девочкой, пока что оставались бы у вас.

— Я не возражаю, — ответит Пуаро. — Но давайте обсудим более серьезные вещи. — Он оглядел собравшихся. — В конце концов, что такое три четверти миллиона в сравнении с человеческой жизнью?

— Вы правы, мосье Пуаро, — сказал начальник полиции.

— Да, вы правы, как всегда, — добавил инспектор Келси. — Кто нам действительно нужен, так это убийца. Мы были бы рады выслушать ваше мнение, мосье Пуаро, потому что до сих пор мы только и делаем, что гадаем. В целом это дело очень напоминает клубок свалявшейся шерсти.

— Великолепно сказано, — отозвался Пуаро, — нам же следует вытянуть из этого клубка всего одну нитку, — нитку, которая приведет к убийце. Так?

— Так.

— В таком случае расскажите мне, если очередной повтор не слишком утомителен, все, что вам известно, с самого начала.

И приготовился слушать.

Сначала говорили инспектор Келси и Адам Гудмэн, потом — начальник полиции… Потом Пуаро откинулся в кресле, прикрыл глаза и слегка кивнул.

— Два убийства, — заговорил он, — совершены в одном и том же месте и при очень схожих обстоятельствах. Плюс похищение девочки, которая могла бы оказаться центральной фигурой интриги. Нам следует выяснить, почему она была похищена.

— Я могу рассказать вам, что она сама говорила накануне, — вставил Келси.

Пуаро внимательно его выслушал. Потом произнес удрученно:

— Да нет, это просто несерьезно!

— Вот и я так тогда подумал. Решил, что это просто фантазии и… что она… просто хочет придать себе больше значимости.

— Тем не менее факт остается фактом: она была похищена. Почему?..

— С нас потребовали выкуп, — медленно проговорил Келси. — Но… — Он замолчал.

— Но вы полагаете, что это просто уловка? Чтобы поддержать версию о похищении?

— Ну, в общем, да. Назначенное свидание не состоялось, и не по нашей вине.

— Стало быть, мы уже можем утверждать, что Шаисту выкрали для какой-то другой цели. Но для какой?..

— Чтобы узнать, где спрятаны драгоценности? — не очень уверенно предположил Адам.

Пуаро покачал головой.

— Она не знала, где они спрятаны, — напомнил он. — И это наверняка известно ее похитителям. Нет, здесь что-то другое…

Он довольно долго молчал, сосредоточенно сдвинув брови. Затем выпрямился в кресле и спросил:

— Ее колени… вы никогда не обращали внимания на ее колени?

Потрясенный Адам уставился на него.

— Нет, — ответил он. — А зачем бы?

— У мужчин обычно всегда находятся причины для того, чтобы рассмотреть девичьи колени, — невозмутимо заметил Пуаро. — Но вы, к сожалению, не сделали этого.

— У нее было что-то странное с коленями? Шрам? Что-нибудь вроде этого?.. Я не знаю. Большую часть времени все они носят чулки. И юбки у них ниже колен.

— Ну а в бассейне? — с надеждой спросил Пуаро.

— Не видел, чтобы она туда ходила, — ответил Адам. — Наверное, вода там чересчур для нее холодная. Она ведь привыкла к жаркому климату. А что такое у нее могло быть? Какой-нибудь шрам?

— Нет-нет, совсем не то. Да, очень жаль.

Он повернулся к начальнику полиции.

— С вашего разрешения я свяжусь с моим старым другом, префектом Женевы. Я думаю, он будет в состоянии помочь нам.

— Вы имеете в виду что-то, что произошло, когда она училась в Швейцарии?

— Возможно. Так вы не против? Хорошо. Просто у меня появилась одна идейка. — Помолчав, он продолжил: — Кстати, в газетах не было ничего о похищении?

— Эмир Ибрагим убедительно об этом просил.

— Но я обратил внимание на маленькую заметку в колонке сплетен. О некой иностранной молодой леди, которая неожиданно уехала из школы. Ведущий колонки предположил, что тут многообещающая романтическая история. Если возможно, продолжение этого сюжета необходимо пресечь в корне!

— Это была моя идея, — сознался Адам. — Мне показалось…

— Восхитительно! — прервал его Пуаро. — Но, пожалуй, нам пора уже перейти к вещам более печальным. К двум убийствам в Медоубенке.

Глава 19 Консультация продолжается

1

— К двум убийствам в Медоубенке, — задумчиво повторил Пуаро.

— Мы изложили вам факты, — сказал Келси. — Если у вас есть какие-то соображения…

— Почему спортивный корпус? — произнес Пуаро. — Кажется, это был ваш вопрос, не так ли? — обратился он к Адаму. — Ну что ж, вот вам и ответ: теннисная ракетка, в которой находились камни. Кто-то знал об этой ракетке. Кто? Это могла быть сама мисс Спрингер. Вы сказали, что она несколько странно относилась к спортивному корпусу, не любила, когда туда заходили, так сказать, посторонние. Ей казались подозрительными мотивы таких посещений, так, по крайней мере, было в случае с мадемуазель Бланш.

— Мадемуазель Бланш… — задумчиво произнес Келси.

Эркюль Пуаро вновь обратился к Адаму:

— И вам тоже, по-моему, поведение мадемуазель Бланш однажды показалось несколько странным?

— Она словно оправдывалась, — сказал Адам. — Слишком много говорила. Я бы никогда не усомнился в невинности ее желания посетить спортивный корпус, если б она не пустилась в столь пространные объяснения.

Пуаро кивнул.

— Конечно, это действительно наводит на кое-какие мысли. Но единственное, что нам известно доподлинно, это то, что мисс Спрингер была убита в спортивном корпусе в час ночи, когда у нее не могло быть там никаких дел.

Он обернулся к Келси.

— Где жила мисс Спрингер до того, как поступила в Медоубенк?

— Мы не знаем, — ответил инспектор. — Она оставила свое последнее место службы (он упомянул известную школу) прошлым летом. Где она находилась с тех пор — неизвестно. У нее нет близких родственников и, очевидно, никаких друзей.

— Стало быть, она могла находиться в Рамате, — задумчиво сказал Пуаро.

— Мне помнится, что в то время там была компания школьных учителей, — заметил Адам.

— Давайте представим себе, что она была там и каким-то образом узнала о теннисной ракетке. Предположим также, что, выждав некоторое время, чтобы получше ознакомиться с порядками в Медоубенке, она отправилась однажды ночью в спортивный корпус. Она уже держала ракетку в руках и была готова вытащить драгоценные камни из тайника, когда, — он сделал паузу, — когда кто-то помешал ей. Кто-то, кто наблюдал за ней. И в конце концов застрелил ее. Но у убийцы не было времени, чтобы извлечь камни или унести ракетку, потому что выстрел услышали и к спортивному корпусу уже приближались люди.

— Вы думаете, все произошло именно так? — спросил старший констебль.

— Допускаю, — ответил Пуаро. — Это одна из версий. Другая — что этот убийца вошел первым, его-то и вспугнула мисс Спрингер. Возможно, она уже и раньше подозревала этого человека. Вы же говорили, что она была из той породы женщин, которые суют нос в чужие тайны.

— А как же с другой женщиной? С другим убийством? — спросил Адам.

Пуаро взглянул на него. Затем медленно перевел взгляд на другого собеседника и наконец — на третьего.

— Вам на этот счет ничего не известно, — сказал он. — Мне — тоже. А не мог ли его совершить кто-нибудь посторонний?..

Келси покачал головой.

— Сомнительно. Мы тщательно перебрали всех, живущих по соседству. Естественно — всех, сколько-нибудь подозрительных. Неподалеку здесь остановилась небезызвестная ведомству Адама мадам Колински. Но установлено, что она не имеет отношения ни к одному из убийств.

— Тогда вернемся в Медоубенк. У нас есть единственная возможность достичь истины — методом исключения.

Келси вздохнул.

— Согласен, — сказал он, — и вот что мы имеем на данный момент. Первое убийство — тут подозреваемых предостаточно. Практически кто угодно мог убить мисс Спрингер. Исключение составляют мисс Джонсон и мисс Чедвик. Ну и девочка, у которой болело ухо. Но второе убийство очень сузило круг подозреваемых. Мисс Рич останавливалась в отеле, находящемся в двадцати милях отсюда. Мисс Блейк отдыхала в Литлпорте на море, мисс Шепленд была в Лондоне в ночном клубе с мистером Деннисом Рэтбоуном.

— Как я понял, мисс Балстроуд тоже отсутствовала? — спросил Пуаро.

Адам усмехнулся. Инспектор и начальник полиции, казалось, были шокированы.

— Мисс Балстроуд, — строго произнес инспектор, — была в гостях у герцогини Уэлшемской.

— В таком случае мисс Балстроуд тоже исключается, — веско сказал Пуаро. — И кто нам остается?

— Двое из домашней прислуги, спавшие в доме, миссис Гиббонс и девушка по имени Дорис Хогг, но, согласитесь, вряд ли они могут быть к этому причастны. Кроме них еще были мисс Роуэн и мадемуазель Бланш.

— И ученицы, разумеется.

Келси вздрогнул.

— Неужели вы и их подозреваете?

— Честно говоря, нет. Но объективность и точность превыше всего.

Келси, оставив в стороне точность, продолжил:

— Мисс Роуэн работает здесь больше года. У нее отличные рекомендации. И у нас против нее ничего нет.

— Перейдем к мадемуазель Бланш. И на этом закончим наш экскурс.

Воцарилась тишина.

— Нет никаких доказательств, — произнес Келси. — Ее характеристики безупречны…

— Так и должно быть, — заметил Пуаро.

— Конечно, она сует нос в чужие дела, — сказал Адам, — но излишнее любопытство совсем не значит, что она способна на убийство.

— Постойте, — сказал Келси. — Было что-то с ключом. При нашем с ней первом разговоре она упоминала о ключе, выпавшем из двери корпуса. Она подняла его и забыла вставить обратно… а потом мисс Спрингер выставила ее вон.

— Кто бы ни захотел отправиться в корпус ночью на поиски ракетки, ему непременно нужен был ключ, чтобы проникнуть внутрь, — произнес Пуаро, — или хотя бы копия сделанная со слепка.

— Но если бы мадемуазель Бланш забрала ключ, — возразил Адам, обращаясь к инспектору, — она никогда бы не упомянула об этом эпизоде.

— Почему же, — возразил инспектор. — Ведь она могла опасаться, что мисс Спрингер кому-нибудь уже рассказала эту историю, и предпочла сама вскользь упомянуть о ней. Именно, чтоб отвести подозрение.

— Да, это надо тоже учесть, — заметил Пуаро, подводя итог.

Келси мрачно взглянул на него.

— Это нам мало что дает.

— Мне кажется — если я был правильно информирован — есть еще одна возможность. — Пуаро встал и прошелся по комнате. — Мать Джулии Апджон, как я понял, узнала кого-то в первый день триместра. А узнав — очень удивилась. Весьма вероятно, что этот кто-то в годы войны был связан с иностранной разведкой. Если миссис Апджон укажет на мадемуазель Бланш как на человека, которого она узнала, это будет нам существенным подспорьем.

— Это-то ясно! — не без раздражения воскликнул Келси. — Но легче сказать, чем сделать. Мы пытались перехватить миссис Апджон на пути в Анатолию. Когда ее дочь упомянула про автобус, я подумал, что речь идет о туристическом автобусе, идущем по расписанию. Но оказывается, она садится на местные автобусы и ездит куда и когда вздумается! Она не пользуется услугами экскурсионного агентства, ни бюро Кука[84], ни прочими мало-мальски известными фирмами, ее носит неведомыми течениями и ветрами! Ну что за женщина… Она может находиться, где угодно. Анатолия большая!

— Это усложняет дело, что и говорить, — согласился Пуаро.

— А ведь сколько замечательных автобусных туров, — не без досады посетовал инспектор. — Все за тебя продумано, где выйти, что посмотреть, и всегда точно знаешь, где ты будешь завтра.

— Но такие путешествия, разумеется, не по душе миссис Апджон.

— Вот именно! Тем временем — мы здесь, а она — неведомо где. А эта француженка может в любой момент убраться отсюда. И у нас нет никакого права задержать ее.

Пуаро покачал головой.

— Она не сделает этого.

— Вы не можете быть уверены. Никто не может…

— Я уверен. Если человек совершил убийство, он не сделает ничего такого, что могло бы привлечь к нему внимание. Мадемуазель Бланш будет тихо сидеть здесь до конца триместра.

— Надеюсь, вы правы.

— Я безусловно прав. И позволю себе напомнить: человек, которого видела миссис Апджон, не знает, что она его видела. Так что для него это будет сюрпризом.

Келси вздохнул:

— Если это все, на что мы можем рассчитывать…

— Это не все. Есть еще… возможность обстоятельно со всеми поговорить. Если кто-то что-то скрывает, рано или поздно он скажет больше, чем намеревался.

— Выдаст себя? — Тон начальника полиции был несколько скептическим.

— Ну, не все так просто. Ведь человек, что-то усердно скрывающий, как правило, слишком много говорит о другом, все кружит вокруг да около… Есть и другие источники необходимых сведений. Бывает, что люди, не имеющие отношения к преступлению, тоже много чего знают, но совсем не соотносят это с тем, что произошло. Не понимают, насколько важны эти детали. Кстати, я вспомнил один момент, — пробормотал Пуаро, внезапно вскакивая. — Тысяча извинений! Но я должен покинуть вас. Мне необходимо спросить у мисс Балстроуд, нет ли здесь кого-нибудь, кто умел бы рисовать.

— Рисовать?

— Да. Рисовать.

— Ну и ну, — сказал Адам, когда Пуаро вышел, — то его интересуют колени учениц, то их художественные таланты… Что же ждать от него дальше, хотел бы я знать?!

2

Мисс Балстроуд не выказала ни малейшего удивления в ответ на вопрос Пуаро.

— Мисс Лоури, наша приходящая учительница рисования, естественно, неплохо рисует. Но сегодня у нее нет занятий. А что вам нужно нарисовать? — участливо спросила она, словно разговаривала с ребенком.

— Лица, — коротко ответил Пуаро.

— Мисс Рич прекрасно делает портретные наброски. Она великолепно улавливает особенности каждого.

— Как раз то, что мне нужно.

Мисс Балстроуд, отметил Пуаро с удовольствием, не из тех, кто задает лишние вопросы. Она просто вышла из комнаты и вернулась с мисс Рич.

После нескольких общих фраз Пуаро спросил:

— Вы умеете рисовать портреты? По памяти? Набросок карандашом?

Эйлин Рич кивнула:

— Я часто этим занимаюсь. Для развлечения.

— Bien. Тогда набросайте мне, пожалуйста, покойную мисс Спрингер.

— Это сложно. Мы были мало знакомы. Но я попробую.

Она прищурилась, а затем начала быстро рисовать.

— Bien, — сказал Пуаро, взяв у нее рисунок. — А теперь, если вам не трудно, нарисуйте мисс Балстроуд, мисс Роуэн, мадемуазель Бланш и… Да, садовника Адама.

Эйлин Рич непонимающе взглянула на него, но тем не менее принялась за работу. Он посмотрел на результат и одобрительно кивнул.

— У вас превосходно получается! Всего несколько штрихов, а сходство неоспоримое. Теперь я попрошу вас сделать нечто более сложное. Измените прическу у мисс Балстроуд и форму бровей. На рисунке, естественно.

Теперь Эйлин смотрела на него как на сумасшедшего.

— Нет, — успокоил ее Пуаро. — Я не помешанный. Я провожу эксперимент, вот и все. Пожалуйста, исполните мою просьбу.

Спустя несколько мгновений она протянула ему листок:

— Вот, извольте.

— Превосходно. А теперь — то же самое проделайте с мадемуазель Бланш и мисс Роуэн.

Когда она закончила, он положил рядом три рисунка.

— Теперь посмотрите, — произнес Пуаро. — Мисс Балстроуд, несмотря на изменения, которые вы произвели, все же узнать несложно. Она несомненно осталась собою. Но посмотрите на двух других. Они не наделены такой яркой индивидуальностью, и в результате узнать их стало почти невозможно, не правда ли?

— Я поняла, что вы имеете в виду, — сказала Эйлин Рич.

Между тем Пуаро аккуратно сложил наброски и спрятал в карман.

— Что вы собираетесь с ними делать? — изумилась она.

— Думаю, они мне очень помогут, — ответил Пуаро.

Глава 20 Разговор

— Ну, я не знаю, что и сказать, — пробормотала миссис Сатклифф. — Право, я действительно в недоумении…

Она смотрела на Эркюля Пуаро с неприязнью.

— И Генри, конечно, нет дома… — добавила она. Смысл этого заявления был весьма туманный, но Пуаро догадался, какие мысли пронеслись сейчас в голове миссис Сатклифф. Лучше бы со всеми этими странными делами разбирался Генри. Но у Генри другие дела. Вечно его носит нелегкая с Ближнего Востока в Гану, из Южной Америки в Женеву, а иногда заносит и в Париж.

— Все это, — произнесла наконец миссис Сатклифф, — просто непостижимо, весь этот кошмар… Я так рада, что Дженнифер благополучно вернулась домой. Но, должна сказать, — прибавила она с некоторой досадой, — ведет она себя совершенно несносно. Сначала устраивала истерику из-за того, что ее отправляют в Медоубенк, в эту, как она говорила, «снобистскую школу», теперь целыми днями дуется потому, что я забрала ее оттуда. Это действительно невыносимо.

— Медоубенк, несомненно, очень хорошая школа, — заметил Эркюль Пуаро. — Многие считают эту школу лучшей в Англии.

— Она была лучшей, — уточнила миссис Сатклифф.

— И будет снова, — откликнулся Эркюль Пуаро.

— Вы так думаете? — Миссис Сатклифф посмотрела на него с сомнением. Его доброжелательность постепенно разрушала ее предубеждение. Ничто так не облегчает бремя материнских забот, как возможность поделиться проблемами, неудачами и огорчениями, излив их в беседе. Осторожность нередко побуждает к молчаливой сдержанности, — но с иностранцем Пуаро, решила миссис Сатклифф, можно не слишком осторожничать. Не то что при беседе с родителями остальных учениц.

— Для Медоубенка, — сказал Эркюль Пуаро, — просто наступила полоса неудач.

Увы, он не заметил, что, обронив это замечание, сам чуть было не попал в полосу неудачи. Миссис Сатклифф возмутилась.

— По-вашему, это всего лишь неудачи! — воскликнула она. — Два убийства! Похищение ученицы! Кто же после этого решится отправить свою дочь в школу, где то и дело убивают учительниц!

Что ж, она была права…

— Но если выяснится, что убийства, — произнес Пуаро вкрадчиво, — совершены одним человеком и он будет задержан, ведь это поправит положение, не так ли?

— Пожалуй, да, — с сомнением в голосе ответила миссис Сатклифф. — О, я понимаю, что вы хотите сказать. Этот ваш убийца специализируется на уничтожении школьных учительниц! Как тот, из Девоншира?[85] Некий Крим. Нейл Крим. Только тот убивал всяких несчастненьких дурнушек, а этот — преподавательниц. Когда-нибудь, я надеюсь, вы посадите убийцу в тюрьму и, может быть, его даже повесят. Но вдруг он вздумает переквалифицироваться… Так вот, если бы вы его поймали, это, разумеется, меняло бы дело. Ведь не может же их быть несколько, правда?

— Надеюсь, что нет, — ответил Эркюль Пуаро.

— Но все равно, остается это похищение, — напомнила миссис Сатклифф. — Вы бы не стали посылать дочь в школу, где ее могут похитить, не так ли?

— Уверен, что нет, мадам. Я вижу, вы все тщательно взвесили. Вы всецело правы!

Его слова слегка порадовали миссис Сатклифф. Уже довольно давно никто не говорил ей ничего подобного. Генри только и знал, что спрашивать: «А зачем вообще было посылать ее в этот Медоубенк?», а Дженнифер только дулась и молчала.

— Мне пришлось много думать об этом, — важно сказала она.

— В таком случае, я не могу позволить вам тревожиться еще и из-за этого похищения, мадам. Entre nous[86], если я могу говорить конфиденциально… Насчет Шаисты… Это не совсем похищение… Предполагается некая романтическая история…

— Вы хотите сказать, что дрянная девчонка просто сбежала, чтобы выйти за кого-то замуж?

— На моих устах печать молчания, — произнес Эркюль Пуаро. — Вы понимаете, скандал был бы очень нежелателен. Я уверен, что вы не станете…

— Конечно нет, — перебила его миссис Сатклифф. Она посмотрела на письмо от начальника полиции графства, принесенное Пуаро. — Но я не вполне понимаю, мосье… э… Пуаро, кто вы? Вы тот, кого в книжках называют «частный сыщик»?

— Я консультант, — с достоинством пояснил Пуаро.

Это успокоило миссис Сатклифф и придало храбрости.

— Так о чем вы хотите поговорить с Дженнифер? — спросила она.

— Просто узнать ее впечатления о происшедшем. Она ведь наблюдательна, да?

— Боюсь, не слишком, — сказала миссис Сатклифф. — Я хочу сказать, она редко обращает внимание на мелочи. Скорее, она всегда сконцентрирована на главном.

— Отличное свойство, — на всякий случай похвалил Пуаро. — Увидеть главное — это наверняка лучше, чем выдумывать то, чего на самом деле никогда не было.

— О, Дженнифер никогда не сделает ничего подобного! — с уверенностью сказала миссис Сатклифф и подошла к распахнутому окну. — Дженнифер! — позвала она. И продолжила, вернувшись к Пуаро. — Я бы хотела, чтоб вы попытались внушить этой девчонке, что я и отец делаем для нее все, что в наших силах.

В комнату вошла мрачная Дженнифер и посмотрела на Пуаро с большим подозрением.

— Здравствуйте, — сказал Пуаро. — Я давний друг Джулии Апджон. Два дня назад она приезжала ко мне в Лондон.

— Джулия ездила в Лондон? — Дженнифер была слегка удивлена. — Зачем?

— Чтобы спросить моего совета.

Дженнифер явно не поверила.

— Я действительно кое-что ей посоветовал, — как бы извиняясь продолжал Пуаро. — И теперь она снова в Медоубенке.

— Так, значит, тетя Изабел не забрала ее оттуда, — сказала Дженнифер и метнула на мать гневный взгляд.

Пуаро тоже взглянул на миссис Сатклифф, и, по неизвестной причине, быть может, потому что приезд Пуаро отвлек ее от пересчитывания простыней, а быть может, повинуясь некоему необъяснимому порыву, та неожиданно поднялась и вышла из комнаты.

— Как-то обидно, — начала Дженнифер, — оказаться в стороне от всего, что сейчас там происходит. А все мамины нервы! Я говорила ей, как это глупо. Ведь в конце концов убили-то не школьниц!

— У вас есть какие-нибудь соображения по поводу этих убийств? — почтительно осведомился Пуаро.

Дженнифер покачала головой.

— Какой-нибудь псих? — предположила она и добавила задумчиво: — Полагаю, что мисс Балстроуд придется искать теперь новых учительниц.

— Да, возможно, — согласился Пуаро. И продолжил: — Я бы хотел, мадемуазель Дженнифер, побольше узнать о той женщине, которая принесла вам новую ракетку вместо вашей старой. Вы помните?

— Еще бы! — сказала Дженнифер. — Я так до сих пор и не знаю, кто на самом деле ее послал. Тетя Джина ничего мне не посылала.

— Как выглядела та женщина?

Дженнифер полузакрыла глаза, как будто задумалась.

— Ну… не знаю. На ней было довольно дурацкое платье с маленькой пелеринкой, если не ошибаюсь. Голубое… И шляпа в таком же духе…

— М-да? — Пуаро с любопытством рассматривал Дженнифер. — Собственно, я имел в виду не одежду, а скорее ее лицо, рост, фигуру…

— По-моему, чересчур сильно была накрашена, — пожав плечами, произнесла Дженнифер. — И еще у нее были светлые волосы. Что же еще?.. Думаю, она была американка.

— Вы ее видели когда-нибудь прежде?

— О нет, — ответила Дженнифер. — Да ведь она и сама сказала, что нездешняя и приехала только на ленч или на коктейль.

Пуаро задумчиво смотрел на девочку, удивляясь ее наивности. Он мягко произнес:

— Но ведь она могла говорить неправду?..

— Неправду?.. О, думаю нет, — просто ответила Дженнифер.

— Вы совершенно уверены, что не видели ее прежде? Это не могла быть, к примеру, ваша одноклассница или учительница? Просто переодетая и загримированная?

— Загримированная? — Дженнифер была озадачена.

Пуаро положил перед ней набросок мадемуазель Бланш, который сделала для него мисс Рич.

— Это не она?

Дженнифер скептически посмотрела на рисунок.

— Немного напоминает ее, но я думаю, что не она.

Пуаро задумчиво кивнул. Непохоже было, чтобы Дженнифер узнала в слегка измененном рисунке мадемуазель Бланш.

— Вы понимаете, — продолжала Дженнифер, — я почти на нее не смотрела. Она была незнакомая и американка, а потом, когда она сказала о ракетке…

После этого, разумеется, Дженнифер видела только свое сокровище.

— Понимаю, — сказал Пуаро и продолжил: — А не встречали вы в Медоубенке кого-нибудь, кого вы видели в Рамате?

— В Рамате? — Дженнифер запнулась. — О нет… По крайней мере… Нет, думаю, что нет.

Пуаро ухватился за заминку девочки, как утопающий за соломинку.

— Но вы не совсем уверены, мадемуазель Дженнифер…

— Ну… — Дженнифер с озадаченным видом почесала лоб. — Всегда ведь попадаются люди, на кого-нибудь похожие. Но невозможно вспомнить, на кого именно. А иногда встретишь человека, с которым ты уже встречалась когда-то, но забыла, кто он. А он тебе «Вы меня не помните?» — и это жутко неудобно, потому что я и правда не помню. То есть лицо помню, а кто это и где мы встречались — нет.

— Это верно, — согласился Пуаро. — Да, это очень верно. Такое часто случается. — Он помолчал, а потом продолжил осторожно прощупывать почву: — Принцессу Шаисту, например, вы наверняка узнали, потому что, должно быть, видели ее в Рамате?

— О, разве она была в Рамате?

— Весьма вероятно, — ответил Пуаро. — Она же все-таки родственница тамошних правителей. Могли вы ее видеть там?

— Думаю, что нет, — хмурясь сказала Дженнифер. — В любом случае, там она не стала бы ходить с открытым лицом. Они же все носят чадру или какую-то накидку. Правда, приехав в Каир или Париж, тут же ее стаскивают. Ну и в Лондон, разумеется, — закончила она.

— Так или иначе, у вас нет ощущения, что в Медоубенке вы встретили кого-то, кого видели прежде?

— Нет, уверена, что нет. Конечно, все люди немного похожи друг на друга, и их можно встретить где угодно, кого-то, может, я где и видела, но разве всех запомнишь. Разве только очень необычное лицо, такое, как у мисс Рич.

— Вам показалось, что вы видели мисс Рич когда-то раньше?

— Нет, не ее саму. Какую-то женщину, немного на нее похожую. Но только гораздо толще…

— Гораздо толще… — невольно повторил Пуаро.

— Но представить, что мисс Рич когда-то была толстой — невозможно, — со смешком произнесла Дженнифер. — Она ужасно стройная, ни грамма лишнего. И, как бы то ни было, в прошлом триместре она не могла быть в Рамате: мне говорили, она тогда болела и даже не преподавала.

— А другие девочки? — спросил Пуаро. — Не видели вы их нигде прежде?..

— Только тех, с кем была знакома до Медоубенка. А в Рамате я вообще мало кого запомнила. Я там была недолго — всего три недели. Если б я и встретила кого сейчас, то вряд ли узнала бы.

— Вам следовало бы развивать наблюдательность, — строго заметил Пуаро.

— Это так скучно — все замечать! — запротестовала Дженнифер. И продолжила: — Если Медоубенк не закроют, я бы хотела вернуться туда. Может, вы попробуете уговорить маму? Хотя, — добавила она, — я думаю, тут она заодно с папой… Здесь, в деревне, так ужасно. И даже негде как следует потренироваться в теннис.

— Сделаю все, что смогу, — пообещал Пуаро.

Глава 21 Распутывая нити

1

— Я хочу поговорить с вами, Эйлин.

Эйлин Рич проследовала за мисс Балстроуд в ее кабинет. В Медоубенке стало до странного тихо. Здесь осталось всего двадцать пять девочек — те, кого не смогли забрать родители. Паника, как и надеялась мисс Балстроуд, прекратилась, едва она сама изменила тактику. Теперь уже всем родителям казалось, что к будущему триместру все наладится, тучи рассеются, страхи забудутся.

Никто из преподавателей не уехал. Правда, мисс Джонсон раздражал избыток свободного времени. Вынужденное безделье ее не устраивало. И мисс Чедвик, постаревшая и несчастная, бродила по Медоубенку словно лунатик. На ее внешности все происшедшее отразилось куда заметнее, чем на облике мисс Балстроуд. Директор школы без видимых усилий ухитрялась сохранять душевное равновесие, ничем не выдавая своего напряжения или даже отчаяния. Неплохо чувствовали себя и две молодые учительницы, они были совсем не прочь отдохнуть: купались в бассейне, писали длинные письма друзьям и родственникам. У Энн Шепленд бездна досуга тоже не вызывала негодования. Она проводила большую часть времени в саду и с неожиданным рвением занялась садоводством. Причем за советами она предпочитала обращаться к Адаму, а не к старому Бриггсу, что можно было понять.

— Слушаю вас, мисс Балстроуд, — сказала Эйлин Рич.

— Я хотела бы поговорить вот о чем, — начала мисс Балстроуд. — Не знаю, продолжит ли наша школа свою работу. Нельзя предугадать, что будут думать и чувствовать люди через месяц или год, — все мы такие разные. Но в чем я абсолютно уверена, так это в том, что, для того чтобы спасти школу, здесь обязательно нужно все изменить. И сделать это сможет тот, в ком гораздо больше, чем во мне, решимости. Итак, или Медоубенк кончился…

— Нет, — перебила ее Эйлин Рич, — не кончился! — Она едва не топнула ногой, а ее волосы сразу же выбились из прически. — Вы не должны этого допустить. Это было бы преступлением.

— Вы настроены очень решительно, — заметила мисс Балстроуд.

— Я действительно чувствую в себе решимость. — На свете есть столько вещей, которые вовсе не стоят затраченного на них времени и труда, но Медоубенк — стоит. Я подумала об этом, когда впервые приехала сюда.

— Вы борец, — сказала мисс Балстроуд, — я люблю борцов. И заверяю вас, что не собираюсь покорно сдаваться. Мне, знаете ли, и самой нравится противоборство. Понимаете, когда все идет слишком легко и гладко, человека одолевает… Я не знаю точного слова, не могу подобрать… Самодовольство? Скука? Скучное самодовольство — вот что. Но сейчас я не скучаю и не довольна собой. Сейчас я собираюсь биться до последней капли крови, до последнего пенни, который у меня есть… Но вот что я хотела вам сказать: если Медоубенк выстоит, вы согласились бы стать моим партнером?

— Я?! — Эйлин Рич уставилась на нее. — Я?

— Да, милая, — ответила мисс Балстроуд. — Вы.

— Я не смогу, — сказала Эйлин Рич, — я слишком мало знаю. Я слишком молода. У меня нет необходимых вам знаний и опыта.

— Позвольте мне самой решать, что мне необходимо, — возразила мисс Балстроуд. — Лично для вас, возможно, было бы разумнее отправиться в какое-нибудь другое место. Но поверьте: еще до трагической гибели мисс Вэнситтарт я решила, что вы именно тот человек, которого я хотела бы видеть своим преемником.

— Меня? — Эйлин Рич, похоже, не верила собственным ушам. — Но мне казалось… Все мы думали… Что мисс Вэнситтарт…

— Скажу честно, я рассчитывала на нее, — спокойно отвечала мисс Балстроуд. — Она была у меня на примете последние года два. Но что-то всегда удерживало меня, я так и не смогла сказать ей ничего определенного, окончательного. Все допускали, что она могла стать моей преемницей. Наверное, она и сама так думала. Я, во всяком случае, до самого последнего времени имела ее в виду. А потом решила иначе.

— Но она бы продолжила дело в соответствии с вашими идеями…

— Вот именно, — согласилась мисс Балстроуд. — Это и было бы ошибкой. Нельзя все соизмерять с прошлым. Некоторые традиции — это хорошо, но их не должно быть слишком много. Школа создается для детей сегодняшнего дня. Есть школы, где всего важнее традиция, но Медоубенк — не из их числа, тут нет вековых устоев. Он — творение одной женщины, мое творение. Я испытывала свои собственные идеи, по мере сил и возможностей доводила их до конца, хотя иногда, если замыслы не давали нужных результатов, меняла все на ходу. Это нетрадиционная школа, но и нетрадиционность — не самоцель и не принцип. Это школа, берущая все лучшее как из мира прошлого, так и из мира будущего, но главное для нее — это настоящее. В таком духе она и должна развиваться. Руководить Медоубенком должен человек с новыми идеями, современный человек, ни в коем случае не пренебрегающий достижениями прошлого, но устремленный в будущее. Вы в том самом возрасте, когда я начала это дело. В вас есть то, чего больше нет у меня. В Библии сказано: «Их старики видят сны, их юноши имеют зрение»[87]. Нам не нужны сны, нам нужно зрение. Я верю, что у вас есть зрение, и поэтому я выбрала вас, а не Элинор Вэнситтарт.

— Это было бы чудесно, — сказала Эйлин Рич, — Я могла бы быть так счастлива…

Мисс Балстроуд удивилась тому напряжению, почти отчаянию, с каким было сделано это признание. Хотя и не показала виду. Она просто согласилась:

— Да, это было бы чудесно. Но почему — было бы? А что теперь? Ну что ж, я понимаю…

— Нет, нет, я вовсе не это имела в виду! — сказала Эйлин Рич. — Совсем не то. Я… я не могу вдаваться в подробности, но если бы вы… если бы вы спросили меня неделю или две назад, я бы сразу же отказалась. Но сейчас… сейчас… Можно, я обдумаю ваше предложение? Сейчас я не знаю, что вам ответить.

— Конечно, — сказала мисс Балстроуд, удивляясь про себя — «Что ж, чужая душа — потемки», — подумала она.

2

— Вон идет Рич, и снова вся растрепанная, — сказала Энн Шепленд, выпрямляясь над цветочной клумбой. — Если не можешь следить за прической, почему бы не постричься. У нее хорошая форма головы, и она бы выглядела куда лучше.

— Ты бы сказала ей это, — заметил Адам.

— Мы не в таких отношениях, — ответила Энн. — Как ты думаешь, школа не развалится после всего случившегося?

— Трудно сказать, — сказал Адам. — И кто я такой, чтоб судить?!

— Ты имеешь право судить не меньше, чем кто-либо другой, — возразила Энн. — Вообще-то старая Балли, как ее называют девочки, добилась, чего хотела. У нее просто какое-то гипнотическое влияние на родителей. Сколько времени прошло с начала триместра? Месяц? А кажется, что год. Какое будет счастье, когда он кончится!

— Ты вернешься сюда через год, если школа продолжит работу?

— Нет, — решительно ответила Энн. — Точно, не вернусь. Хватит с меня школ. Я не создана для того, чтобы жить взаперти среди одних только женщин. И, честно говоря, мне не нравятся убийства. Об этом забавно прочитать в газете, а еще лучше — в детективном романе, на ночь глядя… Но когда по-настоящему — бррр! Возможно, — задумчиво добавила Энн, — я уеду отсюда в конце триместра, выйду замуж за Денниса и заживу оседлой жизнью.

— Деннис? — переспросил Адам. — Ты уже говорила о нем. Насколько я помню, ему приходится все время разъезжать по служебным делам в Бирму, Малайю, Сингапур[88], Японию и тому подобное. Так что тебе придется вести не вполне оседлый образ жизни, а?

Энн внезапно расхохоталась.

— Нет, действительно, похоже, что нет. В географическом смысле.

— Я думаю, ты можешь поступить лучше, чем выйти замуж за Денниса, — заметил Адам.

— Ты делаешь мне предложение? — спросила Энн.

— Конечно нет, — ответил Адам. — Ты девушка с амбициями и не пойдешь замуж за простого работягу-садовника.

— Интересно, а как относятся к женитьбе в уголовном розыске?

— Я не из уголовного розыска, — насупился Адам.

— Нет, конечно нет, — подхватила Энн. — Давай сохраним непринужденность и легкость в общении. Ты не из уголовного розыска, Шаиста не была похищена, а в нашем садике все цветет и благоухает. — И Энн снова занялась цветами. — При всем том, — произнесла она через несколько минут, я не понимаю, как Шаиста после похищения могла оказаться в Женеве, чего бы вы ни рассказывали? Как она могла туда попасть? Как же вы работаете, если похищенную принцессу можно запросто вывезти из страны?

— Я обязан молчать, — сказал Адам.

— Да просто ты и сам ничего об этом не знаешь.

— Честно говоря, мы многим обязаны мосье Эркюлю Пуаро.

— Чем это — многим? — насмешливо спросила Энн. — Эркюль Пуаро… Это тот маленький смешной человечек, который привез обратно из Лондона Джулию Апджон?

— Да. Он называет себя «детектив-консультант».

— Мне показалось, у него весьма потрепанный вид, — сказала Энн.

— Я не понимаю — что он замышляет?.. — в задумчивости произнес Адам. — Он даже отправился повидать мою мать. Или это сделал кто-то из его друзей.

— Твою мать? — удивилась Энн. — Действительно, странно.

— Похоже, у него вообще слабость к мамашам, — ответил Адам, продолжая работать. — Он отправился с визитом и к матери Дженнифер Сатклифф.

— А не встречался ли он с матерями мисс Рич и Чедди?

— У мисс Рич нет матери, — ответил Адам. — А то он непременно отправился бы и к ней.

— А у мисс Чедвик есть мать, она живет в Челтенхеме[89], Чедди говорила мне как-то. Но ей, я думаю, не меньше восьмидесяти… Бедная Чедди. — Энн вздохнула и подняла голову. — Да вот она и сама, легка на помине. Ей и самой можно дать все восемьдесят.

Адам выпрямился.

— Да, она сильно постарела за эту неделю.

— Потому что она действительно любит школу. — Энн смотрела, как мисс Чедвик приближалась к клумбе. — В школе — вся ее жизнь. Каково ей видеть, как все, что ей дорого, можно сказать, так и катится в пропасть?

Мисс Чедвик в самом деле выглядела на десяток лет старше, чем в день открытия триместра. Ее походка утратила размашистость и энергию, во всей ее повадке теперь не было и следа несколько суетливой деловитости, готовности всем помочь. Теперь она, брела, еле волоча ноги.

— Не могли бы вы пройти к мисс Балстроуд, — обратилась она к Адаму. — Она хочет дать вам какие-то распоряжения относительно сада.

Энн и мисс Чедвик пошли в сторону школы вместе.

— Как пустынно стало в Медоубенке, — сказала Энн, оглядываясь по сторонам. — Как в пустом театре, — задумчиво добавила она, — где усилиями билетного кассира зрителей рассадили, чтобы создать видимость публики.

— Все это так ужасно, — почти простонала мисс Чедвик, — ужасно! Страшно подумать, что Медоубенк дошел до такого. Нет, я не вынесу… Я не могу спать по ночам. Всё в руинах. Вся моя жизнь, все труды…

— Ах, мисс Чедвик, все еще вполне может уладиться, — бодро воскликнула Энн. — Вы знаете, у людей такая короткая память.

— Но не тогда, когда речь идет об убийствах, — мрачно произнесла мисс Чедвик.

Энн не отвечала. В глубине души она была вполне согласна с Чедди.

Мадемуазель Бланш вышла из кабинета, где давала урок французской литературы.

Она взглянула на свои часы. Да, у нее вполне достаточно времени, чтобы осуществить свое намерение. Теперь, когда учениц осталось так мало, времени вообще хоть отбавляй.

Она поднялась наверх в свою комнату, надела шляпу и с удовлетворением посмотрела в зеркало. Конечно, внешность не слишком броская. Ну что ж, в этом есть свои преимущества! Она улыбнулась самой себе. Именно ее неброская внешность дала возможность использовать рекомендации сестры. Даже фотография в паспорте никого не насторожила. Было бы непростительной глупостью не воспользоваться после смерти Анжель ее безупречными бумагами. Анжель, бедняжка, в самом деле любила преподавать. А для нее это была невыносимая скука. Правда, платят прекрасно. Столько она никогда не смогла бы заработать. А здесь, в Медоубенке, дела приобрели такой неправдоподобный оборот, что ее будущее может резко измениться. О да, совершенно преобразиться! Скучная, серенькая мадемуазель Бланш станет совсем иной. На какое-то мгновение будущее представилось ей во всем своем блеске. Ривьера[90]. Она, изящно одетая… с соответствующим макияжем… Все, что нужно человеку в этом мире, — это деньги. О да, все оборачивается самым восхитительным образом! Ради такого стоило ехать в эту скучную английскую школу.

Она взяла сумочку, вышла из комнаты и прошествовала по коридору. Ее взгляд упал на женщину, которая что-то делала, стоя на коленях. Новая прислуга. Полицейская ищейка, разумеется. Какие же они простаки — думают, что никто не догадается!

С презрительной улыбкой она покинула дом и спустилась вниз по дорожке к главным воротам. Остановка автобуса была почти напротив.

На тихой сельской дороге народу было совсем немного. Мужчина, склонившийся над открытым капотом своей машины, прислоненный к изгороди велосипед — стало быть, и велосипедист где-то поблизости, еще один мужчина, как и она, поджидает автобус. Тот или другой из этой троицы, вне всяких сомнений, будет следить за ней. Разумеется, так, чтобы она ничего не заметила. Ну и пусть. Пусть этот «хвост» увидит, куда она едет и что делает.

Подъехал автобус. Она вошла в него, а через четверть часа вышла на главной площади городка. Она даже не потрудилась оглянуться. Не спеша пересекла площадь и проследовала мимо огромного фирменного универмага, в витринах которого была выставлена новая коллекция модельного женского платья. Провинция, убожество, подумала она, презрительно выпятив губу. Но стояла и рассматривала их, изображая живой интерес.

Потом вошла в магазин, сделала пару мелких покупок, поднялась на второй этаж и оказалась в комнате отдыха для дам. Там был письменный стол, несколько кресел, телефонная кабина. Она вошла в кабину, опустила монету, набрала номер и стала ждать, ответит ли нужный голос. Голос ответил. Она кивнула удовлетворенно, нажала кнопку и заговорила:

— Это говорит Бланш. Вы поняли меня? Бланш. Я хочу предъявить вам счет. У вас есть время до завтрашнего вечера. Вы должны заплатить по счету на имя Бланш в «Нэшнл кредит» в Лондоне, в отделении Лидбери, сумму, которую прошу вас запомнить.

Она назвала сумму.

— Если эти деньги не будут уплачены, мне придется сообщить в соответствующие инстанции о том, что я видела ночью на двенадцатое. И непременно упомяну о мисс Спрингер. У вас немногим больше двадцати четырех часов.

Повесив трубку, она прошествовала в другую комнату. Туда только что вошла женщина. Возможно, просто покупательница, а может быть, и нет… Но, — с удовольствием подумала мадемуазель Бланш, — ей уже ничего не удастся подслушать…

В отделе готового платья мадемуазель Бланш примерила пару блуз. Но не купила их, а, поблагодарив продавщицу, вышла на улицу. Улыбаясь про себя, направилась к остановке и ближайшим автобусом отбыла в Медоубенк.

Она по-прежнему улыбалась, когда шла вверх по дорожке к зданию школы, очень довольная своей предприимчивостью. Сумма, названная ею, не была чересчур большой. Но самым замечательным было то, что и в будущем можно будет повторять телефонные звонки вроде нынешнего… Да, это может стать постоянным источником дохода, и дохода солидного.

Ее не мучили угрызения совести. И она никоим образом не считала, что обязана сообщить все, что ей известно, в полицию. Эта Спрингер была отвратительной грубиянкой, mal élevée[91], лезла не в свои дела. Ну что ж, она получила по заслугам.

Мадемуазель Бланш остановилась у бассейна, наблюдая, как нырнула Эйлин Рич. Затем на вышку поднялась Энн Шепленд — тоже отличный прыжок. Девочки в бассейне завизжали и захихикали.

Когда прозвенел звонок, мадемуазель Бланш отправилась в свой младший класс. Ученицы были невнимательны и вели себя плохо, но мадемуазель Бланш почти не обращала на это внимания. Скоро, скоро она оставит учительство навсегда.

Она поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться к ужину. Краем глаза она заметила, что, вопреки своим: привычкам, бросила пиджак на стул в углу вместо того, чтобы, как обычно, аккуратно повесить его в шкаф.

Стоя перед зеркалом и подавшись вперед, она рассматривала свое лицо, потом напудрилась, подкрасила губы…

Движение за ее спиной было так стремительно, так неуловимо, что застало ее совершенно врасплох. Мадемуазель Бланш только и успела увидеть в зеркале, что пиджак на стуле сполз со спинки и упал на пол, и в то же мгновение над ее головой поднялась рука с туго набитым тяжелым мешочком. Француженка не раз видела эти мешочки с песком внизу под лестницей. Когда мадемуазель Бланш уже раздвинула губы, чтобы завизжать, мешочек резко опустился ей на затылок.

Глава 22 Происшествие в Анатолии

Миссис Апджон сидела на обочине дороги и обозревала глубокое ущелье. Одновременно она то по-французски, то на языке жестов разговаривала с огромной и добродушной турчанкой, которая во всех подробностях, возможных при таких трудностях в общении, рассказывала о своих детях. У нее их девять, восемь из них — мальчики.

— А вы? — Она дружелюбно ткнула миссис Апджон в ребро. — Combien? — garsons? — filles? — combien?[92].

— Une fille[93],— ответила миссис Апджон.

— Et garsons?[94]

Чувствуя, что может низко пасть в глазах турчанки, миссис Апджон в порыве патриотизма решилась на ложь и выпрямила все пять пальцев на правой руке.

— Cinq[95],— произнесла она.

— Cinq garsons? Tres bien![96]

Турчанка одобрительно и удовлетворенно кивнула и добавила, что, будь тут ее двоюродная сестра, которая действительно хорошо говорит по-французски, они бы поняли друг друга куда лучше. После чего поведала о своем последнем выкидыше.

Остальные пассажиры расположились неподалеку, доедая дорожные припасы. Слегка побитый автобус пристроился под нависшей скалой, водитель и еще один мужчина возились с мотором. Миссис Апджон утратила точный счет времени. Из-за наводнения перекрыли две дороги, им пришлось совершать объезд. Анкара представлялась в более или менее обозримом будущем — это все, что знала миссис Апджон.

Она слушала бойкий и бесхитростный рассказ своей новой приятельницы, пытаясь определить, когда нужно восхищенно кивать, а когда сочувственно вздыхать.

И вдруг ее мысли нарушил голос, в высшей степени не соответствующий теперешнему ее окружению.

— Миссис Апджон, я полагаю? — произнес он.

Миссис Апджон подняла глаза. На небольшом расстоянии от нее остановилась машина — мужчина, стоявший сейчас перед миссис Апджон, несомненно вышел из нее. Его лицо, как и его выговор, были абсолютно британскими. И одет он был абсолютно по-британски — в безупречный серый фланелевый костюм.

— Боже праведный! — сказала миссис Апджон. — Доктор Ливингстон![97]

— Что-то вроде того, — галантно ответил незнакомец. — Меня зовут Аткинсон. Я из консульства в Анкаре. Мы два или три дня пытались связаться с вами, но дороги были закрыты.

— Вы хотели связаться со мной? Зачем? — Внезапно миссис Апджон вскочила на ноги, беспечное выражение мгновенно исчезло с ее лица. — Джулия? — резко спросила она. — Что-то случилось с Джулией?

— Нет-нет, — успокоил ее мистер Аткинсон, — с Джулией все в порядке. Тут совсем другое. В Медоубенке большие неприятности, и мы хотим доставить вас домой по возможности скорее. Я отвезу вас в Анкару, и вы сможете через час сесть на самолет.

Миссис Апджон открыла рот и тут же закрыла его. Потом сказала:

— Снимите, пожалуйста, мой чемодан. Вон тот, темный.

Потом повернулась к турчанке, пожала ей руку и со словами «К сожалению, я уезжаю домой», махнула рукой пассажирам автобуса, затем выкрикнула турецкое «до свидания!», одно из немногих слов, выученных ею за время путешествия, и решительно, без всяких вопросов, последовала за мистером Аткинсоном. Ему показалось, как это не раз казалось и многим другим, что миссис Апджон на редкость благоразумная женщина.

Глава 23 Карты — на стол

1

Миссис Балстроуд посмотрела на людей, собравшихся в одной из маленьких классных комнат. Здесь были: мисс Чедвик, мисс Рич, мисс Джонсон и две молодые учительницы. Энн Шепленд сидела с открытым блокнотом и карандашом наготове — на случай, если мисс Балстроуд захочет, чтобы она делала заметки. Радом с мисс Балстроуд поместился инспектор Келси, а на некотором расстоянии от него Эркюль Пуаро, Адам Гудмэн, ввиду неопределенности своего положения, сидел на нейтральной полосе — между персоналом школы и теми, кого он называл про себя оперативной группой. Мисс Балстроуд поднялась и заговорила своим хорошо поставленным, уверенным голосом:

— Я полагаю, что всем вам, как людям, заинтересованным в будущем школы, пора узнать, на каком этапе находится расследование. Инспектор Келси проинформировал меня о некоторых фактах. Мосье Пуаро по своим каналам получил весьма ценные сведения из Швейцарии, о чем он сам подробно сообщит. Сожалею, но должна сказать, что расследование еще не закончено. Однако кое-какие факты прояснились, и для вас будет хоть каким-то облегчением узнать, как обстоят дела на сегодня. — Миссис Балстроуд взглянула в сторону инспектора Келси, и тот встал.

— Официально я не вправе говорить все, что мне известно. Я только могу заверить вас, в довершение к сказанному мисс Балстроуд, что мы продвигаемся вперед, и у нас уже есть соображения о том, кто несет ответственность за все преступления. Мой друг мосье Пуаро, которого не связывает служебная тайна, готов посвятить вас в свои догадки и сообщить известную ему информацию, которую в значительной мере добыл он сам. Я уверен, что все вы преданы Медоубенку и мисс Балстроуд и будете держать в тайне все услышанное. Чем меньше разговоров и сплетен возникнет вокруг разыгравшейся здесь трагедии, тем лучше. Это понятно?

— Конечно, — с пафосом произнесла мисс Чедвик, — надеюсь, все присутствующие здесь преданы Медоубенку.

— Естественно, — поддержала мисс Джонсон.

— О да, — откликнулись две младшие учительницы.

— Безусловно, — сказала Эйман Рич.

— Тогда, быть может, начнете, мосье Пуаро?..

Эркюль Пуаро поднялся и, улыбаясь своим слушателям, тщательно подкрутил усы. Две молоденькие учительницы, почувствовав внезапный приступ смеха, изо всех сил сжимали губы и старались не смотреть друг на друга.

— Это было трудное и тревожное для всех вас время, — произнес Пуаро. — Прежде всего я хочу, чтобы вы знали, что я оценил это. Естественно, что тяжелее всех пришлось мисс Балстроуд, но страдали и вы все. Страдали прежде всего из-за утраты трех ваших коллег, одна из которых работала здесь очень долгое время. Я имею в виду мисс Вэнситтарт. Мисс Спрингер и мадемуазель Бланш поступили сюда совсем недавно, но я не сомневаюсь, что и их смерть явилась для вас тяжким ударом. Кроме того, вы все здесь испытывали тревогу и страх, так как все, что здесь происходило, напоминало своеобразную вендетту, направленную против всех учительниц школы Медоубенк. Инспектор Келси и я можем заверить вас, что это не так. Медоубенк в силу ряда случайных обстоятельств стал центром столкновения различных интересов. Кроме того, здесь появилась, скажем так, кошка на голубятне. А результат — три убийства и похищение. Но для начала я хочу разобраться с похищением. Самое трудное в нашем деле — устранить не относящие к делу факты, которые, хотя и имеют под собой преступную основу, совершенно не связаны с действиями безжалостного и решительного убийцы.

Он вынул из кармана фотографию, передал ее мисс Балстроуд, а она, в свою очередь, передала ее по кругу всем присутствующим. Фотография вернулась к Пуаро. Он посмотрел на лица собравшихся, все выглядели озадаченными.

— Я спрашиваю вас всех, узнал ли кто-нибудь девушку на этой фотографии?

Как по команде, все покачали головами.

— Вы и не должны были узнать, — сказал Пуаро. — Потому что это полученная мною из Женевы фотография принцессы Шаисты.

— Но это вовсе не Шаиста! — воскликнула мисс Чедвик.

Пуаро выдержал паузу.

— Все нити этого дела ведут в Рамат, где, как вы знаете, три месяца назад произошел государственный переворот. Правитель, принц Али Юсуф, умудрился бежать — вместе со своим личным пилотом. Их самолет тем не менее разбился в горах на севере страны. При этом некая очень ценная вещь, которую принц всегда носил с собой, была утеряна — среди обломков самолета ее не обнаружили. Пошли слухи, что эта вещь, точнее несколько маленьких вещиц, вывезены в Англию. Существует несколько групп людей, крайне заинтересованных в том, чтобы их заполучить. Одна из возможностей напасть на его след — держать в поле зрения единственную родственницу принца Али, его молоденькую кузину, которая в то время училась в Швейцарии. Предполагалось, что если исчезнувший предмет благополучно вывезли из Рамата, то рано или поздно его принесут принцессе Шаисте, ее родственникам или телохранителям. Нескольким агентам было поручено следить за дядей Шаисты эмиром Ибрагимом, а другим — присматривать за самой принцессой. Стало известно, что в этом триместре она будет учиться в вашей школе, в Медоубенке. И, естественно, надо было ожидать, что кто-то постарается устроиться здесь на работу, чтобы вести наблюдения за всеми, кто общается с Шаистой, а заодно контролировать ее переписку и телефонные звонки.

Но вместо этого был разработан другой — более простой и остроумный план: похищение Шаисты. Похитить принцессу и вместо нее послать в новую школу своего человека было тем более удобно, что эмир Ибрагим находился в Египте и не собирался возвращаться в Англию до конца лета. Мисс Балстроуд никогда прежде не видела девочку, о ее приезде ей просто сообщили в посольстве.

План был таков. Настоящая Шаиста должна была прибыть из Швейцарии в сопровождении сотрудника лондонского посольства. В действительности же посольству в Лондоне было сообщено, что в Англию девочку будет сопровождать наставница из швейцарской школы. В результате Ее Высочество была увезена в очаровательный домик в Швейцарии, где и пребывает до сих пор, а в Лондон отправилась совершенно другая девушка, ее «дублерша». Она была значительно старше принцессы, но это не должно было привлечь внимания, так как восточные девочки нередко выглядят значительно старше своего возраста. «Играть» Шаисту пригласили молодую французскую актрису, травести[98], часто игравшую роли школьниц.

— Я спрашивал неоднократно, — задумчиво продолжал Пуаро, — не обратил ли кто-нибудь внимания на колени Шаисты. Колени — безошибочный показатель возраста. Колени девушки старше двадцати лет невозможно спутать с коленями девочки-подростка, даже если эта девочка родилась на Ближнем Востоке, но, к сожалению, на это никто не обратил внимания.

Однако план оказался отнюдь не таким успешным, как рассчитывали. Дело в том, что мнимой принцессе никто не писал никаких писем и не звонил. Это выглядело довольно странным. А опасность разоблачения тем временем все возрастала. Эмир Ибрагим мог прибыть в Лондон раньше, чем предполагалось, ведь он не из тех, кто объявляет о своих планах заранее.

Актриса, в свой черед, понимала, что в любое время может приехать кто-либо, знающий настоящую Шаисту. Особенно после того, как произошло убийство. Именно после этого события мнимая Шаиста начала готовить всех к возможному «похищению» — помните ее разговор с инспектором Келси? Разумеется, никакого похищения не было. Как только эта травести узнала, что эмир Ибрагим ждет Шаисту на ближайшие выходные, она позвонила по телефону своим нанимателям и на следующее утро, получасом раньше, чем автомобиль эмира, в Медоубенке появилась машина так называемых «похитителей» с якобы дипломатическим номером. Инсценировка удалась прекрасно. Машина высадила мнимую Шаисту в ближайшем крупном городе, где она из ближневосточной принцессы снова превратилась во французскую актрису, путешествующую в настоящий момент по Англии. Требование выкупа за принцессу было сделано для отвода глаз, чтобы выиграть время и поддержать версию о похищении. Но никому и в голову не пришло, что настоящее похищение произошло тремя неделями раньше — в Швейцарии.

Эркюль Пуаро был слишком скромен для того, чтобы добавить: «Никому, кроме меня».

— Теперь перейдем к убийству… Фальшивая Шаиста теоретически могла бы убить мисс Спрингер, но уже никак не смогла бы убить мисс Вэнситтарт или мадемуазель Бланш Теперь мы понимаем, что это и не входило в ее обязанности. Она должна была взять те самые драгоценности у тех, кто их должен был передать Шаисте. А если не сами драгоценности, то хотя бы информацию о них. И никаких убийств. Однако вернемся в Рамат, туда, где началась вся эта история. В Рамате широко распространились слухи, что принц Али Юсуф передал драгоценности своему личному пилоту Бобу Роулинсону, который успел переправить их в Англию В первый день революции, как было выяснено, Боб Роулинсон посетил главный отель Рамата, где остановилась его сестра, миссис Сатклифф, со своей дочерью Дженнифер. Их не было дома, но он все же поднялся в номер, где и оставался на протяжении минут двадцати. Довольно долго, при тогдашних обстоятельствах. Он мог, разумеется, сочинять там пространное письмо сестре. Однако оказалось, что он оставил ей лишь коротенькую записку, написать ее было минутным делом.

Заинтересованные лица сделали из этого обстоятельства соответствующий вывод: он спрятал драгоценности в вещах своей сестры. Теперь мы подошли к тому, что можно назвать развилкой двух дорог, которыми шли «кладоискатели». Одна часть охотников за камнями поставила на то, что драгоценности находятся у миссис Сатклифф, которая вывезла их в Англию. Вскоре ее загородный дом подвергся обыску — там все было перевернуто. Отсюда следует, что эти люди не знали, где именно спрятаны драгоценности. Они предполагали, что где-то во владении миссис Сатклифф.

Но их, так сказать, конкуренты это знали точно. Я имею в виду знали, где спрятаны драгоценные камни, а это были именно камни. О чем, думаю, я могу уже сообщить и вам. Боб Роулинсон спрятал их в ручку теннисной ракетки, высверлив в ней отверстие, а затем заделав его столь искусно, что этого никто не заметил.

Ракетка же принадлежала не сестре Роулинсона, а ее дочери Дженнифер. Кто-то, наверняка знавший о тайнике в ракетке, однажды ночью отправился в спортивный корпус, предварительно, конечно, сняв слепок с ключа и изготовив копию. Этот кто-то был уверен, что в такое время все уже спят. Но мисс Спрингер увидела свет фонаря и отправилась посмотреть, что же там происходит. Будучи сильной и ловкой молодой женщиной, она не сомневалась в том, что справится с кем угодно. В это время таинственный посетитель спортивного корпуса перебирал теннисные ракетки в поисках нужной. Обнаруженный и узнанный мисс Спрингер, он не колебался ни минуты. Наверняка опытный в делах такого рода, этот человек застрелил мисс Спрингер. Затем убийце пришлось поспешить — выстрел был услышан и в корпус вот-вот могли нагрянуть люди. Любой ценой ему надо было выскользнуть из корпуса незамеченным. В результате ракетка осталась на месте.

По прошествии нескольких дней была предпринята еще одна попытка. Непонятно откуда взявшаяся дама с якобы американским акцентом рассказывает Дженнифер Сатклифф довольно правдоподобную историю о доброй родственнице, пославшей девочке новую ракетку. Дженнифер доверчиво выслушивает «американку» и с радостью отдает ей старую ракетку в обмен на новую. Однако было одно обстоятельство, о котором «добрая американская дама» ничего не знала. А именно — несколькими днями раньше Дженнифер Сатклифф и Джулия Апджон поменялись своими ракетками. Так что, сами понимаете, что, хотя «американка» и унесла с собой ракетку, на которой была наклеена метка с именем Дженнифер Сатклифф, в ней ровным счетом ничего не было.

Теперь перейдем ко второму убийству. Мисс Вэкситтарт по каким-то причинам, возможно, связанным с похищением так называемой принцессы, отправилась среди ночи в спортивный корпус. И, видимо, в тот момент, когда она с фонарем склонилась над шкафчиком Шаисты, кто-то ударил ее сзади по голове. И опять-таки это было почти сразу же обнаружено. Мисс Чедвик увидела свет в спортивном корпусе и поспешила туда.

Полиция снова взяла спортивный корпус под наблюдение, и преступник опять на некоторое время был лишен возможности осмотреть ракетки. Но в это же время Джулия Апджон, девочка весьма сообразительная, проанализировав все происшедшее, пришла к логическому заключению, что ракетка, которая раньше принадлежала Дженнифер, явно представляет для кого-то большую ценность. На свой страх и риск она обследовала ее, и ей удалось обнаружить тайник. Она извлекла то, что там было спрятано, и принесла мне. Теперь содержимое тайника находится под надежной охраной, — сообщил Пуаро, — и не должно нас больше занимать.

Итак, остается третья трагедия. Что узнала или увидела мадемуазель Бланш, нам неизвестно. Скорее всего, что-то связанное с убийством мисс Спрингер. Могу предположить, что она знала, кто убийца, но решила держать это при себе. До поры до времени. Она хотела получить вознаграждение за свое молчание. Мадемуазель Бланш могла принять собственные меры предосторожности, но, каковы бы они ни были, они ей не помогли.

Эркюль Пуаро вновь сделал паузу.

— Итак, теперь, — сказал он, глядя на присутствующих, — вы слышали полный отчет о деле.

Все смотрели на него. На лицах собравшихся, выражавших поначалу интерес, удивление, восхищение, теперь застыли бесстрастные маски. Казалось, все страшились выказать какие бы то ни было эмоции. Эркюль Пуаро кивнул.

— Да, — произнес он, — я понимаю, что вы чувствуете. Мы подобрались слишком близко? Это действительно так, потому что я, инспектор Келси и мистер Адам Гудмэн практически завершили расследование. Нам пора уже знать наверняка — есть ли на голубятне кошка! Вы понимаете, что я имею в виду? Есть ли тут еще кто-либо, выдающий себя за другого?

Среди слушателей возникло слабое движение, едва уловимые косые взгляды, словно каждый хотел посмотреть на другого, но не осмелился.

— Нет. Я счастлив заверить вас, — продолжал Пуаро, — что все вы, собравшиеся здесь, в данный момент являетесь теми, за кого себя выдаете. Мисс Чедвик, к примеру, это мисс Чедвик — без всяких сомнений. Ведь она так долго проработала в Медоубенке! Мисс Шепленд — это мисс Шепленд, мисс Роуэн и мисс Блейк — это мисс Роуэн и мисс Блейк, а мисс Рич — это мисс Рич. Если идти дальше, — сказал Пуаро, поворачивая голову, — Адам Гудмэн, который работает здесь садовником, если и не совсем Адам Гудмэн, то все-таки именно тот человек, чье имя стоит в его настоящих документах. Итак, к чему мы пришли?.. Нам нужно искать не того, кто маскируется под кого-то другого, как это делала французская актриса, не без успеха исполнившая роль Шаисты. Нам нужно искать того, кто является убийцей по своей сущности. И искать… да-да, искать именно здесь, среди нас.

В комнате стало очень тихо.

Пуаро продолжал:

— Прежде всего нам нужен некто, кто был в Рамате три месяца тому назад. Знать, что драгоценности находятся в теннисной ракетке, мог только он, потому что видел, как их туда засовывают. Так кто же из здесь присутствующих был в Рамате три месяца назад? Мисс Чедвик была здесь, мисс Джонсон — тоже. — Его взгляд перешел на двух молоденьких учительниц. — Мисс Роуэн и мисс Блейк тоже были здесь.

Он поднял палец.

— Но мисс Рич — мисс Рич не было здесь в прошлом триместре, не так ли?

— Я… нет. Я была больна, — торопливо заговорила она. — Я была больна и отсутствовала весь триместр.

— А вот этого-то мы и не знали, — сказал Эркюль Пуаро. — Но пару дней назад кто-то упомянул об этом — совершенно случайно. Когда же вас допрашивала полиция, вы просто сказали, что работаете в Медоубенке полтора года. В принципе, это соответствует действительности. Но вы отсутствовали последний триместр и могли быть в Рамате. И думаю, вы там были. Не торопитесь отрицать. Вы знаете, что это может быть установлено по отметкам в вашем паспорте.

В классной комнате воцарилось гробовое молчание, а затем Эйлин Рич подняла глаза.

— Да, — тихо произнесла она, — я была в Рамате. Но что в этом особенного?

— Зачем вы отправились в Рамат, мисс Рич?

— Вы же знаете — я была больна. Мне посоветовали отдохнуть, отправиться за границу. Я написала мисс Балстроуд и объяснила, что должна взять отпуск, пропустить один триместр. Она не возражала.

— Это так, — подтвердила мисс Балстроуд. — К письму было приложено заключение доктора, в котором говорилось, что мисс Рич рекомендуется длительный отдых.

— Итак… Вы отправились в Рамат?.. — еще раз спросил Эркюль Пуаро.

— Почему я не должна была ехать в Рамат? — спросила Эйлин Рич. Ее голос слегка дрожал. — Для школьных учителей существуют льготные путевки. Мне нужен был отдых. Солнце. Я отправилась в Рамат и провела там два месяца. Почему бы и нет? Почему бы и нет, я спрашиваю?

— Вы никогда не упоминали о том, что были в Рамате во время революции.

— А почему я должна была об этом упоминать? Какое кому до этого дело? Я никого не убивала, заявляю вам. Я никого не убивала.

— Вы, кажется, не подозреваете, что были узнаны, — сказал Эркюль Пуаро. — Правда, Дженнифер Сатклифф выразилась очень туманно. Она сказала, что вроде бы видела вас в Рамате, но решила, что это не могли быть вы, потому что дама, которая была похожа на вас, была несколько другой комплекции. — Он подался вперед, его глаза впились в лицо Эйлин. — Что вы можете сказать об этом, мисс Рич?

Она растерянно оглянулась вокруг.

— Я знаю, к чему вы все клоните! — воскликнула она. — Вы пытаетесь повернуть дело так, будто эти убийства совершил не какой-нибудь агент или кто-то в этом роде, а случайный человек. Тот, кто случайно оказался в Рамате, кто случайно увидел, как камни прятали в теннисную ракетку. Тот, кто в дальнейшем выяснил, что девочку — владелицу ракетки — отправят в Медоубенк и что возникнет возможность забрать себе эти камни. Но, говорю вам, ко мне это не имеет никакого отношения!

— Я все же думаю, что именно так все это и произошло. Да, — сказал Пуаро, — кто-то увидел, как Боб Роулинсон прятал драгоценные камни, и загорелся желанием завладеть ими.

— Это неправда, я заявляю вам! Я ничего не видела…

Пуаро повернулся в сторону инспектора:

— Инспектор Келси!

Инспектор Келси кивнул, подошел к двери, открыл ее, и в комнату вошла миссис Апджон.

2

— Здравствуйте, мисс Балстроуд, — сказала миссис Апджон, выглядевшая несколько смущенной. — Простите, что я в таком виде, но еще вчера я была где-то неподалеку от Анкары и только что прилетела домой. Я в полной растерянности, и у меня не было времени, чтобы хотя бы немного привести себя в порядок…

— Ничего страшного, — сказал Эркюль Пуаро. — Мы хотим спросить вас кое о чем.

— Миссис Апджон, — обратился к ней Келси. — Вспомните ваш приезд сюда. Вы о чем-то говорили с мисс Балстроуд в ее приемной. Случайно выглянув в окно, выходящее на подъездную дорожку, вы кого-то увидели и — узнали. Верно?

Миссис Апджон внимательно посмотрела на инспектора.

— Из окна приемной мисс Балстроуд?.. Ну да, конечно! Да, я действительно кое-кого увидела.

— Кое-кого, кого увидеть не ожидали? Кажется, вы удивились…

— Ну в общем, да. Понимаете, прошло много лет.

— Вы имеете в виду времена, когда вы работали в Интеллидженс сервис в конце войны?

— Да, это было около пятнадцати лет назад. Она, конечно, изменилась за эти годы, но я ее сразу узнала. И я удивилась, что она могла делать здесь?

— Миссис Апджон, посмотрите вокруг и скажите мне, нет ли среди присутствующих в этой комнате человека, о котором вы говорите?

— Да, конечно, — сказала миссис Апджон, — я увидела ее сразу, как только вошла. Вот она.

Мать Джулии, указывая, протянула руку. Реакция инспектора Келси, так же, как и Адама, была быстрой, но недостаточно быстрой… Энн Шепленд уже вскочила на ноги, и в руке у нее был маленький зловещий пистолет, направленный прямо на миссис Апджон. Мисс Балстроуд быстрее обоих мужчин рванулась вперед, но ее уже опередила мисс Чедвик.

— Нет, вы не смеете! — воскликнула Чедди и загородила мисс Балстроуд — в тот самый момент, когда раздался выстрел Мисс Чедвик пошатнулась, а затем медленно осела на пол К ней бросилась мисс Джонсон. Теперь Адам и Келси получили возможность схватить Энн Шепленд. Она сражалась как дикая кошка, но им все же удалось вырвать у нее пистолет.

Миссис Апджон произнесла, задыхаясь:

— Про нее говорили, что она — убийца. Хотя она была еще совсем молоденькой. Один из самых опасных агентов. Ее кличка — Анжелика.

— Лжешь, сука! — Энн Шепленд почти прошипела эти слова.

— Она не лжет, — возразил Эркюль Пуаро. — Вы действительно личность опасная и всегда вели рискованную игру. До сих пор за вашим настоящим именем не тянулось ни одной темной истории. Все работы, на которые вы нанимались под фамилией Шепленд, были вполне легальными, и вы с ними прекрасно справлялись. Но все они были ширмой, ибо главной вашей целью было другое: сбор информации. Вы работали в нефтяной компании, у археолога, с которым на вполне законных основаниях объехали большую часть земного шара, у актрисы, покровитель которой был известным политиком. Когда вам было всего семнадцать, вы уже работали на разведку — и одновременно были секретарем, то есть уже играли двойную роль. Энн Шепленд платили хорошо, но работа агента Анжелики оплачивалась гораздо лучше. Бывали задания, когда вам приходилось «исчезать» из легальной жизни, прятаться под чужой личиной. Тогда вы будто бы отправлялись домой и находились при вашей матери. Но я очень подозреваю, мисс Шепленд, что пожилая женщина, которую я посетил, вовсе не ваша мать. Да, она действительно живет в маленькой деревушке с пожилой сиделкой-компаньонкой, и действительно страдает душевным расстройством и расстройством памяти. Это прекрасное оправдание ваших внезапных исчезновений с места службы и из круга друзей. Три месяца, когда вы якобы находились у вашей «матери», с которой случился очередной «приступ», вы провели в Рамате. Вас знали там не как Энн Шепленд, а как Анжелику, на этот раз — как Анжелику де Торедо, испанку или не совсем испанку, танцовщицу кабаре. Вы занимали номер по соседству с номером миссис Сатклифф и каким-то образом ухитрились увидеть, как Боб Роулинсон прятал драгоценные камни в ракетку. Из-за внезапной эвакуации всех британских подданных вам не представилось возможности завладеть ракеткой еще в Рамате. Но вы узнали фамилию по багажным ярлыкам, а выяснить все о хозяевах багажа для вас не составляло труда. Получить место секретарши в Медоубенке так же было нетрудно, я навел справки. Вы просто заплатили изрядную сумму прежней секретарше — чтобы она оставила свое место, якобы из-за «нервного срыва». И для нелегальной вашей службы — основной — у вас была прекрасная мотивировка: вы ехали в Медоубенк, чтобы написать серию статей об известной школе «изнутри».

Все ведь казалось очень просто, не правда ли? Если бы и пропала теннисная ракетка — что с того? Или, еще проще, вы могли пойти ночью в спортивный корпус и прямо там извлечь камни. Но вы не учли характера мисс Спрингер. Возможно, она уже обратила внимание на то, как вы изучали ракетки, а может быть, просто случайно проснулась той ночью. Она проследовала за вами, и вы застрелили ее. А потом мадемуазель Бланш попыталась вас шантажировать, и вы убили и ее. Для вас убить — дело обычное, не так ли?

Он замолчал. Инспектор Келси бесстрастным тоном сделал задержанной официальное предупреждение.

Та не стала его слушать. Повернувшись к Эркюлю Пуаро, она разразилась потоком самых низкопробных ругательств, ошеломив всех присутствующих.

— Ого! — произнес Адам, когда Келси вывел арестованную. — А я-то думал, что она славная девчонка!

Мисс Джонсон стояла на коленях подле мисс Чедвик.

— Боюсь, она серьезно ранена, — сказала она. — Ее лучше не трогать до прихода врача.

Глава 24 Пуаро объясняет

1

Миссис Апджон бродила по коридорам Медоубенка в поисках Джулии. Забыв потрясающую сцену, свидетельницей которой только что была, она в этот момент хотела только одного — поскорее найти своего ребенка. Она нашла Джулию в совершенно пустой классной комнате. Та сидела за партой и, высунув кончик языка, самозабвенно трудилась над сочинением. Подняв глаза, она с удивлением уставилась на мать. Затем бросилась к ней и повисла у нее на шее.

— Мамочка! — Но тут же из-за застенчивости, свойственной ее возрасту, устыдилась своего порыва и отстранилась. И заговорила почти строго:

— Не слишком ли скоро ты вернулась, мама?

— Я прилетела сегодня из Анкары, — ответила миссис Апджон почти виновато. — Знаешь, там наводнение…

— О, — сказала Джулия. — Ну… Я рада, что ты вернулась.

— Да, — сказала миссис Апджон. — Я тоже очень рада.

Смущенные, они посмотрели друг на друга.

— Чем ты занимаешься? — спросила миссис Апджон, поглядев на тетрадку дочери.

— Пишу сочинение для мисс Рич, — ответила Джулия. — Она всегда дает замечательные темы.

— Ну и какая на этот раз? — Миссис Апджон наклонилась над партой.

Тема была выведена на самом верху страницы, ниже шли несколько строк, написанные неровным и размашистым почерком Джулии.

— «Каковы различия в отношении к убийству леди Макбет и Макбета?»[99] — прочла миссис Адджон. — Да, — сказала она, — эту тему нельзя назвать неактуальной…

Она прочитала первый абзац сочинения: «Макбет, — писала Джулия, — одобрил замысел убийства и много о нем думал, но ему нужен был толчок. А начав, он с удовольствием продолжает убивать, не испытывая ни угрызений совести, ни страха. А леди Макбет просто алчная и честолюбивая. Она полагала, что ничего страшного, если она осуществит свое намерение. Но, сделав это, она осознала, что такое занятие ей не по душе».

— Стиль не блещет, — заметила миссис Апджон. — Думаю, придется над ним поработать, но, по существу, тут что-то есть.

2

В голосе инспектора Келси звучала некоторая досада.

— Вы в гораздо более выигрышном положении, — говорил он, обращаясь к Пуаро, — вы можете говорить и делать то, чего мы, увы, не можем. Но, как бы то ни было, признаю: все было великолепно задумано и устроено. Заставить ее расслабиться, поверить, что мы подозреваем Рич, а затем — внезапное появление миссис Апджон, и она теряет голову! И надо же, она сохранила тот самый пистолет, из которого застрелила Спрингер. Если пуля соответствует…

— Именно, mon ami[100], именно, — вставил Пуаро.

— Тогда мы уличим ее в убийстве Спрингер. Да, а мисс Чедвик тяжело ранена. Но, послушайте, Пуаро, я по-прежнему не могу понять, как она могла убить мисс Вэнситтарт. У нее ведь совершенно железное алиби — в противном случае и Рэтбоун, и персонал ночного клуба — ее сообщники.

Пуаро покачал головой.

— О нет, — сказал он. — С ее алиби все в полном порядке. Она убила мисс Спрингер и мадемуазель Бланш. Но мисс Вэнситтарт… Но мисс Вэнситтарт… — Он запнулся, и его взгляд перешел на слушающую их мисс Балстроуд. — Мисс Вэнситтарт… убила мисс Чедвик.

— Мисс Чедвик?! — вместе воскликнули мисс Балстроуд и инспектор Келси.

Пуаро кивнул.

— Но почему?

— Я думаю, мисс Чедвик всегда слишком сильно любила Медоубенк. — Взгляд Пуаро снова встретился со взглядом мисс Балстроуд.

— Я понимаю… — сказала мисс Балстроуд. — Мне следовало бы быть более внимательной… — Она сделала паузу. — Вы хотите сказать, что она…

— Я хочу сказать, — продолжил Пуаро, — что она начинала здесь вместе с вами и считала Медоубенк чем-то вроде вашего совместного предприятия.

— В каком-то смысле так оно и было, — сказала мисс Балстроуд.

— Да, — согласился Пуаро, — но лишь в финансовом отношении. Когда вы заговорили о том, что собираетесь уйти от дел, она вполне могла ощущать себя вашей преемницей.

— Но она практически моя ровесница, — возразила мисс Балстроуд. — Подождите, она даже старше меня!..

— Да, — сказал Пуаро, — и, возможно, она вообще не смогла бы справиться с обязанностями директора, но сама она так не думала. Видимо, она считала, что автоматически займет это место после вашего ухода. А потом поняла, что вы намерены передать бразды правления Элинор Вэнситтарт. Она любила Медоубенк и любила вас и не любила Элинор Вэнситтарт. Я думаю, что в конце концов она даже возненавидела ее.

— Очень может быть, — согласилась мисс Балстроуд. — Да, Элинор была… Как бы это сказать? Она была высокомерна и, вообще, чересчур самоуверенна. Естественно, мисс Чедвик воспринимала это крайне болезненно. Ведь вы это имели в виду, не так ли? Да, Чедди ревновала…

— Совершенно верно, — произнес Пуаро. — Она приревновала Медоубенк к Элинор Вэнситтарт. Она не могла перенести мысли о том, что в школе будет царить мисс Вэнситтарт. А затем что-то, возможно, в вашем поведении натолкнуло ее на мысль, что вы колеблетесь?

— Я действительно колебалась, — сказала мисс Балстроуд. — Но я думала вовсе не о Чедди, я думала кое о ком, еще более молодом, чем Элинор. Сейчас припоминаю, я как раз думала о мисс Рич, а затем произнесла вслух: «Нет, чересчур молода…» И Чедди была тогда рядом со мной.

— И она подумала, — подхватил Пуаро, — что сказанное относится к мисс Вэнситтарт, что, по вашему мнению, слишком молода мисс Вэнситтарт. Она всей душой была согласна с вами. Она полагала, что имеющиеся у нее опыт и мудрость — куда более важные вещи, чем молодость и энергия. Но затем вы вернулись к кандидатуре мисс Вэнситтарт. Кроме того, именно ее вы оставили ответственной на те роковые выходные И вот что, я думаю, тогда произошло В ту воскресную ночь мисс Чедвик не спалось, она встала и увидела свет в окне зала для игры в сквош. Она пошла туда. И о том, что произошло дальше, она без всяких утаек и поправок рассказала инспектору. Только один момент в ее рассказе не соответствовал действительности Она взяла с собой не клюшку для гольфа. Она прихватила туго набитый мешочек с песком, из тех, что до сих пор лежат в холле под лестницей. Прихватила на случай столкновения с преступником. И кого же она обнаружила? — Элинор Вэнситтарт, стоящую на коленях и заглядывавшую в шкафчик Шаисты. И, полагаю (а я очень неплохой психолог), она подумала: «Если б я была грабителем, я бы подошла сзади и нанесла удар вот так.» И только эта мысль пришла ей в голову, как она, почти не сознавая, что делает, подошла и обрушила мешочек с песком на склоненную голову Вэнситтарт. И вот та лежит перед ней мертвая… Мисс Чедвик, я полагаю, была потрясена содеянным. И с той самой ночи ее терзает жестокое раскаяние — ведь она по своей сути не убийца и сделала это, как принято говорить, в состоянии аффекта. Ею владела ревность и одержимость. Одержимость любовью к Медоубенку. Теперь, когда Элинор Вэнситтарт больше не было, мисс Чедвик уже не сомневалась, что станет вашей преемницей. Именно поэтому она не созналась. Она рассказала все, за исключением того, что это она нанесла удар. Но когда ее спросили насчет клюшки для гольфа, которую, предположительно, взяла с собой мисс Вэнситтарт, естественно нервничавшая, мисс Чедвик быстро сказала, что нет, что она сама принесла клюшку. Она словно боялась, что кто-то заподозрит, что у нее в руках был мешочек с песком… И это было ее ошибкой. Это, кстати, и показалось мне подозрительным…

— А почему Энн Шепленд выбрала мешочек с песком для убийства мадемуазель Бланш? — спросила мисс Балстроуд.

— Ну, во-первых, ей не хотелось рисковать, стреляя из пистолета. А во-вторых, она решила таким образом связать это третье убийство со вторым, которого не совершала и на момент которого у нее было железное алиби.

— Все же я не понимаю, что могла Элинор Вэнситтарт делать в спортивном корпусе, — сказала мисс Балстроуд.

— Я думаю, тут можно только догадываться. Возможно, она была куда больше озабочена исчезновением Шаисты, чем позволяла себе показать это. Она ведь наверняка была расстроена не меньше, чем мисс Чедвик. В каком-то смысле даже больше, так как ее оставили ответственной. Кроме того, она слишком долго не решалась звонить в полицию, то ли из-за надежды, что все еще может быть улажено, то ли не имея мужества смотреть фактам в лицо. Время было упущено, и она решилась действовать…

— Так, значит, за этой ее самоуверенностью скрывалась слабость, — задумчиво произнесла мисс Балстроуд. — Эта мысль иногда приходила мне в голову.

— Она, как и мисс Чедвик, долго не могла уснуть в ту ночь и отправилась в спортивный корпус, чтобы осмотреть шкафчик Шаисты, надеясь, что там найдет ключ к разгадке таинственного исчезновения принцессы.

— У вас, кажется, всему есть объяснение, мистер Пуаро.

— Это за ним водится, — мрачно констатировал инспектор Келси.

— А с какой целью вы заставляли Эйлин Рич рисовать портреты?

— Я хотел выяснить, способна ли Дженнифер Сатклифф запоминать лица. И понял, что эта девочка всегда настолько погружена в собственные заботы, что мало на кого обращает внимание и в лучшем случае запоминает только самые бросающиеся в глаза детали. Она не узнала мадемуазель Бланш, которой на портрете была сделана другая прическа. Где уж ей было узнать Энн Шепленд, с которой, наверное, почти не встречалась.

— Вы думаете, что та женщина с ракеткой была сама Энн Шепленд?

— Несомненно, здесь она работала в одиночку. Светлый парик, по-другому подведенные брови, вычурные, отвлекающие на себя внимание шляпа и платье… ей нужно было отлучиться от своей пишущей машинки всего на двадцать минут, не больше. Помните, вы еще хотели послать вашу секретаршу за Джулией, но Энн Шепленд не оказалось на месте, и вам пришлось посылать ученицу? Вот тогда-то она и вручила Дженнифер новую ракетку, забрав, естественно, старую. Именно рисунки мисс Рич помогли мне разобраться в этом маленьком эпизоде.

— Мисс Рич… Я хотела бы знать… — Мисс Балстроуд, казалось, чем-то озабочена.

Пуаро бросил взгляд на инспектора Келси, и тот поспешил сказать, что ему пора идти.

— Так как же с мисс Рич? — повторила мисс Балстроуд.

— Пошлите за ней, — сказал Пуаро. — Это лучший способ все прояснить. Она должна все рассказать вам сама.

Эйлин Рич появилась — она была очень бледна, но вид у нее был очень решительный, почти вызывающий.

— Вы хотите знать, — она сама обратилась к мисс Балстроуд, — что я делала в Рамате?

— Мне кажется, я догадываюсь, — ответила мисс Балстроуд.

— И я думаю, что ваша догадка верна, — сказал Пуаро. Добавив, что ему тоже пора идти, он выскользнул из комнаты.

— Дженнифер вы показались очень полной, — голос мисс Балстроуд был спокоен и деловит, — она не понимала, что увиденная ею женщина была просто беременна.

— Да, — ответила Эйлин Рич. — Я ждала ребенка. Я проработала в Медоубенке почти всю осень, но затем, когда мое состояние могло стать заметным, достала врачебное заключение, что больна, и уехала за границу. Потом возвратилась в Англию и родила ребенка — мертвого ребенка… Вернувшись в Медоубенк в этом триместре, я надеялась, что никто никогда ничего не узнает… Теперь вы, наверное, понимаете, почему я сказала, что раньше не смогла бы принять вашего предложения о партнерстве. Только теперь, когда школа в таком несчастье, я, возможно…

Она замолчала, потом заговорила совсем другим голосом.

— Вы хотите, чтоб я уехала сегодня? Или мне подождать до конца триместра?

— Вы останетесь здесь до конца триместра, — сказала мисс Балстроуд. — И, если будет следующий триместр, на что я по-прежнему надеюсь, то вернетесь после каникул в Медоубенк.

— Вернусь? — переспросила Эйлин Рич. — Неужели вы все еще хотите, чтобы я…

— Конечно, хочу, — сказала мисс Балстроуд. — Ведь вы никого не убивали, не так ли? Не безумствовали из-за драгоценных камней, да и вообще — не сходили с ума. Я вам скажу, что вы сделали. Вы слишком долго подавляли природные инстинкты и наконец влюбились. У вас был возлюбленный, и вы ждали ребенка. Я полагаю, вы не смогли пожениться?

— О женитьбе и разговоров не было, — ответила Эйлин Рич. — Но я никого не виню, я знала, на что шла.

— Итак, у вас был роман, и вы должны были стать матерью. Это было бы желанное дитя?

— Да, — тихо произнесла Эйлин Рич. — Я мечтала о ребенке.

— Тогда вот что, — произнесла мисс Балстроуд. — Я верю, ваше настоящее призвание в этой жизни — преподавание. Я думаю, что ваша профессия значит для вас больше, чем обычная жизнь замужней женщины.

— О да! — согласилась Эйлин Рич. — Я не сомневаюсь. Теперь я знаю. Это мое настоящее призвание!

— В таком случае, не упустите свой шанс, — сказала мисс Балстроуд. — Я делаю вам очень хорошее предложение. Если, конечно, все вернется на круги своя. Года через два или три мы с вами возвратим Медоубенку славу. Ваши соображения относительно того, как это следует делать, будут наверняка отличаться от моих. Надеюсь, что я воспользуюсь некоторыми из них. Я полагаю, вы бы хотели изменить кое-что в Медоубенке?

— Кое-что — да, — призналась Эйлин Рич. — Не хочу скрывать. Я хочу, например, чтобы в школу принимали действительно способных девочек, а не только из привилегированных кругов.

— Ага, — сказала мисс Балстроуд, — я понимаю. Вам не нравится снобистский дух, не так ли?

— Да, мне кажется, он-то все и портит. Даже нынешняя история…

— Не надо, не продолжайте, — прервала мисс Балстроуд. — Вы не понимаете следующего: чтобы набрать девочек, которые вам нравятся, вам обязательно придется принимать детей знати и богачей. На самом деле таких совсем немного, вы сами это знаете. Несколько зарубежных принцесс, несколько известных фамилий, причем, заметьте, и среди них попадаются способные ученицы… И каков результат? Огромный список желающих, из которых я могу выбирать! И я выбираю того, кого мне нужно, потому что есть из кого выбрать. Одних выбираю за характер, других — за ум, третьих — за одаренность. Некоторых потому, что хотя у них не было еще возможности проявить себя, из них явно выйдет что-то стоящее. Вы молоды, Эйлин, вы полны идей, для вас имеет значение только сам процесс преподавания и его результат. И, в сущности, вы правы. Но чтобы добиться успеха и реализовать собственные идеи, вам придется стать еще и настоящим бизнесменом. Нам с вами придется приложить много усилий, чтобы вновь поставить Медоубенк на ноги. Я буду вынуждена ловить на крючок некоторых влиятельных дам, моих бывших учениц, умоляя их послать учиться сюда своих дочерей. Тогда приедут и остальные. Дайте мне это устроить, а потом вы пойдете своим собственным путем. Медоубенк воспрянет и будет великолепной школой.

— Он станет лучшей школой в Англии! — с энтузиазмом воскликнула Эйлин Рич.

— Дай Бог, — сказала мисс Балстроуд. — Но, Эйлин, я бы на вашем месте изменила прическу — постриглась бы. Мне кажется, вы не в состоянии управляться с этой гривой… А теперь, — ее голос изменился, — я должна идти к Чедди.

Мисс Чедвик лежала в своей комнате, очень тихая и бледная. Вся кровь отлила от ее лица, казавшегося почти безжизненным. По одну сторону ее кровати сидел полицейский с записной книжкой, по другую — мисс Джонсон.

— Привет, Чедди, — негромко произнесла мисс Балстроуд, взяв ее леденеющую руку в свою. Глаза мисс Чедвик открылись.

— Я хочу сказать тебе, — прошептала она, — об Элинор… Это была… Это была я.

— Да, милая, я знаю.

— Это… это все ревность, — сказала Чедди. — Я хотела…

— Я знаю, знаю, — повторила мисс Балстроуд.

По щеке Чедди медленно покатилась слеза.

— Это так ужасно… Я не понимаю… Я не знаю, как я дошла до такого!..

— Не думай об этом больше, — мягко произнесла мисс Балстроуд.

— Но я не могу… Ты никогда… Я никогда не прощу себе…

Мисс Балстроуд чуть крепче сжала ее руку.

— Послушай, дорогая, — сказала она. — Ведь ты спасла мне жизнь. Мне и этой симпатичной миссис Апджон. Ведь это чего-то да стоит, а?

— Я только хочу, — прошептала мисс Чедвик, — чтоб мне удалось заплатить моей жизнью, чтобы эту плату приняли — там… Тогда все будет хорошо…

Мисс Балстроуд смотрела на нее, и сердце ее сжималось от жалости. Внезапно дрожь прошла по телу Чедди, она глубоко вздохнула — улыбка осветила ее черты — и, слегка повернув голову набок, умерла.

— Ты заплатила своей жизнью, милая, — еле слышно, с нежностью произнесла мисс Балстроуд. — Твою плату приняли. Я надеюсь — теперь ты это знаешь.

Глава 25 Наследство

1

— Вас хочет видеть некий мистер Робинсон, сэр.

— А-а! — Эркюль Пуаро протянул руку и взял со стола письмо. Задумчиво поглядел на него, потом на своего слугу и наконец ответил: — Пригласите его, Джордж.

Письмо содержало всего несколько строчек:

«Дорогой Пуаро!

В ближайшем будущем к Вам может зайти мистер Робинсон. Вы, возможно, уже знаете кое-что о нем. Весьма известная фигура в определенных кругах. Спрос на таких людей в современном мире растет… я уверен, что в вечной битве добра со злом (если можно так выразиться), он — в настоящий момент, разумеется на стороне сил добра. Это письмо — рекомендация на случай, если Вас охватят сомнения. Конечно же, и я подчеркиваю это, у нас нет никаких догадок, по какому поводу он желает с Вами увидеться.

Искренне Ваш
Ифраим Пайквэй».

Пуаро отложил письмо и поднялся, когда в комнату вошел мистер Робинсон. Пуаро, поклонившись, пожал гостю руку, и предложил сесть. Мистер Робинсон извлек носовой платок и вытер свое крупное желтоватое лицо, заметив, что сегодня теплый день.

— Надеюсь, вам не пришлось идти пешком по жаре? — спросил Пуаро.

Казалось, подобная перспектива испугала его самого.

Пуаро чисто рефлекторно ощупал свои усы. Слава Богу, не обвисли.

Не меньший ужас выразило и лицо мистера Робинсона.

— Нет-нет, конечно нет. Я приехал в своем «роллс-ройсе», но эти автомобильные пробки… Иногда стоишь по полчаса.

Пуаро сочувственно кивнул. Воцарилось молчание — пауза, завершающая первую часть разговора и предваряющая переход к части второй.

— Я не без интереса узнал — разумеется, слухов полно самых разных — большинство из них ложные, — что вы занимались одной из школ для девочек.

— Ах, это!.. — воскликнул Пуаро и откинулся на стуле.

— Медоубенк, — задумчиво произнес мистер Робинсон, — одна из лучших школ в Англии.

— Великолепная школа.

— Вы хотите сказать — была? Или есть?

— Я надеюсь, что — будет.

— Я тоже надеюсь, — сказал мистер Робинсон. — Но, боюсь, все висит на волоске. Хотя… Некоторая финансовая поддержка во время неизбежного упадка, несколько тщательно подобранных новых учениц… У меня есть кое-какое влияние в европейских кругах.

— Я тоже попробую воспользоваться своими связями. И если волосок, как вы говорите, не порвется… К счастью, людская память коротка.

— На это вся надежда. Но нельзя не признать, что произошедшие там события, должно быть, здорово потрепали нервы любящим мамашам, да и папашам тоже. Учительница физкультуры, французского и еще одна — трое убитых!

— Именно так.

— Я слышал, — продолжал мистер Робинсон (всегда слышишь столько всякой чепухи!), что несчастная молодая женщина, которая должна понести наказание, с юности питала ненависть к школьным учителям. Несчастливое детство, плохая школа… Психологи это раздуют. Они наверняка будут добиваться смягчения приговора, как это теперь называется.

— Пожалуй, эта линия будет для защиты наилучшей, — сказал Пуаро. — Но вы простите меня, если я скажу, что, надеюсь, они не добьются успеха.

— Я вполне разделяю ваши чувства. Убийца не может вызывать сочувствия. Но наверняка найдутся люди, которые будут делать упор на ее бесподобный характер, вспомнят ее безупречную службу в качестве секретаря различных известных людей, да и ее военную службу. Я уверен, у нее в этом смысле выдающиеся заслуги — в обезвреживании… врагов отечества… — Он с особым выражением произнес последнее слово, как бы вопросительно. — Она по-своему очень талантлива, — продолжил мистер Робинсон, развивая начатую тему. — Удивительно полезна, причем, заметьте, всем сторонам… Это ее ремесло, и она оставалась ему верна до последнего времени. Но я могу понять соблазн, выпавший на ее долю, — сыграть в одиночку и сорвать большой куш. — Он негромко добавил: — Очень большой куш.

Пуаро кивнул.

Мистер Робинсон подался вперед.

— Где они, мосье Пуаро?

— Я думаю, вы знаете.

— Ну, честно говоря, да. Банки весьма полезные учреждения, не правда ли?

Пуаро в ответ только улыбнулся.

— Нам не стоит ходить вокруг да около, мой дорогой друг, не так ли? Что вы хотите с ними сделать?

— Я жду, — ответил Пуаро.

— Ждете? Чего же!

— Скажем так — предложений.

— Да, понимаю.

— Видите ли, они принадлежат не мне. И я бы хотел передать их человеку, которому они действительно принадлежат. Но, если я правильно оцениваю ситуацию, сделать это не так просто.

— В каком все же странном положении оказываются порой правительства, — задумчиво произнес мистер Робинсон. — Можно сказать — уязвимом… Когда речь идет о нефти, железе, уране и прочих ископаемых, нужно проявлять крайнюю щепетильность — в отношении их владельцев. Я говорю о внешней политике. Очень редко выпадает такой вариант, как в нашем случае — иметь возможность сказать, что правительство Ее Величества и прочие ведомства не имеют абсолютно никакой информации на данную тему.

— Но я не смогу положить в свой банк такой серьезный вклад, не объясняя его происхождения.

— Разумеется. Поэтому я и пришел предложить вам передать его мне.

— Ага! — сказал Пуаро. — Почему?

— Я могу привести вам несколько убедительнейших причин Эти драгоценные камни, несомненно, являлись личной собственностью покойного принца Али Юсуфа.

— Не сомневался в этом.

— Его Высочество передал их своему пилоту Роберту Роулинсону с некоторыми инструкциями. Камни должны были быть вывезены из Рамата и доставлены мне.

— И чем вы это можете доказать?

Мистер Робинсон извлек из кармана длинный конверт, вынул из него несколько бумаг и положил их на стол перед Пуаро. Тот тщательно их изучил.

— Кажется, дело обстоит именно так, как вы сказали.

— Ну и?..

— Вы не возражаете, если я задам вам один вопрос?

— Ничуть.

— Что вы, лично вы, от всего этого получите?

Мистер Робинсон удивился.

— Мой дорогой друг, что ж тут непонятного! Деньги, конечно. Весьма большие деньги.

Пуаро задумчиво на него посмотрел.

— Это очень, очень старый бизнес, — продолжал Робинсон. — И выгодный, кстати. Нас множество, целая сеть раскинута по всему миру. Мы, если можно так сказать, остаемся за кулисами и строим мизансцены для королей, президентов, политиков — для всех, на кого, как сказал поэт, льется яркий свет[101]. Мы сотрудничаем друг с другом и помним следующее: мы обязаны оправдать доверие. Наша выгода велика, но мы честны. Наши услуги стоят недешево, но затраты мы возвращаем с лихвой.

— Понятно, — произнес Пуаро. — Eh bien![102] Я согласен сделать то, о чем вы просите.

— Могу заверить вас, что такое решение порадует абсолютно всех. — Взгляд мистера Робинсона на мгновение остановился на письме полковника Пайквэя, лежащем возле правой руки Пуаро.

— Но… только один момент, — сказал Пуаро. — Я человек и, стало быть, любопытен. Что вы собираетесь сделать с этими камнями?

Мистер Робинсон взглянул на него. Затем его большое желтоватое лицо расплылось в улыбке.

— Я расскажу вам!

И он рассказал.

2

На тротуаре играли дети, их звонкие голоса наполняли воздух. Один из мальчишек налетел на мистера Робинсона, вылезавшего из своего «роллса». Мистер Робинсон осторожно отодвинул малыша и всмотрелся в номера домов.

Номер пятнадцать. Он-то ему и нужен. Распахнув калитку, мистер Робинсон подошел к парадной двери. Аккуратные белые занавески на окне и начищенный до блеска дверной молоток. Незатейливый домик на скромной улице в отдаленной части Лондона, но содержится опрятно. В нем чувствуется достоинство.

Дверь отворилась. Девушка лет двадцати пяти, хорошенькая, как на рекламной картинке, с улыбкой пригласила его войти.

— Мистер Робинсон? — только спросила она.

Она провела его в маленькую гостиную: телевизор, обитые кретоном кресла, пианино у стены… Все уютно, но скромно. И девушка одета скромно: темная юбка, серый пуловер.

— Выпьете чаю? — спросила она у мистера Робинсона. — Я поставила чайник.

— Благодарю вас, нет. Я никогда не пью чай. И я к вам совсем ненадолго, я привез вам то, о чем писал.

— От Али?

— Да.

— Нет никакой… Не может быть никакой… надежды? Я имею в виду, он действительно погиб? Не произошло ли какой-нибудь ошибки?

— Боюсь, что ошибки тут нет, — мягко ответил мистер Робинсон.

— Я другого и не ожидала… почти… И вообще, когда он уезжал обратно, туда, к себе, я не надеялась, что когда-нибудь вновь его увижу. Нет, я не думала, что он будет убит или что произойдет революция. Просто я знала, ну, вы понимаете, — он должен был исполнять свои обязанности. Ему полагалось жениться на ком-нибудь из своих и все такое.

Мистер Робинсон извлек пакет и положил его на стол:

— Откройте, пожалуйста.

Она нерешительно вскрыла пакет — и даже задохнулась от изумления.

Красные, синие, зеленые и белые камни, сверкающие огнем, живые, они превратили маленькую гостиную в пещеру Алладина.

Мистер Робинсон наблюдал за девушкой. Он видел стольких женщин, глядящих на драгоценные камни…

Наконец она заговорила срывающимся голосом:

— Они… неужели они настоящие?

— Абсолютно настоящие.

— Но они должны стоить… должны стоить…

На это ее воображения не хватило.

Мистер Робинсон кивнул.

— Если вы захотите избавиться от них, вы сможете получить за них по меньшей мере полмиллиона фунтов стерлингов.

— Нет… нет, это невозможно.

Неожиданно она собрала их и вновь сложила в пакет трясущимися пальцами.

— Я боюсь, — сказала она. — Они меня пугают. Что я должна с ними делать?

Дверь распахнулась, и в гостиную ворвался маленький смуглый мальчик.

— Мама, Билли дал мне свой танк! Он…

Малыш остановился, уставившись на мистера Робинсона.

Мать произнесла:

— Иди на кухню, Аллен, тебя ждет твой чай. Там молоко, печенье и кусочек имбирной коврижки.

— Здорово! — И он вприпрыжку убежал.

— Вы зовете его Аллен? — спросил мистер Робинсон.

Она вспыхнула.

— Я не могла назвать его Али. Это было бы непонятно для соседей, да и вообще… — Она снова вспомнила про камни, и лицо ее потемнело. — Что я должна делать?

— Прежде всего — показать свое брачное свидетельство. Я должен быть уверен, что вы та, за кого себя выдаете.

Слегка смутившись, она подошла к небольшому секретеру, достала конверт и протянула мистеру Робинсону.

— Хм… да… регистрация гражданских актов Эдмондстоу… Али Юсуф, студент… Элис Кэлдер, не замужем… Да, все по закону.

— О, все по закону, насколько это возможно. Ведь никто даже понятия не имел, кто он такой. Тут же столько студентов из мусульманских стран. Он-то понимал, что на самом деле наш брак недействителен, ведь мусульманин может иметь не одну жену. Он знал, что ему придется уехать обратно и снова жениться. Мы говорили об этом. Но должен был родиться Аллен, и он решил, что для ребенка это необходимо — иначе Аллен будет незаконнорожденным. Это лучшее, что он мог для меня сделать. Он действительно любил меня, поверьте. Действительно любил.

— Да, — сказал мистер Робинсон. — Я в этом уверен.

Затем он заговорил по-деловому, властно и почтительно одновременно:

— Теперь предположим, что вы передали все в мои руки. Я позабочусь о продаже этих камней. Я дам вам адрес юриста, которому вы во всем можете доверять. Он посоветует вам, я полагаю, положить большую часть этих денег в банк. Деньги вам будут необходимы: образование для вашего сына, новый образ жизни. Но когда вы станете очень состоятельной женщиной, вас начнут преследовать мошенники всех сортов. Ваша жизнь усложнится. У богатых не бывает простой жизни, в этом я не раз убеждался. Но у вас, похоже, есть характер. Я думаю, вы справитесь. И ваш мальчик, даст Бог, будет счастливее, чем его отец. — Он сделал паузу. — Вы согласны?

— Да. Возьмите их. — Она подвинула пакетик с камнями к мистеру Робинсону. А затем неожиданно сказала: — Та девочка, которая нашла их, я бы хотела… Я бы хотела, чтобы у нее был один из этих камней. Какой?.. Какой бы выбрала она сама.

Мистер Робинсон задумался.

— Я думаю, изумруд — таинственный, зеленый… Ваша идея великолепна! Да и девочка найдет ее восхитительной. — Я беру плату за свои услуги, — сказал, вставая, мистер Робинсон. — И немалую. Но поверьте, я вас не подведу.

Она спокойно посмотрела ему в глаза.

— Я и не сомневаюсь. И к тому же мне нужен кто-нибудь разбирающийся в делах, в которых я ничего не смыслю.

— Вы очень благоразумны… Итак, я их забираю? Вы не хотите оставить себе — хотя бы один?

Он с любопытством наблюдал за нею.

Неожиданно огонек вспыхнул в ее холодных светлых глазах — огонек страсти? восхищения? жадности?.. Но тут же погас.

— Нет, — сказала Элис. — Я не оставлю даже одного. — Она вспыхнула. — Вам это кажется безумием — не оставить себе на память ни одного рубина или изумруда. Но вы знаете, хотя Али был мусульманином, мы иногда читали вместе Библию. И однажды он прочел мне отрывок про женщину, любовь которой была ценнее рубинов[103]. Поэтому я и не хочу иметь никаких драгоценных камней. Мне хочется остаться такой, какой он любил меня.

«В высшей степени необычная женщина», — отметил про себя мистер Робинсон, направляясь к калитке. И опять повторил, уже вслух:

— Необычная, в высшей степени…

БЛЕДНЫЙ КОНЬ The Pale Horse 1961 © Перевод Осенева E., 1992

Джону и Хелен Милдуэй Уайт, с огромной благодарностью за то, что вы дали мне возможность убедиться, что справедливость все-таки торжествует

Предисловие Марка Истербрука

Мне кажется, что к странной истории с «Бледным конем» можно подходить двояко. Вопреки известному изречению Белого Короля[104], достичь простоты нелегко. Иными словами, рассказчику трудно «начать с начала, следовать по направлению к концу и там остановиться», потому что где здесь начало?

Это извечный камень преткновения историков: с какого момента в истории начинается тот или иной ее период.

В данном случае началом можно считать тот момент, когда отец Герман вышел из дома, чтобы навестить умирающую. Но можно начать повествование и раньше, с одного вечера в Челси[105].

Может быть, исходя из того, что большую часть этой истории излагаю я сам, именно с этого и стоит начать.

Глава 1 Рассказ Марка Истербрука

1

За плечом у меня зашипела, как рассерженная змея, кофеварочная машина. В звуке этом было что-то зловещее, не сказать — дьявольское, — оттенок, подумал я, характерный для большинства звуков современного города. Таков устрашающий сердитый гул проносящихся в вышине реактивных самолетов, грохот поезда, выныривающего из туннеля метро, громыханье грузовиков, до самого фундамента сотрясающие дом. Даже мирные и благотворные домашние шумы от всех этих посудомоечных машин, воющих пылесосов и скороварок обычно настораживают. «Берегись, — как будто говорят они, — мы духи, которых ты поработил, заставив служить тебе, но стоит тебе зазеваться — и…»

Конечно, мир вокруг полон опасностей.

Я помешал содержимое поставленной передо мной дымящейся чашечки. Пахло приятно.

— Что еще принести? Хотите отличный сандвич с бананом и ветчиной?

Сочетание показалось мне странным. Бананы — это что-то из детства или же в редких случаях — засахаренные с ромом, ветчина же в моем сознании накрепко связана с яичницей. Но попал в Челси, так и ешь то, что здесь принято есть!

Я согласился на отличный сандвич с бананом и ветчиной.

Хоть я и жил в Челси, то есть снимал здесь уже в течение трех месяцев меблированную квартиру, во всех прочих отношениях я чувствовал себя в этом районе чужаком. Ведь я писал книгу о некоторых особенностях архитектуры Великих Моголов[106], а раз так, я мог жить где угодно — в Челси, Хэмпстеде[107], Блумсбери или же Стрэтхеме[108]. В окружающем мире меня интересовали лишь орудия моего труда, и мир платил мне тем же безразличием. Я был не от мира сего.

Однако в этот вечер я испытывал приступ мизантропии[109], из тех, что свойственны всем сочинителям. Архитектура Великих Моголов, сами Великие Моголы, образ жизни Великих Моголов и все захватывающие переживания, с этим связанные, вдруг превратились для меня в прах и тлен. Кому это интересно? Зачем я вздумал об этом писать? Я перелистал вспять несколько страниц, перечитывая написанное. Все показалось мне одинаково плохо: скверно написано и очень скучно. Тот, кто сказал, что история чепуха (кто это, кстати, сказал? Генри Форд?[110]), был абсолютно прав.

Я с омерзением отодвинул рукопись и, встав из-за стола, посмотрел на часы. Скоро одиннадцать. Я силился вспомнить, обедал ли я. Прислушавшись к себе, я решил, что нет. Вот на ленч точно ходил. Но это было давно.

Я пошел обследовать холодильник. В холодильнике оказался подсохший ломтик языка. Поглядев на него с неодобрением, я вышел на Кингс-роуд и очутился в этом вот кафетерии, в витрине которого красными неоновыми буквами сияло имя «Луиджи» и где, задумчиво созерцая сандвич с бананом и ветчиной, я размышлял сейчас о зловещем характере шумов современного города и их влиянии на царящую вокруг атмосферу.

Все эти шумы почему-то вызывали в памяти детские посещения цирка: вот из сундука в клубах дыма возникает Дэви Джонс, а из потайных дверей и окошек лезут силы зла, со всех сторон наступают они на Доброго Чудодея, грозят ему, а он в свой черед машет малоубедительной волшебной палочкой, сиплым голосом выкликивает жизнеутверждающие банальности о том, что добро в конце концов победит, предваряя этим неукоснительный и неизбежный финал — музыкальный шлягер, не имеющий никакого отношения к смыслу представления.

Мне вдруг подумалось, что зло в таких случаях, наверное, неизбежно более внушительно, нежели добро. Именно оно основной двигатель действа, происходящего на арене и призвано пугать и потрясать! Оно воплощает анархию, беспорядок, ополчившийся на порядок. Но в конечном счете добродетельный порядок будет восстановлен. Он воцарится опять, несмотря на пошлость Доброго Чудодея с его сиплым голосом и убогими виршами[111], несмотря даже на всю нелепость хилого музыкального апофеоза[112]. «Тропинка вьется по холму, там городок, что я люблю…» Что это в сравнении с силами зла? И все же зло неизбежно будет повержено. Представление окончится, как всегда оканчивается цирковое представление: заключительный парад, и актеры спускаются с подмостков по старшинству, причем Добрый Чудодей, в соответствии с заветами христианской морали, не стремится быть первым (в данном случае последним, как положено, выходит везде номер один), а маячит где-то в середине, рядом со своим недавним злейшим врагом, который больше не изрыгает пламя и серу, а превратился просто-напросто в мужчину в красном трико.

Кофеварочная машина опять зашипела мне в ухо. Я жестом попросил себе еще чашечку кофе и огляделся. Моя сестра вечно упрекает меня в ненаблюдательности, в том, что я ничего вокруг не вижу и не замечаю. «Ты не от мира сего», — осуждающе повторяет она. Поэтому теперь я, гордый собственным интеллектуальным усердием, приготовился смотреть. Почта в каждой газете попадается происшествие в Челси, в баре или кафе или что-нибудь скандальное о хозяевах этих заведений, а мне представился случай самому оценить нынешние веяния и нравы.

В темноватом кафетерии различить что-либо было трудно. Посетители были в основном молодые, из тех, что называется, как я смутно помнил, «поколением битников[113]». Девушки показались мне такими, какими мне всегда кажутся современные девушки, то есть грязными. Вдобавок они почему-то чересчур тепло одеваются. Я обратил на это внимание месяца два назад, когда друзья пригласили меня поужинать с ними в ресторане. Девушке, сидевшей тогда рядом со мной, было лет двадцать. В ресторане было жарко, но на ней был желтый шерстяной свитер, черная юбка, черные же шерстяные чулки, и по лицу ее все время струился пот. Пахло от нее пропотелой шерстью, а также — явственно — немытыми волосами. Среди моих друзей она считалась весьма привлекательной особой. Но я был другого мнения! Моим единственным желанием было бросить ее в горячую ванну, дать ей кусок мыла и посоветовать не жалеть его. Что, вероятно, лишь показывает, как чужд я современности. Возможно, тут сказалось долгое житье за границей.

Приятно вспомнить индийских женщин, их красиво уложенные черные волосы, их сари[114] чистых и ярких расцветок, ниспадающие грациозными складками, ритмическое покачивание бедер при ходьбе…

Шум внезапно усилился, и это отвлекло меня от сладостных воспоминаний. Две девушки за соседним столом затеяли ссору. Кавалеры попытались утихомирить их, но безуспешно.

Их дамы перешли на крик. Одна влепила другой пощечину, а та в свой черед стащила обидчицу со стула. Они тузили друг друга как рыночные торговки, истерически визжа и изрыгая ругательства. Одна была рыжая и косматая, другая — гладковолосая блондинка. Что послужило причиной ссоры, я за всеми этими воплями так и не понял. Посетители, сидевшие за соседними столами, тоже вопили и подначивали: «Так ее! Вдарь ей, Лу!»

Из-за стойки подал голос, заговорив на чистом кокни[115], стройный итальянского вида парень с баками. Я решил, что это и есть Луиджи.

— Хватит вам! Хватит! Вы всю улицу переполошите! Сейчас сюда полиция нагрянет! Хватит, я сказал!

Но блондинка ухватила рыжую за волосы и яростно трясла ее, вопя:

— А! За чужими мужиками охотиться, сука!

— Сама сука!

Луиджи и два смущенных кавалера растащили девушек. Блондинка сжимала в руках клочья рыжих волос. Она злорадно потрясла ими в воздухе, а затем кинула на пол.

Входная дверь распахнулась, и на пороге появился одетый в синюю форму блюститель порядка. Не заходя внутрь, он, торжественно изрек хрестоматийную фразу:

— Что здесь происходит?

И все присутствующие моментально объединились против общего врага.

— Просто веселимся, — сказал один из молодых людей.

— Да, дружеская вечеринка в узком кругу, а больше ничего, — подтвердил Луиджи и носком ботинка ловко подпихнул пучки волос под ближайший столик.

Драчуньи улыбнулись друг другу, изображая мир и согласие.

Полицейский окинул всех подозрительным взглядом.

— Да мы уже уходим, — нежным голосом проворковала блондинка. — Идем, Дуг.

Тут, весьма кстати, собрались уходить и еще некоторые посетители. Блюститель порядка мрачно воззрился им вслед. Выражение лица его говорило, что на этот раз он, так и быть, закроет на все глаза, но вообще он бдит.

Неспешным шагом он отправился прочь.

Кавалер рыжеволосой расплатился.

— Ну, как ты, в порядке? — спросил Луиджи у девушки в то время, как она поправляла на голове косынку. — Лу здорово тебя отделала. Так оттаскать за волосы — не шутка!

— Нет, совсем не больно, — хладнокровно ответила девушка и улыбнулась. — Извини, что так вышло, Луиджи.

Компания ушла. Кафетерий теперь был почти пуст. Я нащупывал в кармане мелочь.

— Молодчина девчонка, — одобрительно сказал Луиджи, когда за компанией захлопнулась дверь. Взяв метелку, он вымел пучки волос за стойку бара.

— Ведь больно, должно быть, — предположил я.

— Окажись я на ее месте, орал бы как резаный, — согласился Луиджи. — Но она действительно молодчина, эта Томми.

— Вы ее хорошо знаете?

— О да, она каждый вечер здесь околачивается! Такертон, вот кто она такая, Томазина Такертон, если желаете знать ее полное имя. А у нас тут ее называют Томми Такер. Кстати, богатая до чертиков. Ей ее старик наследство оставил, так что бы вы думали, она сразу же сделала? Переехала в Челси, сняла себе какую-то жалкую комнатенку аж возле Уондсворт-бриджа, снюхалась с такими же, как она, и давай куролесить. Но что потрясающе, у половины из их компании денег куры не клюют. Могли бы луну с неба достать, в «Ритце»[116] жить, если б захотели. А им вот нравится развлекаться так, а не иначе! Да… Потрясающе, верно?

— Вы бы развлекались по-другому?

— Уж на это у меня ума бы хватило! Но, как бы там ни было, пора закрываться.

Перед уходом я спросил, почему они повздорили.

— Да просто Томми приглянулся дружок второй девушки. Только не стоит он того, чтоб из-за него драться, поверьте мне!

— Но та, вторая девушка, вероятно, думает по-другому, — сказал я.

— О, в Лу столько романтизма, — добродушно заметил Луиджи.

Мои представления о романтизме были несколько иными, но я смолчал.

2

А примерно неделю спустя среди напечатанных в «Таймсе»[117] объявлений о смерти внимание мое привлек следующий текст:

Такертон. 2 октября. В Фаллоуфилдской лечебнице, в Амберли. Томазина Энн, 20 лет, единственная дочь покойного Томаса Такертона, эсквайра, владельца усадьбы «Каррингтон-парк», Амберли, Суррей. Церемония семейная. Цветов не присылать.

Итак, для бедной Томми цветов не будет. Не развлекаться ей больше в Челси. Меня внезапно охватил приступ жалости к Томми Такер и ей подобным. Но, в конце концов, одернул я себя, еще не факт, что мои взгляды единственно верные. Кто я такой, чтобы выносить приговор образу ее жизни, а тем более объявлять ее никчемной? Не исключено, что на самом-то деле никчемной является именно моя жизнь — тихая жизнь окопавшегося в кабинете книгочея и отшельника. Какая-то не совсем настоящая жизнь. Положа руку на сердце, есть ли в ней место развлечениям? Нелепая мысль! Строго говоря, мне их просто не хочется. Но, может быть, они необходимы? Странно, что мне это пришло в голову, странно и… досадно.

Отогнав прочь мысли о Томми Такер, я принялся разбирать письма. Самым существенным среди них оказалось письмо от моей кузины Роды Деспард с просьбой об одной услуге. Я ухватился за эту просьбу, так как в то утро мне не работалось, а теперь появился прекрасный повод побездельничать.

Я вышел на Кингс-роуд и подозвал такси, которое отвезло меня к дому, где обитала моя приятельница миссис Ариадна Оливер.

Миссис Оливер была широко известной сочинительницей детективных романов. А ее горничная Милли была неусыпным драконом, стерегущим покой своей хозяйки и оберегающим ее от непрошеных гостей.

Я поднял брови в невысказанном вопросе. Милли решительно кивнула.

— Подымайтесь прямо наверх, мистер Марк, — сказала она. — Она сегодня не в духе. Может быть, вам удастся ее успокоить.

Я поднялся по двум лестничным пролетам, легонько постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел. Кабинет миссис Оливер представлял собою довольно просторную комнату с обоями, пестрящими изображениями птиц на фоне тропической листвы. Сама же хозяйка в состоянии, близком к помешательству, металась по комнате, что-то бормоча себе под нос. Бросив на меня беглый и равнодушный взгляд, она продолжала свои странные метания. Затем блуждающий взгляд ее прошелся по стенам, скользнул в окно, и она зажмурилась, словно от внезапной боли.

— Но почему, — вдруг спросила миссис Оливер, — почему этот идиот сразу не сказал, что видел какаду? Как же не сказать? Ведь он же просто не мог его не видеть? Но если он скажет, весь сюжет полетит в тартарары. Нет, должен быть какой-то выход… какой-то выход…

Она застонала, взъерошила коротко стриженные седые волосы и вдруг судорожно дернула их. Затем взгляд ее прояснился, и она сказала:

— Привет, Марк. Я схожу с ума, — после чего стенания опять возобновились: — И еще эта Моника. Чем привлекательней я стараюсь ее сделать, тем больше она меня бесит. Просто тупица! А какое самомнение! Моника… Моника… По-моему, это имя ей не подходит. Нэнси? Нэнси, может быть, лучше? Или Джоан? Вечно эти Джоан… Сьюзен? Нет, Сьюзен у меня уже была. Тогда Лючия? Лючия… Лючия… Пожалуй, она похожа на Лючию. Рыжеволосая… Свитер с высоким воротом… Черные колготки? Да-да, непременно черные…

Но этот проблеск творческого удовлетворения тут же вновь затянули тучи: вспомнив о неприятности с какаду, неутешная миссис Оливер вновь заметалась по комнате; по пути она машинально хватала со столов вещи и перекладывала их куда ни попадя. Втиснув футляр от очков в лакированную шкатулку, что было непросто, так как там уже лежал китайский веер, она глубоко вздохнула и сказала:

— Я рада, что это вы.

— Спасибо.

— Ведь это мог быть кто угодно: какая-нибудь дура, которой взбрело вдруг, чтобы я открывала благотворительный базар, или какой-нибудь агент по поводу Милли и ее страховки, от которой она наотрез отказывается, или слесарь-водопроводчик (но такая удача нам выпадает нечасто, верно?). Или кто-нибудь с просьбой об интервью. Как они мне надоели! Всякий раз одно и то же: «Как вы впервые пришли к мысли написать роман?», «Сколько у вас вышло книг?», «Сколько вы зарабатываете?» и так далее, без конца. Никогда не знаешь, что на это отвечать, и чувствуешь себя полной идиоткой! Но это все ерунда, потому что с ума меня сведут не газетчики, а какаду.

— Не вытанцовывается? — сочувственно осведомился я. — Может быть, мне лучше уйти?

— Нет, не надо. По крайней мере, вы внесли какое-то разнообразие.

В ответ на этот сомнительный комплимент я промолчал.

— Хотите сигарету? — спросила миссис Оливер, чтобы хоть как-то проявить гостеприимство. — Они где-то тут были… Загляните в футляр от машинки.

— Спасибо, у меня есть свои. Хотите? Ах да, вы же не курите!

— И не пью, — сказала миссис Оливер. — Уж лучше бы пила. Как эти американские сыщики, которые только и делают, что прикладываются к стаканчику, словно это решает все проблемы. Нет, знаете, Марк, если говорить о реальной жизни, я на самом деле не понимаю, как можно скрыть убийство. Мне кажется, как только ты его совершаешь, всем сразу все ясно.

— Чушь. Вы ведь совершили не один десяток убийств.

— Пятьдесят пять по меньшей мере. Вообще убийство как таковое — вещь простая и само собой разумеющаяся. Скрыть его — вот что сложно. Иными словами, придумать, почему убийство мог совершить тот или иной человек.

— Но в законченном произведении всегда бывает ясно почему.

— Да, но чего мне это стоит! — мрачно возразила миссис Оливер. — Нет, как хотите, но находиться пяти-шести персонажам вблизи места, где произошло убийство некоего Б., имея при этом повод к убийству, — неестественно, кроме, конечно, случая, когда этот Б. совершенно отвратителен, но тогда всем наплевать на то, что его убили, и совершенно не имеет смысла выяснять, кто это сделал.

— Понимаю, как это все трудно, — снова посочувствовал я. — Но если вы благополучно справлялись с подобной задачей пятьдесят пять раз, то справитесь и сейчас.

— Да я тоже так себе говорю, — вздохнула миссис Оливер, — твержу вновь и вновь, а уверенности каждый раз никакой, отсюда и все мои муки.

Она опять схватила себя за волосы и сильно дернула.

— Не надо! — вскрикнул я. — Так вы выдерете себе все волосы!

— Ерунда, — сказала миссис Оливер. — Волосы — штука прочная. Хотя в четырнадцать, когда у меня была корь с высокой температурой, они у меня так и лезли, прямо вот здесь, спереди. Ужас! И только через шесть месяцев отросли опять! Для девочки это мучительно. Девочки ведь так щепетильны во всем, что касается внешности. Мне это вспомнилось вчера, когда я навещала в лечебнице Мэри Делафонтен. У нее тоже выпадают волосы, как у меня когда-то. Она сказала, что потом, когда ей станет лучше, придется подумать о накладке. Наверное, в шестьдесят лет волосы растут очень медленно.

— Недавно я видел, как одна девушка вырывала у другой целые клочья волос, — сказал я. И заметил, что в голосе моем прозвучали хвастливые нотки, словно я гордился своим знанием жизни.

— Что за удивительные места вы посещаете? — спросила миссис Оливер.

— Это было в кафетерии в Челси.

— Ах, Челси, — сказала миссис Оливер, — ну, там, по-моему, чего только нет! Битники и спутники, конформисты[118] и нонкорформисты[119]. Я о них пишу мало, потому что боюсь перепутать названия. Уж лучше придерживаться того, что знаешь.

— Например?

— Я могу достаточно уверенно писать о морских путешествиях и отелях, о проблемах больниц и приходских советов, о художественных аукционах, музыкальных фестивалях, о том, как девушки выбирают себе платье, о деятельности различных комитетов, о молодых людях, объездивших мир с помощью автостопа, или об увлеченных наукой, и о продавцах, и о приходящей прислуге…

Запыхавшись, она остановилась.

— Достаточно обширный список, — заметил я.

— И все-таки возьмите меня разок в какой-нибудь кафетерий или бар в Челси для пополнения запаса моих жизненных впечатлений, — попросила миссис Оливер.

— Когда прикажете. Хотите сегодня вечером?

— Нет, не сегодня. Сегодня я увязла в своей работе, вернее, в переживаниях, из-за того, что не пишется. Для писателя нет ничего мучительнее. Впрочем, для него все — сплошное мучение, кроме тех моментов, когда вдруг осеняет идея и ждешь не дождешься сесть за письменный стол. Скажите, Марк, вы верите в возможность убийства на расстоянии?

— Что вы называете убийством на расстоянии? Нажать кнопку и послать смертоносный радиоактивный луч?

— Нет, я не о научной фантастике, — задумчиво сказала миссис Оливер, — а скорее о черной магии.

— Восковые куколки, пронзенные булавками?

— Восковые куколки теперь вышли из моды, — скептически отозвалась миссис Оливер, — но странные происшествия все равно нет-нет да происходят — в Африке или где-нибудь в Вест-Индии…[120] Много чего рассказывают… Например, как вдруг ни с того ни с сего умирает какой-нибудь абориген. С помощью чародейства или заклинаний… Словом, вы знаете, о чем я говорю.

Я сказал, что современная наука объясняет многое из подобных явлений воздействием внушения. Жертве становится известно, что колдун предрек ей смерть, — остальное довершает подсознание.

Миссис Оливер фыркнула:

— Намекни мне кто-нибудь, что я должна умереть, так я бы уж постаралась не оправдать его надежд!

Я засмеялся.

— В ваших жилах течет кровь многих поколений западноевропейских скептиков. Вы к этому не предрасположены.

— Значит, самую возможность вы не исключаете?

— Я недостаточно разбираюсь в такого рода вещах. Почему вы вдруг о них вспомнили? Хотите умертвить кого-нибудь в вашем новом шедевре при помощи внушения?

— Нет, честное слово, нет. Удовольствуюсь добрым старым крысиным ядом или мышьяком или каким-нибудь безотказным тупым предметом. Ведь огнестрельное оружие так часто дает осечку. Но не о моих же книгах вы пришли говорить!

— Честно говоря, нет. Дело в том, что моя кузина Рода Деспард — устроительница благотворительного церковного праздника, и…

— Нет-нет, ни за что больше! — вскричала миссис Оливер. — Знаете, что случилось в последний раз? Я устроила игру под названием «Найди жертву»[121], и первое, на что мы наткнулись, — настоящее мертвое тело! Пережить это не так-то просто!

— Нет, никаких жертв! Все, что вам пришлось бы делать, — это сидеть на почетном месте и ставить автографы на ваших книгах. По пять шиллингов штука.

— Ну, не зна-аю, — с сомнением в голосе протянула миссис Оливер. — Тогда, может быть, дело другое. Но мне не надо будет открывать этот праздник? Говорить какие-нибудь глупости? Или являться в шляпе?

Я заверил ее, что ничего подобного ей делать не придется.

— Вы потратите всего лишь часа два, — уговаривал я ее, — а после будет крикетный матч… нет, сезон неподходящий… Значит, детский бал. Или конкурс на лучший маскарадный костюм…

Меня прервал дикий крик миссис Оливер.

— Вот оно! — вскричала она. — Крикетный мяч! Ну конечно же! Он видит его из окна… видит, как мяч взметнулся в воздух, и это отвлекает его! Поэтому он и не говорит про какаду! Как хорошо, что вы пришли, Марк! Вы прелесть!

— Мне не очень ясно, как это может…

— Наверное! Зато мне ясно! Это довольно запутанно, и я не хочу тратить время на объяснения! Было очень славно вас повидать, а вот теперь я очень прошу вас уйти. И поскорее.

— Конечно. Но насчет праздника…

— Я подумаю. А сейчас не трогайте меня. Но куда я могла деть очки? Нет, право же, способность некоторых вещей вот так вдруг исчезать…

Глава 2

1

Миссис Джерати распахнула дверь с присущей ей резкостью и энергией. Это было не столько ответом на звонок, сколько жестом, который означал: «Ну наконец-то я тебя застукала!»

— Ну? Чего надо? — вопросила она воинственно.

На пороге стоял мальчишка весьма невзрачной наружности. Такое лицо, даже разглядев, не запомнишь — мальчишка, каких много.

Он шмыгнул носом, потому что был простужен.

— Здесь священник живет?

— Тебе отца Германа?

— Да, его просят.

— Кто просит, куда и зачем?

— На Бентал-стрит, двадцать три. Сказали, что женщина помирает. Вот миссис Коппинс меня и послала. Ведь это ка-то-лический священник, да? А викарий[122], сказали, не годится.

Миссис Джерати, подтвердив, что да, католический, велела не сходить с места, а сама пошла в дом. Минуты через три появился высокий пожилой священник с черным саквояжем.

— Я отец Герман, — сказал он. — Бентал-стрит, говоришь? Это возле сортировочной станции?

— Точно В двух шагах отсюда.

Они двинулись в путь. Священник шел быстро, большими шагами.

— Ты, кажется, сказал «миссис Коппинс», так?

— Это хозяйка. Которая комнаты сдает. А позвать вас велено к квартирантке. Фамилия ее Дэвис, что ли…

— Дэвис… Дэвис… Что-то я не припомню…

— Да ваша она, ваша! Ка-то-лического прихода то есть… А викарий, сказали, не годится.

Священник кивнул. Через несколько минут они уже были на Бентал-стрит. Мальчишка указал на большой, неприглядного вида дом в ряду других больших и неприглядного вида домов.

— Вам вот сюда.

— А ты не пойдешь?

— Я не здесь живу. Миссис Коппинс мне денежку дала, чтоб я привел вас.

— Ясно. А как тебя зовут?

— Майк Портер.

— Спасибо, Майк.

— Да пожалуйста, — сказал Майк и, насвистывая, пошел своей дорогой.

Дверь дома № 23 открылась; возникшая на пороге миссис Коппинс, крупная и краснолицая, обрадовалась приходу священника.

— Заходите, заходите. По-моему, она на ладан дышит. По правде, в больнице бы ей надо быть, а вовсе не здесь, так ведь доктора у нас теперь разве допросишься? У сестры моей муж, когда ногу сломал, шесть часов доктора дожидался. Позор, да и только! Одно название, что здравоохранение!.. Деньги дерут, а как помощь оказать — так и нет их! — негодовала она, ведя священника вверх по узкой лестнице.

— А что с ней такое?

— Да вот грипп был. Потом вроде лучше стало. Она и вышла, раньше времени, наверное. Так или иначе, вчера вечером вернулась — краше в гроб кладут. Легла. Есть ничего не ела. Доктора не велела звать. А утром я сразу смекнула, что у нее лихорадка — не приведи Господь какая. Болезнь на легкие перекинулась.

— Воспаление легких?

С трудом вскарабкавшаяся по лестнице миссис Коппинс запыхтела, как паровоз, что, видимо, должно было означать «да».

Распахнув дверь, она посторонилась, чтобы пропустить отца Германа, и, с деланной бодростью крикнув в глубину комнаты: «А вот и благочинный к вам пожаловал, теперь все наладится!» — ретировалась.

В обставленной старомодной викторианской[123] мебелью комнате было очень чисто и опрятно. Возле окна лежала женщина. При появлении священника она слабо повернула голову.

— Вы пришли… у нас мало времени, — проговорила она, задыхаясь, — такое злодейство… Я должна… должна… я не могу умереть вот так… покаяться… грех мой… великий… тяжкий грех..

Взгляд ее блуждал, потом глаза прикрылись. Речь стала невнятной.

Подойдя к кровати, отец Герман произнес слова, которые ему приходилось произносить столь часто — увы, слишком часто, — ободряющие слова утешения и веры, ради чего и был призван. В комнате воцарился покой. Взгляд несчастной перестал выражать страдание.

Затем, когда священник кончил молитву, умирающая заговорила опять:

— Остановить… надо остановить… Вы должны.

— Я сделаю все, что надо. Доверьтесь мне, — с ободряющей решительностью сказал священник.

Немного погодя одновременно прибыли доктор и машина «Скорой помощи». Миссис Коппинс встретила их с мрачным злорадством.

— Опоздали, как всегда! — сказала она. — Она скончалась!

2

Отец Герман возвращался, когда уже темнело. Вечером обещали туман, и он действительно сгущался. Священник приостановился, нахмурился. Какая фантастическая, необычайная история! Интересно, сколько в ней от бреда, от высокой температуры? Доля истины во всем им услышанном, несомненно, есть, но какова эта доля? Во всяком случае, крайне важно записать фамилии, пока они не выветрились из памяти. А то потом у него собрание религиозного общества. Он быстро завернул в первое попавшееся кафе и, заказав чашку кофе, сел и огляделся. Ощупал изнутри карман сутаны. Ах эта Джерати — ведь просил же он ее починить подкладку. Как всегда, безрезультатно записная книжка, огрызок карандаша и монетки провалились в подкладку. Несколько монеток и карандаш ему удалось извлечь, но с записной книжкой дело обстояло хуже. Когда принесли кофе, он попросил еще и листок бумаги.

— Такая устроит?

Это был клочок бумаги от разорванного пакета. Отец Герман кивнул и взял его. И начал записывать фамилии — это самое главное, только бы не забыть их. Ведь у него плохая память на фамилии.

Дверь с шумом распахнулась, впустив в кафе трех молодцов в костюмах стиля «ретро», которая тут же с шумом принялась рассаживаться.

Отец Герман закончил свой список. Свернув клочок бумаги, он хотел было положить его в карман, но вспомнил о дыре и поступил так, как не раз до того, — сунул его в ботинок.

Неспешными шагами в кафе вошел новый посетитель и уселся в дальнем углу Кофе оказался некрепким, и отец Герман, отпив из вежливости несколько глотков, попросил счет и расплатился. Затем он поднялся и вышел. Посетитель вдруг изменил свои намерения. Он посмотрел на часы и, словно вспомнив, что опаздывает, поспешил покинуть кафе.

Туман сгущался быстро. Отец Герман пошел быстрее. Он хорошо знал свой район и поэтому срезал путь, свернув в проулок возле самой железной дороги. Сзади отчетливо слышались шаги, но он не обратил на это внимания. Мало ли, спешит человек.

Удар дубинкой застиг его врасплох Отец Герман споткнулся и упал.

3

Насвистывая «Папаша О'Флинн»[124], доктор Корриган вошел в кабинет окружного полицейского инспектора Лежена.

— Осмотрел я вашего падре,[125] — весело бросил он Лежену.

— И ваш вывод?


— Ну, подробности мы прибережем для экспертизы. А в целом его хорошо отделали. Убили его, видимо, первым же ударом, но преступник, кто бы это ни был, для верности нанес еще несколько. Пренеприятная история.

— Да уж, — коротко согласился Лежен.

Это был крепкий мужчина, темноволосый и сероглазый. Несмотря на его внешнюю флегматичность, отточенная выразительность жестов иной раз изобличала его франко-гугенотское[126] происхождение.

— Неужели это простой грабеж? — с сомнением проговорил он.

— Разве его ограбили? — спросил доктор.

— Да наверное. Карманы были вывернуты, а подкладка сутаны порвана.

— На какую добычу они могли рассчитывать? — удивился Корриган. — Ведь приходские священники обычно бедны как церковные мыши.

— Но чтоб лишний раз удостовериться в этом, они размозжили ему голову, — сказал как бы в раздумье Лежен. — Интересно бы знать почему.

— Напрашиваются два ответа, — сказал Корриган. — Первый, что совершил это какой-нибудь молодой негодяй, просто из любви к насилию, — в наши дни, к сожалению, таких немало.

— А второй ответ?

Доктор пожал плечами.

— Что кто-то имел на него зуб. Может такое быть?

Лежен покачал головой.

— В высшей степени маловероятно. Отца Германа здесь хорошо знали и любили. Врагов, насколько известно, у него не было. Ограбление также маловероятно. Если только…

— Если только что? — спросил Корриган. — Полиция обнаружила важную деталь? Правильно?

— С ним было кое-что, чего преступник не нашел. Если уж быть точным — в ботинке.

Корриган присвистнул:

— Прямо детективная история!

Лежен улыбнулся:

— Ничего удивительного. В кармане у него была дыра. Сержант Пайн побеседовал с его экономкой. Она, видимо, редкая неряха — все время забывала ему зашить дырку в кармане. И призналась, что отец Герман частенько совал в ботинок нужные бумаги и письма, боясь, что те могут провалиться в подкладку сутаны.

— А убийца об этом не догадался?

— Ему это и в голову не пришло. Если, конечно, вер-но, что охотился он скорее за клочком бумаги, чем за той жалкой мелочью, которая была у него в кошельке.

— Что же на этом клочке?

Лежен сунул руку в ящик письменного стола и достал оттуда изрядно помятую бумажку.

— Здесь просто перечень фамилий, — сказал он.

Корриган с любопытством стал читать:

Ормрод

Сэндфорд

Паркинсон

Хескет-Дюбуа

Шоу

Хармондсворт

Такертон

Корриган?

Делафонтен?

Брови его поползли вверх.

— Но там упоминаюсь и я!

— Вам что-нибудь говорят эти фамилии?

— Абсолютно ничего!

— И вы не были знакомы с отцом Германом?

— Нет.

— Тогда вы вряд ли сможете быть нам полезны.

— Что же, по вашему мнению, может значить этот список, если он вообще что-либо значит?

От прямого ответа Лежен уклонился:

— Около семи часов вечера к отцу Герману прибежал мальчик. Он сказал, что умирает женщина и что она просит его прийти. Отец Герман тут же пошел с ним.

— Куда? Если это вам известно.

— Известно. Это было нетрудно выяснить. В дом номер двадцать три по Бентал-стрит. Фамилия домовладелицы Коппинс. Вызван же он был к больной миссис Дэвис. Священник прибыл к больной в четверть восьмого и провел с ней около получаса. Перед самым приездом «Скорой помощи», которая должна была доставить ее в больницу, миссис Дэвис умерла.

— Ясно.

— А отца Германа вскоре видели в «У Тони» — маленьком заштатном кафе. Репутацию оно имеет вполне приличную, никаких противозаконных историй там не случалось. Но кормят они неважно, и постоянных клиентов там немало. Отец Герман заказал чашечку кофе. Потом, видимо, ощупал свой карман, не нашел там, чего искал, и попросил Тони, хозяина, принести ему лист бумаги. Вот, — он указал пальцем, — эта бумага.

— А дальше?

— Когда Тони принес кофе, священник что-то писал. Вскорости он ушел, к кофе почти не притронувшись, что совсем неудивительно, но он набросал этот список и сунул его в ботинок.

— В кафе находился кто-нибудь еще?

— Три парня, из тех, что зовут «золотой молодежью», за одним из столиков и человек постарше — за другим. Между прочим, он ушел, так ничего и не заказав.

— Он вышел вслед за священником?

— Возможно. Тони не обратил на это внимания. Как выглядел этот человек, он тоже не обратил внимания. Сказал, что внешности он был непримечательной, но вполне приличной. Господин, каких много. Среднего роста, кажется, пальто синее или коричневое. Сам не темный и не светлый. Не похоже, что он имеет отношение к этому делу. Но кто знает… Он не сообщил о том, что видел священника в кафе «У Тони», но, может быть, еще мало времени прошло? Мы попросили всех, видевших отца Германа между без четверти восемь и четвертью девятого, сообщить нам об этом. Откликнулись пока что только двое: какая-то женщина и владелец соседней аптеки. С ним я должен вскоре встретиться. Тело было обнаружено двумя мальчишками в восемь пятнадцать на Уэст-стрит, вы знаете эту улицу? Строго говоря, это проулок, с одной стороны примыкающий к железнодорожному полотну. Ну, а остальное вам известно.

Корриган кивнул. И, похлопав по клочку бумаги, спросил:

— И каково ваше мнение?

— Я считаю, что это важное свидетельство, — сказал Лежен.

— Умирающая рассказала ему что-то, и он поспешил для памяти записать эти фамилии? Единственное, что вызывает сомнения, так это то, что мог ли он так поступить, связанный тайной исповеди.

— Но может быть, секретности в данном случае и не требовалось, — сказал Лежен. — Предположим, например, что это фамилии тех, кто оказался втянутым в… скажем, шантаж…

— Вы так решили?

— Я еще ничего не решил. Это рабочая гипотеза. Ряд лиц стали жертвой шантажа. Умирающая либо сама была шантажисткой, либо знала о том, кто этим занимался. В общем, можно представить себе ее раскаяние, исповедь и желание как-то исправить содеянное. Отец Герман ей это обещал.

— А дальше?

— Дальше мы переходим в область предположений. Например: некто занимается вымогательством и не желает терять источник дохода. Вдруг он узнает, что умирающая миссис Дэвис призвала к себе священника. Логика подсказывает остальное.

— Интересно, — сказал Корриган, опять погружаясь в изучение списка. — Что, по вашему мнению, означают эти вопросительные знаки возле двух последних фамилий?

— Может быть, отец Герман не был уверен, что хорошо запомнил эти фамилии.

— Корригана, конечно, легко перепутать с Маллиганом, — ухмыльнулся доктор. — Это вполне вероятно. Но такую фамилию, как Делафонтен, вы либо запоминаете, либо нет. Улавливаете мою мысль? И странно, что тут не указано ни единого адреса.

Он еще раз перечитал список.

— Паркинсон… Ну, Паркинсонов у нас хоть отбавляй. Сэндфорд — тоже довольно распространенная фамилия. Хескет-Дюбуа — язык сломаешь… Вот их, должно быть, немного.

И, повинуясь внезапному порыву, он потянулся за лежавшим на столе телефонным справочником.

— От Е до Л… Так, посмотрим дальше… Хескет, миссис А… «Джон и Компания» — слесари-водопроводчики… Сэр Исидор… Ага! Вот оно… Леди Хескет-Дюбуа, Саут-Уэст, номер один, Элсмер-сквер, сорок девять. А что, если мы ей позвоним?

— И что скажем?

— Там видно будет, — бесшабашно отозвался доктор Корриган.

— Действуйте, — сказал Лежен.

— Что? — Корриган вытаращил на него глаза.

— Действуйте, говорю, — повторил Лежен, подражая бесшабашному тону Корригана. — Что вас так шокировало? — Он поднял трубку. — Город, пожалуйста, — и обратился к Корригану: — Номер?

— Гровенор шестьдесят четыре пятьсот семьдесят восемь.

Лежен повторил номер и передал трубку Корригану.

— Насладитесь сами, — сказал он.

Несколько сбитый с толку, Корриган ожидал ответа. Долгие гудки, потом трубку взяли. Астматический женский голос проговорил:

— Гровенор шестьдесят четыре пятьсот семьдесят восемь слушает.

— Это номер леди Хескет-Дюбуа?

— Ну… собственно… да…

На неопределенность ответа доктор Корриган внимания не обратил.

— Могу я поговорить с ней?

— Нет, не можете. Леди Хескет-Дюбуа в апреле скончалась.

— О! — Ошеломленный Корриган, не дослушав встревоженное «А кто это говорит?», тихонько положил трубку.

Он неодобрительно глянул на Лежена.

— Так вот почему вам так хотелось, чтоб позвонил я!

Лежен ехидно улыбнулся.

— На что не пойдешь ради пользы дела, — заметил он.

— В апреле… — Корриган задумался. — Прошло пять месяцев… пять месяцев с тех пор, как шантажисты или кто бы там они ни были, перестали ее тревожить… Это, часом, не похоже на самоубийство?

— Нет. Она умерла от опухоли мозга.

— Тогда начнем с начала, — сказал Корриган и опять углубился в список.

Лежен вздохнул.

— Вообще-то список может оказаться и ни при чем. Вполне вероятно, что в тот туманный вечер произошел обычный случай насилия — удар дубинкой, смерть, — а тогда отыскать преступника мы сможем, лишь если нам крупно повезет.

— Вы не против, если я все-таки займусь этим списком? — спросил Корриган.

— Пожалуйста. Действуйте. От всей души желаю вам удачи.

— Вы хотите сказать, что без вашего участия у меня все равно ничего не выйдет? Не будьте так самонадеянны! Я займусь фамилией «Корриган». Мистером Корриганом или миссис Корриган с большим знаком вопроса.

Глава 3

1

— Нет, право, мистер Лежен, не знаю, что бы вам еще такое рассказать. Я ведь уже все сказала вашему сержанту — кто эта миссис Дэвис и откуда она родом, мне неизвестно. Жила она у меня шесть месяцев. Платила исправно, словом, была вроде женщиной почтенной и приятной, а что вы еще от меня хотите, ума не приложу.

Миссис Коппинс, запыхавшись, остановилась и бросила на Лежена неприветливый взгляд. В ответ он улыбнулся ей ласково и немного печально. Такая улыбка, как знал он по опыту, оказывает благоприятное воздействие.

— Не подумайте, что я не хочу вам помочь, — тут же поправилась миссис Коппинс.

— Спасибо вам. Помощь — это как раз то, что нам требуется. Ведь у женщин обычно интуиция развита гораздо больше, чем у мужчин.

Ход был верный, и он возымел свое действие.

— Ах, — сказала миссис Коппинс, — жаль, что Коппинс вас не слышит! Вечно он так придирался ко мне, так меня осуждал! «Болтаешь о вещах, в которых ни черта не смыслишь!» — скажет, бывало, и фыркнет. А я-то в девяти случаях из десяти бывала права!

— Поэтому я и хочу знать ваше мнение о миссис Дэвис. Она была несчастливым человеком, как вам кажется?

— Насчет этого — нет, не думаю, что так. Деловитая — вот какой она мне представлялась. Обстоятельная. Словно распланировала заранее свою жизнь, а потом под этот план все и подгоняла. Работала она, как я поняла, в какой-то фирме по изучению спроса. Ходила повсюду и опрашивала, кто какой стиральный порошок предпочитает или какую муку, и сколько тратит в неделю, и как распределяет эту сумму. Я, признаться, всегда думала, что такая работа — это прямо шпионство какое-то, и зачем это правительству или кому там еще, кто этим интересуется, убей меня, и сейчас не понимаю. Ведь, сколько ни опрашивай, узнаешь лишь то, что и без того известно, но кругом прямо с ума посходили с опросами этими. А если уж говорить откровенно, то бедная миссис Дэвис для этой работы, по-моему, очень подходила: манеры приятные, никакой назойливости, спрашивает по-деловому, спокойно.

— Вы не знаете точного названия фирмы?

— Нет, боюсь, что нет.

— Упоминала ли она когда-нибудь своих родственников?

— Нет. Я так поняла, что она вдовая была, и муж ее много лет как помер. Он вроде бы крепко хворал, но вообще-то она мало о нем говорила.

— А никогда не рассказывала, откуда она родом, из каких мест?

— Не думаю, чтоб она в Лондоне родилась. Приехала откуда-то с севера, что ли.

— Вам не казалось, что… как бы это сказать… она что-то скрывает?

Лежен задал этот вопрос с некоторой опаской. Если она женщина сметливая… но миссис Коппинс подсказкой не воспользовалась.

— Да нет. По правде, ничего такого я не замечала. В разговорах ее ничего такого не было. Вот что меня, помню, немножко удивило, так это чемодан ее. Хороший чемодан, но не новый, и на нем были инициалы «Дж. Д.», то есть Джесси Дэвис. А если приглядеться, вторая буква была переделана. Из «X», по-моему. А может, из «А». Я, конечно, подумала, что ничего особенного в этом нет, ведь хороший чемодан, если подержанный, дешевле купить можно, а тогда инициалы, понятно, переделываешь. Вещей у нее было немного — один чемодан, и все.

Это Лежен знал. Личного имущества у умершей было на удивление мало. Она не хранила ни писем, ни фотографий. Страхового полиса, банковской и чековой книжки также не было найдено. Одни носильные вещи — удобные, неброские, хорошего качества, почти новые.

— Вы считаете, она была вполне довольна жизнью?

— Думаю, что да.

Ответ прозвучал не совсем уверенно, за что он тут же ухватился:

— Но точно вы сказать не можете?

— Об этом как-то не очень задумываешься, ведь правда? Она была при деньгах, на хорошей работе, так чем тут быть недовольной? Веселостью особой она не отличалась, а уж когда заболела…

— Да-да, когда заболела, так что? — заинтересовался Лежен.

— Сначала вроде как огорчилась. Когда слегла с гриппом, то есть сказала, что это ее выбивает из колеи. Что придется отменять всякие там деловые встречи. Но грипп есть грипп, ничего не попишешь. Она легла в постель, вскипятила себе чаю на газовой плитке и аспирин приняла. Я сказала ей, что лучше бы доктора вызвать, а она мне ответила, что смысла нет. Все равно, дескать, при гриппе ничего не надо, кроме как отлежаться в постели, в тепле, а мне, сказала, лучше к ней близко не подходить, чтоб не подцепить заразу. Когда ей получше стало, я кое-чего для нее готовила: супцу горячего там, гренки и изредка пудинг рисовый. Чувствовала она себя неважно, но как при гриппе и положено, не больше, по-моему. А когда температура падает, у всех слабость и настроение поганое, и у нее так было. Помню, сидит она возле своей плитки и говорит: «Плохо это, когда столько времени для размышлений. Не люблю я этого. Настроение портится».

Лицо Лежена выражало глубокое внимание, что заставляло миссис Коппинс вспоминать все новые подробности:

— Я ей журналы принесла почитать. Но ей, видать, не читалось. Один раз, помню, говорит: «Если замечаешь, что делается что-то не совсем так, как надо, ведь лучше держаться от этого в стороне, верно?» Я говорю ей: «Конечно, голубушка, конечно». А она: «Я все-таки не знаю и никогда толком не знала». Тогда я ей: «Ну, может, вы и правы». А она мне на это: «Ведь я всегда поступала честно и благородно. Себя мне упрекнуть не в чем». Ответила-то я ей «конечно, голубушка, конечно!», а сама смекнула, что, может быть, в фирме, где она работала, кто-нибудь смошенничал со счетами, а она и пронюхала, а потом решила, что нечего ей не в свое дело вмешиваться.

— Возможно, — согласился Лежен.

— Так или иначе, она поправилась или почти поправилась и вышла на работу. Я все долдонила, что рано ей выходить. «Подождите еще денек-другой», — так я ей говорила. И как в воду глядела! На второй день, как вышла, воротилась вечером, а я сразу увидала, что у нее жар. Да какой! По лестнице насилу взобралась. «Вам обязательно надо вызвать доктора!» — говорю, а она — ни в какую, хотя становилось ей все хуже. Глаза остекленели, щеки горят, еле дышит! А назавтра к вечеру она мне и говорит и уже еле языком ворочает: «Священника. Мне надо священника, и поскорее… не то будет поздно». И нужен-то ей был, оказывается, не наш викарий, а католический священник! Я и понятия не имела, что она католичка. Ни распятия у ней в комнате не было, ничего такого…

Распятие у умершей было — его нашли спрятанным в чемодане, на дне. Но Лежен ей этого не сказал, молча продолжая слушать.

— Я сунулась на улицу, велела этому постреленку Майку сбегать за отцом Германом из церкви Святого Доминика. А потом позвонила доктору и «Скорую» сама вызвала, за свой счет, а ей и не сказала ничего.

— Когда пришел священник, вы проводили его к ней в комнату?

— Да. И потом ушла.

— Вы помните, что сказал ей священник или что она ему сказала?

— Нет, сейчас уж не припомню. А сама я говорила, что вот теперь священник здесь и все будет хорошо, старалась подбодрить ее. Погодите-ка, кое-что вспомнила… когда я прикрывала дверь, то расслышала, что она сказала что-то про «злодейство». А потом про лошадей что-то, может быть, про скачки. Я и сама ставлю иной раз по маленькой. Но там ведь столько мошенников, говорят, на скачках этих…

— Злодейство, — повторил Лежен. Слово его поразило.

— Католики должны ведь исповедаться перед смертью, правда? Вот это, видать, и была исповедь.

Лежен не сомневался, что это была исповедь, но его воображение было разбужено словом, которое употребила женщина. Злодейство…

Велико же было, думал он, это злодейство, если священник, который узнал о нем, был выслежен и до смерти забит дубинкой!

2

От прочих трех квартирантов толку не было никакого. Двое из них, банковский клерк и пожилой мужчина, служивший в обувном магазине, прожили в доме несколько лет. Третья жиличка, девушка двадцати семи лет, продавщица из соседнего универмага, поселилась здесь недавно. Все они едва помнили, как миссис Дэвис выглядит. Женщина, сообщившая, что встретила отца Германа в тот вечер на улице, тоже ничего полезного сообщить не могла. Она была католичкой, прихожанкой церкви Святого Доминика, и знала отца Германа в лицо. Она видела, как, свернув с Бентал-стрит, он без десяти восемь направился в кафе «У Тони».

Сведения, сообщенные мистером Осборном, владельцем аптеки на углу Бартон-стрит, оказались куда существеннее.

Это был низенький, средних лет человечек, с круглым простодушным лицом, в очках.

— Добрый вечер, господин старший инспектор. Проходите сюда, пожалуйста. — Он приподнял часть старинного прилавка, освобождая проход. Лежен прошел внутрь помещения. Миновав провизорскую, где молодой человек в белом халате с ловкостью профессионального фокусника перетасовывал пузырьки с лекарствами, и сводчатый коридорчик, он очутился в крохотной комнатке, в которой стояли лишь два мягких кресла, стол и конторка. Мистер Осборн с таинственным видом задернул штору, отгораживавшую комнатку от коридорчика, и сел в кресло, указав Лежену на второе. Поблескивая очками, он наклонился вперед и возбужденно и радостно сообщил:

— Волею случая я могу оказаться вам полезен. В тот вечер я был не очень занят — работы почти никакой, и погода скверная. За прилавком оставалась моя помощница. По четвергам мы закрываем в восемь. Но на улице был туман, и покупателей заходило мало. Я выглянул за дверь, посмотреть, как там на улице, и подумал еще, как быстро густеет туман и что прогноз погоды был точным. В дверях я немного еще постоял, — в аптеке все было тихо, а отпустить крем или соль для ванны помощница могла и без меня. Потом я заметил отца Германа — он шел по противоположной стороне улицы. Я его, конечно, узнал. Ужасно, что это убийство коснулось человека столь уважаемого. «Вот отец Герман идет», — подумал я. Шел он в направлении Уэст-стрит, это, как вы знаете, от меня налево, возле самой железной дороги. А чуть поодаль за ним шел другой человек. Я бы, конечно, не обратил внимания и не придал этому значения, если б тот, второй, вдруг не остановился, резко так, как раз напротив моих дверей. Я подумал, с чего бы это он, и тут же увидел, что отец Герман впереди, в нескольких шагах, тоже приостановился. Именно приостановился. Остановился, но не до конца. Словно задумался так сильно, что забыл, что надо ноги переставлять. Потом он прибавил шаг, и тот, другой, тоже прибавил шаг — заторопился. Я решил, что это, должно быть, знакомый отца Германа, который нагоняет его, чтобы перекинуться с ним словом.

— На самом же деле он просто выслеживал отца Германа, не так ли?

— Теперь-то я в этом уверен, а тогда мне это и в голову не могло прийти. Туман сгустился, и я почти потерял их обоих из виду.

— Можете вы хоть как-то описать этого человека? — Лежен задал этот вопрос скорее для проформы — он уже привык к монотонным перечислениям маловыразительных примет незнакомца. Но мистер Осборн оказался не чета владельцу кафе «У Тони».

— Да, конечно, могу, — заявил он решительно и с апломбом. — Высокий человек.

— Высокий? Какого точно роста?

— Ну, по меньшей мере футов пяти-шести[127]. Хотя, может, это из-за его худобы так казалось. Плечи покатые, очень выступающий кадык. Волосы прикрыты шляпой и довольно длинные. Крупный нос крючком. Заметный такой нос. Вот цвета глаз я, конечно, не заметил. Ведь видел я, как вы понимаете, только профиль. Что же касается возраста, то лет ему примерно пятьдесят. Если судить по походке. Те, кто помоложе, двигаются иначе.

Лежен мысленно прикинул ширину улицы и расстояние от мистера Осборна до, так сказать, объекта, и удивился. И было чему…

Описания, подобные тому, что представил ему аптекарь, часто могут быть плодом слишком пылкого воображения, с чем он сталкивался не однажды, в особенности у женщин. Рассказчики порой рисуют совершенно фантастические портреты, основываясь на своих представлениях о том, как должен выглядеть преступник. Портреты тогда изобилуют живописными преувеличениями: «бегающие глаза», «нависшие брови», «по-обезьяньи выдвинутая вперед челюсть», «звериный взгляд». Однако описание, сделанное мистером Осборном, казалось вполне правдоподобным. Так что в данном случае ему, возможно, повезло и он повстречал настоящего свидетеля — одного на миллион, — чьи наблюдения отличаются четкостью и дотошностью и сбить которого невозможно.

Лежен еще раз мысленно измерил улицу и, обратив на аптекаря задумчивый взгляд, спросил:

— Если б вам довелось еще раз увидеть этого человека, вы бы его узнали?

— О, конечно, — с полнейшей уверенностью отвечал мистер Осборн. — Лиц я никогда не забываю. Что есть, то есть. Я всегда говорил, что если какого-нибудь женоубийцу угораздит зайти за ядом ко мне в аптеку — кончено: я выступлю с показаниями в суде, и всегда даже втайне надеялся, что со мною произойдет когда-нибудь нечто подобное.

— Но пока не произошло?

Мистер Осборн огорченно признался, что нет, не произошло.

— И теперь уж, наверное, не произойдет, — грустно добавил он. — Я продаю свое заведение. Получу хорошие деньги — и айда на покой в Борнмут[128].

— Заведение у вас очень уютное.

— Солидное! — воскликнул мистер Осборн, и в голосе его прозвучала неподдельная гордость. — Почти сто лет мы им владеем. Еще дед мой здесь обосновался, потом отец. Да, солидное семейное дело в добрых старых традициях. Конечно, в молодости я это по-другому воспринимал. Мне там все простора не хватало. Как и многие молодые люди, я тогда бредил сценой. Чувствовал в себе силы стать актером. Отец меня не отговаривал. «Валяй, а там посмотрим, — говорил он. — Ты и сам скоро поймешь, что до сэра Генри Ирвинга[129] тебе далеко!» И как в воду глядел! Мудрый человек мой отец!.. Года полтора я промыкался в театре, а потом вернулся к аптечному делу. И увлекся, знаете. Товар мы всегда продаем хороший, без этих новомодных штучек, а качество высокое. Теперь ведь как, — он грустно покачал головой, — для фармакологии времена не лучшие… Вся эта туалетная дребедень… хочешь не хочешь, а надо ее держать: полвыручки как-никак дает… пудра, помада, кремы для лица всякие, и шампуни, и губки. Сам я ни к чему этому не прикасаюсь. Держу девушку-помощницу, она всем и торгует. Да, теперь на классическом аптечном товаре не проживешь. Но, так или иначе, кое-какие денежки я накопил, цену за аптеку мне дают хорошую, и я внес наличные в счет оплаты славного домика возле Борнмута.

И добавил:

— Уходите от дел, пока еще можете наслаждаться жизнью Таков мой девиз. Увлечений у меня хватает. Бабочки, например. Или при случае наблюдать жизнь пернатых. Или садоводство — существует масса прекрасных книг для начинающих садоводов. А есть еще такая вещь, как путешествия. Может, выберусь в какое-нибудь плавание — посмотреть дальние края, пока еще не поздно.

Лежен поднялся.

— Ну что ж, желаю вам успеха, — сказал он, — а если, пока вы еще здесь, вам вдруг встретится этот человек…

— То я тут же дам вам знать, мистер Лежен. Конечно, конечно! Можете рассчитывать на меня. Буду весьма рад. Говорю же, у меня очень хорошая память на лица. И я буду начеку. Как говорится, ушки на макушке. О да! Можете на меня положиться Буду весьма рад.

Глава 4 Рассказ Марка Истербрука

1

Мы вышли из театра «Олд Вик»[130], я под руку с моей приятельницей Гермией Редклиф. Только что кончился «Макбет». Шел сильный дождь. Когда мы перебегали улицу, спеша к месту, где я оставил машину, Гермия несправедливо заметила, что, когда собираешься в «Олд Вик», всегда идет дождь:

— Странно, но факт.

Я не согласился с ней. Я сказал, что, в отличие от солнечных часов, она ведет счет только минутам ненастья.

— А вот на Глайндборнских фестивалях[131],— опять завела Гермия, когда я включил сцепление, — мне с погодой всегда везло. И ассоциируются они у меня только с наслаждением и ничем не омраченной красотой: музыка, роскошные цветочные клумбы, в особенности — одна, с белыми цветами.

Мы поговорили о Глайндборнских фестивалях, а потом Гермия спросила:

— Мы что, собираемся завтракать в Дувре?

— В Дувре? Странная идея! Я думал, мы отправимся в «Фантази». После всех этих классических кровавых ужасов «Макбета» так и тянет вкусно поесть и выпить. Шекспир вообще пробуждает во мне зверский аппетит и жажду.

— Да. Как и Вагнер[132]. И бутерброды с копченой лососиной в ковент-гарденском буфете в антрактах не снимают голодных спазмов. А Дувр мне пришел на ум потому, что вы, по-моему, туда направляетесь.

— Здесь объезд, — объяснил я.

— Но вы с ним как-то очень уж размахнулись. И отхватили порядочный кусок по старому (или это уже новое?) Кентскому шоссе.

Оглядевшись, я вынужден был признать, что Гермия, как всегда, абсолютно права.

— Я всегда здесь плутаю, — попытался оправдаться я.

— Действительно, как не заплутаться, если вертишься вокруг вокзала Ватерлоо[133],— согласилась Гермия.

Одолев наконец Вестминстерский мост[134], мы продолжили прерванный разговор и принялись обсуждать только что увиденного «Макбета». Моя приятельница Гермия Редклиф была красивой двадцативосьмилетней женщиной, и при взгляде на нее вспоминались героини классических романов — безукоризненный греческий профиль и густая копна каштановых волос, собранная на затылке в тяжелый узел. Моя сестра, когда говорила о ней, всегда называла ее «красоткой Марка», произнося это с особенной интонацией, которая неизменно меня бесила.

В «Фантази» нас встретили радушно и провели к столику возле стены, обитой малиновым бархатом. «Фантази» пользуется заслуженной популярностью, поэтому столики здесь стоят тесно. Когда мы уселись, нас шумно приветствовали наши соседи — это оказался оксфордский[135] профессор истории Дэвид Ардингли, представивший нам свою спутницу, очень хорошенькую девушку, с модной прической — какие-то пряди, клочки и завитки, под самым невероятным углом торчащие на макушке. Как ни странно, но прическа ей шла. У девушки были огромные синие глаза и постоянно полуоткрытый рот. Как и все пассии Дэвида, она была очень глупа. Невзирая на свой незаурядный ум, Дэвид отдыхал душой лишь в обществе девушек с явной умственной недостаточностью.

— Это моя драгоценная Поппи, — пояснил он. — А это Марк и Гермия. Они очень серьезные и очень ученые, и ты должна стараться быть такой же, как они. Мы только что со «Смеха ради». Чудный спектакль! А вы, голову даю на отсечение, с какого-нибудь Шекспира или возобновленного Ибсена[136].

— С «Макбета» в «Олд Вик», — сказала Гермия.

— Ну и как вам баттерсоновская постановка?

— Мне понравилось, — сказала Гермия. — Очень интересно используется свет. А что касается сцены пира, то я лучше, пожалуй, и не видала.

— Ну а ведьмы как?

— Ужасны! — сказала Гермия и прибавила: — Они всегда ужасны.

Дэвид с нею согласился.

— В этой сцене невольно возникает фарсово-цирковой элемент, — сказал он. — Ведьмы кривляются и гримасничают как бешеные, эдакое воплощение адского зла в трех ипостасях. А вы ждете, что вот-вот на сцене появится Добрый Чудодей в грязноватом белом хитоне, чтобы хриплым голосом изречь что-нибудь вроде:

Все ваши штучки не пройдут —
Макбета посрамит Макдуф!

Все засмеялись, но наблюдательный Дэвид бросил на меня зоркий взгляд:

— Что это на тебя вдруг накатило?

— Ничего. Просто мне на днях уже припомнилось цирковое представление, где действуют всякие злые силы. А также Добрый Чудодей.

— А почему вдруг припомнилось?

— Да вспомнил кафетерий в Челси.

— Ты, Марк, умный и современный юноша. Потому и крутишься в Челси, где богатые наследницы в тесных колготках подбирают себе в женихи всяких предприимчивых оболтусов. Вот где Поппи было бы невредно побывать, да, цыпа?

Поппи еще больше вытаращила свои огромные глаза и протестующе заворковала:

— Но я ненавижу Челси! В «Фантази» гораздо, гораздо лучше! Здесь так вкусненько!

— Правильно, Поппи. К тому же для Челси ты не так богата. Расскажи нам, Марк, еще о «Макбете» и об этих ужасных ведьмах. Я знаю, какими бы я их сделал, будь я режиссер.

Дэвид в свое время в Оксфорде увлекался любительским театром и немало преуспел на сцене.

— Какими же?

Совершенно обыкновенными. Просто хитренькими и тихонькими старушонками. Как деревенские ведьмы.

— Но ведь сейчас никаких ведьм нет, правда? — спросила Поппи, глядя на него с некоторой опаской.

— Ты говоришь так потому, что живешь в Лондоне. А в сельской Англии и сейчас еще полно ведьм. В каждой деревне есть местная ведьма — какая-нибудь старая миссис Блэк, живущая в третьем доме от угла, на взгорке. Мальчишкам-сорванцам строго-настрого велено ее не сердить, ей приносят в подарок яйца, а иной раз и домашние пироги. Потому что (тут он выразительно погрозил пальцем), потому что стоит ей затаить против вас злобу — и ваша корова перестает давать молоко, картошка не родится, а маленький Джонни может вывихнуть лодыжку. Да, к старой миссис Блэк нужен подход. Никто этого вслух не говорит, но все это знают.

— Ты шутишь, — надув губки, проговорила Поппи.

— Нисколько. Марк, прав я или нет?

— Но, конечно, образование излечивает от подобных суеверий, — скептически заметила Гермия.

— Только не в деревенской глуши. А ты как считаешь, Марк?

— Наверное, ты прав, — осторожно сказал я. — Хотя я в этом разбираюсь плохо. Ведь я в деревне почти и не жил.

— Не понимаю, каким образом можно превратить, ведьм в обычных старушек, — сказала Гермия, опять возвращаясь к идее Дэвида. — Ведь их должна окружать атмосфера сверхъестественного!

— Ну подумайте сами, — сказал Дэвид. — Ведь это сродни сумасшествию. Если сумасшедший несет чушь, бродит всклокоченный и с безумным взглядом, то нам вовсе не страшно. А вот, помню, меня послали в лечебницу с поручением. Провели в комнату, чтобы я там подождал, а там сидела милая пожилая дама со стаканом молока. Дама обратилась ко мне с какой-то банальной фразой о погоде, а потом вдруг, наклонившись и понизив голос, спросила: «Это вашего ребеночка сожгли в камине?» Потом она закивала и опять: «Двенадцать десять. Каждый день ровно в этот час! Как будто крови не видно!» — и тоном таким будничным, что у меня мороз пошел по коже.

— В камине правда кого-то сожгли? — осведомилась Поппи.

Оставив этот вопрос без внимания, Дэвид продолжал:

— Или возьмем спириток. Медиум входит в транс, темная комната, постукиванье, блюдечко вертится и так далее;[137]но вот сеанс окончен, медиум садится, приглаживает волосы и отправляется себе преспокойно домой есть рыбу с картошкой, как обычная ничем не примечательная кумушка.

— Значит, ты представляешь макбетовских ведьм как трех шотландских старух, искушенных в колдовстве, — они тайно упражняются в своем ремесле, бормочут заклинания вокруг котла, вызывают духов, при этом оставаясь обычными старушенциями. Да, это могло бы произвести впечатление!

— Если только удастся найти актеров, способных это воплотить, — сухо заметила Гермия.

— Вот в этом вы правы, — согласился Дэвид. — Если в тексте есть хотя бы намек на безумие, тут уж актера не удержишь! И то же самое со смертью на сцене. Ни один актер не позволит себе просто упасть на сцене и умереть. Он должен застонать, зашататься, закатить глаза, начать ловить ртом воздух, хватаясь за сердце или за голову, — в общем, — устроить из этого отдельный спектакль! Кстати о спектаклях. Как вам филдинговский Макбет? Мнения критиков очень разошлись.

— По-моему, он грандиозен, — сказала Гермия. — Например, сцена с врачом после сцены сомнамбулизма:[138] «Придумай, как излечить недужное сознанье»[139]. Он выявил для меня в тексте то, на что я никогда не обращала внимания: на самом-то деле Макбет приказывает врачу убить жену. И при этом он ее любит. Филдинг показал боренье страха и любви в душе Макбета. «Что б умереть ей хоть на сутки позже!»[140] — эти слова он произнес так, что они просто потрясли меня!

— Шекспир, наверное, очень бы удивился, посмотри он сегодня свои пьесы, — сухо отозвался я.

— Ну, мне кажется, Бербедж[141] и иже с ним и так неплохо поработали, чтобы вытравить из них подлинный шекспировский дух, — сказал Дэвид.

— Вообще идеи постановщика для драматурга служат неиссякаемым источником удивления, — негромко проговорила Гермия.

— Но разве не Бэкона[142] попросили сочинить шекспировские пьесы? — спросила Поппи.

— Эта теория безнадежно устарела, — ласково ответил Дэвид. — А о Бэконе-то что тебе известно?

— Он изобрел порох, — гордо выпалила Поппи.

— Знаешь, за что я люблю эту девушку? — сказал Дэвид. — За то, что от нее услышишь подчас самые невероятные вещи! Фрэнсис Бэкон и Роджер Бэкон[143] — это разные люди, милочка.

— Мне показалось любопытным, что Филдинг выступил в качестве третьего убийцы, — заметила Гермия. — Так и раньше делали?

— Наверное, — сказал Дэвид. — Удобно все-таки, — продолжал он, — иметь возможность, когда надо, нанять убийцу. Забавно было бы, если б и сейчас это практиковалось.

— Но это практикуется, — возразила Гермия. — Гангстеры. Бандиты — или как их там называют? Чикаго и прочие приятные места.

— Нет, — сказал Дэвид. — Я не о гангстерах, и не о рэкетирах, и не о так называемых королях преступного мира. Я имею в виду обычных людей, когда им надо от кого-нибудь избавиться: от конкурента по службе, от тети Эмили — такая богатая и, к сожалению, зажилась на, этом свете, от такого неудобства, как муж, оказавшийся некстати. А как было бы чудно позвонить в «Хэродс» и сказать: «Будьте добры, вышлите пару убийц получше!»

Все засмеялись.

— Но ведь это же можно сделать, правда? — проворковала Поппи.

Мы обернулись к ней.

— Каким образом, куколка? — спросил Дэвид.

— Я хочу сказать, если людям это надо… Как ты говоришь, обычным людям, ну, как мы… Только, по-моему, это очень дорого.

Глаза Поппи были бесхитростно распахнуты, губки слегка приоткрыты.

— Про что ты говоришь? — заинтересовался Дэвид.

Поппи смутилась.

— Ну… я думаю… я, наверно, спутала… Я имела в виду… «Бледный конь» и все такое прочее.

— Какой еще бледный конь? Что за конь?

Поппи вспыхнула и потупилась.

— Я сказала глупость. Кто-то что-то говорил про это… Я, наверное, не так поняла.

— Съешь-ка лучше сбитых сливок! Они вкусные, — ласково сказал Дэвид.

2

Как всем известно, одна из странностей жизни заключается в том, что, раз услышав что-нибудь, можно быть почти уверенным, что услышишь это и вторично. На следующее же утро я получил этому подтверждение.

Раздался телефонный звонок, и я снял трубку:

— Флаксман три тысячи восемьсот сорок один.

В трубке вздохнули. Затем послышался голос — запыхавшийся, но решительный:

— Я все обдумала и приеду.

Я лихорадочно соображал.

— Отлично, — медленно проговорил я, пытаясь потянуть время, — ведь… э… это…

— В конце концов, — произнес голос, — молния же дважды не ударяет в одно и то же место!

— Вы уверены, что верно набрали номер?

— Конечно. Вы Марк Истербрук, разве не так?

— Понял! — воскликнул я. — Миссис Оливер!

— О, — удивленно произнес голос, — вы не знали, с кем говорите? Я не догадалась. Я насчет Роды и ее благотворительного праздника. Я приеду и подпишу эти книжки, если ей так хочется.

— Вы крайне любезны. Вы, конечно, остановитесь у них.

— А выпивки не предвидится? Вы знаете, как это обычно бывает, — продолжала она. — Подходят люди, спрашивают, над чем я в данный момент работаю, хотя, по-моему, и так ясно, что в данный момент я вовсе не работаю, а пью лимонад или томатный сок. Они заявляют, что обожают мои книги, и слышать это, конечно, приятно, но никогда не знаешь, что им на это ответить. Фразу «я рада» можно истолковать как «рада познакомиться» и счесть банальной, какой она, впрочем, и является. Вы думаете, после они не потащат меня в «Розового коня» выпить?

— В «Розового коня»?

— Ну в «Бледного коня». Все эти кабачки… я не очень-то в них разбираюсь. Нет, пива выпить в крайнем случае я могу, только потом от него очень уж в животе бурчит.

— Про какого «Бледного коня» вы сказали?

— Да есть где-то там кабак под таким названием. А может, он называется не «Бледный конь», а «Розовый конь». А может, он не где-то там, а в другом месте. Возможно, я это и выдумала. Когда приходится столько всего выдумывать…

— Как продвигается какаду? — осведомился я.

— Какаду? — В голосе миссис Оливер звучало искреннее недоумение.

— А крикетный мяч?

— Поистине, — с достоинством отвечала миссис Оливер, — вы или с ума сошли, или… или у вас тяжкое похмелье! Какие-то розовые кони, какаду, крикетные мячи…

Она повесила трубку.

Я все еще был под впечатлением от этого второго упоминания «Бледного коня», когда телефон зазвонил снова.

На этот раз это был мистер Соме Уайт, известный адвокат, сообщивший мне, что, согласно завещанию моей крестной, леди Хескет-Дюбуа, мне надлежит выбрать три картины из ее коллекции.

— Ничего особо ценного там нет, — продолжал мистер Соме Уайт меланхолично и без энтузиазма. — Но вы, как я понимаю, однажды выразили восхищение какими-то картинами из коллекции.

— У нее было несколько чудесных индийских акварелей, — отвечал я. — По-моему, вы уже сообщали мне об этом, но, боюсь, я как-то позабыл.

— Совершенно верно, — сказал мистер Соме Уайт. — Но завещание вступило в силу, и сейчас вам предоставляется право выбора. Поверенные в делах, одним из которых являюсь я, берут на торги имущество из ее лондонского дома. Поэтому если бы вы смогли улучить время и заглянуть на Элсмер-сквер, не откладывая дела в долгий ящик…

— Я сейчас приеду, — сказал я.

Для работы утро было явно неподходящим.

3

Держа под мышкой три выбранных мной акварели, я вышел из дома 49 на Элсмер-сквер и тут же налетел на кого-то, подымавшегося по ступенькам к парадному входу. Я извинился, получил соответствующие извинения в ответ и хотел было уже окликнуть проезжавшее такси, как вдруг меня осенило и, резко обернувшись, я спросил:

— Привет, Корриган, я ведь не ошибся?

— Это… да, о да… это же Марк Истербрук!

Джим Корриган и я были приятелями в Оксфорде, но уже лет пятнадцать, если не больше, не виделись.

— Подумал, какое лицо знакомое, а что это ты, не сразу сообразил, — сказал Корриган. — Читаю время от времени твои статьи и, должен тебе сказать, получаю от них большое удовольствие.

— А ты как? Занимаешься научной работой, как собирался?

Корриган вздохнул.

— К сожалению, нет. Самостоятельная научная работа — штука дорогостоящая. Если только найти себе покровителей — какого-нибудь кроткого миллионера или какое-нибудь сообщество, члены которого легко поддаются внушению.

— «Печеночные паразиты» — это ведь твоя тема?

— Ну и память! Нет, их я забросил. Теперь меня интересуют железы внутренней секреции. Ты о некоторых из них и не слыхивал. Влияют на настроение. А зачем еще нужны, никто не знает.

В его глазах вспыхнул энтузиазм исследователя.

— Ну и что ты открыл?

— Видишь ли, — как бы извиняясь, сказал Корриган. — Согласно моей теории, эти железы кое в чем определяют поведение. Грубо говоря, их секрет можно уподобить смазочным маслам в автомобильных тормозах. Нет масла — тормоз отказывает. А в человеческом организме недостаток этого секрета может — я говорю только предположительно, — может привести к формированию у субъекта преступных наклонностей.

Я присвистнул:

— А как быть тогда с первородным грехом?[144]

— Действительно! — сказал доктор Корриган. — Пасторам, судя по всему, это понравиться не может. К сожалению, я не смог никого заинтересовать моей теорией. И потому работаю врачом северо-западного полицейского округа. Не лишено интереса. Видишь массу прирожденных преступников. Но не стану утомлять тебя скучными профессиональными подробностями. Может, пообедаешь со мной?

— С удовольствием. Но ты ведь, кажется, шел туда? — Кивком головы я указал на дом.

— Не то чтобы шел, — уточнил Корриган. — Хотел нагрянуть неожиданно.

— Но там нет никого, кроме сторожа.

— Так я и думал. Мне надо выяснить кое-что о покойной леди Хескет-Дюбуа, если это возможно.

— Осмелюсь предположить, что смогу рассказать тебе о ней больше, нежели сторож. Она была моей крестной.

— Серьезно? Значит, мне повезло. Куда же мы пойдем подкрепиться? В двух шагах от Лоундис-сквер есть одно местечко — не слишком изысканное, но суп из даров моря они готовят как нигде!

В маленьком ресторанчике бледный парень в форме французского моряка принес нам котелок с супом.

— Превосходно! — сказал я, попробовав супа. — А теперь, Корриган, что бы тебе хотелось знать о старушке? И между прочим, зачем?

— Это довольно долгая история, — неопределенно ответил мой приятель. — Сначала расскажи мне, что она из себя представляла.

Я собрался с мыслями.

— Леди старой закваски, — сказал я. — Викторианской. Вдова вице-губернатора какого-то Богом забытого острова. Была богата, любила комфорт. Зимой отправлялась за границу — в Эсторил[145] и прочие места в таком же роде. Дом ее был безобразно обставлен — набит разной викторианской рухлядью и самым безвкусным и вычурным викторианским серебром, какое только можно вообразить. Детей у нее не было, держала пару довольно воспитанных пуделей, которых обожала. Упрямая. Оставалась верна консервативным взглядам. Натура добрая, но властная. Никогда не меняла образа жизни и привычек. Этого довольно?

— Не уверен, — сказал Корриган. — Ее могли шантажировать, как тебе кажется?

— Шантажировать? — Я был крайне изумлен. — В высшей степени маловероятно! А в чем, собственно, дело?

И тогда я впервые услышал об обстоятельствах убийства отца Германа.

Уронив ложку, я спросил:

— Список фамилий? У тебя он с собой?

— Копия. Я переписал его. Вот, пожалуйста.

Он вынул из кармана листок, а я взял его и принялся изучать.

— Паркинсон? Я знаю двух Паркинсонов. Артур служил во флоте. А Генри Паркинсон — в одном из министерств. Ормрод — в конной гвардии есть какой-то майор Ормрод… Сэндфорд — это из детства, так звали нашего ректора… Хармондсворт? Нет, не знаю. Такертон… — Я помолчал. — Это, случаем, не Томазина Такертон?

Корриган с любопытством взглянул на меня.

— Вполне может быть, хоть мне это и неизвестно. А кто она такая и чем занимается?

— В настоящее Бремя — ничем. Примерно неделю назад я видел в газете извещение о ее смерти.

— Тогда нам от этого мало проку.

Я продолжал читать:

— Шоу. Я знаю зубного врача по фамилии Шоу, и есть еще один Шоу, королевский адвокат. Делафонтен… знакомая фамилия, я недавно слышал ее, но где? Корриган. Это случайно не про тебя?

— От всей души надеюсь, что нет. У меня такое чувство, что очутиться в этом списке не самая большая удача.

— Может быть. А почему этот список навел тебя на мысль о шантаже?

— Таково было, если я не ошибаюсь, предположение инспектора Лежена. В качестве самого вероятного. Но существует и масса других возможностей. Это может оказаться список торговцев наркотиками, наркоманов или секретных агентов — да мало ли кого. Достоверно известно лишь одно: для того, чтобы раскрыть преступление, надо, чтобы оно было сначала совершено.

Я спросил с интересом:

— Ты всегда проявляешь такой интерес к криминальной стороне твоей работы?

Он помотал головой:

— Не сказал бы. Просто меня интересует тип преступника как такового. Обстоятельства жизни, воспитание и особенно состояние желез внутренней секреции.

— Тогда откуда такой интерес к перечню фамилий?

— Да сам не знаю. — Корриган задумался: — Может быть, оттого, что увидел там свою фамилию. — Ну и… вперед, Корриганы! Корриган, на помощь Корригану!

— На помощь? Значит, ты уверен, что это список пострадавших, а не злоумышленников? Но ведь может оказаться и наоборот?

— Ты совершенно прав. И уверенность моя, конечно, выглядит странно. Но есть у меня какое-то внутреннее чувство. А может быть, это все из-за отца Германа. Я не так часто с ним сталкивался, но человек он был прекрасный, всеми уважаемый, и прихожане очень любили его. Честный, принципиальный человек. Не могу отделаться от чувства, что он придавал этому списку очень большое значение.

— Ну а каковы успехи следствия?

— Следствие идет, но это дело долгое. Проверяют то одно, то другое. Например, углубляются в биографию женщины, вызвавшей к себе отца Германа в тот вечер.

— Кто она такая?

— Судя по всему, ничего таинственного в ней нет. Вдова. У нас была версия, что муж ее мог играть на скачках, но это не подтвердилось. Женщина работала в маленькой коммерческой организации, занимавшейся изучением спроса на потребительские товары. Ничего подозрительного. Фирма не очень крупная, но вполне почтенная. О женщине этой в фирме знают мало. Приехала она с севера, из Ланкашира[146]. Единственная странность, что она не хранила никаких памятных вещей.

Я пожал плечами:

— Таких людей больше, чем мы думаем. Все в мире одиноки.

— Твоя правда.

— Итак, ты решил включиться в расследование?

— Просто разнюхать кое-что. Хескет-Дюбуа — фамилия редкая. Я думал, если удастся выяснить что-нибудь про эту даму, то… — Он не закончил мысли. — Но из того, что ты мне рассказал, мало что можно извлечь.

— Да, наркоманкой не была и продажей наркотиков не занималась. К секретным агентам и подавно не принадлежала. Жизнь вела слишком безупречную, чтобы ее могли шантажировать. Не представляю себе, в какой список ее можно включить. Драгоценности она держала в банке, так что и грабить ее было совершенно бессмысленно.

— Ты знаешь еще каких-нибудь Хескет-Дюбуа? Может быть, ее сыновей?

— Да не было у нее детей. Никого, кроме племянника и племянницы, но у тех фамилии другие. А ее муж в своей семье был единственным ребенком.

Корриган кисло поблагодарил меня за ценные сведения. Потом он посмотрел на часы и, бодренько пробормотав, что должен еще поспеть на вскрытие, попрощался.

Я задумчиво побрел домой, где вскоре обнаружил, что не могу сосредоточиться на работе, и неожиданно почувствовал вдруг потребность позвонить Дэвиду Ардингли.

— Дэвид? Это Марк. Эта девушка, которую я вчера с тобой видел… Поппи… Как ее фамилия?

— Хочешь увести у меня девушку, да?

Предположение это, видимо, очень позабавило Дэвида.

— Да у тебя их полным-полно, — в тон ему ответил я. — Мог бы и поделиться!

— Ты тоже девушками не обижен, старина. Я думал, ты был с твоей пассией.

«Твоя пассия». Отвратительное выражение. Хотя в общем-то вполне соответствует, как я внезапно ощутил, характеру моих отношений с Гермией. Так почему же так огорчили меня его слова? Ведь в глубине души я всегда знал, что мне суждено будет когда-нибудь жениться на Термин. Она мне нравится больше других. У нас так много общего…

Непонятно почему, но мне вдруг мучительно захотелось зевнуть. Передо мной предстало наше будущее. Гермия и я на серьезных проблемных спектаклях — только тех, которые надо видеть. Беседы о живописи, музыке. Вне всякого сомнения, Гермия — идеальная спутница жизни.

«Но веселого мало», — произнес вдруг какой-то насмешливый чертенок, выскочивший из глубин подсознания. Я был шокирован.

— Ты что, уснул там? — спросил Дэвид.

— Ничего подобного. Сказать по правде, я нахожу, что общение с твоей Поппи очень освежает.

— Весьма точно сказано. Освежает — в небольших дозах. По-настоящему ее зовут Памела Стирлинг. Работает в одном из шикарных цветочных магазинов Мэйфера[147]. Знаешь? Три засохших веточки, какой-нибудь пятнистый лавровый листик, тюльпан с вывороченными лепестками. Все. Цена — три гинеи[148].

Он дал мне адрес.

— Пригласи ее куда-нибудь — не пожалеешь, — сказал он с добродушной щедростью. — Ты поймешь, что значит чудесный отдых. Эта синеглазка абсолютная невежда. В голове у нее полнейшая пустота. Она будет верить каждому твоему слову. Между прочим, она добродетельна, так что не обольщайся пустыми надеждами.

И он положил трубку.

Не без трепета ступил я под своды магазина «Цветоводство». Одуряющий запах гардений[149] чуть не сбил меня с ног.

Затянутые в зеленые униформы служительницы выглядели точь-в-точь как Поппи, и я даже растерялся Наконец я все-таки углядел ее. Она мучилась над каким-то адресом, нетвердо зная, как пишется Фортескью-Кресчент. Когда она освободилась, с трудом рассчитав сдачу с пятифунтовой купюры, я рискнул привлечь ее внимание.

— Нас вчера познакомил Дэвид Ардингли, — напомнил я ей.

— Ах да, — любезным тоном отозвалась Поппи, рассеянно глядя куда-то поверх моей головы.

— Я хотел задать вам один вопрос, — сказал я и вдруг испугался. — Но, может быть, сначала мне лучше купить цветов?

— У нас чудесные свежие розы. Партия прибыла сегодня утром, — сказала Поппи заученно, как робот, которому нажали соответствующую кнопку.

— Наверное, этих желтых. — Роз в магазине было видимо-невидимо. — Сколько они стоят?

— Очень, очень недорого, — сладко пропела Поппи. — Всего по пять шиллингов штука!

Судорожно глотнув, я попросил себе шесть роз.

— И два-три этих элегантных листочка, правда?

«Элегантные листочки», как мне показалось, были несколько подсохшие, чем вызвали у меня сомнения. Вместо них я выбрал ярко-зеленый папоротник, чем сильно повредил себе в глазах Поппи.

— Я хотел спросить вас кое-что, — опять рискнул повторить я в то время, как Поппи довольно неуклюже прилаживала папоротник к розам. — Вчера вы упомянули про какого-то «Бледного коня».

Поппи вздрогнула и уронила розы и папоротник.

— Не могли бы вы рассказать про это поподробнее?

Согбенная Поппи наконец распрямилась.

— Что вы сказали? — проговорила она.

— Я спросил вас про «Бледного коня».

— Бледного коня? Что вы под этим подразумеваете?

— Вы упомянули о нем вчера вечером.

— Это совершенно невозможно. Никогда не слышала ни о чем подобном!

— Кто-то рассказывал вам о «Бледном коне». Кто это был?

Поппи набрала воздух и быстро проговорила:

— Я совершенно не понимаю, о чем вы меня спрашиваете! И нам запрещается болтать с покупателями! — Она Завернула мою покупку в лист бумаги. — С вас тридцать пять шиллингов.

Я дал ей две фунтовые купюры. Она сунула мне в руку шесть шиллингов и быстро занялась другим покупателем.

Я заметил, что руки у нее слегка дрожали.

Я медленно вышел… Уже на улице я сообразил, что она ошиблась (папоротник стоил‘семь шиллингов и шесть пенсов) и дала мне слишком много сдачи. До этого в арифметике она ошибалась в свою пользу. Я вспомнил ее хорошенькое бессмысленное личико, огромные синие глаза. В глазах этих что-то промелькнуло.

— Испуг, — сказал я себе. — Сильный испуг. Но почему? Почему?

Глава 5 Рассказ Марка Истербрука

1

— Какое облегчение, — вздохнула миссис Оливер, — знать, что все это кончилось и ничего не произошло!

Теперь можно было наконец отдохнуть. Организованный Родой праздник прошел как и полагается таким праздникам. Неумеренное волнение по поводу погоды, которая с утра казалась переменчивой. Серьезные дискуссии о том, где лучше расположить столики — на открытой лужайке или в большом амбаре и под навесом. Бесконечные яростные бои местного значения относительно чая, столиков с угощением и так далее. Такт, проявленный Родой при улаживании всех этих споров. Периодические исчезновения прелестных, но взбалмошных Родиных собак, которым надлежало сидеть взаперти в доме ввиду опасений, что поведение их на празднике не будет особенно примерным, опасений, полностью оправдавшихся. Прибытие очаровательной укутанной в палевые[150] меха звезды средней яркости, открывшей этот замечательный праздник чудесной речью, куда она вставила несколько прочувствованных слов о горестной судьбе репатриантов[151], чем несколько озадачила присутствующих, так как средства, собранные на этом празднике, предназначались на восстановление церковной колокольни. Выдающийся успех буфета. Обычные трудности со сдачей. Неразбериха с чаем, когда каждый из устроителей одновременно со всеми прочими норовил проникнуть под навес, чтобы выпить свою чашку и помочь с разливкой чая.

И наконец долгожданный вечер. Народные танцы в амбаре затянулись. Предстоял еще фейерверк, а также костер, но уставшие хозяева уже удалились в дом, чтобы съесть в столовой импровизированный холодный ужин и отдохнуть душой за одной из тех сумбурных бесед, когда каждый говорит о своем, мало заботясь о том, что думают и говорят другие, — времяпрепровождение бестолковое и очень уютное. Собак выпустили, и они, довольные, грызли под столом кости.

— Мы соберем больше, чем собрали в прошлом году в Детский фонд, — удовлетворенно заметила Рода.

— Удивительно, — сказала мисс Макалистер, гувернантка хозяйских детей, родом из Шотландии, — как это Майкл Брент умудряется три года подряд находить клад! Не наводит ли его кто-нибудь?

— Леди Брукбэнк выиграла свинью, — сказала Рода. — Не думаю, чтобы это ее здорово осчастливило. Вид у нее был крайне растерянный.

За столом собрались Рода, ее муж, полковник Деспард, мисс Макалистер, молодая рыжеволосая особа, очень точно прозванная Джинджер[152], миссис Оливер и здешний викарий, достопочтенный Калеб Дэн Калтроп, с женой. Викарий был пожилым мужчиной ученого вида, очень милым; ни с чем не сравнимое удовольствие ему доставляло цитирование по всякому поводу классиков. Этой привычке, весьма неудобной для окружающих, так как из-за нее часто нарушался ход общей беседы, он отдал дань и сейчас. Отклика на его звучную латынь викарию не требовалось; наградой ему служила сама по себе удачно подобранная цитата.

— Как говорил Гораций…[153]— заметил викарий и обвел всех сияющим взглядом.

В разговоре, как всегда в подобных случаях, произошла заминка, после чего Джинджер задумчиво сказала:

— Думаю, миссис Хорсфол что-то подстроила с номерами. Бутылку шампанского выиграл ее племянник.

Миссис Дэн Калтроп, строгая женщина с красивыми глазами, все поглядывала на миссис Оливер и наконец спросила:

— А что, вы думали, должно было произойти на празднике?

— Ну, если начистоту, так убийство или что-нибудь в этом роде.

Ответ очень заинтересовал миссис Дэн Калтроп.

— Но почему?

— Да уж так. Может быть, причин и вовсе нет, просто на прошлом празднике, на котором я присутствовала, так именно и случилось.

— Понятно. И это выбило вас из колеи?

— Чрезвычайно.

Викарий с латыни переключился на греческий.

После паузы мисс Макалистер выразила сомнение в честности лотереи, где разыгрывалась живая утка.

— Очень щедро со стороны папаши Лага из «Королевских доспехов» прислать нам для буфета двенадцать дюжин пива, — сказал Деспард.

— «Королевские доспехи»? — живо переспросил я.

— Это, милый, наш местный кабачок, — пояснила Рода.

— Но в округе есть и другой, не правда ли? «Бледный конь», так вы его, кажется, называли, — обратился я к миссис Оливер.

Ожидаемой реакции не последовало. Никто не переменился в лице, все остались спокойны и безучастны.

— «Бледный конь» — это не кабачок, — сказала Рода. — Я имею в виду теперь.

— Это бывший постоялый двор, — пояснил Деспард, — основная часть здания сохранилась, если не ошибаюсь, еще с шестнадцатого века. Но сейчас это просто обыкновенный усадебный дом, и не понимаю, почему бы им не назвать его как-нибудь иначе.

— О нет! — воскликнула Джинджер. — Ужасно глупо было бы переименовать эту усадьбу в какой-нибудь «Приют» или «Бельвю». Мне больше нравится «Бледный конь», и там ведь у них висит чудесная старинная вывеска постоялого двора. В зале, в раме.

— У кого у них? — спросил я.

— Дом этот-принадлежит Тирзе Грей, — объяснила Рода. — Разве вы ее сегодня здесь не видели? Такая высокая, седая, с короткой стрижкой.

— Она увлекается оккультизмом[154],— сказал Деспард. — Устраивает спиритические сеансы, впадает в транс, занимается магией. Не то чтобы служительница дьявола, но не без этого.

Джинджер неожиданно прыснула.

— Простите, — извиняющимся тоном сказала она. — Я вообразила мисс Грей, словно мадам де Монтеспан[155], у алтаря, обшитого черным бархатом.

— Джинджер! — прервала ее Рода. — Здесь викарий!

— Простите, мистер Калтроп!

— Ничего страшного, — расплылся в улыбке викарий. — Еще древние говорили… — Дальнейшее шло по-гречески.

После приличествующей паузы я опять возобновил свою атаку:

— Мне все-таки интересно, кто эти «они», мисс Грей, а кто еще?

— О, с ней живет ее подруга. Сибилла Стэмфордис. Она у них медиум, если я не ошибаюсь. Да вы наверняка с ней встречались, она вся обвешана бусами и скарабеями, а иной раз еще появляется в сари — непонятно почему, так как в Индии сроду не бывала.

— И есть еще Белла, — добавила миссис Дэн Калтроп, — их кухарка, она из Литл-Даннинга и слыла там колдуньей. У них вся семья такая. Мать ее тоже занималась колдовством.

Сказано это было очень просто и буднично.

— Вы говорите так, миссис Калтроп, словно верите в колдовство, — заметил я.

— Конечно верю! Ничего в нем нет особенного или таинственного. Все очень просто. Унаследовать такой семейный дар — большое преимущество. Детям тогда запрещают дразнить вашего кота, а вам носят со всей округи творог и домашнее варенье.

Я посмотрел на нее: не шутит ли? Но лицо миссис Колтроп было совершенно серьезным.

— Сибилла очень помогла нам сегодня с предсказаниями судьбы, — сказала Рода. — Сидела в зеленом шатре. Она, по-моему, великолепная гадалка.

— Мне она нагадала много всяких чудес, — заметила Джинджер. — Обещала богатство. Роман с темноволосым заморским красавцем, двух мужей и шестерых детей. Вот уж отвалила так отвалила!

— Я видела, как дочка Кертисов выходила от нее и хихикала, — сказала Рода. — А после она была крайне холодна со своим молодым человеком. Заявила, что напрасно он думает, будто на нем клином сошелся свет.

— Бедняга Том. Надеюсь, он отплатил ей той же монетой?

— О да! «О том, что она мне предсказала, лучше помолчим! Тебе, детка, это вряд ли придется по вкусу».

— Молодец Том!

— А старуха Паркер отнеслась ко всему этому весьма скептически, — усмехнулась Джинджер. — «Глупости какие, — сказала она. — Неужели вы верите всем этим сказкам?» Но тут встряла миссис Крипе. «Ты знаешь не хуже моего, Лиззи, — сказала она, — что мисс Стэмфордис видит вещи, другим недоступные, а мисс Грей способна предсказать смерть с точностью до дня! И не было случая, чтобы она ошиблась. Иногда, как подумаешь, просто мороз по коже!» А миссис Паркер ей в ответ: «Смерть — тогда другое дело. Это особый дар». И миссис Крипе сказала: «Как бы то ни было, но мне бы не хотелось ненароком досадить чем-нибудь этой троице».

— Все это так интересно! Вот бы познакомиться с ними, — мечтательно сказала миссис Оливер.

— Мы отвезем вас туда завтра, — пообещал полковник Деспард. — Старый постоялый двор стоит того, чтобы его посмотреть. У них хватило ума сделать его удобным для жизни и при этом не испортить стиля.

— Завтра утром я позвоню Тирзе, — сказала Рода.

Должен признаться, что в комнату свою я вернулся с чувством некоторого уныния.

«Бледный конь», который представлялся моему воображению чем-то непонятным и зловещим, оказался вовсе не тем, что я думал.

Если только где-то не существует другой «Бледный конь»…

Я размышлял над возможностью подобного феномена, пока не уснул.

На следующий день, который был воскресеньем, все проснулись с чувством приятной расслабленности. Обычной после подобных мероприятий. На лужайке билась на влажном ветру парусина навеса и праздничных шатров, дожидаясь следующего утра, когда служащим фирмы, помогавшим с устройством праздника, надлежало их убрать. В понедельник и нам всем предстояло засучить рукава и, произведя тщательный осмотр, все почистить и привести в порядок. А сегодня, как мудро решила Рода, лучше отдыхать, развлекаться и ни о чем не думать.

Всей компанией мы посетили церковь, где почтительно прослушали ученую проповедь Дана Калтропа, посвященную выдержкам из Книги пророка Исайи[156] и содержащую рассуждения, как показалось мне, не столько о религии, сколько о персидской истории.

— Мы приглашены на ленч к мистеру Венейблзу, — объявила затем Рода. — Он вам понравится, Марк. Он человек крайне энергичный — где только не бывал, чем только не занимался! Знает массу самых невероятных вещей. Года три назад купил «Приор-Корт», столько там всего понаделал и, наверное, ужасно потратился. Он перенес полиомиелит[157] и потому вынужден передвигаться в кресле на колесиках. Это для него настоящая трагедия. Ведь раньше он был, как я слышала, заядлым путешественником. Денег у него, конечно, куры не клюют. Как я уже сказала, он чудесно отделал дом, а ведь там все уже полуразвалилось, все пришло в негодность. А теперь в комнатах полным-полно всякой роскоши. Ведь мистер Венейблз, говорят, завсегдатай аукционов.

«Приор-Корт» был всего в нескольких милях. Хозяин встретил нас в холле, сидя в своем кресле на колесиках.

— Очень мило, что вы заехали, — радушно сказал он. — Вы, должно быть, совершенно измучились вчера. Но праздник, Рода, удался на славу.

Мистер Венейблз был человек лет пятидесяти, с лицом худым и несколько хищным, на котором заметно выступал крючковатый нос. Галстука он не носил, что придавало его облику оттенок старомодности.

Рода представила всех друг другу.

— Эту леди я видел вчера за ее основным занятием, — сказал мистер Венейблз, улыбнувшись миссис Оливер. — Имею шесть ее книг с автографами. Это значит, что шесть рождественских подарков у меня уже заготовлено. Вы потрясающе талантливы, миссис Оливер. Пишите больше. Ваши книги не могут наскучить. — Он осклабился, покосившись на Джинджер: — А вы, милочка, чуть не обставили меня с этой живой уткой. — Затем он обратился ко мне: — Мне очень понравилась ваша статья в «Ревью» от прошлого месяца.

— С вашей стороны было крайне любезно посетить наш праздник, мистер Венейблз, — сказала Рода. — После щедрого чека, который вы нам прислали, я уж не надеялась, что вы приедете сами.

— О, я такие вещи обожаю! Настоящий английский деревенский праздник, не правда ли? Я вернулся домой в обнимку с изумительно уродливой проволочной куклой, вдохновленный многообещающим, но маловероятным пророчеством старушки Сибиллы, весь обвешанный псевдоегипетскими побрякушками и в сверкающем золотой парчой тюрбане на голове.

— Добрая старая Сибилла! — воскликнул полковник Деспард. — Мы сегодня собираемся на чай к Тирзе. Это ведь очень интересный старинный дом.

— «Бледный конь»? Еще бы! Только я предпочел бы, чтобы он по-прежнему оставался постоялым двором. Не могу отделаться от чувства, что с местом этим в прошлом было связано что-то таинственное и дурное. Контрабанда едва ли, так как к морю этот край отношения не имеет. Разбойничий притон? Возможно. А может быть, здесь останавливались богатые путники и потом бесследно исчезали. Как бы там ни было, превратиться в конечном итоге в мирное обиталище трех старых дев — участь для подобного места незавидная.

— О, я их воспринимаю совершенно иначе! — воскликнула Рода. — Если Сибилла Стэмфордис со своими сари, скарабеями и аурами[158] вокруг головы, которые она якобы умеет различать, действительно смешна, то Тирза вызывает даже какое-то благоговейное чувство, разве я не права? Кажется, будто она читает твои мысли. У нее действительно есть дар ясновидения, только она это не афиширует, но все вокруг и так знают.

— А Белла — та и вовсе никакая не старая дева, она уже двух мужей похоронила, — добавил полковник Деспард.

— Ну тогда я искренне прошу у нее прощения! — рассмеялся Венейблз.

— Причем о смерти обоих в округе ходили довольно мрачные толки, — прибавил Деспард. — Поговаривали, что оба они ей чем-то не угодили, и она нагнала на них порчу, после чего и тот, и другой начали чахнуть, а затем и вовсе погибали.

— Да, конечно, я и позабыл, что она местная ведьма!

— Так утверждает миссис Дэн Калтроп.

— Занятная штука колдовство, — задумчиво протянул Венейблз. — Разновидности его встречаются повсюду, по всему миру. Помню, когда я был в Восточной Африке…

И он тут же, к общему удивлению, стал рассказывать об африканских знахарях, о малоизученных религиозных культах на Борнео[159]. После ленча он обещал показать нам маски колдунов Западной Африки.

— Чего только не встретишь в этом доме! — со смехом воскликнула Рода.

— Что ж, — заметил Венейблз, пожав плечами, — если не можешь себе позволить ездить повсюду и видеть все, то это все должно само к тебе попадать.

В голосе его проскользнула нотка горечи, и он покосился на свои парализованные ноги.

— «Есть многое на свете, друг Горацио»[160],— процитировал он слова Гамлета. — Это всегда было для меня настоящим проклятьем. Вокруг столько интересного, что мне хотелось обо всем узнать, увидеть! Ну что ж, в конце концов, в свое время я успел не так уж мало. И даже теперь в жизни моей есть нечто утешительное.

— Но почему здесь? — неожиданно спросила миссис Оливер.

Прочие ощущали некоторую неловкость, какую испытываешь всегда, мельком соприкоснувшись с чужой бедой. Но миссис Оливер не поддалась этому чувству и решилась спросить о том, что было ей интересно. Это откровенное любопытство восстановило в комнате атмосферу непринужденности.

Венейблз поглядел на нее вопросительно.

— Я хочу сказать, — пояснила миссис Оливер, — почему из всех мест вы поселились именно здесь, в таком захолустье? Вероятно, чтобы быть поближе к вашим друзьям?

— Нет. Если вам угодно знать, я выбрал это место именно для того, чтобы быть от них подальше.

Губы Венейблза тронула ироническая улыбка.

Интересно, какое влияние оказал на этого человека его недуг, подумал я. Искорежил ли его душу? Или же он смог приспособиться к изменившимся обстоятельствам сравнительно легко и хладнокровно, проявив подлинное величие духа?

И, как будто прочитав мои мысли, Венейблз вдруг сказал:

— В вашей статье вы пишете о различном понимании слова «величие», сравниваете то, что вкладывают в это понятие на Западе и на Востоке. Но какие качества мы сами, современные англичане, имеем в виду, называя кого-нибудь «великий человек»?

— Силу интеллекта, конечно, — ответил я, — а также силу нравственного примера.

Он взглянул на меня, и в глазах его зажегся огонек.

— А разве не бывает дурных людей, которых можно причислить к великим? — спросил он.

— Конечно, бывает, — азартно вскричала Рода. — Наполеон, Гитлер, масса других… Все это великие люди.

— Если судить по их роли в истории, — сказал Деспард. — А при личном общении не думаю, чтобы они производили такое уж сильное впечатление.

Джинджер подалась вперед в кресле и взъерошила свою морковного цвета гриву.

— Интересная мысль, — сказала она. — При ближайшем рассмотрении они могут оказаться жалкими, ничтожными людишками. Напыщенными позерами, движимыми комплексом неполноценности и желанием кем-то стать, даже если для этого надо отправить к черту весь мир.

— О нет, — горячо возразила Рода. — Если б они были такими, им не удалось бы достичь того, чего они достигли.

— Ну, не уверена, — сказала миссис Оливер. — Ведь устроить в доме пожар способен и самый несмышленый ребенок.

— Полноте, — сказал Венейблз. — Я решительно не согласен с этим новомодным приуменьшением зла как чего-то эфемерного. Зло существует. И оно — великая сила. Иногда даже более великая, нежели добро. Зло есть повсюду. Его надо уметь различать и побеждать. Иначе, — он развел руками, — все полетит в тартарары.

— В моем воспитании, конечно, — как бы извиняясь, заметила миссис Оливер, — дьявол играл кое-какую роль Я хочу сказать, вера в дьявола. Но, знаете, я все же никогда не могла отделаться от чувства, что он глуп. Эти копыта, рога и прочее. Ужимки, как у дурного комедианта. Разумеется, в моих романах часто действует ловкий и злой преступник. Публика это любит. Но воспитывать его характер мне становится все труднее. Пока читатель не знает, кто он, его еще можно делать яркой личностью, но потом, когда все обнаруживается, все летит в тартарары. Разочарование неизбежно. Куда проще изобразить банкира, растратившего чужие деньги, или мужа, который замыслил избавиться от жены, чтобы жениться на гувернантке своих детей. Понимаете, это ведь гораздо естественнее!

Все засмеялись, и миссис Оливер тут же принялась оправдываться:

— Я знаю, это звучит смешно, но вы, должно быть, поняли, что я имею в виду.

Мы все дружно заверили ее, что на этот счет она может быть совершенно спокойна.

Глава 6 Рассказ Марка Истербрука

Мы выехали из «Приоре-Корт» уже после четырех. Угостив нас весьма изысканным ленчем, Венейблз принялся показывать все свои достопримечательности — дом его оказался истинной сокровищницей.

— Да, в деньгах он, верно, купается, — заметил я, когда мы наконец все-таки отбыли из «Приорс-Корт». — Какая яшма[161], какие африканские статуэтки! Не говоря уже о фарфоре — мейсенском[162] и «Бау»[163]. Вам повезло, что у вас есть такой сосед!

— Мы прекрасно это понимали, — сказала Рода. — Здесь вокруг люди приятные, но определенно скучноватые. Мистер Венейблз выгодно отличается от всех них.

— Каким образом он разбогател? — спросила миссис Оливер. — Или он всегда был богат?

Деспард едко заметил, что в наше время никто не может похвастать наследственным состоянием. Порукой тому — большие расходы на похороны и налоговая система.

— Кто-то мне рассказывал, — добавил он, — что начинал он чуть ли не грузчиком, но это, по-моему, чистые домыслы. О детстве своем и родителях он, правда, никогда не упоминает. Вот вам таинственная личность, — обратился он к миссис Оливер, — специально для ваших романов.

Миссис Оливер отвечала, что ей вечно навязывают нечто совершенно ей не нужное.

Оказалось, что «Бледный конь» — наполовину деревянное сооружение (не обшитое деревом, а именно деревянное). Оно стояло немного в стороне от деревенской улицы. Позади него располагался обнесенный стеной сад, что придавало дому вид уютный и патриархальный.

Я был разочарован и не стал этого скрывать.

— Ничего зловещего, — пожаловался я. — Ни намека.

— Подождите, пока не посмотрите его внутри, — сказала Джинджер.

Мы вылезли из машины и подошли к двери, которая при нашем приближении тут же раскрылась.

На пороге стояла мисс Тирза Грей — рослая, несколько мужеподобная, в твидовом пиджаке и юбке. Высокий лоб обрамляли жесткие седоватые волосы, нос был крупный и крючковатый, а голубые глаза словно видели вас насквозь.

— Наконец-то, — приветливо пробасила она. — Я уж думала, вы заблудились.

В полумраке холла я едва различил выглядывавшее из-за ее твидового плеча еще одно женское лицо. Лицо было странное и какое-то расплывшееся, точно вылепленное из глины ребенком, случайно забредшим в мастерскую скульптора. Такие лица, подумал я, можно встретить на полотнах итальянских и фламандских примитивистов.

Рода представила нас друг другу и объяснила, что мы были на ленче в «Приорс-Корт», у мистера Венейблза.

— Ах, — воскликнула мисс Грей, — тогда все ясно! Праздник чревоугодия! Уж этот его итальянец повар! А после все редкости его редкостного дома. Ну да ладно, надо же бедняге как-нибудь развлекаться. Но входите, входите. Мы, знаете ли, гордимся нашим гнездышком. Постройка пятнадцатого века, а некоторые ее части — даже четырнадцатого.

Потолок в холле был низкий, в сумраке я едва различил ведущую наверх винтовую лестницу, а над большим камином — картину в раме.

— Это вывеска бывшего здесь постоялого двора, — сказала мисс Грей, поймав мой взгляд. — Как следует разглядеть ее при таком освещении вам трудно. Здесь изображен Бледный конь.

— Позвольте, я вам ее почищу, — предложила Джинджер. — Нет, серьезно! Только разрешите, и вы ахнете!

— Не знаю, право, — сказала Тирза Грей и откровенно спросила: — А что, если вы ее испортите?

— Но как это возможно! — возмутилась Джинджер. — Ведь это же моя профессия! Я реставратор Лондонских галерей, — пояснила она мне. — Увлекательнейшее дело.

— Да, к нынешним методам реставрации картин нужна определенная привычка, — сказала Тирза. — Каждый раз, когда мне случается теперь бывать в Национальной галерее[164], меня прямо оторопь берет. Картины выглядят так, словно их окунули в новейший стиральный порошок.

— Неужели вы всерьез предпочитаете видеть их потемневшими и порыжевшими? — возразила Джинджер. Она вгляделась в вывеску. — Вот у вашей, например, может появиться еще множество новых деталей, даже всадник на спине у коня!

Я тоже стал разглядывать полотно. Это была грубая живопись, единственным достоинством которой, если и было в ней какое-нибудь достоинство, являлся ее почтенный возраст вкупе с покрывавшим ее слоем копоти. На темном неясном фоне выделялась бледная фигура лошади.

— Эй, Сибилла, — закричала Тирза. — Гости покушаются на нашего коня, полюбуйся на этих нахалов!

Мисс Сибилла Стэмфордис вышла, чтобы присоединиться к нам. Это была высокая худая женщина с темными и довольно сальными волосами и плаксивым выражением рыбьего рта.

Даже ярко-изумрудное сари не в силах было украсить ее. Она заговорила слабым и дрожащим голосом.

— Наш милый, дорогой конь, — сказала она. — Мы влюбились в эту старинную вывеску с первого взгляда. По-моему, она тоже сыграла роль в том, что мы купили этот дом. Помнишь, Тирза? Но идемте, идемте!

Комната, куда она нас ввела, была небольшой и квадратной, возможно, в свое время здесь помещалась трактирная стойка. Теперь комнату украшал ситец и мебель в стиле «чиппендейл»[165], делавшие ее типичным дамским будуаром загородной усадьбы. Повсюду были расставлены вазы с хризантемами.

Нас повели смотреть сад, который, как я понял, летом должен был выглядеть очень мило, а когда мы вернулись в дом, чай был уже сервирован.

Когда мы уселись за стол с сандвичами и домашними пирогами, пожилая женщина, лицо которой я заприметил в зале, внесла чай в серебряном чайнике. На ней было некрасивое темно-зеленое домашнее платье. Впечатление, что ее лицо грубо слеплено ребенком из пластилина, при ближайшем рассмотрении не исчезло. Лицо это оказалось в достаточной мере бессмысленным и примитивным, но теперь непонятно было, почему оно меня так насторожило в первый момент.

Я почувствовал неожиданную досаду на себя. Взбрело же в голову вообразить бог весть что про этот бывший постоялый двор и трех его пожилых обитательниц!

— Спасибо, Белла, — сказала Тирза.

— Больше ничего не надо?

Слова эти, произнесенные невнятно, походили на бурчание.

— Ничего. Спасибо.

Белла направилась к двери. Она ни на кого не смотрела, но перед тем, как выйти, подняла глаза и бросила на меня быстрый взгляд. Было в этом взгляде нечто меня встревожившее — трудно сказать почему. Взгляд был злобный и какой-то странно проницательный. Я почувствовал, что без всякого усилия и даже без особого желания она в точности знает все, о чем я думаю.

Моя реакция не укрылась от Тирзы Грей.

— Вас смущает Белла, мистер Истербрук? — мягко сказала она. — Я заметила, что она посмотрела на вас.

— Она ведь местная, правда? — спросил я, стараясь выдать свой интерес за обычную светскую любознательность.

— Да. И кое-кто, без сомнения, называет ее местной ведьмой.

Сибилла Стэмфордис шевельнулась, и бусы ее звякнули.

— Сознайтесь, мистер… мистер…

— Истербрук.

— Истербрук. Вы, конечно, слышали, что все мы занимаемся колдовством. Сознайтесь. Видите ли, об этом ходят упорные толки.

— И, возможно, небезосновательные, — с довольным видом сказала Тирза. — Сибилла обладает незаурядными способностями.

Сибилла удовлетворенно вздохнула.

— Меня всегда влекло к сверхъестественному, — негромко проговорила она. — Еще в детстве я ощутила в себе какие-то необычные способности. Освоила автоматическое письмо как нечто само собой разумеющееся. Я даже не знала тогда, как это называется — когда тебе точно кто-то надиктовывает… Просто сидела с карандашом в руках, не понимая, что со мной происходит. И потом, конечно, я была чуткой сверх всякой меры. Однажды, когда друзья пригласили меня на чай, я, войдя в комнату, потеряла сознание, почувствовала, что там произошло нечто ужасное. Всей кожей почувствовала! А позже выяснилось, что там когда-то произошло убийство — двадцать пять лет назад. В той самой комнате!

Она затрясла головой и огляделась вокруг с победным видом.

— Удивительно, — заметил полковник Деспард, вежливо, но неприязненно.

— И в этом доме случалось кое-что зловещее, — хмуро сказала Сибилла. — Но мы предприняли необходимые меры. Духи земли получили свободу.

— Нечто вроде весенней уборки, только духовной? — предположил я.

Сибилла поглядела на меня странным взглядом.

— Какой чудесной расцветки ваше сари! — воскликнула Рода.

Сибилла просияла:

— Да, я купила его в Индии. Я там очень интересно проводила время — изучала йогу, ну и так далее. Но постоянно не могла избавиться от чувства, что все это слишком мудрено — не так близко к природе, как это следует, к истинной простоте. По-моему, надо вернуться к истокам, к первобытным силам. Я одна из немногих женщин, посетивших Гаити[166]. Вот там вы черпаете из истинного кладезя оккультизма. Не без искажений, конечно, и известной порчи. Но корни, несомненно, именно там.

Мне там многое показали, в особенности когда им стало известно, что у меня есть старшие сестры-близнецы. Ребенок, рожденный после близнецов, имеет особый дар, — объясняли они, — интересно, правда? У них есть изумительные ритуальные танцы, посвященные смерти. Все атрибуты смерти — череп и скрещенные кости и орудия могильщика — лопата, заступ, кирка. Они наряжаются в одежду факельщиков: плащи, цилиндры.

Верховный жрец их — барон Самди, а имя божества, которое он вызывает, — Легба. Это божество, «отверзающее врата». Чтобы вызвать смерть, надо послать за ней дух умершего. Занятная мысль, не правда ли?

— А вот это, — Сибилла поднялась из-за стола и достала с подоконника какой-то предмет, — это мой священный амулет: сушеная тыква с узором из бусинок и — видите? — змеиных позвонков.

Мы вежливо, но без особого энтузиазма осмотрели амулет.

Сибилла ласково потеребила свою ужасную игрушку.

— Очень интересно, — галантно сказал Деспард.

— Я бы куда больше могла вам про это рассказать…

Тут внимание мое рассеялось. Сибилла продолжала перетряхивать перед нами багаж своих колдовских познаний. Как в тумане, долетали до меня слова: «магистр Карфур», «Коа», «семейство Гиде».

Я повернулся и встретился с насмешливым взглядом Тирзы.

— Вам не верится, правда? — проговорила она. — Но знаете, вы не правы. Суеверием, страхом или религиозным ханжеством это полностью объяснить нельзя. Первозданные истины и первозданные силы существуют. Они были всегда. И всегда будут.

— Не рискну спорить, — сказал я.

— Вы мудрый человек. Пойдемте посмотрим мою библиотеку.

Через террасу она провела меня в сад и дальше вдоль какого-то флигеля.

— Мы перестроили ее из конюшни, — объяснила она.

Конюшня и какие-то старые надворные постройки были объединены под одной крышей. Внутри во всю длину помещения по стенам шли полки с книгами. Подойдя к ним, я был поражен.

— У вас есть чрезвычайно редкие издания, мисс Грей. Неужели это подлинный «Молот ведьм»?[167] Честное слово, вы владеете истинными сокровищами!

— Согласна.

— «Гримуар»[168], например, — это очень большая ценность!

Одну за другой я брал с полок книги. Тирза наблюдала за мной с выражением странного удовлетворения, природу которого я не совсем улавливал.

Когда я поставил обратно на полку «Sadducismus Triumphatus»[169], Тирза сказала:

— Приятно встретить человека, способного оценить твои сокровища. Обычно гости лишь бессмысленно глазеют на них или зевают.

— Наверное, все или почти все, что касается практического колдовства, ведовства и прочего, вам известно, — сказал я. — Что подтолкнуло вас к изучению этого предмета?

— Теперь уж трудно сказать… Это было так давно. Обычно заглядываешь куда-нибудь просто из любопытства; и кончено — увлекся! Это восхитительно интересная область — верования людей и связанные с этим их вполне обыденные идиотские поступки.

Я рассмеялся.

— Да, это поучительно. Я рад, что вы не верите слепо всему, что прочли в этих книгах.

— Не путайте меня с бедняжкой Сибиллой. Да-да, я видела, с каким превосходством вы глядели на нее! И все же вы были неправы. Во многих отношениях она, конечно, дурочка. Валит в одну кучу колдовство, демонологию, черную магию и готовит из всего этого какое-то адское варево, но при этом она обладает силой.

— Силой?

— Не знаю, как назвать это иначе. Люди, которые, подобно живому мосту, способны соединять нас с миром неведомого, действительно существуют. К ним принадлежит и Сибилла. Она первоклассный медиум. Никогда не делает этого за деньги. Но дар ее исключителен. Когда она и Белла…

— Белла?

— О, конечно. Белла тоже весьма талантлива. Нам всем здесь в той или иной степени это присуще. Своеобразное деловое предприятие.

Она осеклась.

— «Колдуньи лимитед»? — с улыбкой предположил я.

— Если хотите.

Я взглянул на книгу, которую держал в руках.

— «Нострадамус[170] и компания»?

— «Нострадамус и компания».

— Вы искренне верите в это? — негромко спросил я.

— Я не верю. Я знаю. — В голосе ее звучало торжество. Я покосился на нее.

— Но как это возможно? Каким образом? Почему?

Она простерла руку к полкам.

— Вот поэтому! Здесь столько чепухи и столько нелепых напыщенных слов. Но отбросьте всю эту шелуху, отбросьте суеверия и предрассудки былых времен — и в сердцевине вы обнаружите истину! Вам останется только разукрасить ее — ее всегда разукрашивали на потребу публике.

— Я не совсем понимаю вашу логику.

— Голубчик мой, почему люди вот уже который век обращаются к ворожеям, колдунам, знахарям? Только по двум причинам. В погоне лишь за двумя вещами, которых жаждут так сильно, что рискуют ради них вечной жизнью и не страшатся погибели. Это приворотное зелье и чаша с ядом.

— Вот оно что!

— Просто, не правда ли? Любовь и смерть. Приворотное зелье — чтобы заполучить того, в ком нуждаешься… Черная магия — чтобы удержать возлюбленного. Глоток зелья, выпитый в полнолуние. Имена дьяволов, духов, знаки, начертанные на полу или стене. Все это финтифлюшки. А истина в глотке укрепляющего любовного напитка.

— А смерть? — спросил я.

— Смерть? — Она усмехнулась странным смешком, заставившим меня ощутить неловкость. — Так вы тоже интересуетесь смертью?

— Кто же ею не интересуется? — улыбнулся я.

— Действительно. — Она метнула в меня взгляд — острый, проницательный. Я был поражен. — Смерть… Искусство, с этим связанное, всегда ценилось больше, чем искусство изготовления приворотных зелий. И все же — какие же это детские забавы! Борджиа[171] и их знаменитые таинственные яды! Да знаете ли вы, чем они пользовались на самом деле? Обыкновенным мышьяком! Тем же, что и любой неуч в какой-нибудь трущобе, задумавший отравить жену. Но в наши дни мы многому научились. Наука расширила наши возможности.

— Вы имеете в виду нераспознаваемые яды? — В голосе моем чувствовался скептицизм.

— Яды! Это vieux jeu[172]. Игрушки! Перед нами новые горизонты.

— Например?

— Сознание. Изучить, что такое сознание, на что способно сознание, на что можно его подвигнуть.

— Продолжайте, пожалуйста. Это так интересно.

— Основной принцип хорошо известен. В первобытном обществе его веками использовали шаманы и знахари.

Нет нужды убивать жертву. Все, что требуется, — это приказать ей умереть.

— Внушение? Но оно действует лишь там, где жертва верит в него.

— То есть вы хотите сказать, что на европейцев внушение не действует, — уточнила она. — Нет, иногда действует. Однако суть не в этом. Мы продвинулись гораздо дальше колдунов. И путь нам указали психологи. Стремление к смерти. Оно существует и присуще каждому. Так сыграйте на нем! Сыграйте на этом стремлении!

— Занятная идея, — сказал я с холодноватым любопытством ученого. — То есть толкать объект на самоубийство? Это вы имеете в виду?

— Вы все еще плететесь где-то в хвосте. Имеете понятие о травматических заболеваниях?[173]

— Конечно.

— Так вот: те, кто, сами того не зная, не желают возврата к нормальной деятельности, вырабатывают у себя симптомы подлинной болезни. Это не симуляция, это настоящий недуг с настоящими симптомами и настоящей болью. Долгое время такая болезнь для медицины оставалась загадкой.

— Я начинаю улавливать, о чем вы говорите, — медленно проговорил я.

— Чтобы уничтожить объект, надо воздействовать на его подсознание. Стремление к смерти, свойственное всем нам, надо развить в нем, укрепить. — Она оживлялась все больше. — Понимаете? Существу, тяготеющему к смерти, можно внедрить настоящий недуг. Вы желаете заболеть, вы желаете умереть — поэтому вы заболеваете и умираете.

Она гордо вскинула голову. Неожиданно я ощутил озноб. Какая чепуха! Просто эта женщина немного не в себе… И все же…

Тирза Грей вдруг расхохоталась.

— Вы мне не верите, правда?

— Ваше учение, мисс Грей, чрезвычайно увлекательно и, должен признаться, полностью отвечает духу современной науки. Но каким образом предполагаете вы пробуждать дремлющее в нас стремление к смерти?

— Это мой секрет. И способ и средства! Существует ведь передача мыслей на расстоянии. Вспомните хотя бы радио, телевидение… Опыты экстрасенсорики пока не дали обнадеживающих результатов, но это лишь потому, что, ставя их, пренебрегли первым и простейшим из правил. Иногда можно достигнуть многого и случайно… главное — понять принцип воздействия, и вы сможете каждый раз добиваться результата.

— Вы добиваетесь его каждый раз?

Она подумала. Затем сказала, уже направляясь к выходу:

— Не надо просить меня, мистер Истербрук, выдавать все мои секреты.

Я последовал за ней к двери, ведущей в сад.

— Почему вы рассказали мне все это? — спросил я.

— Вы оценили мои книги. Иногда необходимо… ну… с кем-то поделиться. А потом…

— Что?

— Мне показалось… И Белле тоже… что вам… мы можем понадобиться.

— Понадобиться?

— Белла считает, что вы приехали сюда, чтобы разыскать нас. А она ошибается редко.

— Зачем же мне понадобилось, как вы выразились, вас разыскивать?

— Этого я еще не знаю, — мягко сказала Тирза Грей, — пока не знаю.

Глава 7 Рассказ Марка Истербрука

1

— Так вот вы где! А мы все гадали, куда это вы запропастились! — В дверях появилась Рода, а за ней и остальные. Войдя, Рода огляделась. — Здесь вы проводите seances[174], да?

— Вы хорошо осведомлены, — весело рассмеялась Тирза. — В деревне каждый знает о тебе больше, чем ты сам о себе знаешь. У нас, как я слышала, дурная слава. Лет сто назад этого было бы достаточно, чтобы утопить нас или отправить на костер. Мою двоюродную прабабку, прапра или прапрапрабабку сожгли как ведьму где-то, если не ошибаюсь, в Ирландии.

— Я всегда считала, что вы родом из Шотландии.

— Это с отцовской стороны, с той, с которой я унаследовала дар ясновидения, а по матери я ирландской крови. Предки нашей пифии[175] Сибиллы были греками. Белла же представляет старую Англию.

— Макабрическая[176] смесь национальностей, — заметил полковник Деспард.

— Вы правы.

— Очень интересная смесь! — воскликнула Джинджер.

Тирза метнула на нее быстрый взгляд.

— Да, в своем роде интересная. — И обратилась к миссис Оливер: — Один из ваших романов следует посветить убийству с помощью черной магии. Могу предоставить вам много различной информации!

Миссис Оливер смутилась и заморгала.

— Я описываю только очень традиционные убийства, — как бы извиняясь, сказала она. Таким тоном говорят обычно: «Я умею готовить только очень традиционные блюда». — Мои герои замышляют убрать кого-нибудь с дороги и стараются сделать это как можно хитроумнее, только и всего, — добавила она.

— Да уж, на мой взгляд, хитроумия у них даже в избытке, — сказал полковник Деспард и посмотрел на часы. — Рода, по-моему, мы…

— Да, нам пора. Мы задержались дольше, чем я рассчитывала.

После подобающих случаю благодарностей и прощаний мы, не заходя в дом, проследовали к боковой калитке.

— У вас тут держат так много кур, — заметил полковник Деспард, заглянув в затянутый сеткой птичник.

— Ненавижу кур, — сказала Джинджер, — их кудахтанье меня раздражает.

— Ну, здесь-то все больше петушки. — Слова эти были сказаны появившейся из задней двери Беллой.

— Белые петушки, — сказал я.

— Вы их выращиваете к столу? — спросил Деспард.

— Да, пригодятся, — сказала Белла. Раскрывшийся рот ее, как змеящаяся щель, прорезал пухлое бесформенное лицо. В глазах вспыхнул хитрый огонек.

— Этим всем Белла занимается, — бросила Тирза Грей.

Мы распрощались, причем из передней двери выглянула, торопя наше отбытие, и Сибилла Стэмфордис.

— Не нравится мне эта женщина, — сказала миссис Оливер, когда мы отъехали. — Совсем не нравится.

— Не надо принимать старушку Тирзу чересчур всерьез, — добродушно возразил Деспард. — Ей просто нравится пыль в глаза пустить и наблюдать, как мы к этому отнесемся.

— Я не про нее. Она хоть и не слишком щепетильна, и если ей что нужно, ни перед чем не остановится, но не так опасна, как другая.

— Белла? Особа жутковатая, признаю.

— Нет, я и не ее имею в виду. Я о Сибилле. На первый взгляд, она попросту глупа. Все эти бусы, пестрые хламиды[177], вся эта чушь о колдовстве, о перевоплощениях душ… (Почему, кстати, никогда и речи нет о том, чтобы перевоплотиться кухарке или какой-нибудь старухе крестьянке? Перевоплощаются всегда лишь египетские принцессы ил и красавицы рабыни древнего Вавилона[178]. Очень подозрительно!) И все же, несмотря на всю ее явную ограниченность, у меня сложилось впечатление, что она и вправду кое-что умеет и способности ее довольно необычны. Я всегда путано объясняю… Мне кажется, что она может служить орудием, орудием неких сил… именно потому что она так глупа. Думаю, что никто не понял, что я имею в виду! — горестно заключила миссис Оливер.

— Нет, я поняла, — сказала Джинджер. — И не удивлюсь, если вы окажетесь правы.

— Нам надо будет посетить один из их сеансов, — сказала Рода. — Это может быть забавно!

— Я не пущу тебя, — твердо заявил Деспард. — Незачем тебе лезть в такие вещи.

Они затеяли шутливую перебранку. Я задумался и очнулся, лишь услышав, как миссис Оливер справляется об утренних поездах.

— Вы можете вернуться со мной в машине, — сказал я.

Миссис Оливер колебалась.

— Нет, наверное, мне лучше поехать поездом.

— Вы же раньше ездили со мной. Я вполне надежный шофер.

— Да нет, Марк, не в этом дело. Утром мне надо быть на похоронах. Поэтому я должна приехать в город без опоздания. — Она вздохнула. — Ненавижу похороны!

— Вам так необходимо там присутствовать?

— Думаю, что в данном случае — да. Мэри Делафонтен была моей очень старинной приятельницей, и она, наверное, хотела бы, чтобы я пришла проводить ее. Уж такой она была человек.

— О да, конечно! — воскликнул я. — Делафонтен… конечно!

Все с изумлением вскинули на меня глаза.

— Простите, — сказал я. — Просто я… вспоминал, где я слышал недавно фамилию Делафонтен. Это вы говорили о ней, да? — обратился я к миссис Оливер. — Говорили, кажется, что должны навестить ее… в больнице?

— Говорила? Вполне возможно.

— Отчего она умерла?

Миссис Оливер наморщила лоб.

— Токсический полиневрит — так, кажется, называется.

Джинджер с любопытством глядела на меня. Взгляд ее был острый, пронизывающий.

Мы вылезли из машины, и я вдруг сказал:

— Мне хочется немного пройтись, хорошо? Такое обилие еды… Чудесный ленч, а потом еще и чай. Надо размяться. — И торопливо ретировался в страхе, что кто-нибудь захочет составить мне компанию. Мне необходимо было остаться одному и как-то разобраться в своих мыслях.

В чем, собственно, дело? Хотя бы самому себе надо это прояснить. Начало всему, если не ошибаюсь, положила случайная, но тем не менее интригующая реплика Поппи, что если надо «от кого-то избавиться», то стоит обратиться в «Бледный конь».

А потом я встретил Джима Корригана и увидел список фамилий, так или иначе связанных со смертью отца Германа. В списке среди прочих значились Хескет-Дюбуа, Такертон; последнее заставило меня вспомнить кафетерий «Луиджи» и потасовку в тот вечер. Еще в списке была фамилия Делафонтен, показавшаяся мне смутно знакомой.

Ее называла миссис Оливер, рассказывая о своей больной приятельнице. Той самой, которая теперь скончалась.

После встречи с Джимом я, сам толком не зная почему, отправился к Поппи в ее цветочный будуар. Там Поппи принялась яростно отрицать хоть малейшее знакомство с «Бледным конем». И, что важнее, Поппи испугалась.

Сегодня на сцену выступила Тирза Грей.

Разумеется, «Бледный конь» и его обитатели — это одно, а список фамилий — совсем другое, и они никак не связаны друг с другом. С какой стати они у меня ассоциируются? Как я мог вообразить даже на минуту, что между ними есть что-то общее?

Миссис Делафонтен, по всей вероятности, жила в Лондоне. Усадьба Томазины Такертон — где-то в Суррее[179]. Никто в этом списке не имеет ни малейшего отношения к деревушке Мач-Дипинг. Если только…

Тут я как раз поравнялся с «Королевскими доспехами». «Королевские доспехи» были подлинной старинной гостиницей с трактиром, чей вид и свежевыкрашенная вывеска «Ленчи, обеды, чай» гордо возвещали об этом.

Толкнув дверь, я вошел. Стойка Бара, еще пустого, была слева от меня, справа же располагалось тесное помещение, где сильно пахло табаком. Лестница вела в так называемую контору. В конторе я обнаружил стеклянную перегородку с наглухо запертым окошечком и табличкой «Нажмите кнопку звонка». Трактир был пуст, как и все трактиры в это время дня. На полочке возле окошка лежала потрепанная регистрационная книга. Я открыл ее и перелистал страницы. Заведение не слишком усердно посещали: пять или шесть записей за неделю, и все, кажется, сделанные в один вечер. Я перелистал вспять еще несколько страниц, читая фамилии.

Вскоре я закрыл книгу. По-прежнему никто не появлялся. По правде говоря, пока мне и спрашивать-то было нечего. Я вышел на теплую сыроватую, чуть темноватую уже улицу.

Случайно ли совпадение, что в «Королевских доспехах» в прошлом году останавливался некто Сэндфорд и некто Паркинсон? Обе фамилии значились в списке у Корригана. Да, но Сэндфордов и Паркинсонов довольно много. Заметил я, правда, еще одну фамилию — Мартина Дигби. Если это тот Мартин Дигби, которого я знаю, то он приходится внучатым племянником женщине, которую я привык называть тетушка Мин — то есть леди Хескет-Дюбуа.

Я все бродил и бродил, не замечая ничего вокруг, испытывая острую потребность с кем-нибудь поговорить. С Джимом Корриганом. Или Дэвидом Ардингли. Или всегда с такой разумной и здравомыслящей Гермией. Но я был один на один со своими мыслями, хаотически крутившимися в голове, и это одиночество становилось все более невыносимым. Мне требовался кто-нибудь, способный переубедить меня, избавить от навязчивых мыслей. Более получаса месил я на улицах грязь, пока не очутился возле калитки викария. Пройдя по исключительно запущенной подъездной аллее, я тронул заржавленный колокольчик у входной двери.

2

— Он не звонит, — сказала миссис Калтроп, возникнув в дверях с поистине сверхъестественной внезапностью.

Я уже и сам начал это подозревать.

— Его чинили дважды, — пояснила миссис Калтроп. — И каждый раз хватало совсем ненадолго. Поэтому мне приходится быть настороже. На случай чего-нибудь важного. Ведь у вас дело важное, не правда ли?

— У меня… да, важное… для меня, разумеется.

— Я так и поняла. — Она внимательно разглядывала меня. — Да, я вижу, что-то мало приятное… Кто вам нужен? Викарий?

— Я… я в этом не уверен.

Я пришел побеседовать с викарием, но, придя, совершенно неожиданно заколебался. Но почему, я и сам не мог понять. Однако миссис Калтроп моментально все прояснила.

— Мой муж очень хороший человек, — сказала она. — Но это иногда лишь осложняет все. Видите ли, хорошие люди толком не разбираются в зле… — И, помолчав, решительно добавила: — Думаю, вам лучше будет поговорить со мной.

Я невольно улыбнулся:

— Неужто зло — это ваша епархия?

— Да. Ведь очень важно, чтобы кто-нибудь знал обо всем, что творится в приходе, о разных… ну… грехах, что ли.

— Но грехи, по-моему, находятся в ведении вашего мужа. Это, так сказать, его специальность.

— Его специальность — прощать грехи, — поправила она меня. — Он может дать отпущение грехов, чего я, к сожалению, предоставить не могу. Зато я, — очень весело проговорила миссис Калтроп, — могу помочь мужу понять грех, так сказать, классифицировать его. А когда грех понят, то можно постараться ослабить его пагубное влияние на окружающих. Ведь помочь тому, кто этот грех совершил, нельзя. Я, во всяком случае, за это не берусь. Один Господь, как вы знаете, может ниспослать раскаяние. Хотя не уверена, что вы это знаете. Теперь люди знают это не так уж твердо.

— Не могу соревноваться с вами во владении предметом, — сказал я, — но я тоже хочу помочь ослабить пагубное влияние одного греха.

Она бросила на меня быстрый взгляд.

— Вот как! Ну что ж, заходите и устраивайтесь поудобнее.

Гостиная викария была большой, с потертой мебелью. Свет в ней загораживали какие-то гигантские, по викторианской моде, растения, которые, видимо, обитателям дома лень было подрезать. Но царящие в комнате сумерки, как ни странно, не придавали ей мрачности, наоборот, они успокаивали глаз. И удобные потертые кресла, казалось, хранили еще отпечатки многих тел, не год и не два находивших в них отдохновенье. Приземистые часы на каминной полке тикали тяжело, с уютной монотонностью. Здесь всегда находили время для беседы, для того, чтоб выговориться, чтоб отдохнуть от всех забот ослепительно яркого дня, оставшегося за порогом…

Сюда, подумал я, приходили девушки с испуганными глазами, с ужасом удостоверившиеся в предстоящем им материнстве, приходили для того, чтобы поведать свои горести миссис Калтроп и получить всегда дельный, пусть не всегда в полной мере христианский совет. Сюда несли тяготы своих семейных неурядиц измученные несносным характером родичей соседи. Сюда забегали матери, чтобы объяснить, что Боб мальчик вовсе не плохой, а просто чересчур непоседливый и что отправлять его в школу строгого режима — нелепость. А супруги делились здесь своими интимными проблемами.

И вот я, Марк Истербрук, ученый и автор многих трудов, человек, повидавший мир, тоже пришел сюда, к этой седоватой пожилой женщине с красивыми глазами и готов выложить ей свои сомнения. Почему? Этого я не знал. Единственное, в чем я был уверен, — что она именно тот человек, который мне нужен.

— Мы только что пили чай с Тирзой Грей, — начал я.

Миссис Кал троп, похоже, все хватала на лету и сразу меня перебила:

— Ах, тогда понятно! И вы почувствовали себя не в своей тарелке? С этой троицей не так-то просто иметь дело. Согласна. Сама их не выношу. Они ужасные хвастуньи. Хотя по опыту знаю, что истинным злом вряд ли будут хвастаться. О совершенном злодеянии помалкивают. Вот если грехи ваши не так уж тяжки, то вас начинает одолевать зуд рассказать о них. Грех — штука подлая и низкая. Поэтому так необходимо расцветить его, придать ему важности и величия. Деревенские ведьмы — это обычно просто глупые и подлые старухи, которым нравится держать всех в страхе и получать мзду неизвестно за что. Чего уж проще! У миссис Браун дохнут куры — вы с многозначительным видом киваете и роняете что-нибудь туманное, вроде: «Да, ее Билли как раз дразнил мою кошечку в прошлый вторник». Белла Уэбб может быть из таких хитрых шельм. Но может оказаться — как знать — и кем-то пострашнее… И обладает чем-то, что сохранилось с незапамятных времен и иногда где-нибудь в захолустье, то тут, то там, вдруг возрождается… Тогда это очень страшно, потому что это подлинное зло, а не просто желание пустить пыль в глаза. Ну а Сибилла Стэмфордис… Женщин глупее мне редко доводилось видеть, но если уж есть на свете прирожденный медиум, так это она. Тирза — ну, не знаю… Что она вам сказала? Ведь это ее слова вас так разволновали, правда?

— Вы много чего повидали и слышали, миссис Калтроп. Вот скажите, исходя из вашего опыта, может ли человеческое существо уничтожить на расстоянии, без какого бы то ни было видимого контакта с ним, другое человеческое существо?

Глаза миссис Калтроп немного расширились.

— Говоря «уничтожить», вы, как я понимаю, подразумеваете «убить»? Убить физически?

— Да.

— По-моему, это чепуха, — решительно сказала миссис Калтроп.

— Да? — Я почувствовал облегчение. — Но я, конечно, могу ошибаться, — сказала миссис Калтроп. — Мой отец был уверен, что самолеты — тоже чепуха, а мой прадед, наверное, то же самое говорил о железной дороге. По-своему оба они были правы. В их времена это были вещи невероятные. А теперь всем этим никого не удивишь. Чем занимается Тирза? Посылает некий смертоносный луч, что ли? А может быть, все трое, собравшись вместе, чертят знаки и бормочут заклинания?

Я улыбнулся.

— После разговора с вами все становится на свои места, — сказал я. — Должно быть, я позволил этой женщине меня загипнотизировать.

— О нет, — сказала миссис Калтроп. — На вас это не похоже. Вы не производите впечатления человека легковнушаемого. Вероятно, было что-то еще. Что-то, произошедшее раньше. До этой встречи.

— Вы совершенно правы. — И я вкратце рассказал об убийстве отца Германа и о том, как, сидя в ночном клубе, я в случайном разговоре неожиданно услышал о «Бледном коне». Из кармана я вытащил копию того списка, что показал мне доктор Корриган.

Миссис Калтроп, нахмурившись, разглядывала его.

— Понятно, — сказала она. — А эти люди? Что их объединяет?

— Мы можем только предполагать. Возможно, шантаж, возможно, наркотики.

— Чушь, — сказала миссис Калтроп. — Из-за этого вы не стали бы волноваться. На самом деле вам не дает покоя одна мысль — что все они умерли, верно?

Я тяжело вздохнул.

— Да, — сказал я. — Мне не дает покоя именно это. Но точной уверенности в том, что все они мертвы, у меня нет. Умерли трое: Минни Хескет-Дюбуа, Томазина Такертон и Мэри Делафонтен. Каждая скончалась в своей постели и от естественных причин. Как и предвидела Тирза Грей.

— То есть как предвидела? Вы хотите сказать, что она уверяла вас в том, что она это и сделала?

— Нет-нет! О конкретных людях она не говорила. Она лишь рассуждала о том, что в принципе воздействие возможно, она верит в это, совершенно искренне.

— Хотя на первый взгляд это полнейшая чушь, — задумчиво заметила миссис Калтроп.

— Конечно. Я бы и сам лишь вежливо кивал, в глубине души помирая со смеху, если б не эта странная обмолвка о «Бледном коне».

— Да, — сказала миссис Калтроп. — «Бледный конь». Что бы это значило…

Она помолчала. Потом подняла голову.

— Плохо, — сказала она. — Очень плохо. Что бы за этим ни стояло, надо всем этим фокусам положить конец. Да вы и сами так считаете.

— Да, наверное. Но как это сделать?

— Вот с этим вам и предстоит определиться. И как можно скорее.

Миссис Калтроп вскочила, готовая действовать незамедлительно.

— Вы должны не теряя времени заняться этим делом. — Она задумалась. — Есть у вас друг, который мог бы вам помочь?

Я стал прикидывать. Джим Корриган? Он слишком занят и, кроме того, сам, вероятно, делает что может. Дэвид Ардингли? Но поверит ли он хоть одному моему слову? Гермия? Да. Гермия подходит. Ясная голова, прекрасно мыслит логически. Если удастся заполучить ее в союзники, на нее можно будет положиться. В конце концов, ведь она и я… эту мысль я не додумал до конца. Гермия — «моя пассия». Она тот человек, который мне нужен.

— Вы о ком-то вспомнили? Хорошо.

Миссис Калтроп говорила отрывисто, по-деловому.

— За тремя ведьмами я пригляжу, хотя мне кажется, что разгадка не в них, но где-то рядом. Конечно, эта болтушка Стэмфордис несет много всякой чуши про египетские древности и предсказания жрецов, записанные на папирусах, которые хранятся под сводами пирамид. Бессовестное вранье, рассчитанное на дураков. Но дело в том, что пирамиды-то существуют, и папирусы существуют, и таинственные жреческие письмена! Не могу отделаться от чувства, что Тирза Грей пронюхала о какой-то из этих тайн, что-то выведала или что-то где-то услышала и состряпала из этого нечто, чтобы придать себе побольше важности, чтобы внушить всем будто другой такой ясновидящей и колдуньи на свете нет. Люди ведь так гордятся своей причастностью ко злу. Странно, не правда ли, что добродетельным и в голову не приходит гордиться своей добродетельностью. Вот что, по-моему, значит истинно христианское смирение! Они и не подозревают, что добродетельны.

Она немного помолчала, затем сказала:

— Что нам надо, так это нащупать связь. Каким-то образом связать одну из этих фамилий и «Бледного коня». И получить в руки нечто вещественное.

Глава 8

Полицейский инспектор Лежен услышал хорошо знакомую мелодию «Папаши О'Флинна», насвистываемую в коридоре, и поднял голову от бумаг именно в тот момент, когда в комнату вошел доктор Корриган.

— Весьма сожалею, что вынужден всех огорчить, — сказал Корриган, — но водитель «ягуара»[180] был абсолютно трезв. То, что констебль Эллис счел алкоголем, было либо в его воображении, либо просто дурным запахом изо рта.

Но Лежена на этот раз не интересовали будничные прегрешения автомобилистов.

— Вот взгляните-ка, — сказал он.

Корриган взял протянутое ему письмо. Оно было написано мелким и аккуратным почерком. В качестве обратного адреса значилось: Борнмут, Глендовер-Клоуз, «Эверест».

Дорогой инспектор Лежен,

Вы, может быть, помните, что просили меня связаться с Вами в случае, если я увижу опять того человека, что шел по пятам за отцом Германом в тот вечер, как его убили. Я обрыскал всю округу, но так его и не нашел. А вчера я выбрался на благотворительный праздник в двадцати милях отсюда Там должна была раздавать автографы известный автор детективных романов миссис Оливер, вот почему я и надумал поехать туда. Я большой любитель детективов, и мне было крайне интересно взглянуть на эту прославленную леди.

И вот там, к моему крайнему удивлению, я и встретил того человека, которого описывал вам и который проходил мимо моей аптеки в вечер убийства. С тех пор с ним, видно, приключился какой-то несчастный случай, потому что на этот раз он передвигался в кресле на колесиках. Я осторожно расспросил, кто он такой, и узнал, что он, по-видимому, местный и что фамилия его Венейблз. Живет он в усадьбе «Приоре-Корт», что возле Мач-Дипинга. Говорят, что он человек со средствами.

Надеюсь, что добытые мной сведения могут вам пригодиться.

Искренне ваш
Захария Осборн.

— Ну, что? — спросил Лежен.

— По-моему, не слишком убедительно, — кисло отозвался Корриган.

— На первый взгляд — возможно. Но я не отвергал бы этого так безоговорочно.

— Этот ваш Осборн… да он ничьего лица разглядеть бы не смог в таком тумане! Думаю, это лишь случайное сходство. Вы же знаете, каковы люди. Растрезвонят на всю округу, что видели человека, которого разыскивает полиция, а в девяти случаях из десяти там даже и примет-то таких не окажется.

— Осборн не таков, — сказал Лежен.

— А каков?

— Почтенный аптекарь, щеголеватый, старомодный, весьма неглупый и очень наблюдательный. Кстати, мечтает когда-нибудь выступить в суде с показаниями на отравителя, купившего яд в его аптеке.

Корриган рассмеялся.

— Ну, тогда уж ему наверняка все померещилось!

— Возможно. Но наверняка ли?

Корриган бросил на Лежена любопытный взгляд.

— Так вы считаете, что в этом что-то есть? И что вы собираетесь предпринять?

— Во всяком случае, не мешало бы осторожно навести справки относительно этого мистера