загрузка...
Перескочить к меню

Асина память. Рассказы из российской глубинки (Духовная проза) - 2015 (fb2)

файл не оценён - Асина память. Рассказы из российской глубинки (Духовная проза) - 2015 1295K, 191с. (скачать fb2) - Александр Шантаев

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:



Оглавление

От издательства

От автора

Асина память. Рассказы

У печки

Случай

На реках Вавилонских

Злая невеста

Верная Василиса

Асина память

Лесник и нос

Отпевание в заречном

Катин сон. Святочный рассказ

Бабка-Живулька. Сказка

Тёплая

Соборование. Короткая повесть

В праздник

Епархиальное собрание

Соборование

Встречи-проводы. Приходские записки

В Петрово

На дому

Нищий

Алоэ

Сглаз

Мотылек

Похоронили

Одинокая

Тяжкие проводы

Начало мая

Сирота

Пенек и Алеша

При смерти

Смерть церковницы

Про старушку с носом

Пожар

«Святое письмо»

Ограбили

Одинокие проводы

Сенька

Две бабушки

Перепрыгнул

Холодильник

Ботинки

Как просыпается весна

Отпевание фермера

Совпадение

Умирающая

Старушка Маша

Визит к колдунье

Вечером

Картошка

Деревья

Конец лета

У окна

Про бабку Дусю

Дом у красной горки

Проходимец

Опять пожар

Об авторе

От издательства


Открыть книгу, недоверчивым взглядом пробежать по строчкам: «Еще один сельский священник». Но скептическая улыбка быстро слетает. Нас, людей, хлебом не корми, дай послушать истории о других людях. Хороший рассказчик в любую эпоху — на вес золота. И вот ты попал. Пока не дочитаешь до конца — не остановишься. Рассказ-то короткий. И еще один. И еще... Непривычный для жителей мегаполиса неспешный ритм. Как будто вместо привычной сладкой газировки хлебнул родниковой воды, вместо соцсетей открыл позабытую, любимую с детства сказку, будто хотел перекусить в кафе, а попал в гости к хорошему знакомому и засиделся за чаем затемно.

За поводом для истории хорошему рассказчику далеко ходить не надо. Вот, например, чайник — Асина память. Между обычным пузатым эмалированным чайником с ярким цветком и маленькой девочкой, которая спит на кладбище под легким крестом, протягивается ниточка памяти, ниточка слов.

Когда в доме горе, в России зовут священника, так принято, даже если покойный от Церкви был далек. А что думает священник, приходя в дома людей, которых он никогда не видел в храме? Что он чувствует, подводя итог жизни человека, которого не знал, и проходя по краю жизни тех, кто остается? «...Β одном из приходов нашей епархии... случилось быть

покойнику», — начинает рассказ батюшка. В этой, конкретной истории о мертвом человеке нет ни слова, он — лишь повод к панихиде. Но такая пронзительная грусть в рассказе, такой простор распахивается за простыми словами псалма, что хочется вернуться к началу текста и понять, как совершается это чудо. Из села пришли двое певчих: помоложе — Анастасия, постарше — Клеопатра, уборщица. Вот открыли пустой храм, растопили печку, поставили скамью под гроб. К назначенному времени прибыл автобус, в храм внесли усопшего, неспешно своим чередом потекло отпевание, рядовое, ничем не примечательное. Но чем-то запал в душу священника тот хмурый февральский день, раз смог он рассказать о нем так, что за будничным событием вдруг распахивается иконная перспектива. А читатель все пытается поймать момент, строчку, где вдруг происходит чудо, но каждый раз оно ускользает, остаются только дивные слова древнего псалма: «На реках Вавилонских». Там, где автор ставит точку, читатель поднимает глаза от книги и вспоминает что-то свое, забытое, щемящее до боли.

Россия у каждого своя, но ощущение печали, привычной тоскливой боли, перемешенной с ожиданием и надеждой, знакомо каждому. Чтобы вспомнить его, достаточно в ненастный день долго смотреть из окна поезда или автобуса на пролетающий мимо пейзаж, на эту маленькую станцию, где хочется остаться навсегда, когда проезжаешь мимо, и откуда навсегда хочется уехать тем, кому суждено там жить. Связующее звено между теми и другими — неторопливый рассказ сельского священника, просто и честно он говорит о самом главном, о том, что есть в каждом из нас.

От автора

Книга, получившая название «Асина память», сложилась из наблюдений, непосредственных впечатлений и литературных записей. Большинство историй не что иное, как сельская церковно-приходская повседневность: жизнь священника на приходе, среди людей и с людьми в непростую, переменчивую и по-своему неповторимую эпоху рубежа веков и тысячелетий.

Я бы хотел посвятить эту книгу людям, живым и усопшим, с которыми свел меня Промысл Божий за эти сравнительно недолгие (но субъективно для меня протяженные и насыщенные) годы служения в сельских приходах Ярославской епархии. Ни от кого из них, бывших причиной страдания или радости, я бы не хотел отказаться. Все они — часть моей души.

Протоиерей Александр Шантаев

Асина память. Рассказы

У печки

Григорий, человек лет около пятидесяти, с красным обветренным лицом в пятнах веснушек, которыми также были густо покрыты и его плечи, и кисти рук, выглядывавших из потертых рукавов синей, когда-то спортивной кофты, подбросил небольшое еловое поленце в топку печи:

— Чуешь, как тянет? Аж гудит!

Да, я отлично слышал воющий гул где-то в высоком нутре печной конструкции. Неделю назад, в конце ноября, меня рукоположили во священники в кафедральном соборе, а вчера наконец выделили отдельное помещение. До этого я прожил несколько дней в узкой комнатке без окон рядом с кабинетом настоятеля, служившей прежде рабочим местом учетчицы и складом разных ненужных вещей, где имелся диван и плоский обогреватель.

В первые дни я еще не мог толком осознать, как чувствует себя мое тело, тепло ли ему и мягко ли спится? Мне хватало радостного и вместе с тем ужасавшего меня осознания новости, что я теперь — священник, для того, чтобы между службами перекусить в соборной трапезной, выпить чаю после всенощной и прочитать нужное число канонов и молитв перед сном. Потом у кого-то из епархиального начальства созрело решение перевести меня из служебных помещений в отдельный домик, располагавшийся прямо за стенами церковной территории. В нем давно никто не жил, последняя владелица перед смертью завещала его собору. Не знаю, живал ли там кто-нибудь за последние несколько лет после смерти старушки.

Староста Степанида, женщина с длинным лошадиным лицом, толстыми линзами в роговых очках и гулким носовым голосом, изрекла, что помещение убирали и проветривали на Пасху и если поправить печку, то жить пока вполне можно. Она сказала «пока», подразумевая, что молодые священники надолго здесь не задерживаются и после трех-четырех недель практики, так называемого «сорокоуста», их ожидает приход, где бабушки станут ублажать их пирожками и вареньем и где можно будет обустроиться по собственному вкусу.

— Печника я сейчас подошлю... — протянула она в дверях.

Вскоре подошел мужик в лыжной шапочке с приставшим к ней дровяным мусором, из-под которой выбивались непослушные соломенного цвета вихры. Видимо, он только что колол дрова, и от него еще пахло еловой смолой и холодом.

— Григорий! — представился мужик и протянул руку лодочкой. Запястье и тыльную часть руки украшали размытые татуировки — какой-то круг, вроде корабельного штурвала, буквы и цифры. — Степанида, староста, прислала глянуть на печку. Что с ней?

Я, словно человек, случайно оказавшийся у постели больного, к которому вызвали доктора, пожал плечами:

— Сам не знаю. Только затопишь, весь дым в дом идет.

— Ладно, поглядим...

Григорий споро разыскал в сенях обломки посылочных ящиков, несколько старых газет и, побросав их в топку, поджег. Едкий и сырой дым сразу же густо повалил в комнату. Печника это, похоже, даже обрадовало. Григорий стал выдвигать вьюшки и заслонки, вываливая на пол кучки сажи, вытаскивать колосники. Он даже лег на пол и просунул голову в черную пасть топки. Некоторые люди нисколько не боятся перепачкаться, не считая сажу или мазут грязью. Пошебуршав палкой в печных внутренностях, Григорий уселся у печки на корточки, вытащил надорванную пачку «Примы» и закурил.

— Кирпич... — печник выпустил дым, держа большим и указательным пальцами сигарету, а прочие оттопырив в сторону. — Дымоход забился, работы много... Он поглядел на меня, что-то прикидывая. — Надо ломать кладку, долбить колено, чистить, а потом заделывать. Ну, ладно...

Григорий принялся носить с соборной территории ведра с глиной и инструменты — молоток, мастерок, несколько бывалошних, но целых кирпичей. Скоро он забарабанил в печную стенку, посыпались пласты штукатурки, куски кирпича и сильно, едко потянуло холодным запахом старой гари. Лишенный прежнего угла в кладовке, я сидел в своем новом жилище в спаленке, держал в руках книжку и старался убедить себя, что учу службу.

— Слушай, отец, — раздался из-за фанерной перегородки голос Григория, — дал бы ты мне на вино, а я такую тягу тебе сработаю — не нарадуешься!

Я украдкой покопался в своем кошельке. В соборе мне, естественно, ничего не платили, а собственные средства катастрофически таяли. Выбрав одну из последних десяток, отнес ее Григорию. Перемазанный, черный от сажи и красный от кирпичной пыли, он принял из моих рук бумажку с осторожностью пса, благодарно принимающего клыками кусок предложенного лакомства.

— Тут работы на два дня, — прокричал он из пыльного пространства кухни, — а я сегодня сделаю и еще протоплю, лады?

И впрямь, сбегав за вином и прикончив его между делом, он провозился до глубокого вечера, долбя и ковыряясь где-то в печных тылах, выгребая каменную крошку, укладывая новые кирпичи и замазывая их разведенной глиной. Закончив работу, он самолично убрал за собой весь мусор, а после еще привез санки, полные дров, и принялся полегоньку протапливать. За этой топкой я впервые получил от него инструкции, когда и насколько следует задвигать вьюшки, чтобы сберечь тепло и не задохнуться, и услышал беглую характеристику разновидностей дров, например, что «елкой только дымоход чистить, а греться следует березовыми»...

Наконец работа окончена, и печь сушится, медленно нагреваясь. Григорий, опустившись на горку березовых поленьев, достает последнюю сигарету из пачки. Скомканная обертка летит в огонь, а он, прикурив от щепки, заметно уставший и разомлевший, обращается ко мне жестом руки с пожелтевшими от никотина ногтями, приглашая присесть, и рассказывает...

— Отсидел я свой срок на Севере, — он упоминает название местности, — а с осени отправили меня «на химию», на поселение, там же, на острове. Ночевал в бараке, а днем ходил на лесозаготовки на работу. (По каким-то причинам, я уже не помню точно, он жил один в пустовавшем бараке. — Авт.) На севере холодно, — просто сказал Григорий. — В бараке имелась буржуйка, но на обширное помещение тепла от нее не хватало. Приходилось по нескольку раз за ночь, стуча зубами, подниматься и вновь раскочегаривать ее. Мороз лютый — обычное дело, если минус сорок. Я пробовал наваливать на себя старые матрасы, но те слишком отсырели. Тогда я вспорол несколько штук, проветрил вату, просушил ее и соорудил себе что-то вроде логова, — тепло стало так, что не боялся даже раздеваться!

И вот раз ночью проснулся: чую, тяжело мне на груди, что-то теплое давит. Я шевельнулся, и оно тоже шевельнулось. Я обмер и осторожно так рукою веду по вате, касаюсь — вроде теплая шерсть комком, и еще рядом, и по бокам... Тут меня прошиб холодный пот: блин, крысы! И чувствую, что с боков они шевелятся, и вокруг всего тела. Лежал и думал: заорать, выскочить из логова, схватить топор и всех переколошматить... Если бы они хотели погрызть меня, уже бы это сделали, видел, как они отгрызали пальцы и носы у покойников на зоне. А потом думаю: да шут с ними, не съели же! Перевернулся на бок и заснул...

Так они и повадились со мною спать. Набьются в вату вокруг меня — и мне теплее, и им хорошо. И удивительно ведь разумные твари! Если разметаюсь во сне и ненароком придавлю кого ногою или плечом, не куснет, не пискнет! Стал тут я им хлебца давать, что-то из еды оставлял в тарелке в углу барака. И вот же умные животные — что лежит в их миске, то едят, а на стол не лезут, не трогают...

Сяду я вечером сапог починить или рубашку зашить у керосиновой лампы, закурю, а они выползают из щелей и ждут, когда придет время спать укладываться. Им, видишь, тоже холодно...

Так и перезимовали мы вместе, а весной теплее стало. Но я, как с работы приходил, без них за стол не садился. Положу им тарелку каши, маслом полью — очень они любят растительное масло, — ложкой постучу по столу — обед! Слышу топот под полом, бегут табунком... Тринадцать штук насчитал я их. Потом больше стало, и еще прибавилось, уже считать бросил. А по лету вышла мне вольная — уезжать, значит, на материк. Накупил им на прощанье хлеба несколько буханок, навалил полную миску тушенки. Утром ни свет, ни заря встал — собран был еще с вечера — и уехал...

Товарищ один, он знал про моих крыс, писал мне мотом: до самой глубокой осени, пока лед не встал, бегали стаей на пристань меня высматривать. Стоят па берегу, пока катер не отойдет, ждут... Нет меня...

Мне показалось, что на глаза Григория навернулись слезы. Он кинул обгоревший до самого края окурок в огонь и поднялся.

— Смотри, пока угли красные, не слишком задвигай заслонку. Помнишь?

— Конечно...

— Ну, бывай...

Случай

Церковь во Введенском за несколько последних лет грабили трижды. Впрочем, во всей епархии, должно быть, не осталось ни одной деревенской церкви, на которую хотя бы раз не покушались ушлые любители старинных икон и утвари. Самые глухие и старые храмы обирались до тех пор, пока оставалось что вымести. Там, где это по силам, священники нанимали сторожей. Но что от них проку? Бывало, припугивали их, а то и поколачивали, но, слава Богу, не слышно было по области, чтобы какое-нибудь из ограблений закончилось смертоубийством.

В одной деревеньке «неизвестные злоумышленники», как обычно пишут в криминальной хронике, с натянутыми на головы черными женскими колготками своим видом довели старушку-охранницу до инфаркта. Грабители посадили обмершую бабку на шкаф, где ее и обнаружил пришедший поутру батюшка...

Из тех ограблений, что, к несчастью, случились в нашем храме, в одном случае преступникам просто не повезло. На их беду, под утро, когда они орудовали в церкви, по заснеженной реке проходил на лыжах какой-то ранний охотник или рыболов. Человек приметил машину под колокольней, вспышку папиросы, возможно, услышал шум или движение и не поленился дать крюк в сторону села, чтобы сообщить в милицию. Когда злоумышленники, погрузив узлы с имуществом и пачки икон, отъехали, на выезде из леса их уже поджидал отряд милиции. Вызвали церковных бабок в качестве понятых, составили акт, и иконы вернулись на свои места, в развороченные кивоты. В тот раз все обошлось благополучно, но в прошлые, более удачные для разбойников попытки церковь безвозвратно потеряла около четырех десятков самых старых и ценных образов, напрестольные кресты с финифтью... Но еще сохранились до моего времени украшенные изощренной резьбой и лепниной иконостасы, Евангелия в дорогих окладах с каменьями, потиры, древние хоругви, и церковь по-прежнему представляла лакомый кусок для «ищущих кого пожрати» двуногих хищников.

Урок ограблений привел к тому, что по усердию администрирующего эту безлюдную местность начальства церковь решили оборудовать современной сигнализацией как ценный объект «культурного наследия», а в большей степени потому, что на местном кладбище у церковных стен покоились родители одного «выдающегося партийного деятеля».

Охранные службы не пожалели кабеля и проводов, опутывая двери и окна своими хитрыми приспособлениями. Ко всем имеющимся окнам и форткам прикрепили белые коробочки с цветной проволокой, установили сигнальные звонки на двери и мигающий фонарь и даже — о чудо! — особые датчики, реагирующие на любое движение...

Правда, вышло опять очень по-нашему. Все принятые меры оказались не более чем видимостью: ближайший охранный пункт с пультом вызова, равно как и отделение милиции, находились в пяти верстах и протянуть туда сигнальную проводку по воздуху или проложить ее под землей было с самого начала неразрешимой технической задачей.

Когда я первым из священников после нескольких лет перерыва поселился в пустовавшем доме у церкви, у майора, ответственного за сигнализацию и охрану объекта, тяжкий камень с души свалился. На радостях, что теперь есть кому передоверить свою ответственность, он самолично провел параллельный звонок из храма в церковный дом и навесил в комнате над моим письменным столом ярко-оранжевый сигнальный фонарь.

После того как все было установлено, мы с майором сели на кухне поближе познакомиться за стопочкой вина и поговорить «о жизни». Майор, как оказалось, отличался рассудительной речью, напоминавшей письменную, — неизбежный отпечаток, наложенный исполняемыми им служебными обязанностями. Как ни занимательно складывалась наша беседа, украшенная забавными историями из охранной практики, все же одна мысль не давала мне покоя. Я не удержался и спросил у майора:

— Как мне следует действовать, если, не приведи Господи, все это зазвенит и замигает?

Плотный лысоватый дядька, добродушно посмеиваясь в черные казачьи усы, отвечал:

— У нас, как известно, не бывает без хитрости! Откуда злоумышленники могут знать, что охранная система не запитана на пульт? Это служебный секрет. Во-первых! А во-вторых, внезапный шум сирены спугнет ничего не подозревающих злоумышленников, а вам в свою очередь сразу же станет известно, что кто-то посторонний проник в церковное помещение...

— И как же мне поступить, если я об этом узнаю?

— Как? — Майор словно не ожидал того, что наша легкая беседа вдруг примет деловой оборот. — Если раздались соответствующие сигналы, следует действовать по обстоятельствам. Или вам нужно будет включить все имеющееся освещение и создать видимость движения, или... — тут охранный начальник замялся, постучав кулаком, довольно увесистым, по выпуклой ладони другой руки, — может быть, даже лучше затаиться и ничего не предпринимать вплоть до появления наряда милиции.

— И это все?!

— Ну а что? Нужно прежде взвесить ситуацию. Если взломщики — обычная шпана, то любой шум и сигнальные маяки их тут же спугнут. Но если перед вами окажутся люди серьезные, пришедшие с конкретной целью, то таких лучше не провоцировать, это опасно.

— Скажите тогда, как же мне быть? — Рассуждения майора совершенно лишили меня бодрости.

— Я скажу вам просто, батюшка: когда вдруг чего зазвенит, замигает, посмотрите, осторожно, конечно, не случилось ли где обычное замыкание. Возможно, иной раз проводку перемкнет или произойдет скачок напряжения. Проверили проводку — все в порядке. Тогда затаитесь, а там — как Бог даст, утром увидите...

Майор отбыл восвояси, наказав держаться молодцом, а я остался и, поскольку уже смеркалось, хорошенько закрыл двери на все запоры и крючки.

Постепенно, если к тому вынуждают обстоятельства, человек свыкается и с холодом, и с лишениями, и с хронической боязнью. Первые недели всякий раз с наступлением сумерек меня пробирало отвратительное малодушие и начинал теснить безотчетный страх. Все мне мерещилось, что кто-то недобрый незримо следит из темноты за домом. Воображение услужливо дорисовывало зловещие притаившиеся фигуры за деревьями, густыми кустами и оградами могил. Что там, с другой стороны церкви, не освещенной фонарем? И думать не хотелось об этом, а все равно думалось.

Чтобы как-то побороть страхи, я взял обыкновение с приходом вечера обходить с собачкой свои владения, совершая променад вокруг служебных построек, выходя на высокий обрыв, прогуливаясь между памятников и крестов по тихому, заснеженному некрополю. После прогулок обступавшая теснота как-то рассеивалась, рассасывалась неизвестность и не была уже беспроглядной, угрожающей тьмою, а просто ночью с облаками, плывущими под луною, и звездами, мерцающими в их прорехах. Засыпая, я прислушивался к шороху мышей на чердаке, к робкому треску подмерзающей ветки и молился, чтобы мирно и безмятежно проспать до утра.

...Если в театре повешенное на стену ружье непременно должно выстрелить, то и в жизни случается, что установленная сигнализация рано или поздно срабатывает. В одну из ночей жуткий вой сирены сбросил меня с кровати. В темном помещении рядом с комнатой, где я спал, тревожным сполохом бился яркий сигнал, выхватывая в суматошном мелькании мебель, и оглушительно заливался колокол звонка. Выключив эту жуткую какофонию, я приник к окну, вглядываясь в церковные окна и явственно различая, как за стеклами зимнего придела пульсирует оранжевый свет. Тревога! Господи помилуй...

Я не знал, что и делать. Бежать в церковь? Так ведь кто там? Вдруг на самом деле грабители? Да и сколько их? Уже небось выдергивают иконы из кивотов... Ох, Господи, что же делать? Опасливо прислушиваясь, я метался по комнате от окна к окну и, прячась за занавесками, с ужасом всматривался в мигавшие оранжевые сигналы. Ни ждать, ни терпеть не было никаких сил; я переволновался, поэтому не придумал ничего другого, как затеплить лампадку у иконы. Мерцающий огонек высветил коричневую доску, огромные зрачки обозначились на Божьем лике под круглыми бровями. Господь глядел на меня сурово и строго.

Сколько времени я простоял на коленях под иконою, не знаю, но в груди постепенно рассосался черный страх и пришла вдруг простая мысль, что необходимо встать, одеться и идти в церковь. Будь что будет! Надев подрясник, в скуфье и с крестом, полный решимости достойно встретить свою судьбу, какой бы она ни оказалась, я вышел из дома.

В церковных окнах по-прежнему мигал фонарь, и резкий стрекот звонка полошил нежилую округу. Кое-как открыл замок на засове наружных врат, кованым ключом отомкнул внутреннюю дверь и толкнул обитую войлоком дверцу в зимний придел. Навстречу дохнуло чем-то постным и ароматным. Нашарив кнопку, отключил сигнализацию и прислушался... В тишине сумрачные залы храма бесконечно увеличились. Так в детстве, помнится, мы приставляли к уху морскую раковину и вслушивались в ее таинственный шум. И теперь я замер, внемля всем существом барочному пространству храма, щедро испещренному лепниной и позолотой. В прохладном безмолвии не было слышно ничего, кроме моего осторожного дыхания, да еще каких-то негромких и невнятных всплесков и легкого шелеста.

Глубоко вздохнув, я наконец решился включить свет — все двенадцать электрических свечей паникадила. Перед глазами, еще не привыкшими к яркому свету, мелькнула гибкая тень и замерла. Я оторопело стоял, не в силах соотнести увиденное с рассудком. Оставалось только вздохнуть и... рассмеяться: па верхушке золоченой хоругви, сложив крылья, сидела черная галка, и, наклоняя голову, настороженно посматривала вниз. В одном из полукруглых оконцев в подкупольном барабане недоставало стекла — теперь оно блестело на полу множеством мелких осколков. Птица крутила головой и беспокойно озиралась. Она явно попала не туда, куда рассчитывала.

Наутро при помощи швабры галка была с позором изгнана из церкви в распахнутые настежь двери.

На реках Вавилонских

Некоторое время тому назад, когда я, недавно рукоположенный во священники, самостоятельно служил первые свои месяцы в одном из приходов нашей епархии, случилось быть покойнику. Церковь наша, Введения во храм Божией Матери, постройки тридцатых годов XIX столетия, счастливо пережившая все бури и потрясения, уничтожившие другие храмы в округе, ютилась в отдалении от крупных сел, посреди обширного кладбища и пустовавших по зиме дач.

Поскольку отпевание пришлось на будний день, служба не совершалась, но по установившемуся здесь правилу за семь километров из села пришли две женщины — молодая певчая Анастасия и преклонных годов Клеопатра, в просторечии Липа — уборщица и подпевала на клиросе в одном лице. Они нанесли дров, привычно и споро раскочегарили железную печурку и выдвинули на середину широкую скамью под гроб.

К назначенному времени прибыл автобус, в храм внесли усопшего, а за ним, неловко крестясь, ввалились родственники, напустив внутрь морозного пару, смешанного с терпким ароматом хвои и табака.

Неспешно, своим ходом потекло отпевание, рядовое, ничем не примечательное, так что в памяти совершенно не отложилось, кому в тот день так заунывно и красиво выводила ирмосы Анастасия, а я подтягивал: «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего».

Помню, был довольно студеный и хмурый февральский день, особенно неприятный тем, что пуржил колючий, как здесь говорят, «знойный» ветерок. Я стоял у печки и вытряхивал в топку тлеющие угли из кадила, поглядывая сквозь припорошенное снегом окно на спины удалявшейся процессии. Поверх шуб, тулупов и темных шапок маячила кумачовая боковина гроба. Скорбные родственники несли его сквозь вьюжную кисею, куда-то вглубь безмолвного поселения крестов и надгробий. Мои матушки тем временем проворно заметали нанесенный валенками снег и весь тот малоприметный сор, что всегда остается на церковном полу.

В зимнем приделе, где все мы находились, располагалось несколько окон по боковым стенам, северной и южной, но всегда, даже в самые звонкие солнечные дни, здесь сохранялся особенный коричневатый полумрак, дававший ощущение векового покоя и тишины. Потрескивавшие березовые поленья и тонкий горчащий дымок только усиливали это впечатление домашнего уюта и обжитости. Когда же глаза поднимались к невысокому, цвета светлой умбры потолку, то появлялось нечто более неуловимое — уже не столько чувство, сколько переживание намоленности этого места, о чем исподволь напоминали копоть, въевшаяся в поры стен, древняя мебель — шкапики и свечной ящик темно-вишневого оттенка — и постоянно трепещущий в воздухе сладко волнующий грудь и свербящий ноздри дух старинного елового ладана...

Повесив кадило на рожок семисвечника и прибрав облачение, я вернулся к аналою и снова принялся смотреть в окно, дожидаясь, пока освободятся работницы, чтобы закрыть за ними церковь. За окном, забранным в легкую ажурную решетку, виднелись занесенные снегом холмы могил, серебристый, тонкий, местами ржавый перебор прутиков с заостренными навершиями. С некоторых крестов свисали выгоревшие венки, и ветер неслышно теребил блеклые ленты.

Среди могил косматились густые ели, поверх сухого хвороста, берез и ольхи проглядывали черные прутья кустов, растущих на круче, а ниже — нехоженый крутой скат к реке, скованной льдом и плотно присыпанной снегом. Оттиск русла лишь угадывается в приглушенном зимой рельефе. За чересполосицей тесных оград, на другой стороне реки, из дымки выступал размытый край соснового леса. Лес этот был некрасочен и суров, вызывая в памяти хрестоматийное выражение «Русский Север» и образы святых отшельников, подвизавшихся в чащобах. Густые лапы, от верху долу все толще и глуше занесенные снегом, скрывали в морозной глубине синеву. Сама мысль оказаться вдруг в одиночестве, в этом колючем сумеречном зимнем царстве пугала, и тем слаще было возвращаться к умиротворяющему теплу печки, к аналою с каплями воска на темной крышке и поднимать взор к иконам, обрамленным тускло золотящимися ризами.

...Моего слуха нечаянно коснулось тихое пение. Повернувшись, я увидел стоявших бок о бок на клиросе («крылосе», как они его называют) Анастасию и Липу. В два голоса — юный и гибкий и старческий, а оттого как бы шершавистый, словно натруженная ладонь — матушки негромко длили знакомый напев... Близилась Неделя о блудном сыне, и потому они решили распеть «На реках Вавилонских», псалом сто тридцать шестой. Не зайдя и за вторую строчку, пение запнулось. Молодая попросила старую снова задать мелодию. Клеопатра со всей строгостью, возможной на ее добром морщинистом личике, поднасупилась, сдвинула белесые брови и, прикрыв глаза, осторожно завела, словно мелком на доске выводя одну ей памятную линию. Настя, подождав, пока линия оформится и наберет силу, присоединилась к ней, и они в унисон повели все стройнее и увереннее, с грустной и кроткой постепенностью приоткрывая печаль, таящуюся в этом древнем стихе. На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона...

Нужно хотя бы однажды услышать пение этого псалма, чтобы никогда уже не забыть поразительное чувство, подобное зачарованному полету с глазами, полными слез, когда захватывающе открывается пространство молитвенной печали, крайней самоукоризны, пронзительной горести и безъюдольности земного сиротства, что стенает на берегах этой песни, где мы «седохом и плакахом»...

Осязательно и ощутимо соленые слезы стекают в рокочущие воды великих рек, берущих свое начало в недрах навеки утраченной земли Эдемской. Скорбное продольное «аллилуйя» волнисто изгибается стройным голосом молодой псаломщицы, вторящей Липе. На вербиях посреди его обесихом органы наша — продолжают они неспешно, не столько пропевая, сколько надписывая живой полумрак церкви старательным полууставом...

Я слушал их, замерев, подхваченный тягучим пением. Все недавние мысли исчезли куда-то, и я полностью погрузился в себя. Когда же пение закончилось, так же внезапно, как и началось, глаза вдруг увидели ясный свет закатного солнышка. Вздохнулось так светло, так очистительно спокойно, будто я вдохновенно молился все это время, тогда как я всего лишь слушал.

Не скажу, что тогда я задумался о сокровенном смысле псалма, вник в заложенное в нем духовное содержание или вспомнил токования святых отцов, нет... Лишь много позже, коротая время в электричке за книгой Ильина, я набрел на такое высказывание о языке поэзии: «Запись звуковых одежд духа человеческого». И мне почему-то вдруг вспомнилось ничем не примечательное событие: проводы покойника в феврале, накануне Великого поста, и пение «На реках Вавилонских», псалма сто тридцать шестого...

Злая невеста

В среду после Светлой недели пошли мы с бабушкой Липой отпевать юную девушку. Жалостливая старушка эта Липа, бедственная, серая, как мышь. При церкви всякая старуха, пока стоит на ногах, старается удержать свое место, свое «удельное послушание» у подсвечника ли, у Казанской, или у Голгофы с заветной кривой шпилькой или гвоздем, которыми выковыриваются из гнезд восковые потеки и огарыши.

Некоторые бабки как начинают с мытья полов, так до смерти их и моют. Другие, побойчее, пользуясь случаем, стараются застолбить заветное место у подсвечника, которое на года так и прозывается «Сонино» или «Дусино». Иные, не растратившие по молодости пассионарную энергию, сподобляются почти теургических высот приходского служения, как то: забота о запасах свечей и елея, готовка кадильного угля и надзор за кадилом, клепанье в колокол на вносе и выносе покойника и уже совершенно поднебесное восседание за свечным ящиком... Липа четвертый десяток прислуживает при церкви, а так и не сумела закрепиться за постоянным местом — все гоняли ее «старшие» бабки то замывать пол после отпеваний, то готовить печи в зимнее время, то стирать покровы и воздухи, а чаще всего — стоять на клиросе, когда по различным обстоятельствам состав этого «огненного лика» неожиданно оскудевал.

Пеший путь наш лежал через одно село к другому, на его противоположный конец, к выселкам, откуда с холмистых бурых круч в хорошую погоду можно было рассмотреть высокие краснополосые трубы города. Девчонка, которую нам предстояло отпеть, недавно погибла в аварии. Несколько дней врачи, как могли, боролись за жизнь пострадавшей, но она все же скончалась, так и не приходя в сознание. Липа из верных источников слышала, что покойная каталась на «Волге» вместе с подругой и молодым дагестанцем Равшаном (имя запомнилось бабке из-за чужезвучия), у которого здесь винный ларек. Спуск с холма забирает несколько влево, а водитель, не рассчитав скорости, слишком разогнался, и машину вынесло на встречную полосу, прямо под «КамАЗ», груженный лесом. Подруга разбилась насмерть, а эта попала в больницу с черепной травмой, теперь вот преставилась. Равшану же ничего — лишь шишка на лбу да рука в гипсе. По слухам, его родственники оплачивают похороны и поминки...

Дорогой, пока около часу топали мы то в гору, то с горы, Липа делилась старинными своими воспоминаниями, как не хотела с юности выходить замуж (теперь- то ей семьдесят шесть), да нужда и родители заставили. Муж давно помер. О нем говорит добродушно:

— Он у меня задиристый был, но отходчивый.

— Доставалось вам от него?

— У-у-у, доставалось... А то начнет шуметь, а я на крыльцо выскочу, постою. Слышу, кричит: «Бабка! Бабка!» Войду, а он уже на печи спит. Он у меня простой был... Ах, не надо было слушаться родителей, не была бы замужем, не родила бы деток, и не мучились бы они... Позатот год дочку на заводе сократили, сын на машине, что дороги чистит, — работа тяжелая, а платят мало. Вот копила внуку на кроссовки, теперь другому надо скопить, да гостинчик купить, да дочке помочь... Было у меня по молодости чудесное знамение, — рассказывает Липа. — Девчонкой еще я молилась Смоленской Божьей Матери (старинная была у нас икона), поклялась, что сохраню чистоту и не пойду замуж. А когда вышла-το, на другой год икона сама упала со стены и на две половины раскололась. Не сохранила обета, и разбилась икона надвое. Двое детей и родилось...

Дошли мы наконец до места. Машины перед домом, молодежь у крыльца... Курят так, что дым плывет кисейной завесой. У калитки стоит мотоцикл, в коляске — ворох свежих еловых веток. Рядом — грузовик с откинутым бортом, в кузове — ковер вишневого цвета, лавка и табуреты. Все готово к выносу. У крыльца тяжело, нехорошо и от настроения людей, и от запахов, вяжущих ноздри: с веранды тянет поминальными закусками, копченой колбасой, рыбой и луком, да еще вокруг, прямо на полу, в вазах, в ведрах и охапками на скамьях млеют на жаре цветы, от них к столу и обратно перелетают пчелы и мухи.

Минуя переднюю, проходим в дом, оказываясь в полумраке, полном людей. Кто-то провожает к гробу, вежливо, но настойчиво проталкивая через плотно набившуюся массу девушек, молодых людей и непременных старух в темных платках. Вдоль коричневого серванта, полного хрусталя, фарфора, фотокарточек «Кодак» и всяческих безделушек, у зашторенного окна стоит гроб, обтянутый синей тканью, с набивкой серебристой фольги. Вокруг напирают люди, ни повернуться, ни встать.

Я с трудом высвобождаю место для себя и Липы, на комоде устанавливаю икону, выкладываю Евангелие и крест и облачаюсь, стараясь сохранять спокойствие и солидную неспешность. Знаю, сейчас все смотрят мне в спину: и набившиеся в залу родственники, и юные подруги с резко подведенными тушью глазами, и коротко остриженные суровые прыщавые юнцы, — все молча, не шушукаясь, стоят сзади и ожидают начала «ритуала», непременная часть которого — я сам — в сущности человек бесконечно чужой и посторонний, которому приходится служебно и дежурно пропевать стихи заупокойного канона и возглашать «вечную память».

Скорбная поэзия смерти, похорон, проводов покойника если и была, то исчезла почти бесследно. Пожалуй, только старухи в малодоступных медвежьих углах еще отпеваются по-старинному, и в этих отпеваниях удается почувствовать какое-то ладное, умиротворяющее торжество. В здешних же краях чин отпевания влился составной, подчиненной частью в полуязыческий обряд похорон, слегка варьируемый, в зависимости от должности покойного. Похороны обставлены выпивкой и закуской, спешной готовкой, наваристыми щами и компотами, и кухонные пары противоестественно, до дурноты, мешаются с формалиновым духом, сливаются с приторной, волглой атмосферой комнаты, где лежит покойник.

До выноса венков и трубного завывания оркестра с ударами литавр — отпевание по христианскому обряду, когда священник в черной рясе, под фелонью не менее получаса бормочет и тянет по возможностям слуха и голоса нечто непонятное про то, как «святых лик обрете источник жизни, и Агнца Божия проповедавша», пугающим голосом обещает, что «мертвые о Христе воскреснут первее», а потом зачитывает «пропускное», как именуется в старушечьей среде разрешительная молитва, и сует его в руку покойника вместе со свечкой и носовым платком. После, угадав, что все закончилось, и затомившись, все покидают комнату, стремясь поскорее выйти на воздух, где уже разворачивается начало следующего действия с грузовиком, автобусом, еловыми ветками, венками, построившейся группкой одноклассниц, с учительницей, крестной и солидной главой сельской администрации. Нехороший вой трагического хора полных накрашенных женщин с массивными серьгами в ушах, брошами и кулонами на темных кофтах — сотрудниц матери — открывает следующее действие при выносе гроба. Они под руки поволокут несчастную мать в черной кружевной шали, и голова ее будет качаться из стороны в сторону. До самого кладбища она будет смирной, а там разметет держащих и примется выть, биться и причитать, то и дело переходя на отборный мат. Будет обвинять и проклинать до исступления, до сухих, острых, как бритвы, слез.

...Пока разматываешь тесьму поручей, тут же у гроба суют сложенные вчетверо деньги. Имя у девушки неожиданное — Снежанна. Выпытывал у родственников, в какое имя крестили. Вспомнили, что батюшка нарек Еленой. Еленой и отпели.

Читая по требнику и выжидая, когда вставить припев, пока поет свое Липа, все смотрел на девушку. Лет семнадцати, одета в наряд невесты: подвенечное легкое белое с атласной и газовой отделкой платье, на лбу — венчик из искусственного флердоранжа. Каким-то жутким непокоем веет от ее облика. Красивое лицо, но белесое, с желтизной и синеватыми тенями. Густые темно-каштановые волосы тщательно причесаны, края радужных оболочек проглядывают из-под синих, опущенных век, и никак не отделаться от ощущения, что они наблюдают за тобой.

То ли оттого, что верхняя губа чуть припухла, наверное от ушиба, и приподнялась, слегка приоткрыв зубы, то ли от едва различимых усиков и тонко выщипанных бровей с раскосиной вверх, а может быть, от резкой складки, залегшей у переносицы, или от всех этих мелких подробностей вместе мне определенно виделось, что ее лицо приняло выражение еле сдерживаемой ярости: правильные черты превратились в злобную маску, капризную и ненавидящую, тем более жуткую, что она воспринималась последним посланием уже с того света.

Долго потом не отпускало меня это лицо. Несколько дней без всякого повода я то и дело вспоминал, сколько злости таило оно в себе. Я решил высчитать день, когда случилось несчастье с погибшей, и по моим подсчетам выходило, что произошло это в Страстную пятницу. День этот в народе называется «страшной пятницей», когда вспоминаются Страсти Христовы и весь мир замирает, а на вечерне износится Плащаница, и произносится отпуст: «Иже оплевания и биения, заушения и крест, и смерть претерпевый за спасение мира, Христос, Истинный Бог наш...» В этот день и суждено было ей разбиться.

Что же такое ожидало ее, если так рано было взыскано наперед? Дальше я решил оставить размышления — один Бог ведает...

Верная Василиса

В Введенском прежде, задолго до меня служил отец Иван. Он прослужил здесь двадцать лет и в конце восьмидесятых преставился Богу. К той поре село Введенское окончательно обезлюдело, разбилось на дачные участки и расширилось кладбищем вокруг небольшого храма. Под церковью, прямо напротив алтаря, между двух древних надгробий священников Каллистовых уместилась могилка отца Ивана с уютным деревянным крестом и жестяным фонарем для лампадки.

После отца Ивана священники сменялись один за другим, редко задерживаясь здесь больше года. Видимыми поводами тому служили и исключительная глушь прихода, и, как следствие, постоянная опасность разбойничьих нападений, а еще — долгое зимнее бездорожье и отсутствие почтового адреса, по которому можно было бы сообщаться с миром. Но подлинной причиной кадровой чехарды было засилье нескольких церковных старух, намертво прикипевших к должностям старосты и казначея, к членству в приходском совете, а через них и к церковной кассе.

Бабки жили в ближайшем крупном селе, отстоявшем от церкви километров на шесть. Село это некогда гремело по всей округе известной ткацкой фабрикой с крепкими пролетарскими традициями, и уже не один десяток лет прежние активистки ткацкого челнока цепкой рукой правили челном приходским. Фабричный дух витал над нашим глухим приходом, когда по праздникам и воскресеньям в разноцветье платков, пестрых, словно жостовские подносы, плыла вереница бабок на церковную службу.

В начале зимы черная епархиальная «Волга» высадила меня у церковного дома. Водитель помог сковырнуть отверткой ржавый замок и убыл. Я остался один, не считая кошки с собакой, посреди невыразимой красы заснеженного, заиндевелого лесного царства. Испуганная непривычной тишиной кошка сразу же забралась на крышу, собака подыскала себе подходящий уголок в сенях, а я принялся носить дрова, топить печку и между делом знакомиться со своими владениями.

Дом, где мне предстояло теперь жить, состоял из сруба, обшитого тёсом, с настоящей русской печью в середине. По северному обычаю под одной крышей находились жилая половина, кладовые и обширный хлев, где в свое время держали скотину. Снаружи к дому примыкала черная избушка, а за ней, на краю огороженного участка, помещалось сооружение диковинного вида, о котором пойдет речь ниже.

В хлопотах пролетели первые недели; сменился месяц, другой, и начали потихоньку удлиняться дни. Как-то вышел я прогуляться с собакой. Стояло прекрасное февральское утро, морозное, звонкое, наполненное светом и льдом, что в моей памяти неизменно связывается со счастливыми воспоминаниями детства и строкой Пушкина: «Шалун уж заморозил пальчик, ему и больно и смешно...» Снег ритмично похрустывал под ногами, а если глядеть против солнца, сыпался с неба неслышными мерцающими нитями. Раздолье сугробов, голубых покатых ложбин, валов, фригийских колпаков торосов со штормовым рисунком игравшего всю ночь ветра... Необозримое переплетение оголенных ветвей, заиндевевших, летаргически хрупких, сквозь которые проливается вольно прохладный свет... Даже если в самой синей, в самой ультрамариновой морской воде плескались бы огненные апельсины, и тогда бы они не смогли бы сравниться по праздничной яркости с силой девственного света морозного утра!

Мы с собачкой неспешно обошли кладбище, оставили в стороне несколько заколоченных на зиму дач и вышли к обрыву над Которослью. На горнем месте студеным нимбом царило солнце. Поджав лапу и навострив уши, пес застыл при виде расстилавшихся внизу окрестностей. И я постоял рядом, немо созерцая излучину реки, мохнатую синеющую чашу и расчерчивающие пространство опоры высоковольтной линии.

Отдав должное красоте и совершенству видимого мира, мы двинулись обратно к дому, проходя мимо уже знакомых могил. Словно взявшись за руки в странном, макабрическом хороводе на сельский лад, стоят бессчетные кресты и памятники, и смотрят с них старики и старушки, их дети и внуки, нередко — в парадной солдатской форме.

Вот уже и могилка отца Ивана и его простоватое, народное лицо, в добром расположении духа глядящее с керамической фотографии. С немалой долей изумления я приметил, что у подножия креста теплится лампада, а рядом виднеются свежие следы на снегу. Наверное, многие помнят старую иллюстрацию в детгизовских изданиях «Робинзона Крузо», где главный герой в ужасе взирает на след босой ноги на прибрежном песке необитаемого острова. Примерно так же смотрел на эти невесть откуда взявшиеся следы и я. Они вели прямо к моему дому и дальше, к сараюшке за ним.

Собака звонко залаяла и завиляла хвостом. На шум из приотворенной двери выглянула старушка. Поначалу она показалась мне невероятно старой и строгой, возможно, от полумрака, царившего в тесных сенцах, и черной одежды. Но на свету ее шерстяной платок и длинное пальто отдавали заметной рыжиной заношенности, а лицо производило приятное впечатление чистой, бесстрастной старости. Завидев меня, старушка двинулась навстречу, будто припоминая, а потом, признав, поклонилась и взяла благословение. Так мы и познакомились с Василисой. Ей в ту пору исполнилось девяносто лет. Она проболела почти всю зиму и вот наконец вернулась в свою избушку.

Соседство наше оказалось необременительным, а с Василисиной стороны скорее затворническим. Раз или два в неделю я приносил ей воды из скважины и охапку дров, а она порой приглашала меня на чай с вареньем. Меня всегда поражало то, как некоторые люди умеют довольствоваться такой малостью, которою даже не назовешь и скудной. Стол, табурет, ведро воды с ковшом, железная панцирная кровать, несколько образов в красном углу, кастрюлька с похлебкой на печной плите, мешочек с крупой, корзина с картошкой... На столешнице, не так, как принято у многих людей умственного труда — как попало и вразброс, — а тщательно сложенная стопочка книжек старого тиснения и рядом — мутные очки на резинке.

Старческое время протекает с монотонной размеренностью. Встанет засветло, растопит печь, пока помолится, пока сготовит обед, отдохнет, почитает Псалтирь или акафисты, уже смеркается и остается только исполнить вечернее правило — положить столько-то поклонов и укладываться в постель, где в ногах для тепла приготовлена бутылка с кипятком или камень, прокаленный на печи. Электричества в Василисином доме не было.

Отец Иван умер вскорости после того, как надумал соорудить себе «пустыньку» для затвора. Следует упомянуть, что уже в достаточно преклонных годах он принял монашеский постриг у одного из известных лаврских старцев, но тайным образом, так что до поры об этом никому не было ведомо. Движимый желанием устроить место для уединенной молитвы, он снял с церковной книжки некоторую сумму, накопленную за несколько лет неиспользованных отпускных, и приступил к строительству. Проявив необычайную для пожилого человека энергию, за пару летних месяцев он умудрился соорудить в высшей степени удивительную и необычную конструкцию. Прежде всего был привезен и уставлен на подготовленный фундамент бетонный блок — типичная секция многоэтажки в одну комнату-клетку. Вокруг эта каменная коробка опоясалась, как меньшая матрешка большей, деревянным сооружением из необрезанного тёса, наподобие ангара. Между стенами бетонной секции и деревянного ангара оставалось пространство в ширину не более метра, прошитое по периметру частым рядом разнокалиберных окошек. Довести до конца задуманное старому батюшке помешали активистки-церковницы. Они так давно и прочно прониклись мыслью, что все, что находится в храме и примыкает к нему, включая священников, является сферой их личных интересов, что, когда, минуя их волю, всегда подъяремный отец Иван начал изводить на нелепую «дачу» (как они прозвали его строение) такую родную и близкую церковную денежку, этого они уж никак не могли вынести.

Застарелое ханжество натирает в душе желваки злобы и порождает духовные чирьи, что бесконечно свербят и чешутся и только ждут подходящего случая, чтобы под благовидным предлогом прорваться наружу. Неутомимый отец лжи добивается своих нечистых целей, играя на древних страстях человеческих: властолюбии, сребролюбии, зависти, лицемерии. В общем, не без участия этого последнего, бывшего некогда первым по светлости у Престола Божия, сплелась обычная интрига, которую нет нужды пространно описывать. Старушечий синедрион поднял великую смуту, возбудив всех бывших ткачих слухами о растрате отцом Иваном церковной казны.

Было созвано общее собрание прихожан, на которое выманили из уединения не готового ни к чему худому батюшку. Церковницы, поднаторевшие в искусстве управления массами, поначалу долго водили собрание по незначительным процедурным вопросам и несрочным приходским делам, а по достижении нужного градуса утомления и, следовательно, раздражения извлекли на свет злополучную сберегательную книжку. Они призвали старого священника открыть перед всеми, как и зачем он растратил «трудовую народную копеечку, которую мы отрываем от своих скудных пенсий»? Полсотни багровых старух напряженно ждали объяснений со стороны отца Ивана. Они оказались до крайности просты и заключались в том, что он ничего не растрачивал, а снял причитавшуюся ему по закону сумму отпускных за последние годы.

— Как всем должно быть известно, — говорил отец Иван, — все двадцать лет я служу неотступно, безо всякого отпуска. — И добавил, что сделал он это для того, что мечтал провести остаток своих дней у церкви, желая все свободное от служения время отдать молитве, для чего и предпринял строительство своей «пустыньки».

Но денежный вопрос, как известно, зачастую приводит людей в слепую ярость, а наивные доводы священника распалили и без того возбужденное общество так, что, потеряв всякую управу, собрание вылилось в коллективное буйство, где старца всячески поносили и унижали и в итоге пригрозили за растрату отдать под суд. Рассказывали, что, потрясенный до глубины души, отец Иван повалился на колени перед собором старух, закрыл лицо руками и заплакал.

Батюшку любило множество народу изо всех окрестных деревень, и те же нервные, озлобленные ткачихи, что заполошно кричали на собрании, и они любили его и взирали с благоговейной почтительностью, когда поодиночке подходили к исповеди и к Святому Причастию. Но одних, как говорится, бес попутал (о чем они горько и слезно каялись спустя годы), а другие, в душе оставаясь на стороне священника, просто испугались идти наперекор буйной толпе. Единственной, у кого хватило духу выйти на середину и заступиться за старого иерея, оказалась Василиса. Ее апологию отца Ивана я слышал в пересказе от третьих лиц. Со временем она приобрела тот возвышенный лад, которым народное сознание склонно окрашивать события, накрепко запечатлевшиеся в памяти.

Если следовать канве приходского предания, Василиса обратилась к своим товаркам с горячим призывом одуматься и вспомнить, что перед ними не кто иной, как служитель Божий, человек известный всем своей чистой и праведной жизнью, который многие годы лечил их бесчисленные греховные язвы, всегда находя слово любви и утешения. Вся вина его состоит только в том, что он возжелал еще усерднее возносить перед Господом свои молитвы за нашу безверную жизнь, за наши аборты, за детей-пьяниц, а мы в подражание иудеям распинаем его в святом храме, перед святыми иконами. «Господи, прости нас, окаянных, не ведаем, что творим!» — воскликнула Василиса, простирая руки к образам, и сотворила земной поклон пред сокрушенным и еще не пришедшим в себя отцом Иваном.

У батюшки вскоре открылась какая-то сложная болезнь, развившаяся в скоротечный рак, и буквально через год после описываемых событий его не стало. После его кончины церковницы изгнали Василису из просфорниц, по возрасту запретили прислуживать у алтаря и только проявили снисхождение в том, что позволили пользоваться курной избушкой за церковным домом на правах смотрителя кладбища.

...Когда наступило лето, наш владыка наконец уступил моим мольбам и подписал указ о моем переводе из Введенского. Больше я Василису не видел. Лишь недавно узнал по случайной весточке, что тихо и мирно отошла она ко Господу.

Вот и весь рассказ, видимо сбивчивый и досадно неполный, где автор даже не потрудился набросать портрет своей героини. Можно потратить еще добрую сотню слов, живописуя каждую морщинку, однако портрет этот вряд ли так уж существенен. Василису отличало от прочего большинства как раз самое что ни на есть типическое: черный платок, тесно облегавший голову, старые боты или валенки, смотря по погоде, темная, ветхая, но всегда опрятная одежда... Таким же опрятным виделось и ее лицо, которое можно было бы назвать невыразительным, если бы не собранность и строгость старческих губ, не общее выражение внутренней воли, подчеркиваемое военной прямотой, упрямством стати ее девяностолетней фигуры. Облик ее понемногу утрачивает в моей памяти конкретные черты, все более сливаясь с неким общим типом подлинной старушки-церковницы, столь характерным для недавней эпохи и почти исчезнувшим ныне, с типом, к которому в полной мере относятся слова Господа, обращенные к Нафанаилу: Се воистину Израильтянин, в немже льсти несть.

Стоит открыть одну из распространенных ныне книжек писем или жизнеописаний старцев, мучеников и исповедников российских новейшего времени, и непременно попадется на глаза фотография, как правило, любительская, неважного качества. На фоне пыльной листвы у какого-нибудь фигурного штакетника стоит старец С. или игумен Н. со своими духовными чадами, чаще всего женщинами. Эти образы безымянных матушек есть не что иное, как коллективный портрет нашей веры со своим неповторимым историческим опытом. И Василиса для меня стала в своем роде общим знаменателем всех этих безвестных стоялиц, обступающих своими худенькими плечами и своей несокрушимой преданностью своего старца, свою Церковь, своего Бога...

Асина память

Когда подолгу живешь в одиночестве в какой-нибудь глуши, поневоле приучаешься сразу же определять звуки, различая их по месту возникновения и характеру. Долгие периоды вынужденного сидения в безлюдном месте при лесной кладбищенской церкви порождали чувство хронического ожидания, ожидания вообще: похоронных процессий, бабок к службе, грядущих праздников, каких-то передач и весточек, но, конечно, прежде всего, приятных сюрпризов в виде приезда кого-то из близких людей.

Однажды декабрьским вечером я сидел на диване и читал книгу, впрочем, не очень внимательно, а больше для того, чтобы скоротать время перед сном, от этого занятия меня вдруг отвлек гул проезжавшей по тракту машины. Там, впереди, следовал поворот на село, поэтому я провожал слухом далекий рокот, ожидая, когда автомобиль свернет, но машина проехала дальше по дороге, ведущей к церкви. Вскоре шум мотора и шуршание шин по снегу раздались уже под моими окнами. Обеспокоенно забрехал в сенях пес Умка, а я, не дожидаясь стука в дверь, сам вышел навстречу неведомым гостям.

Оказавшись во дворе, я увидел возле порога мужчину и девочку. Мужчина, к моему удивлению, был в милицейской форме и, как выяснилось, являлся участковым нашей округи. Он приехал познакомиться со мною, новым священником. Милиционера, старшего лейтенанта по званию, звали Василием, а его дочурку, девочку лет четырех или пяти, — Асей.

С непосредственностью, свойственной некоторым детям, проводящим много времени в обществе взрослых, которые балуют их избытком внимания, Ася чувствовала себя в чужом месте совершенно свободно и раскованно. Она влетела впереди нас из сеней в дом в распахнутой шубке, разрумянившаяся с мороза, забежала на кухню, развернулась на одной ножке и понеслась по комнате. Там ей попалась на глаза дремавшая па диване кошка, и девочка бросилась тормошить ее. Отец ей не препятствовал, я — тем более, поэтому Ася на некоторое время была предоставлена самой себе и, надо заметить, совсем не мешала нам свободно поговорить о делах, которые привели участкового ко мне.

Василий, со степенной деликатностью присев на край дивана, расспрашивал, спокойно ли у церкви по ночам, не бродят ли подозрительные личности, не обижает ли кто. Он добавил, что дежурная бригада по ночам часто заворачивает в мою сторону и, в общем, причин для страхов нет. Я, конечно, обрадовался его словам, они меня поддержали. Когда участковый поднялся, сказав, что больше не хочет отнимать у меня времени, я принялся искренне уговаривать его задержаться и попить чайку.

— Ну, если вам не в тягость, то, пожалуй, не откажусь...

— Да что вы, я, напротив, рад буду... Давайте, снимайте ваш тулуп и будем без церемоний. — Я принял его кожушок, отнес на вешалку и направился на кухню ставить на плиту воду. Вернувшись, я застал Василия с Асей разглядывающими принадлежности моего церковного быта — старые книги, развешанные по стенам картинки, подсвечники, металлические части каких-то украшений — всё, что я насобирал в чуланах и на чердаке захламленного приходского дома. Ася ткнула пальчиком:

— А что это?

Василий улыбнулся:

— Возьми и сама спроси у батюшки.

Я снял с полки заинтересовавшую ее вещь и протянул:

— Это — щипчики. Видишь, ножницы с коробочкой на концах, чтобы снимать со свечек нагар. Вот, смотри, — я снял свечу с ближайшего подсвечника и прикусил ее коробочкой. Асе это очень понравилось. Она принялась переводить взгляд с одного предмета на другой и спрашивать:

— А это что?

— Это называется аналой. Такая тумбочка для иконок или чтения книжек.

— А это?

— Это кадило. Знаешь?

— Да, да, — отвечала с готовностью девочка, — я была с бабушкой в церкви, им машут, и идет душистый дым.

— Правильно.

У нас с Асей завязалась своеобразная игра в вопросы и ответы, что дало ей возможность совершенно освоиться и общаться со мною уже без посредничества папы. Ася взяла меня за руку, отвела в сторонку и сказала по секрету:

— Я умею молиться, вот...

Она сложила в горсть три маленьких пальчика и перекрестилась:

— Вот так...

— Ты молодец! — Я потрепал ее по мягким рыжеватым волосикам и легонько дернул за косичку с розовым бантиком. Ася засмеялась и шутливо шлепнула меня по руке. Как и свойственно рыжим, Асино лицо отличалось особенной белизной кожи, тонкой и прозрачной, по которой в летнюю пору, должно быть, пригоршнями высыпали веснушки. А еще у нее был вздернутый носик и озорные серые глазки.

Тем временем подоспел наш чай, и я пригласил гостей к столу. За неимением чайника (своего завести я не успел, а в приходском хозяйстве его тоже не оказалось), мне приходилось кипятить воду в кастрюльке и разливать по чашкам половником, что очень позабавило Асю. Она грызла печенье с панихиды, дула на чай и с шумом хлюпала его из блюдца, приговаривая:

— Какой вкусный чай из кастрюльки!

После чая Василий собрался уезжать, поскольку Ася уже потирала глаза и притихла: ей пора было укладываться спать. Я вышел на улицу проводить их, следом, потягиваясь, выполз Умка. Виляя хвостом подобно метроному, он уткнулся шершавым носом в край Асиной шубки. Я постоял, пока они уезжали, и еще немного погулял с Умкой по свежему снежку вдоль забора.

За зиму мы пересекались с Василием несколько раз, и всегда где-нибудь на дороге. Я шел в село на требы или в магазин, а он разъезжал на своем потрепанном уазике по окрестным селам: где-то залезли ночью в ларек, где-то увели корову или подрались по пьяной лавочке... Если нам оказывалось по пути, он подбирал меня, если же нет, то приветственно гудел и махал рукой. Встречать Асю мне больше не приходилось, но, когда Василий подвозил меня, я всегда передавал ей привет. Однажды, уже весной, перед Пасхой, его тупоносый мотор, подпрыгивая на рытвинах, прокатил мне навстречу, коротко просигналил и помчался дальше. На мгновение в окошке показалась маленькая ручка и мелькнул за стеклом знакомый розовый бант.

На второй неделе по Пасхе, в самую прекрасную пору, когда вовсю распеваются соловьи, тревожа душу, под вечер пришли пожилые женщины из села. Я как раз направлялся к водокачке и увидел их, бредущих от поворота. Чтобы не смущать легковерных на приметы бабок, я отставил пустые ведра в сторонку и стал дожидаться, пока они приблизятся. Бабушки подходят к церкви, степенно крестятся положенное число раз, кланяются ей низко в пояс, а потом — и в мою сторону. Старшая из пришедших, бабка, усерднее других посещающая службы, берет на себя роль говорить от имени всех. Прочие стоят молча, опустив тяжелые руки по швам. Старшая снова кланяется, жалостливо улыбаясь, и заглядывает в глаза, чтобы ее признали:

— Я — Нюра. Помните, которая картошку носила?

— Помню, матушка, помню, конечно. Что у вас стряслось?

Нюра начинает выть протяжно и тонко, заливаясь слезами, в мгновение ока покраснев и сморщившись. Через причитания и всхлипы она с трудом выговаривает:

— Батюшка, у нас бя-я-да!

— Господи помилуй! — Я уже сам не свой и готов тормошить Нюру, чтобы она не тянула, а поскорее выкладывала, в чем дело. Нюра же все причитает:

— Ой, горе-то, горе!.. — Она качает головой из стороны в сторону и бьет себя сухими ладошками по щекам. — Асенька, дочка Васи-милиционера, знаете? Померла-а...

Как ветер веером волнует побелевшие нивы, так пробегает колыхание плача по бабкиным плечам:

— Ох, го-о-ре!..

— Померла? Да как же? Василий только вот был на Пасху... Как же так?!

Теперь уже, сморкаясь в концы своих темных платков, старухи наперебой рассказывают, как все случилось. Тяжело смотреть на их лица. На них запечатлена укоренившаяся привычка к горю. В их передаче отрывочных деталей, порой не имеющих прямого отношения к случившемуся, представить себе картину неожиданной Асиной смерти было почти невозможно. Как позже удалось узнать от ближайших родственников, Ася погибла нечаянно и нелепо. Девочку отправили в соседнюю деревню к бабушке. Та, как и положено, присматривала за внучкой, то и дело выглядывая и проверяя, чем она занимается на улице, и отвлеклась буквально на несколько минут, стоя у плиты, пока Ася играла у клетки для цыплят — нехитрого строения из реек и проволочной сетки в форме маленького домика. Пора для вывода цыплят еще не подошла, и клетка стояла на торце, узким окошком вверх. Асе взбрело на ум забраться внутрь через это окошко. Опускаясь головой вниз, она зацепилась платьицем за края проволочной рамы, перевернулась и повисла на платье. Тех нескольких минут, пока бабушка кричала в окно и, не дождавшись ответа, кинулась искать Асю, хватило для того, чтобы малышка задохнулась. Очень уж хрупкой она была...

Впрочем, старухам гораздо более существенными казались события, предшествовавшие Асиной смерти. Мол, на Красную Горку девочка упрашивала родителей созвать подружек к ней в гости.

— Зачем, — удивлялись взрослые, — у тебя же не день рождения?

— Я хочу попраздновать вместе с ними со всеми, — отвечала Ася.

«Детская блажь», — отмахивались родители, но теперь просьба ребенка выглядела совсем в ином свете, казалась вещей и истолковывалась как желание попрощаться со своими подружками. Еще передавали бабки, что Василий со своей женой в последнее время ожесточенно ругались и дело у них шло чуть ли не к разводу. Дескать, именно поэтому дочь и отправили к бабушке раньше срока. Жена его, говорят, гуляла... А еще у матери Василия — у бабушки, к которой отправили Асю, накануне задавило беременную козу трактором... Главным для старух был набор недобрых обстоятельств, предрекавших, по их мнению, несчастье, — эта дающее потайное утешение вера в то, что Господь предупреждал, предзнаменовывал, посылал знаки предостережения, которым люди не вняли. Теперь только и остается, что принять случившееся со смирением. Такой взгляд на вещи, насколько мне известно, внушался и родителям девочки, и обезумевшей от горя и страшного чувства вины бабушке...

...Вскоре на двух машинах приехали товарищи Василия — несколько молодых парней, одетых в милицейскую форму, и от имени начальства попросили помочь им в выборе места для могилки. Мы вместе походили по кладбищу и присмотрели подходящий участок неподалеку от северной церковной стены, рядом с кладбищенским ограждением из сваренных арматурных прутьев, через дорожку от которого стоял дом, где я жил. Из окна я видел, как милиционеры, достав из машин лопаты, неспешно приступили к рытью могилки. У соседней плиты они разложили на газете какую-то нехитрую закуску, поставили несколько бутылок водки и стаканы. Побросают землю, закурят и рассядутся на траве. Немногословно пьют, беспрерывно дымят сигаретами, жуют молча.

Василий с посмуглевшим лицом, как будто он обгорел изнутри, появлялся несколько раз на дню. Не разбирая дороги, вслепую пролетал на своем уазике до самых кладбищенских врат, взметая пыль, жал на тормоза и топал к могиле. Присев на корточки, разминал пальцами землю, расспрашивал о чем-то своих друзей и шел ко мне. Во второй и в третий раз, видно, не отдавая себе в этом отчета, он говорил мне одно и то же: «Отец, я вам полностью доверяюсь, сделайте все, что полагается для Аси по полной программе...»

В один из приездов он, словно при неловком движении, когда защемится нерв или кольнет сердце, охнув, присел на краешек дивана. Я, испугавшись, бросился к нему, чтобы поддержать, но он лишь отмахнулся от моей помощи, показав рукой: отойдите, не мешайте! Я оставил его в одиночестве, вышел на кухню и, сидя за деревянной перегородкой, слушал, как он плачет. Он плакал долго, ревел, как ребенок, от невыносимой обиды и боли, что-то ласково приговаривая сквозь всхлипы.

Через какое-то время раздался его надтреснутый голос: «Батюшка, извините меня, не побрезгуйте выпить со мной». Высунувшись в форточку, он свистнул землекопам: «Пацаны, водки дайте! Живо!» Один из милиционеров прибежал с непочатой бутылкой, и мы стали пить за Асю... Пить долго Василий тоже не мог, как, впрочем, не удавалось ему и напиться. Едва осушив стакан, тут же вскочил на ноги: «Вы уж простите, домой мне надо!» Он бросился к машине, запрыгнул в нее и уехал.

Через час-другой Василий вновь появлялся у кладбища. Кажется, только курсируя между домом и церковью, он и мог на короткое время забыться. Из дома его гнало нервическое опасение, что там, у могилки, что- то будет сделано не так, как надо, что люди непременно что-то упустят и причинят неудобство его девочке. Побродив у ямы, высмолив подряд несколько папирос, несчастный отец спешил обратно домой, охваченный мыслью, которая явно прочитывалась на его опавшем скуластом и щетинистом лице: «Я здесь, а девочка моя там без меня...»

В один из таких приездов, накануне третьего дня, он зашел в церковь, где мы с несколькими певчими дослуживали Богородичный молебен. Зажав в руках пучок свечей и, очевидно, позабыв о них, Василий стоял недвижимо, слушая нестройное пение бабок, которое перекрывал и выравнивал чистый девичий голосок молодой псаломщицы Анастасии.

Наконец, они затянули последнюю молитву: «Царице моя преблагая...», которую в сельских храмах всегда поют вместе и хор, и миряне. Эта молитва подхватывается всеми с такой готовностью, так едино, горячо и пронзительно, что слышать ее без сердечного соучастия невозможно. Старухи нещадно путают распев, вкладывая в него все свои силы и чувства, умильные и горькие, жалостливые и отрадные: «...Зри-ии-ши мою бе-ду, зри-ии-ши мою-у скорбь...» Такая молитва, понятная всем, пробирает до самых душевных глубин, поэтому многие всхлипывают, роняя тихие слезы.

Дождавшись, пока я освобожусь, Василий с покрасневшими мокрыми глазами подошел ко мне и, взяв за край ризы, спросил на ухо пересохшими губами: «Почему это случилось именно со мной?..» Эта фраза прозвучала отголоском его сознания, была словно выхвачена наугад. С нарастающим беспокойством я ожидал, что сейчас он примется роптать, и уже хотел было отойти от него, но Василий внезапно продолжил: «Я сейчас пообещал Матери Божьей, что не попрекну Господа ни в чем! Я не знаю, как молиться, но я так молился — это можно?.. Еще, батюшка, — он держался за меня, не отпуская, — я все собирался купить Асе куклу, какую она просила, да вот не успел. Сегодня вспомнил и купил — можно теперь с ней положить?» Услышав, что можно, он молча кивнул и направился к выходу. У дверей, обернувшись, перекрестился и вышел вон.

...Накануне похорон ночью прошелестел легкий весенний дождик, освежив молодую траву и оросив кладбищенские дорожки. К назначенному времени стал собираться народ. Съезжались машины, у церкви раздавалась приглушенная разноголосица людей — женщин в глухих косынках и мужчин с охапками цветов. Паперть заполонило трепещущее марево садовых букетов, перемежавшихся покупными гвоздиками и розами в шелестящих обертках, отбрасывавших солнечные блики. Солнце уже поднялось высоко и понемногу начинало припекать. Душные испарения, то благовонные, то резкие, сквозь распахнутые двери тянулись в церковь.

Бабка Василиса, вся в черном, стоит в притворе у веревки, подвязанной к колоколу, готовая «клепать», когда пойдет похоронная процессия. Мы с Анастасией уже просмотрели по другому разу «Чин младенческого отпевания», я облачился, давно уже дымилось кадило... Настя, молодая женщина двадцати четырех лет, мать двоих малых деток, оставалась внешне спокойной, лишь скованной страшным напряжением этих похорон. Когда же приехал автобус и загудел мерный колокольный гул, покрыв всю округу горестным эхом, от которого завибрировали стекла, все будто встало на свои места. Само отпевание по сравнению с ожиданием воспринималось как облегчение.

Маленький, совсем игрушечный гробик поставили на широкой скамье в центре храма. Его густо обступили люди, оставив совсем немного места для нас с певчей. Бабка Василиса, бесцеремонно всех распихивая, не без труда очистила проходы и освободила Асино тельце от охапок дорогих букетов, уложенных поверх покрывала, бормоча с укоризной: «Не начальника, поди, хоронют! Обложили цветами! Ангельские силы при гробе предстоят...»

Я стоял близко к гробику и время от времени обходил его в каждении с припевом: «Господи, упокой младенца...» Головку Аси убрали в белый чепчик с кружевной оборкой, прибрав волосы и открыв крутой лобик. Ее глазки с чуть подсиненными веками и бледными ресницами были закрыты, ручки сложены на груди, а на ноготках виднелись следы светло- розового лака. Похоже было, что ребенок не умер, а просто приболел и уснул.

У гроба поставили два стула. Один — для бабушки, другой — для матери Аси. Лицо молодой женщины, будто непривычное к дневному свету, сейчас не покрывала косметика и опухло от слез. Две подруги стерегли ее по бокам, всякий раз удерживая за руки, когда во время отпевания она порывалась припасть к гробу. Женщина закусывала губы, повисала в их объятьях и, словно стараясь стряхнуть с себя обступивший ее морок смерти, качала головой, повязанной черной люстриновой косынкой.

Когда отпевание завершилось, мужчины подняли Асю и толпа потекла из церковного полумрака на улицу. Солнечный свет бил по глазам, изумрудная трава тянулась между оград, а на глубоком дне могилы стояла дождевая вода. У кромки отслужили панихиду, и потянулось долгое прощание. Знакомые и друзья подходили и целовали девочку в венчик на лобике, последними — самые близкие люди. Василий положил голову на Асины ручки, и казалось, никогда не сможет оторваться от нее. Мать прощалась, едва поднимаясь от гроба и вновь припадая к нему. Наконец ее уговорили отойти.

Когда старухи укрыли девочку с головой саваном, а я начал посыпать ее землицей, раздался нечеловеческий вой — это закричала мать Аси. Вскоре крик оборвался и она в беспамятстве повисла на руках товарок. Очнулась уже, когда мужики отполированными до блеска лопатами похлопывали по свежему могильному холмику и громоздили на него многочисленные венки с лентами, а народ потянулся к воротам, собираясь на поминки. Матери все же удалось вырваться, а возможно, подруги просто отпустили ее, понимая, что ей нужно выплакаться вволю.

Бедная женщина распростерлась на земле, раскинув руки и судорожно вцепившись в венки, и то неразборчиво бормотала что-то бесслезно и сухо, то отрывисто и утробно вскрикивала. Перепачканную свежей глиной, ее с трудом подняли на ноги и повели к автобусу, но женщину в этот момент словно подменили. В звенящей тишине она как будто с недоумением оглядела охристые стены церкви, ее зеленые купола, поднесла к лицу измазанные руки и принялась их внимательно рассматривать. Потом, вдруг нагнувшись, схватила ком земли и наотмашь, неловко отшвырнула его, затем схватила еще и опять кинула, целясь куда-то в сторону церковных стен. Подруга попыталась повести ее за собой, но потерявшая ребенка мать с яростью отпихнула ее. Медленно обведя и кладбище, и всех стоявших вокруг людей черными, невидящими глазами, она сложила искусанные коричневые губы в жуткое подобие улыбки. От ее взора меня пробил ледяной озноб. Наконец, совсем обессилев, женщина потянулась к подругам, повисла на их плечах и позволила усадить себя в автобус.

На девятый день, как и положено, служили панихиду. Вместе с Василием, который на этот раз был без жены, на нескольких машинах приехали близкие родственники, в основном пожилые тетки, какие-то бабушки и старые мужчины. Я не собирался спрашивать о причинах отсутствия матери, но Василий почему- то нашел нужным пояснить, что она еще очень плоха после похорон и видеть могилу и волноваться ей никак нельзя. Мы отслужили, родные пошли к машинам, а Василий остановился возле меня.

— Батюшка, можно отнять у вас немного времени, но так, чтобы нам не помешали поговорить?

Я пригласил его к себе в дом. Мы уселись за тот самый стол, за которым когда-то пили с Асенькой чай, и Василий, немного помявшись, расстегнул свою объемистую черную сумку:

— Вы уж извините, если что не так. Давайте помянем мою девочку... — Он вытащил бутылку коньяка и коробку конфет. — Мы же с вами толком вместе и не выпили...

И мы принялись пить, учтиво угощая друг друга конфетами и подливая в рюмки. Неизбежно возвращаясь к одной и той же теме, толковали об удобствах выбранного для могилки места и о том, как лучше обиходить его. Василий деловито размышлял вслух:

— У меня отец кузнец. Я похожу по кладбищу — здесь есть образцы еще дореволюционной работы, — срисую и своими руками выкую крест. Асеньке надо легонький, чтобы ажурный, как кружева, и чтобы сквозь него воздух был виден...

Выпили еще, и участковый вдруг заговорил, как о глубоко затаенном, покашливая и покачивая головой:

— Тут такая история приключилась, даже не знаю, как и начать... Я потому к вам в гости и напросился. Асенька ко мне приходила... — Он опять, поперхнувшись, закашлялся и сглотнул. — Поехал вот в Москву после похорон — я учусь в нашей академии, заочно... Нужно было отсрочку от сессии взять. Ну, туда из области уже сообщили, и они вошли в мое положение, поставили автоматом зачет и отпустили домой. Еду я в электричке, и какое у меня состояние, сами понимаете. На ходу забываюсь и в то же время заснуть не могу. И не бодрствую, и не сплю, ориентиры не теряю, помню, где сойти, на какой путь перейти, но осознаю все как будто со стороны. Сижу на скамейке — вагон почти пустой — гляжу, как проносятся деревья, деревушки. Вот собака мелькнула, вот какой-то мальчишка с огорода побежал босоногий, вспрыгнул на крыльцо и в дом... А мы уже дальше мчимся, и я подумал: а что если и я так: прыг с подножки — и к моей Асеньке? Плохо мне было, понимаете, такая черная тоска взяла, что ей-богу, облегчением великим было бы убежать от всего этого. Перевел взгляд — и глазам не верю: Ася входит в вагон, по проходу ко мне приближается и садится рядом. Обращается ко мне с такими словами: «Папочка мой родненький, скажи маме, чтобы не плакала и не мучилась из-за меня, и сам не плачь, и оставь свои черные мысли. Мне там так хорошо! Я бы ни за что не хотела вернуться, хотя мне вас очень жалко...» Батюшки! Я даже чувствовал, как она гладила меня по руке! Очень легко, как перышками... «Обещай, — говорит, — что ничего плохо себе не сделаешь!» — «Обещаю, Асенька, ради тебя все, что ни скажешь, обещаю. Не буду думать ни о чем плохом, это я так, от усталости. Ты же знаешь, я сильный!» — говорю ей это, а сам плачу, потому что понимаю: не останется, вот еще мгновение — и уйдет, исчезнет, и думаю, как бы задержать это мгновение? Говорю: у нас клубника поспела... — а сам думаю: Господи, при чем здесь клубника, что я несу?! «Доченька моя, не уходи, побудь со мной еще...» Она качает косичками: «Не могу, нельзя... Папа, — говорит она, — еще моя просьба: подари батюшке чайник, у него чайника нет, пусть ему будет на память от меня». И ушла... Я не спал, все происходило наяву, поэтому вскочил, но вижу — нет ее нигде...

Василий извлек из сумки новый чайник небесно- голубого цвета с оранжевыми цветами:

— Вот, возьмите от Аси, она так сказала, поэтому отказываться нельзя... Пусть будет у вас Асина память...

С великим удивлением и замешательством выслушал я историю Василия, особенно потрясенный ее окончанием. С таким чудесным проявлением воли Божьей мне еще не приходилось сталкиваться. Я не мог не поверить Василию в том, что он действительно видел свою дочь и говорил с ней. Можно было бы заставить себя попытаться дать всему рациональное объяснение, принимая в расчет нервное переутомление Василия, впавшего в забытье и увидевшего сон, к которому примешался всплывший из глубин памяти малозначащий штрих, придавший сонному видению вид подлинной действительности. Но думать так — значит обеднять свою веру, заключая ее в прокрустово ложе житейской логики.

На душе моей от рассказанного Василием было светло и утешительно. Даже немножко льстило то, что маленький ангел, упокоившийся и бесконечно более счастливый, там, в селениях райских, чем здесь, на грешной земле, счел нужным вспомнить не только об отце в тяжкую минуту его отчаяния, но и обо мне недостойном.

Я не придумал эту историю, она действительно произошла на приходе, где я прежде служил. Потом я уехал из Введенского и чайник забрал с собою на новое место, где и поныне он стоит на плите. Правда, с тех пор он немного закоптился и пообтерся, но по- прежнему весело пускает пар из носика и задорно булькает родниковой водой, как живая Асина память.

Лесник и нос

Даже не знаю, на самом ли деле произошел этот случай или нет, но, во всяком случае, он показался мне занятным. О нем мне поведал отец К. — большой любитель коллекционировать разные занимательные истории.

Пришел однажды к нему, уже маститому священнику, служащему на лесной окраине нашей области, молодой лесник, лет двадцати пяти от роду, этакий увалень, здоровый, как медведь, и такой же грузный. Лесника послал к батюшке знакомый лесничий, некий Иван Трофимович. Прежде я и не догадывался, что существует какая-то разница между лесником и лесничим, но отец К. разъяснил мне, что отличие между первым и вторым носит характер иерархический, примерно такой, как между обычным священником и благочинным. «Лесничий — лицо начальственное, управляющее лесничеством — территориально-производственной единицей в лесном хозяйстве», — как потом я уточнил для себя в словаре. А лесник — всего лишь один из работников лесничества. Он подчиняется лесничему и обязан следить за состоянием леса, совершать регулярные обходы, расчищать сухостой, в положенное время высаживать саженцы, производить профилактические противопожарные работы и, главным образом, контролировать выделенный ему участок от незаконной вырубки и случайных возгораний.

Наш лесник, назовем его, скажем, Павлом, в последнее время стал проявлять такие странности в поведении, что не на шутку обеспокоил свое непосредственное руководство. Проявленные Павлушей странности заключались в том, что он всеми силами стал избегать положенных обходов участка. Он охотно принимал участие в общих работах, когда, например, вся бригада лесников выезжала на какую-нибудь делянку, но в одиночку выгнать его в лес было практически невозможно. «Не пойду, дяденька Иван Трофимович, хоть увольняйте, — упирался Павлуша. — Пускай со мною идет Васька или Лешка, а один я не пойду!»

Другого работника лесничий, не раздумывая, рассчитал бы, благо желавших занять место лесника было предостаточно, но Павел приходился крестником Иван Трофимовичу, и тот проявлял в его отношении поистине отеческую заботу. И так, и этак уговаривал лесничий молодого человека открыть ему причины столь необычного поведения, а когда Павел, уступив настояниям Ивана Трофимовича, поведал о них, то начальник, как нечуждый православной вере человек, немало помогавший храму отца К. и строевым лесом, и дровами, немедленно отослал крестника к священнику.

Вот что рассказал Павел отцу К.

Несколько лет назад проходил он срочную службу в Забайкальском военном округе. На учениях простудился, подхватил левостороннюю пневмонию и попал в госпиталь, который после суровых армейских будней в бурятской степи показался ему санаторием. Конечно, не обходилось без того, чтобы тайком раздобыть выпивку и отметить день рождения, или год службы, или круглый срок, остававшийся до приказа. Павлуша до того времени не успел распробовать вино, а случайно приобщившись к нему в госпитале, вошел во вкус, полюбив кураж и лихую браваду в кругу сослуживцев. Эта-то бравада однажды и толкнула его на поступок, имевший весьма неожиданные последствия.

Случилось так, что в одной из окрестных воинских частей удавился майор. Этому прискорбному обстоятельству предшествовала темная история с уходом его любимой женщины к сопернику — прапорщику из соседней части; тут же, одно к одному, как на грех, нагрянула проверка, выявившая крупную недостачу горючесмазочных материалов, или, как называют их в армии, ГСМ. Материально ответственный майор запил горькую, «тут тоска его взяла», и он повесился.

Тело самоубийцы для соблюдения необходимых формальностей привезли в город, в морг окружного госпиталя, чтобы через положенное время предать земле. В ту ночь, что покойный майор находился в морге, туда забрались солдаты из госпиталя, среди которых был и Павел, чтобы разжиться медицинским спиртом.

Лежавший на оцинкованном столе голый покойник никого не смутил: найденный спирт употребили на месте.

— И все бы ничего, — говорил отцу К. Павлуша, — но перед уходом я, сам не знаю отчего, наверное от пьяной дурости, подошел к мертвому майору и шутки ради щелкнул его по носу. Мне тогда показалось, что покойник даже хрюкнул от обиды, но все мои товарищи были уже порядком навеселе, а потому моя глупая выходка вызвала у них лишь смех и одобрение.

— Три года я работаю лесником, — продолжал он, — а с недавних пор стал видеть в лесу того мертвеца. Почему-то я знаю, что это — именно тот мертвец, которого я стукнул по носу, хотя в морге я не мог ясно различить его черты, так как в покойницкой было темно, да и был изрядно пьян. Поверьте, я ничего не боюсь в лесу: если встретится хищный зверь, то со мною — ружье и топор, с человеком у меня тоже хватит сил справиться, а тут вдруг стало жутко ходить одному. Поначалу мне мерещились шаги и какие-то шорохи за спиной. Да мало ли звуков в лесу! То сухая ветка сорвется на ветру, то прошмыгнет зверек или вспорхнет потревоженная птица... Лес сам по себе шумит, инако летом, инако осенью. Не люблю я теперь ходить по нему, страшно мне делается! Едва начнет смеркаться, я уже бегу домой, и мерещится, чудится сам не пойму что, пробирает какая-то паника, начинает мутить от страха. А тут как-то обсчитывал я строевую ель на делянке — вижу, метрах в двадцати стоит он между стволами. То, что это именно он, я сразу признал, но не подал виду, что его заметил. Просто повернулся и пошел к опушке. Сделал несколько шагов — и снова вижу перед собой покойника-майора. Стоит между елью и березой, на меня даже не смотрит, сам по виду будто досадует, а лицо горемычное, жалкое... Кроме носа, острого, как у всех покойников, и не помню ничего из его внешности, да и нос его с чего мне было запоминать? Когда щелкнул, холодный был нос.

Там, в морге, майор лежал голым, а и здесь не вполне будто одетый. Различаю, как выпирают голые ключицы, вижу, что щеки сизые и небритые и такой же подбородок. Он руку поднимает и поддерживает его, потому что не подвязанная челюсть у покойников отвисает. Понятно, что удавился он с горя, от обиды, а теперь вот, изобиженный, за мной и ходит. Может, перепутал он чего? Помню, бабуля в детстве рассказывала, что бывают такие мертвецы, особенно удавленники, которым спокойно не лежится — земля их не принимает, вот и маются они. И ему, наверное, взбрело в голову, что я перед ним больше других виноват, ну и обиделся на меня. Ходит, будто шатун, выслеживает! Он меня страхом изморит, придавит чем-нибудь или в петлю вгонит! Не знаю, что и делать теперь, не могу больше...

Отец К. выслушал молодого человека и поступил так, как поступил бы на его месте всякий священник. Он принял у Павлуши исповедь и разрешил от грехов. Исповедь и наставления отца К. всячески укрепили молодого человека. Он уверился, что теперь, после покаяния, прощен его юношеский грех и более уже над ним не довлеет, что если и искушал его бес в образе покойного самоубийцы-майора, то его злонамеренные усилия все равно обернулись пользой, поскольку привели Павла в церковь. Таким образом, и худое Всеблагой Господь обратил к добру.

Отец К., желая еще более укрепить Павлушу, поднялся к себе в келью и вынес Новый Завет, настоятельно порекомендовав читать его во время обходов, дабы лукавый враг рода человеческого не смел впредь смущать его неискушенную душу. Павел ушел с книгой, а несколько дней спустя явился к отцу К. в самом восторженном состоянии:

— Батюшка, вот теперь верую, что Бог меня простил! Ничего не боюсь, свободно дышу и снова в лесу чувствую себя как дома! И сегодня по своему участку обход делал с вашей книжкой за пазухой. Сяду на пенек, одно, другое место перечитаю — смех так и разбирает. Отчего я раньше этого не знал? Удивительная книга, чудесная!

Изрядно сбитый с толку отец К. воскликнул:

— Дивны дела Твои, Господи! Кого охватывает страх, кого — трепет, а вот таких простодушных созданий — даже и смех! Что же вызвало твое веселье?

— Майор Ковалев!

— Постой, что еще за майор? О ком ты говоришь?

— Да вот же батюшка, о нем ваша книга — Гоголь Н.В., «Нос».

— Ума не приложу! — вздыхал отец К., воздевая пухлые руки к небу и покачивая рыжей с проседью головой, — как могло так случиться, что сочинения Гоголя могли оказаться на одной полке с духовными книгами? И по какому недоразумению я мог схватить их, приняв из-за сходства переплета за Святое Евангелие? Не иначе попустил мне это Господь для смирения! Но чую, однако, что и без самого Николая Васильевича здесь явно не обошлось...

Отпевание в заречном

Указатель «Осокино» и поворот с шоссе Москва — Холмогоры на петляющую проселочную трассу в сторону Спаса и Фатьяново. Дорогу здесь зовут «шосса»; узкой коричневой лентой она прихотливо петляет и вьется, взбегает на пригорки и крутым заворотом съезжает вниз. Вчера насыпало первого снегу, сегодня его изъездили и растерли до асфальта, да еще и присыпали песком. Теперь под колесами машины щелкает и бьется о днище гравий.

Взлетая на взгорок, оказываешься в лучах утреннего розового солнца, по другую сторону неба в великанской выси и шири громоздится пухлая сливово-лимонная туча, такая морская и южная, как на крымских этюдах умиравшего от чахотки Федора Васильева. Но это — всего лишь притворство неба, движение его неведомых фронтов, а так здесь царит суровая меховая растительность, медвежья хвоя елей, снег в сине-зеленом опушье, гулкие березовые стволы... Холмы перетекают в убеленные равнины с деревушками на кромке, с домишками на кручах, заборами в сурике, с бурыми срубами, с дымящими трубами... Новотроицкое, Чопорово, поворот перед монументом разбившемуся здесь когда-то экипажу вертолета (в стелу вмонтирован настоящий штурвал, рядом — скамья со спинкой). Потом — снова вниз и полого вверх, под самую деревню. На въезде — пяток старух в пуховых платках, валенках и фуфайках.

— Матушки, это что за деревня?

Отвечают:

— Заречная.

— А покойник-то где?

— Вверх, через два дома, где машины стоят.

К дому трактором по колдобинам пробит подъезд. Вижу голубой фасад с белыми наличниками.

У крыльца приставлена гробовая крышка, шелковисто-вишневая, с кружевным кантом и черным осмиконечным крестом. По крышке гроба священник сразу смекнет, на какую сумму потянет отпевание. Мужчины у крыльца курят, на душной тесной кухне снуют женщины в черных косынках. Люди здесь живут среднего, но крепкого достатка. Мне следует только поздороваться, и сразу же в горницу, к покойнику. Женщины просят повременить с началом отпевания хотя бы полчаса: оказывается, я прибыл раньше, чем успели подтянуться родные из ближайших городов.

Посреди комнаты — покойник в гробу, головою к окнам; шторы задернуты, и оттого в помещении царит бледно-землистый прохладный полумрак. Старушка в стеганой поддевке, потирая озябшие руки, наклонилась у изголовья. Здоровается боязливым кивком, поправляет бумажные цветы. Люди входят и выходят, не задерживаясь надолго. Не спеша распаковываю свой требный саквояж, достаю поручи, епитрахиль, Евангелие, крест... Облачаюсь, вынимаю из мешочка кадило...

За дверью — неизбежная суета, сопутствующая приготовлению к поминкам, в прихожей горит яркий свет — мне здесь делать пока решительно нечего. Отдергиваю уголок шторки, вглядываюсь в запотевшее окно... Вот лежит покойник, а там несут воду от колодца, собака елозит спиной по снегу, вымораживает блох, падают синие тени и краснеют стволы деревьев. Руки у покойника алебастрово-желтые. Он лежит тихий и важный, будто осознав серьезность минуты: вот, мол, умереть пришлось... — Да, брат, бывает...

Время тянется нудно. Оглядываю комнату: ничего особенного, однако хороша икона в углу за засвеченной лампадой — «Всех скорбящих Радость».

Примечательная икона, примерно двухсотлетней давности и старательного письма, а на ней — какие- то клейма, вроде медалей с вензелями императоров, не различить в полумраке... Несколько вышитых крестиком на черном фоне картин в рамках над диваном с валиками, фотопортреты какого-то военного (судя по форме — сороковых или пятидесятых годов) и молодой женщины с прической, какую помню по старой кинохронике. Портреты немилосердно отретушированы. Лица начисто лишены морщин, так же, как и выражений. К углам портретных рам прикреплены маленькие карточки с овальными виньетками и одинаковой беглой надписью: «Привет из Заречного!» На фотографиях — курчавая девочка и белолобый мальчик. Кто они? Вглядываюсь в покойного: лет сорока пяти, жидкие волосы на пробор, из нагрудного кармана серого пиджака почему-то выглядывает конец пластмассовой расчески. Лицо почти не тронуто смертью, разве что губы, словно раскрашенные густой красно-коричневой помадой, запекшейся по краям, свидетельствуют о перенесенных страданиях.

— Отчего преставился? — спрашиваю у старушки, кажется, из родственниц, которой неловко толкаться на кухне, — сердце?

Она отрицательно качает головой:

— Тромбы на ноге, закупорка вен. Операцию три года назад делали, ногу отняли. Теперь вот опять резали, в больнице и умер...

— Сколько лет было?

— Сорок девять.

— Ваш родственник?

— Сынок...

Бабка начинает мелко и сухо плакать, будто стряхивая горе в малую щепоть. Рано еще навзрыд, нельзя расходиться прежде времени.

В комнату пышным бюстом вперед вплывает женщина в домашнем халате: «Мама, пора одеваться, наши вот-вот подъедут...» Уходят за перегородку и скрипят дверцами шкафа. Буднично переговариваются об одежде.

Из коридора доносится стук галош, обиваемых о порог. Входит первая бабка. Направляется к гробу, склоняется через край: «Валя! Как живой, родненький...»

За перегородкой слышны голоса:

— Да где же она?

— Да не эта, мам! Погоди, подай вон кофту... И платки припаси...

Пришедшая бабка охает у покойного:

— Ой, Валя, да как же ты, наш безотказник? Кто же теперь нам снег-то отгребет? Ой, Валя, Валя... — и еще несколько положенных причитаний. Я уже успел догадаться из обрывков разговоров, что покойного звали Валентин и работал здесь трактористом.

Бабки прибывают, по двое, по трое. Каждая непременно отметит: «Как живой!» Заходят женщины с кухни, народ начинает подтягиваться к гробу. Стою спиной к вошедшим, разжигаю кадило и невольно слушаю. Одна из старух отмечает: «Неизхворалси...» Недоумеваю, что бы это могло значить? Поясняет другой голос, видимо, одной из сестер: «Только в больницу привезли, его и не стало».

Снова и снова слышу: «Как живой!» Вьется кружево причитаний:

— Ох ты наш миленький! Бывало мимо идешь и скажешь: «Как дела, Марковна?» Никогда не пройдешь,

не поздоровавшись, и старик мой скажет: «Помоги, Валя!» — скажешь: «Счас, дядь Федь!» Придешь, никогда не откажешь...

Другая бабка, — а их набивается все больше, — тучно склоняется над гробом и густо тянет:

— Хороший-то какой! Не прохворался... — Значит, смерть не иссушила, не истрепала покойного, уходит он в своем неизменном, природном виде, потому это «как живой» то и дело и слышится.

«Гроб хороший, — продолжаются пересуды. — Моему старику такой же брали». Кто-то спрашивает, приглушив голос: «Почем взяли-το?» Отвечают: «За пятьсот». Другой голос: «Хорошо взяли!» Из-за перегородки, где одевается мать, доносится: «Просили за семьсот, двести мы сторговали». — «Да, двести сторговали, — поддерживает тему молодой мужчина. — Хороший гроб...»

Преобразившись, вышла старушка-мать. Ее кацавейку и ветхий свитерок сменили шерстяная юбка и черная кофта, а поверх кофты — какой-то торжественный жакет с черными блестками.

За окном послышался звук приближающегося автобуса. Подъехали недостававшие родственники — теперь можно и свечи затеплять. Ладан на углях исходит сладким цветочным паром, но быстро начинает горчить.

«Благословен Бог наш, всегда, ныне и присно и во веки веков!» Треба устремилась по давно наезженной колее. Мать принялась страдать над гробом, дружно засморкались бабки. Старшая из сестер, крупная и широкая, отфыркивалась шумно, как пловчиха. На шестой песни канона матери стало плохо, послали за нашатырем. На «блаженных» она вдруг запричитала: «Валенька мой, золотенький, на что уж твои сестры и братья золотые, а ты — самое золотко! Одну меня бросил, в пустом доме оставил, никогда меня не бранил, не ругался! Сестры-то разъедутся, братья не покажутся, а ты один обо мне заботился...»

Какая-то бабка бубнит вполголоса мне в ухо: «Неженатый был, женщины были, а так — нет, и детей не оставил... Так и жил возле матери, мать богатая: двое еще дочек, да сынов двое...»

По отпусте «Вечную память» тянули уже все вместе, увлеченно и заунывно. Потом со мной щедро расплатились и я уехал.

Катин сон. Святочный рассказ

Вечер накануне Рождества. Маленькое село, расположенное по обеим сторонам дороги районного значения, укрыто снегом. Кубышки домов, повернувшиеся к тракту где лицом, где боком, овины, бани... Кажется, что кривобокие заборы разгоняются, пытаясь поспеть за дорогой, но быстро устают, мельчают, редеют и, наконец, обрываются. Замыкая село, на некотором отдалении, как веско поставленная точка, высится старая порушенная церковь с кладбищем. Черные древние липы косматятся среди постных могилок, укрытых снежными навалами. Еще угадывается за крайними заборами пробитая трактором к последним похоронам тропа, но дальше и она совершенно теряется в густом снежном покрове.

В одном из самых неказистых домишек под желтой лампочкой сидит за столом девочка Катя и ждет отца. Кастрюля с картошкой упрятана в духовку, чтобы не остыла. У печки серая кошка с подмороженным ушком старательно вылизывает лапу.

Катя — девочка одиннадцати лет, с тонкой косицей пшеничного цвета, с лицом невзрачным, которое, пожалуй, можно было бы назвать неинтересным, если бы не серые чистые глазки. Они внимательно разглядывают все вокруг, изучая всякий предмет неспешно и старательно, до той полноты представления, чтобы можно было сделать исчерпывающий вывод. Кате многое приходится решать самой, доходить до всего своим умом, стараться быть хозяйственной и прилежной, ведь мама уже скоро год как умерла и советом помочь некому.

Кошка вдруг оставляет лапку и замирает, высунув розовый язычок и навострив неповрежденное ухо. Стучит в сенях дверь, кряхтят старые половицы под неровным шагом. Впустив в комнату клубы холодного пара, входит отец.

— Снегу-το намело! Не пройти, не проехать... — Мужчина плохо справляется с языком, но ему кажется при этом, что говорит он легко и непринужденно. — Ну, что ты, Катюха? — тянет он, увидев, как, нахохлившись, смотрит на него девочка. — Ну, посидел немного с мужиками в котельной, по случаю праздника, а хозяйка моя уже заскучала... — Он приваливается растопыренной пятерней к бревенчатой стене и, потрясывая ногами, сбрасывает валенки — сначала один, а затем и другой. — Праздник ведь...

Подходя к столу, отец старается погладить Катю по голове. Жесткая натруженная ладонь неловко проходится по волосам, и девочке очень хочется схватить эту руку, прижаться к ней щекой, осыпать поцелуями и рассказать, как плохо, как одиноко сейчас ее сердцу... Но отцовская рука уже достает из кармана засаленного бушлата бутылку водки. Из другого кармана появляется на свет газетный сверток с селедочным запахом и два мелких мандарина.

Вот он тяжело усаживается перед миской с дымящейся картошкой, поливает ее пахучим подсолнечным маслом, режет луковицу на дольки. Все, что обычно делает отец, даже то, как приготовляется к ужину, получается у него как-то по-особенному веско, такая уж у него натура. Но сейчас Катя уже не любуется им, как прежде, она ему не верит. Девочка с жалостью всматривается в его лицо — опавшее, с потемневшей кожей и мутными глазами. Расстегнутый ворот рубашки приоткрывает край грязной майки, красноватую жилистую шею с угольно-черными морщинами и щетиной на кадыке, небритый подбородок и горькие складки, залегшие по углам рта.

— Если бы мамочка наша жива была, так мы бы праздновали... — горько сетует отец. Он выпивает залпом один стакан, следом за ним другой, и Катя уже знает, что произойдет дальше: отец совсем захмелеет, начнет спорить неведомо с кем и стучать кулаком по столу, жалуясь на свою горькую долю, как будто ее доля слаще...

Спустя какое-то время мужчина выбирается из-за стола и, вытянув вперед руки и с трудом сохраняя равновесие, шагает за занавеску в спальню.

Девочка снова сидит одна, задумавшись о чем-то, пока кошка, усевшись на задние лапки, не начинает скрестись когтями о ножку стола. «Мэу, мэу», — настырно попрошайничает старая кошка притворножалостным голосом.

— И ты еще тут на мою голову! — Катя, схватив двумя пальчиками селедочный хвост с тарелки, бросает его кошке. — Не приставай больше! — И совсем как измученная заботами женщина глубоко вздыхает: — Ох, Господи...

Она встает, набрасывает на голову старый материн платок, просовывает тонкие ноги в валенки, и в одной кофте поверх платьица выходит на двор.

У забора на вечернем снегу отражаются цветные лоскутки соседских окон. Воздух студен и сух, мерно тянутся вверх дымки из труб, где-то лениво полаивают собаки... В другой стороне огней почти не видно и, кажется, совсем близко, только рукой подать, громоздится темный силуэт церкви. Над покосившейся луковкой — рожок луны в туманном сиянии и окружении звездной россыпи. Катю захлестывает желание побежать к церкви, туда, где мамина могила.

— Только посмотрю на могилку и сразу же домой! Постою чуточку, и бегом обратно, даже замерзнуть не успею! — шепчет она себе уже на бегу. На морозном воздухе изо рта вырываются прозрачные облачка пара, по снежному полю катится искристая лунная дорожка, качаются небо и черный горизонт с редкой ниткой дальних огней...

Катя сбегает с наезженного тракта, прижимая рукой к подбородку концы платка, запыхавшись, выпрастывает грузные валенки из сугробов и торопливо пробирается к церкви. У кирпичной стены, прорезанной клином лунного света на щербатой штукатурке, девочка в нерешительности останавливается, переводя дыхание. На голубом снегу залегли ровные тени лип, оград и решеток, силуэты крестов и пирамид со звездами... Где-то здесь — родная могилка, надо только пройти десять или двадцать шагов.

Собравшись с духом, Катя словно вплавь пускается по пышным навалам — дальше и дальше, в немую чащобу кладбища. Что-то не получается отыскать — все вокруг так похоже... Она бросается в одну сторону, недолго раздумывает и, сноровисто двигаясь, пробирается в другую. Валенки проваливаются до самых краев, потом опускаются еще глубже, пока, замерев по пояс в снегу и совсем обессилев, девочка не опускается на бок. Надо чуточку передохнуть...

Катя лежит на снегу, положив голову на локоть. Ей совсем не холодно и ничуточки не страшно. Легкими клубами стелется дыхание, в самых краешках век застывают холодные капельки слез. «Мамочка...» — беззвучно шепчет Катя и проваливается в темноту, как в вату.

...Вот она бежит по тропинке вслед за какими-то людьми. Небо над головой — тоже ночное и в звездах, вроде такое же, но все-таки другое. Совсем не холодно, да здесь и не зима совсем и пахнет не снегом, не печным дымком, а пряной смесью каких-то неведомых трав. Кругом — камни-валуны и песок, и силуэты раскидистых деревьев, и колючие низкие кустарники. Какой-то мужчина в тулупчике мехом наружу и без рукавов протягивает ей руку: «Скорее же!» Увидев, что Катя не поспевает за его широким шагом, он легко поднимает ее на плечо и уверенно шагает вместе с ней, переступая через камни. Рядом бегут еще люди с длинными палками с загнутыми концами, бородатые, черноволосые, кто-то держит в руке горящий факел. Вот они спускаются с холма, и впереди открывается долина с большим селением, а может быть, городом, мерцающим множеством огней. Над невысокими домами в лунном свете стоит облако пыли, громко кричит неспокойный скот...

Катя не успевает оглядеться и понять, где же она, как оказывается уже внизу долины, совсем близко от какого-то ветхого строения. Сквозь провал в стене ярко теплится свет, а вокруг — совсем темно, лишь тонкая прядь золотистых лучей изливается на соломенную крышу. Что там, внутри? Девочке не удается этого разглядеть, но сердце уже почему-то сладко замирает от необъяснимого предвкушения счастья.

Добрые люди, с которыми Катя оказалась у овина, робеют. Передние мнутся у порога, подоспевшие после наваливаются сзади, и, наконец, все оказываются внутри помещения, кто-то даже валится на пол. Их лица смущены и радостны... Изумленная Катя увидела, как чинно расступаются диковинные старики в пышных и странных одеждах, сказочных головных уборах — таких великолепных и величественных, каких она никогда прежде не видела, но с уверенностью решила, что это могут быть только цари. На блистающей парче — ларцы и шкатулки. Воздух пронизан нездешними ароматами, совсем как в церкви, и душистая смесь смешивается со знакомым запахом навоза...

Теперь-το девочка поняла: вот Божия Матерь сидит на расстеленном по земле куске цветной материи. Седой мужчина рядом — это, конечно же, Иосиф Обручник. Богородица держит на руках Младенчика Иисуса Христа. Пастухи с умиленными взглядами, с лучистыми морщинками на загорелых лицах осторожно наклоняются по одному и, щекоча курчавыми бородами, целуют Его розовые пальчики. Мальчик водит ручонками и улыбается. И Катя тоже подходит вместе со всеми, опускается рядом и, забыв все слова, молча тянется к Божьей Матери: «Матушка...» А Мария вдруг протягивает ей Свою ладонь, и Катя принимает эту теплую маленькую руку, больше всего желая прикоснуться к ней губами. Проведя рукой по Катиной щеке, Богородица подносит к Кате Ребеночка, не выпуская Его из Своих объятий. «Какой теплый да тяжеленький!» — смеется Катя. Теплый, ласковый свет, напоминающий самую сердцевину радуги, изливается с неба на Младенца.

...И тут Катю зачем-то начинают подталкивать и тормошить, оттаскивая прочь от яслей, хотя ей так не хочется никуда уходить — так бы весь век и сидела рядом! Но ее все-таки поднимают, трут щеки чем-то колючим и вот уже снова несут на руках. Она слышит знакомый голос, открывает глаза и видит мерцающие звездочки; опять вокруг пахнет снегом и январским морозом. Это отец дрожащим голосом зовет ее по имени и бережно несет на своих руках, укутанную в бушлат. Катя прижимается к знакомому засаленному вороту и вдыхает родной запах. Отец быстро шагает по пустой дороге к дому, а девочка, ухватившись за его шею, гладит непокрытую голову. Высоко-высоко в небе горит и переливается ясная Рождественская звезда.

Бабка-Живулька. Сказка

Родилась сама, родила и вырастила сыновей и дочерей, мужа похоронила. Дети по свету разлетелись, забыли ее, одна она осталась. Вылущилась, высохла, лицо словно паучки паутинкой заткали — так морщинками покрылось. Совсем стала легкой бабка, внутри все отработало, только сердце охотно стучит, будто говорит: «Люблю тебя, бабка, на тебя не грех и еще поработать, не спеши помирать!»

Ложку бабка еле поднимает — и смех, и грех: ухватится за нее лапками — руки у нее, что у белки: будто не она ложку, а ложка ее держит. Раз зачерпнет и сидит смакует, глаза прикрыв, блаженствует, перетирая пустыми деснами кашу. Лицо у нее, как клубок прошлогодней травы, нос опустит и шамкает, глаза поднимет — такая блажь! Посмотрит она за окно, как живут люди, жалко их ей, подбородок затрясется, хочет рассказать про свою жалость, а некому, захочет песню спеть, а сил уже нет, слова больно тяжелые — пока выговоришь-то беззубым ртом, дом можно построить, а песня разве дожидаться станет? Засмеется, покрутится по избе всполохом закатным, махнет красным сарафаном и упорхнет к другим.

Пойдет, покачиваясь, бабка по своей избушке — то в один угол сквозняком утянет, то в другой отнесет. Сядет на лавке, ноги свесит и сидит — не то спит, не то думает, головой в платочке дрожит, и под кофтой старые ее груди висят невпопад. Крест на шее к земле клонит — так тяжел стал, словно к нему Сам Господь прибит!

Раз по весне захотелось бабке выйти на улицу. Только ступила за порог, а тут свежий ветер завернул, подхватил бабку, закружил в объятьях и понес, забавляясь, как перышко, передувая дальше и дальше от родной избы. Занес на самое высокое дерево в дальнем лесу, а сам на траву упал, расстелился веером и пошел чрез поля на синем озере волны вить.

Сидит бабка на верхушке дерева. А дерево огромное, безымянное, ветви на макушке облака гоняют, расходятся по непогоде, только знай клочья шерсти по сторонам летят! Бабка в уме поворошила, подумала-подумала и поняла, что не померла. Посидела неизвестно сколько времени на широкой ветке, пообвыкла. Слава Богу, и здесь хорошо, как в раю: земли не видать, вверху — синь лазоревая, видно самый край, куда солнце прячется, вокруг зелено, и цветы и листья, шмели и пчелы над ними летают.

Потом решила себе гнездо свить, чтобы как-то от холодов и непогоды прятаться. Вспомнила, как плела корзины и лапти, и начала что-то из веток соображать, вроде сундука с крышкой, а посреди — маленькое окошко, чтобы на мир смотреть. Дело пошло, да не быстро, а тут откуда ни возьмись птицы поналетели из теплых стран, вернулись из-за морей-окиянов и тоже бабке помогают — и синицы, и пеночки, и ласточки, и голуби, и журавли, и даже кукушка в общих хлопотах участвовала. Снуют, мельтешат: кто веточку принесет, кто глины щепотку, кто веревочку в клюве, а сороки, те даже самовар с медалями неизвестно откуда притащили. Славное гнездо-избушка для бабки вышло!

Стала она жить да поживать на высоком дереве, в теплом гнездышке. До неба — рукой подать; так и слышно по ночам, как звенят, переливаются звезды. Иной раз тучка от своих отстанет, заплутает в ветках, так бабка с нее колючки обберет да обратно на волю выпустит. А в ясную погоду доносится с самого верху ангельское пение. И не знает теперь бабка, жива ли или на особом Божьем попечении находится? Птицы пернатые прилетают, какую крошку принесут, зернышко или ягоду, а как дело к зиме двинулось, теплого пуху набросали, каждая из птиц от себя из-под грудки да подмышек по нескольку пушинок бабке выдернула. Из этого пуха справила себе бабка теплую одежду, да еще и перину хватило набить.

Зимою, когда лес от морозу трещал, она снегирей да воробьев чаем со смородиновым листом отпаивала. Припеваючи перезимовала зиму, не голодно и не холодно; бытье на дереве она и за время не считает: посмотрит наверх, а там звезды плывут, бьют хрустальными колокольцами, вращают алмазными шестеренками, каждая свой особый ход по науке отмеряет. Месяц выйдет, проскачет, что казачок звонкими подковами с острой саблей в руках. Утром небо лицом прояснится, день нарядится в чистую рубашку, застегнет лазоревый ворот и миру поклонится.

Если какая птица заболеет, бабка ей отвар сварит из ромашки, зверобоя или иной травки; если крыло повредит — выправит и мягко перевяжет. Все птицы ее за старшую почитают, сами седые орлы или вороны, лысые от старости, залетают умные разговоры плести — язык птичий иной, что человеческий: легкий он, из одного воздуха. Знай себе говори, само ладно выходит.

Собой, живя на дереве, она совсем изменилась. Лицо морщинами натянулось и к носу придвинулось, а нос что клюв сделался. Как-то заметила бабка: ногам больно легко стало, глянь, а там лапы вроде куриных. Повертела старуха ими — вроде ничего, и так жить можно. Со временем и пуховая одежда приросла, руки — как крылья, только тонковаты, слабы, да летать ей вроде и незачем.

По окрестным деревням слух пошел, неизвестно, кем пущен, что завелась в лесу не человек и не зверь, а чудесная Страфиль-птица. Многие не верили поначалу, отмахивались от такой ерунды, а тут случилось бабке на престольный праздник настойки с сороками да сойками пригубить и вздумалось ей взлететь попробовать. Взмахнула рукавами в перьях, побарахталась в воздухе, да и полетела из гнезда. А детишки поблизости как раз грибы собирали. Увидели они чудо в пуху и перьях, испугались, лукошки побросали и бегом деревню, всех всполошили своим криком.

Бабку ястребы и орлы кое-как обратно в гнездо втащили, да строго-настрого наказали впредь летать остерегаться. А детишкам в деревне не особо поверили. Но некоторые все же прислушались, в особенности один охотник — человек жадный да завистливый, который много зверья зазря погубил, все мечтал богато нажиться, да деньги те ему впрок не шли, много слишком водки пил.

Подумал он: «Вдруг не врут ребятишки? Может, есть где-то в лесу та самая Страфиль-птица? Нет мне жизни, если ее не поймаю! А поймаю — пусть озолотит, тогда и видно будет, что с нею делать». Взял он ружье, да мешок с провизией за плечо закинул, и ушел в лес.

Долго он плутал по лесу, не одну неделю, пока к тому самому высокому дереву не вышел. Заскучал совсем, ночь опустилась, глядь: на макушке дерева огонек светится. Это бабка лампадку затеплила, взялась Книгу-Ивангелье читать да молитвы по ней перечитывать: как зерну родиться, как дому строиться, как миру правиться, да ржи колоситься, да людям рождаться...

Подкрался охотник, прицелился на огонек и сбил бабку. Уронила она Книгу, скинулась на бочок и полетела вниз. Упала оземь, руки раскинула. В грудь ее подбил охотник, да не до смерти. Взял ее, веревкой спутал, за плечо в мешок закинул и понес из леса. Когда солнце вышло, стал охотник на опушке и вытряхнул ношу из мешка: «Смотри-ка, — говорит, — вроде в себя пришла!»

Спрашивает бабку:

— Как тебя зовут?

Она отвечает как знает:

— Бабка-Живулька меня зовут, родимый.

— Что еще за живулька? — удивился охотник.

— А то, — бабка отвечает, — что живу я давно, саму себя пережила, почитай, уже заново родилась.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рассердился охотник, — ты меня давай, во-первых, озолоти, во-вторых, омолоди да жену подай красавицу заместо моей злющей да худющей!

Бабка ему отвечает:

— Свет мой охотничек, как же я тебя озолочу, да омоложу, да жену где возьму вместо твоей злющей? Видишь, сама по бедности в птичьей одежде хожу да небесными крошками питаюсь, а если тебе так добра надо, то пойди в деревню такую-то, такого-то сельсовета, там у меня избушка осталась, да лавка, да хорошая деревянная ложка — все себе возьми.

Разозлился охотник, подумал, смеется над ним Страфиль-птица. Схватил ее за крылышки и в деревню принес. Народ увидел, высыпал на улицу, смотрит, что за чудо диковинное, невиданное? Один другому говорит:

— Что за редкий экземпляр?

Другой отвечает:

— Вроде птица, а похожа на мою родную бабку из такой-то деревни, только она, верно, давно преставилась.

Охотник, как главный при таком событии, говорит:

— Надо ее в город, в музей продать за хорошие деньги, пусть, мол, они ее в спирту утопят и на витрину выставят.

Бабы его ругают:

— Да разве можно ее в спирт? Сам в спирту живешь и других туда приговариваешь! Смотрите, православные, она нашей веры — вон и крестик имеется на шее. Лучше уж батюшку позвать, он в семинарии учился, там их чудеса учат разбирать, пусть и скажет, что это — человек ли или ангел какой от своих отбился. Если ангел, так лучше пусть в церкви нашей поживет, пока поправится, а то, видишь, худое оно какое — одни кости да перья...

Охотник как закричит:

— Не отдам!

А другие:

— Не имеешь права!

Как зашумели все, как заспорили, да пока за священником бегали, бабка тем времени потихоньку в сторонку отползла, лапки подобрала. Привстала немного, то на локтях, то на коленях, крылья попробовала — шевелятся ли? Потом взмахнула крылом. Одним, другим — и от земли оторвалась. Как полетела, так все и умолкли, головы подняли и рты пооткрывали — летит бабка! Ручки худые, крылья тонкие, сквозь перья солнце просвечивает, лапки подобрала и неумело, бочком, бочком к лесу правит. Летит-летит, а из глаз слезы капают, то ли с непривычки, то ли от радости. А там гвалт стоит над лесом — рать поднялась, неба не видно, все пернатые бабку ищут. Увидели издалека, что летит родная — обрадовались, засвистели, трелями зашлись, защелкали, закаркали...

Люди молчали, пока бабка из виду не скрылась, а кто-то сказал:

— Эх! Может, это была Птица Счастья, да мы того не разобрали...

Тёплая

Иеромонах Даниил, тридцати лет, из городских, когда-то не поладил с игуменом в монастыре. Игумен написал рапорт архиерею, и Даниила выслали на приход, в деревню. Тому прошло уж года четыре, игумен сделался архимандритом, архиерей перешел на другую кафедру, а Даниил так и оставался в своем глухом приходе.

Из-за чего не поладил иеромонах с игуменом, сейчас уже никто и не помнил. Игумен, отец Варсонофий, был крут чрезмерно, обращался с братией сурово, гнал немилосердно свой новооткрытый монастырь из запустения в первые и виднейшие, приручал знаменитостей и толстосумов, изнурял ежедневным кругом служб, держал себя как суровый старец, обходя ежевечерне с нотациями и придирками кельи в накинутой на плечи поверх подрясника длинной казачьей шинели.

Именно эту шинель отчего-то не мог простить отец Даниил, давно уже позабыв переживания от едких, обидных выговоров игумена. Не стерпев, он выложил наместнику все, что накипело, когда, отслужив очередную обедню, сразу без отдыха по игуменскому распоряжению послан был на станцию принимать по накладной прибывший вагон гуманитарной помощи. Еще болел у него зуб всю неделю, а отец Варсонофий не благословлял его съездить в город к врачу...

Теперь он сидел сиднем в деревне Каликово, на торфяных болотах, у реки с чудным названием, данным ей давно канувшим в Лету народом. Служил в старой церкви, поставленной в середине XIX века иждивением купцов-лесопромышленников. Жил в добротном церковном доме, пристрастившись в меру к местной клюквенной настойке. Чтобы не отстать от жизни, отец Даниил выписывал «Русский Дом» и «Русский Вестник», которые и прочитывал с волнением и удовольствием, от обложки до объявлений.

В Каликово насчитывалось до сорока жителей на двадцать с небольшим дворов и помимо церкви имелись почта и продуктовый ларек. Поодаль от деревни располагался летний пансионат работников подшипникового завода, впрочем, давно уже никого не принимавший, кроме наезжавших на выходные состоятельных охотников и рыболовов. В нескольких километрах укрывались от стыда в ложбинах или из последних сил выкарабкивались на пригорки убогие деревушки, какие-то мертвые остовы прежних колхозов и сменившие было их, но тоже зачахшие фермерские хозяйства. Все они вкупе и составляли приход отца Даниила.

По-своему он сделался покоен и, наверное, счастлив, а местные скоро переименовали его в отца Данилу и величали батюшкой. Наружность у монаха была того рода, что весьма располагает женщин, особенно одиноких и вдовых, и тем паче старух, но вызывает глухое, неопределенное предубеждение у мужчин — за опрятность облика, приятную мужественность и некоторую, не приторную, но мягкую медовость. Ростом он был несколько выше обычного, телосложением немного плотнее среднего, лицом светел, и, если приводить описание в соответствие с иконописным подлинником, «очима тих, браду имеяше до персей, полну и круглу, власы темнорусы».

Поздним ноябрьским вечером, накануне Филиппова поста, отец Даниил вышел, по обыкновению, пройтись перед сном. Только что он читал за чаем газету, в которой известный писатель рассуждал о судьбах России, печалился о горькой судьбе нации, о нищем крестьянстве и бесхозной земле. В другой статье известный иерарх с молодой страстью запальчиво писал о последнем оплоте Православия и единстве славян. Все эти жаркие речи разгорячили голову.

Выйдя за калитку, он побрел по непроглядной улице. В чистом безлунном небе редко поблескивали звезды, как опасные осколки стекла, что случается только ясными морозными ночами. Где-то в темноте побрехивали собаки — их лай затихал во дворах, где еще местами горели окна и мигал за занавеской синеватый отсвет телевизора.

Если бы сейчас спросили у Даниила, чего он желает от жизни, он бы совершенно искренне ответил, что ему ничего не надо, добавив по монашескому обычаю: «Слава Богу за все!» И впрямь, как мирно ему было в эту минуту, когда шел он, поскрипывая снегом, по темной улице, чувствуя себя одним из неприметных героев своего времени, укрывшим душу от суеты черным суконным подрясником! Он видел себя одним из тех, кому дано болеть и скорбеть за этих людей, что, может быть, не умея отличить правой руки от левой, сидят сейчас у своих экранов, спят у теплых печек или читают, водя корявым пальцем по странице, засаленную псалтирь... И подумалось отцу Даниилу, что, проведя свой век среди народа, которому он Промыслом поставлен хранителем и пастырем, лишенный радости домашнего тепла и обычного житейского счастья, раздавши себя всего, — как хорошо ему будет умереть здесь в безвестности и лечь в сухую могилу под простым деревянным крестом. Не в первый раз думалось ему такое, и он даже отметил в воображении место за церковью, слева от алтарного полукружия, где росла тенистая липа и куда мысленно полагал свою тихую могилу.

Можно было и воротиться, но Даниил решил не спешить и двинулся дальше, на окраину, и вскоре оказался на взгорке перед плавным руслом речки. По одну сторону темная снежная низина терялась в неясном сумраке у горизонта. За далеким лесом призрачно мерцали нечастые огоньки соседней деревни. По другую руку, в нескольких сотнях метров, в глубине аллеи громоздился вытянутый фасад двухэтажного здания пансионата. На первом этаже неярко светилось несколько высоких зарешеченных окон. Старый след тракторного ковша, пробивавшего снег, вел туда, где давно потерявшая свою торжественную строгость аллея еще хранила остовы чугунных скамеек, несколько бетонных урн и даже три гипсовые фигуры.

Эти фигуры неизменно вызывали у Даниила смутные воспоминания из раннего детства о посещении с родителями городского парка. В том парке имелся круглый фонтан. Его бортик был выложен цветной плиткой, а в центре сидела большая выкрашенная темно-зеленой краской лягушка, выпускавшая из открытой пасти струйку воды.

Он подошел к незанавешенным освещенным окнам, опускавшимся почти до земли. Его взору предстало просторное помещение с паркетным полом янтарного оттенка. Впрочем, видно было, что ближе к краям, у плинтусов, паркет местами вздыбился, а где-то и вовсе отсутствовал. Четыре колонны с гипсовыми капителями в гроздьях винограда и наливных плодах украшали пустой зал и при этом неярко освещали его, поскольку к колоннам крепились светильники с плафонами в виде пухлых остроконечных шишек.

Между колоннами он приметил фигуру женщины со шваброй. Она то наклонялась вперед, то распрямлялась, периодически сдувая прилипавшую ко лбу кудрявую прядь. Иногда она останавливалась, переставляла ведро и вымачивала в нем тряпку, скручивая ее в тугой жгут, потом встряхивала, давая стечь остаткам мутной воды, и снова шлепала на пол. Женщине было лет тридцать. Она была полновата, лицо ее покрывала испарина. Короткий черный сатиновый халат был накинут поверх столь же короткого легкого платьица. Босые ноги в галошах переступали в такт с энергичными движениями швабры. Руки с высоко закатанными рукавами, с ямочками в локтях, широкие в кисти, с покрасневшими пальцами и коротко остриженными ногтями, должны были быть шероховаты и грубы от работы.

Впрочем, все это почти не задержало внимание отца Даниила — он не мог оторвать взгляда от высоко открытых икр. Позабыв себя, замерев и не дыша, он зачарованно следил за тем, как плывут над полом эти белые и тугие, эти молочно-светлые, эти чистые, теплые икры. Их тепло он чувствовал даже за холодным стеклом, обрамленным рамой с заметенными снегом уголками. Они двигались, словно танцуя, задерживались, переступали, замирали, оголяясь чуть выше, когда выжималась тряпка, и многократно отражались в лужах воды на полу. А потом женщина подняла руку к выключателю и свет вдруг погас. Отворилась высокая створка двери, впустив лоскут желтого света из коридора, затем и лоскут пропал. Стало темно, только парафиновыми свечами продолжали тускло белеть колонны.

Отец Даниил повернулся и отрешенно побрел домой. Женщина, случайно увиденная им в окне, была чем-то подобна песне, и тоску этой песни, всю ее звенящую даль, все, что не могло быть пропето, а отозвалось в душе лишь слабым эхом, едва слышимым отзвуком, — все это невозможно было покрыть ни самодостаточностью, ни благоразумием, ни верою, которые до сих пор так мирно точились из его сердца. Словно чужой недоброй волей в момент, когда он утратил бдительность, нарушилась тонкая изоляция, предохранявшая его душу. Высокие мысли как- то совершенно обесцветились, обмелели и высохли, и он вспоминал о них без сожаления, как о чем-то не истинном. Он шел прямо и сосредоточенно, ни о чем не раздумывая, только повторяя про себя с изумлением: «Какая теплая! Ах, какая теплая...»

Вскоре отец Даниил написал новому архиерею слезное прошение о переводе с прихода в монастырь. После праздников прошение удовлетворили. Столь ненавистная игуменская шинель забылась сама собой.

Уезжая, он безо всякого сожаления бросил взгляд на пустовавшее место возле старой липы, где так и не суждено было ему упокоиться.

Соборование. Короткая повесть

В праздник

После навечерия Рождества, долгой службы с вечерней и царскими часами отец Трифон пришел домой, покормил кур и собаку и снова стал собираться. Матушка Вера, перебиравшая гречу на кухонном столе у окошка, заслышав сопение (это отец Трифон искал рукой пройму рукава за спиной), подняла зоркие серые глазки поверх очков и спросила словно безо всякого интереса:

— Куда это ты, Трифон Иванович?

Батюшка засопел еще громче — нашарить злополучный рукав никак не удавалось, и, обидевшись на него, он заворчал:

— Сколько просить тебя: вшей клинышек в поясницу, не видишь, подрясник-то совсем тесный!

— Он не тесный, а старый, — отвечала из своего угла матушка. — Куда уж его подшивать?.. У отца вон, Воздвиженского, как ни приедет — то подрясник новый, то ряса, и с пуговками, и с лямками, а то и греческого кроя! Спросил бы, где это ты, отец Геннадий, шьешь себе? Может, и нам устроишь?

— Отец Воздвиженский — академик, он с архиереями обедает, ему без этого нельзя. У него один материал, наверное, рублей триста стоит.

— Триста! — Да там никак не меньше тысячи, не говоря уж о плате за работу...

— Так что же ты несешь тогда? — Отец Трифон окончательно рассердился и повторил, передразнивая жену: «Где это ты, отец Геннадий, шьешь себе?» А где мне столько денег набрать?

— А то не мог бы? — Матушку тоже раззадорил спор.

— А то мог бы? Только, разве, если старух в деревне отпеть всех скопом...

— Кабы не трусость твоя, Трифон Иваныч, — гнула свое матушка, — глядишь, за сорок лет службы насобирал бы себе и на подрясник, и на рясу. Другие отцы, вон, и на машину, да не на одну насобирали, а у нас даже телефона нет! А то этим дай, тем помоги, там послужи — а денежек нам не надо, Спаси Бог! Хорошо тебе, батюшка, другим-то добро творить...

Голос матушки, затронувшей больную тему, задрожал, а глаза ее вмиг увлажнились.

— Мать, ну что ты, в самом деле! О том ли говоришь? — Отец Трифон с великой нежностью взял жену за плечи и поцеловал в макушку. — Ты — моя ряса, — он снова чмокнул супругу в голову, — и архиерей, и тысяча рублей... от неожиданной рифмы он засмеялся, улыбнулась и матушка.

— Да ну тебя, Трифон Иванович! Ты — известный человекоугодник. Лучше скажи, куда опять собрался?

— Пойду схожу Татьяну причастить. Обещался навестить бабку перед Рождеством...

— Батюшка! Прилег бы лучше перед всенощной! Не молоденький ведь уже, а к Татьяне успеется — можно и в другой раз сходить. У нее уже все концы и сроки перемешались.

— Матушка, не перечь! Успею и сходить, и поспать достанет времени... Довольный, что последнее слово на этот раз осталось за ним, отец Трифон натянул выцветшую бордовую скуфью с заметной рыжиной, накинул пальто, подхватил баульчик и бодро вышел в сени, а оттуда на двор. Из-под крыльца ему бросилась в ноги пегая дворняжка Гулька, задорно виляя хвостом и всячески выказывая свою радость.

— Гулька, а ну поди, не мешай! — Отец Трифон отмахнулся и пригрозил: — За мной не ходить, сиди дома!

Гулька, присев на задние лапы, нетерпеливо перебирала передними, подвизгивая и страстно желая помчаться вслед удалявшемуся хозяину, но ослушаться его не посмела.

Полуденное солнце ярко светило с высокого чистого неба, от мороза снег под ногами сухо поскрипывал. Ветви деревьев покрылись белейшим пухом и приняли вид причудливых стеклянных букетов, вымороченных и бесчувственных в своей томной красоте и хрупкости. Из печных труб потянулись вверх длинные дымные шлейфы, словно вся деревня изготовилась сняться с места для какой-то зимней перекочевки.

Отец Трифон любил такое состояние природы и всегда чувствовал себя в это время счастливо, особенно накануне больших праздников, когда душа умирялась в тихом предвкушении службы. Он шел по улице, здороваясь со встречным людом, переговариваясь с ребятишками и поименно отвечая на поклоны и приветствия.

— Здравствуй, Марья! Что? Будет, а как же! Непременно будет всенощная, приходи...

Встреченная старушка, румяная и сморщенная, как лежалое яблоко, и закутанная в пуховый платок, заснеженный по краю, осклабилась:

— А в избу-το не заберутся, пока в церкву пойду?

— Марья Петровна, уж кто бы опасался... Что у тебя брать-то?

— Ох, и то правда, батюшка родимый...

Они посмеялись и разошлись, каждый в свою сторону. Щеки и нос пощипывал мороз, у мужиков, попадавшихся навстречу, белый иней запушился на воротниках и козырьках шапок. Заметив нестарого, плотного мужчину, выходящего из переулка, отец Трифон окликнул его:

— Сергей!

— Ой, Трифон Иванович, напугал! — Сергей, попыхивая папиросой, подошел к отцу Трифону и протянул широкую крепкую ладонь. Они обменялись рукопожатиями.

— Ты уже никак разговелся? — Отец Трифон потянул носом воздух.

— Да есть маленько, до первой звезды... Дрова возили...

— Вот и я насчет дров... — батюшка прихватил Сергея за пуговицу на бушлате. — Уж подвези ты мне, миленький, кубов пяток — боюсь, припасенных не хватит.

— Сделаем, Тимофей Иванович, о чем речь!

— Ну и слава Богу...

Они снова пожали друг другу руки, и отец Трифон пошел дальше.

По пути он завернул к магазинчику, именуемому аборигенами «сельпо», — деревянному домишке с крыльцом, с хворостяным веником на пороге и лохматой псиной, грызущей кость в сенях. Оглядев наскоро полупустые полки, попросил продавщицу выбрать ему с лотка копченую скумбрию, да покрупнее.

С пахучим свертком под мышкой и с чемоданчиком в руке он дошагал до окраины села, направляясь к потемневшей и покосившейся от времени избушке, какую всякий раз рисуют в иллюстрациях к сказке о рыбаке и рыбке на первой и последней страницах.

— Ну, бабка, жива ли ты еще? — пробормотал отец Трифон, преодолевая высокие сугробы. Рядом с домом, на чистом снегу, нарушенном только пунктирным росчерком какого-то юркого зверька — может быть, кошки, а может, и зайца, — не было заметно ни одного человеческого следа. Запрокинув голову и прижав ладонь ко лбу, защищая глаза от слепящего солнца, отец Трифон посмотрел на крышу, разглядывая закопченную трубу в поисках дымка, но труба лишь холодно торчала низким пустым обрубком.

Подергав дверь и убедившись, что она заперта изнутри, отец Трифон подобрал полы подрясника и направился по снежной целине к окошкам. Постучал в плотно затянутое льдом стекло с разводами инея и, не дождавшись ответа, постучал снова. «Вот ведь, глухая тетеря...» — подумал с досадой. Он забарабанил кулаком в раму и вскоре с облегчением услышал скрип засова.

— Бабка, заснула ты, что ли? — закричал он в образовавшуюся щель. Оттуда показался бледный старушечий нос и слезящийся от старости глаз.

— Кто ета?

— Да кому бы еще быть? Это я, отец Трифон!

— Ой, ба-атюшка... Я ведь не вижу ничего...

Отец Трифон пошел вслед за старушкой в темные сени, впотьмах натыкаясь на пустые ведра и ящики с ветошью. Татьяна на ощупь отыскала дверную ручку и открыла дверь в комнату. Входя, отец Трифон почти не почувствовал разницы температур. В избе плотно застоялся затхлый, но при этом студеный воздух.

Печка разделяла жилое помещение на кухню и комнату. Свет от слепых окошек с прогнившими подоконниками едва освещал плитку с черным верхом, стоявшую на столике, кружки, миски, еще что- то темное и закопченное, а также рассыпанные возле поддувала щепки и несколько полешек... В комнате по левую сторону помещался старый продавленный диван, а по правую — железная кровать, оставляя проход в ширину человеческого тела. В углу, под несколькими иконами, стояла этажерка, убранная тюлем с кружевной вышивкой, который за многие годы оброс пылью и паутиной. На столе у постели теплился фитилек в плоской баночке. «А все же бабка ждала меня!» — отметил про себя отец Трифон.

— Как ты живешь в такой стуже, Татьяна? Топила сегодня?

— Да нет, батюшка... Не собралась еще...

— А ела чего-нибудь?

— Ну, полно, батюшка, как можно? Я же причащаться собралась, все тебя дожидалась!

Отец Трифон, отдышавшись и вытирая усы и бороду платком, рассматривал стоявшую перед ним старуху. Та потирала у груди маленькие, давно не мытые руки с множеством морщинок, черных из-за намертво въевшейся сажи. Татьяна была укутана в несколько одежд, одна поверх другой, и перевязана крест- накрест пуховым платком.

— Вот тебе, бабка, гостинчик, разговеешься на праздник! — отец Трифон положил на стол сверток с рыбой. Татьяна, всплеснув руками, закудахтала, захлюпала носом и прослезилась. Она потянулась схватить руку отца Трифона, чтобы поцеловать ее, но тот лишь отмахнулся в сердцах:

— Господи помилуй, до чего народ обездоленный: чуть что — в слезы! — Поставив баульчик на стол у лампадки, он обратился к Татьяне: — Ты посиди пока, подожди, я недолго...

Он вышел в сени, ворчливо переступая через многочисленные препятствия, по-стариковски кряхтя, открыл дверь на улицу, разыскал под грудой всякого хлама черенок лопаты и, высвободив его, пошел на двор. Там он, не размашисто, но споро раскидал небольшую тропку от дома к дровяному сараю, отбил подмерзшую дверь и принес одну за другой несколько охапок дров.

— Вот я уйду, чтобы потопила! Нечего дрова экономить, слышишь бабка?

Батюшка грузно сел на диван отдышаться, а затем, открыв свой чемоданчик, стал надевать облачение прямо поверх пальто: потертую, некогда белую с серебряным шитьем, старинной выделки епитрахиль и поручи. Прочитав правило перед исповедью, он снова уселся на диванчик и спросил у бабки:

— Ну, в чем каешься, моя хорошая?

— Ох, и не знаю, отец Трифон, батюшка, как меня Господь терпит по моим грехам? Нет греха, которого бы не сотворила и делом, и словом, и помышлением... И пьянствовала, и плясала, и песни пела, и жила не венчанная, посты в молодости не соблюдала, в церкву не ходила, чужое брала в колхозе, обсуждала, завидовала... Только что абортов не делала, этого не было, спаси Бог... Грешная я, во всем грешная, и куда только попаду по моим грехам, и где только окажусь?

Татьяна перечисляла обычные старушечьи грехи и причитала, а отец Трифон слушал ее, прикрыв глаза и не перебивая до ему одному ведомой меры, а когда посчитал достаточным, то набросил на ее голову конец епитрахили и принялся читать по памяти: «Господь и Бог наш, Иисус Христос...»

После Причастия отец Трифон собрал свои вещи, повесил на шею мешочек со Святыми Дарами и, обняв Татьяну, поцеловал ее в щеку.

— Ну, с Причастием тебя, свет мой Татьяна Федоровна, с наступающим Христовым Рождеством! Бог даст, после Крещения опять навещу тебя.

После ухода священника Татьяна долго стояла у икон, шепча вперемешку обрывки молитв, которые помнила, много и часто осеняя себя крестным знамением. Потом прилегла на диванчик прямо в валенках, накрывшись одеялом, и лежала без сна, глядя на язычок пламени, трепетавший в лампадке. В слюдянистых окнах поплыл багровый отсвет, потом потускнел и затух. Наступил вечер, сиреневые сумерки скоро сменились темнотой.

Очнувшись, хотя она и не спала, бабка кое-как поднялась с постели и отправилась на кухню, на ощупь привычно нашаривая чуткой рукой давно знакомые предметы. Возле печки Татьяна с кряхтением согнулась и открыла дверцу, подобрав с полу несколько полос сухой бересты, зажгла их и стала укладывать щепочки в топку. Подложив еще и еще, она присела на горку поленьев. В сухом воздухе дрова занялись легко и быстро, словно истосковавшись по огню, и скоро быстрые сполохи из открытой печки весело заиграли алыми отражениями на стенах, подвижными тенями повторяя очертания окружающих вещей.

Старушка встала, придерживаясь за дверной косяк, зажгла керосиновую лампу и, покачиваясь и шаркая валенками, пошла за скумбрией отца Трифона. Развернув газету, понюхала, перекрестилась и уселась за стол ужинать. У незанавешенного окошка, перебирая скрюченными пальцами пахучую рыбью плоть, она думала о чем-то своем, сама того не замечая, углубляясь в какие-то дальние дали. В памяти всплывали бесконечно яркие и счастливые образы времен ее давнишней юности — синее ночное поле, кони, запряженные в сани, пахнущее сухим цветом сено, разбросанное на церковном полу... И сама не замечая, жуя впалыми челюстями, глотала старуха вместе с соленой рыбой и свои соленые слезы.

...Вокруг темно. Редкой мозаичной смальтой светятся уютные деревенские окошки. На другом конце села, на паперти, горит лампочка в жестяном колпаке. Двери церкви распахнуты настежь; напуская морозный пар, внутрь входят люди... За стволами, за черными ветками, под далекими звездами церковь высится отрешенно и одиноко. В огненном алтаре, в клубах благовонного дыма отец Трифон, величественный и торжественный, похожий сейчас на библейского пророка, возглашает начало службы.

Епархиальное собрание

— Ох, Господи, одно слово: последние времена наступают!.. — тяжко вздохнул отец Петр, нарушив наконец долгое молчание. Он вел машину, легко управляясь с рулем, с лихостью пускаясь на обгоны, лавируя под носом у тяжело груженных фур и выжимая последнее из своей видавшей виды «Нивы». Сидевший рядом с ним отец Валентин рассеянно смотрел на осенний лес, тянувшийся вдоль обочины.

С утра день выдался пасмурным, но после дождя с крупным градом небо на востоке очистилось и появилось яркое осеннее солнце, хотя на западе небеса по-прежнему чернели — чем ниже к горизонту, тем студенее. Пустоши, бурьян, плохо скошенная трава на почве, готовой вот-вот замерзнуть, — все теперь окрасилось красноватым теплым цветом.

За полем, через холм с низиной внезапно, как последний вздох, полетели стайки берез невыразимо прозрачной солнечной прописи.

Окружающее пространство воспринималось как сквозь мощную линзу: сиреневое небо будто накренилось набок, а земля с покосившимися деревянными домишками, плетнями, срубами и ссутулившимися старушками бежит от него, наглядно демонстрируя реальность обратной перспективы. На пригорке, невдалеке от дороги, замерла черная корова, словно всматриваясь куда-то за горизонт: белеют рога, а тени от нее не видно... Так отцу Валентину нравились эти привычные картины, век бы смотрел-любовался!

Утром, прежде появления отца Петра, он служил молебен за болящих, который упросили отслужить специально для них несколько хворых бабок. Отец Валентин стоял у аналоя с Евангелием и крестом и вычитывал по требнику прошения на ектеньи. Он читал по памяти, но по привычке пробегал взглядом знакомые строки и машинально возвысил голос. Хор, состоявший из трех старух, тут же встрепенулся и поспешил за угасавшим эхом прошения. За спиной у священника стояли двое его сынишек, оба были одеты в пошитые матушкой яркие, нарядные стихарчики. Старший, восьмилетний хрупкий и серьезный Никита, держал кадило, а младший, шестилетний Сереженька, крепыш с круглыми щеками, норовил отобрать его у брата, силясь дотянуться до колец. Время от времени Никита шептал ему с укором: «Тише, а то батюшка рассердится!»

Отца Валентина забавило их препирательство, но, повернувшись, он сурово свел брови к переносице, когда братья чересчур увлеклись и забренчали кадильными цепочками. Он поднял глаза под купол, к четверику, куда не долетало просительное неблагозвучие старых, надтреснутых голосов, и заметил невесть откуда взявшуюся, неуместную для позднего октября оранжевую бабочку. Она взмыла под свод четверика, где высились фигуры святых, обернутых в порывистые обводы складок, и ее полет, казалось, повторял размашистый излом этих старинных одежд. На нее тяжелым тусклым ободом нависало похожее на краба старое паникадило, в котором потрескивали и смолились толстые свечные огарки.

Перед каждой службой пожилые прислужницы особым крюком на палке дотягивались до ушка в латунном шаре, висевшем под тяжелым брюхом паникадила, и тянули его вниз. В действие приходили почерневшие от копоти несмазанные цепи, натянутые на ролики тросы, страгивались с места противовесы, и паникадило, словно батискаф, опускалось из сумрака подкупольной пучины. Его сразу же обступали деловитые старухи в черных и синих сатиновых халатах, шустро обирая блестящими от лампадного масла пальцами потеки стеарина, выковыривая шильцами нагар из гнезд, выдергивая оплывшие огарки и вставляя новые свечи. По ходу дела они так же сноровисто обтирали ветошью шарообразные выпуклости и отходящие от них по кругу дуги-канделябры, почерневшую тонкую насечку, узорные нашлепки виноградных листьев и лоз, выполненные из тонкого металла, и закопченные крылатые личики с полными щеками и выпуклыми незрячими глазками. Как только старухи выпускали паникадило из рук, гиря противовеса шла долу, и паникадило возвращалось на свое законное место под лязг цепей и скрип древних роликов. Лет двести оно провисело под этим куполом и будет висеть, Бог даст, пока свет стоит, как сама Церковь...

Когда отец Валентин поднял глаза, наверху жарко волновались от движения воздуха несколько огоньков, и он, забывшись, едва удержался, чтобы не взмахнуть рукой, желая отвести от глупой бабочки близкую опасность. Ее невесомое, порывистое порхание, подобное изломанной линии кардиограммы, глубоко, но непонятно встревожило его.

— Что молчишь, отче? — прервал его задумчивость отец Петр.

На слова своего товарища отец Валентин наморщил лоб и нос и невесело улыбнулся:

— Видеть разом столько священства — нелегкое испытание для моих нервов.

Оба рассмеялись и на какое-то время вновь замолчали.

— Слушай, отче, — обратился отец Петр к другу, — говоря по правде, я теряюсь от мыслей, которые никак не идут из моей головы. Что такое современное священство? Куда мы все идем? Посмотришь кругом — если бы не последние старухи, наши церкви оказались бы пусты, а о чем мы толкуем на собрании? О единообразии при чинопоследовании венчания! Кстати, ты заметил, чем был мотивирован выбор столь актуальной темы? Как там вещал этот протоирей Перламутров? Фамилия-то какая...

— Он говорил, что некоторые люди обращаются в епархию с недоуменными вопросами, — напомнил отец Валентин. — Они-де приходят к друзьям в гости, смотрят видеозаписи их венчаний и обнаруживают, что им священник обручальные кольца надевал иначе, что если их просто брали за руки и водили вокруг аналоя, а у их знакомых предварительно полотенцем связывали руки... Все это порождает у венчавшихся неоправданные сомнения: возможно, их обвенчали «как-то не так» и потому они живут неладно — муж гуляет на стороне и пьет, впрочем, жена тоже хороша... И все это происходит, разумеется, оттого, что им руки как следует не обматывали. Насущнейшая проблема для епархиального собрания, особенно если учесть, что эти люди в большинстве своем бывают в церкви сначала на венчании, потом при крещении детей и, наконец, при собственном отпевании... Храмы действительно пусты. Хотя, по сути, я с тобой согласен — это не их вина, а скорее наша.

— Зачем же нас всех собирали?

— Отец, наше ли это дело — вопрошать? Мы с тобой сидим в глуши, носа оттуда не кажем, а тут выбрались в свет, послушали, посмотрели, как люди живут, ощутили, какие ветра дуют...

— Ну и какие же ветра нынче дуют? — не оценил сарказма приятеля отец Петр.

— Я так зрю, что собрали нас скорее для того, чтобы на всех вместе посмотреть сверху. Может, у нас какое несогласие, может, мы ропщем?

Отец Валентин, повернувшись к боковому окну, вспоминал фрагменты прошедшего собрания и пытался уяснить себе причину беспокойства, угнездившегося где-то в глубине сердца. Он и сам не заметил, как оно возникло, и уже в машине вдруг ощутил, что ему как-то не по себе. Кажется, он упустил из виду нечто очень важное. Этим важным могла быть не проклюнувшаяся, не сформировавшаяся до конца мысль, отчего в душе копилось чувство досады.

Отец Петр заезжал в Волчанку за отцом Валентином, сделав крюк в полсотни километров. За дальностью расстояния они сильно запоздали к началу собрания. Приехав, отцы поспешили в кафедральный собор, где в боковом приделе секретарь епархии архимандрит Евгений отмечал в списках прибывавших священников. Эти самые списки, обрамленные витиеватыми виньетками, как запомнил приметливый отец Валентин, были изготовлены не без изящества и распечатаны на лазерном принтере. Ничего удивительного — в приемной отца Евгения стоял компьютер, по монитору которого в режиме ожидания бежала строка Иисусовой молитвы: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго».

Как же легко и непринужденно вошла в обиход начальства компьютерная техника, факсы и радиотелефоны! Время от времени отец Валентин обнаруживал в почтовом ящике послания из епархии — размноженные на ксероксе сообщения о кончине кого-то из священства, о назначениях и переводах, указы о ценах на требы, проповедь архиерея к празднику Рождества или Пасхи... Не без волнения, в котором таилась толика малодушия, он торопливо вскрывал конверт и спешил пробежать глазами содержание.

Отец Валентин не мог бы объяснить, чего он, собственно, всякий раз боялся? Внезапного перевода, разбирательства по анонимной жалобе, требования срочного финансового отчета? Уяснив содержание письма и успокоившись, он всегда перечитывал послание по второму и третьему разу, всматриваясь в уже знакомый документ как в абстрактную картину, полную скрытых смыслов. Он хорошо знал людей, составлявших эти документы, и нередко бывал на приеме у архиепископа, но, изучая листок, на котором были отпечатаны его сан и имя, а внизу красовался фиолетовый росчерк владыки, крест и полное архиерейское имя, все равно изумлялся, что владыка, этот величественный, недостижимый по положению и пастырскому опыту человек, архиерей (один официальный перечень именований чего стоит!), подписываясь под посланием, без сомнения, представлял себе его — обыденного, малоприметного иерея Валентина.

В огромных покоях трапезных палат кафедрального собора, внутри центрального нефа на расставленных скамьях разместилось не менее сотни лиц из «священнического и монашеского чина». На солее под иконостасом были расставлены столы и кресла для владыки и членов епархиального совета. На левом клиросе, за бортиком из точеных балясин, отделявших их от мужского духовенства, удобно поместились три игуменьи — две еще относительно молодые женщины и одна грузная старуха, игуменья Мисаила. Она властно восседала, напустив отрешенную суровость на желтоватое, грубо слепленное лицо, приподняв локоть и крепко ухватившись полной рукой за перильце, ограждавшее клирос. Ее широкая кисть была перехвачена рядами черных четок с сердоликовыми камешками на каждом десятке...

Отец Валентин, который, казалось, должен бы был давно привыкнуть к такого рода собраниям, поневоле замешкался, окинув быстрым взглядом распахивавшееся навстречу царственное великолепие гулкого воздушного собора, понизу загроможденного скамьями с тесными рядами разномастных спин — полных, худых, прямых, согбенных, тесно или свободно перетянутых в пояснице поясками, кожаными иноческими ремнями, узорчатой тесьмой с бисерным набором и разнообразнейшими макушками, загривками, лысинами и косицами...

Высокий свод храма, подпираемый кубами колонн, плавно сводился к парусам, а выше, из окон подкупольного барабана, струился долу синеватый свет. Медовые пряди солнечных лучей скашивались полосами из узких окон бойниц много выше человеческого роста, вытесанных в толстых стенах. Живописные трактовки библейских сцен были окружены картушами, составленными из прихотливых орнаментов. Белые пятна нимбов на фоне охры, описывающие окружность вокруг голов непомерно вытянутых фигур святых — темноликих, с выражением грозного изумления на лицах, с указующими перстами и развернутыми в стороны остроконечными ступнями над сидящим священством, приковывали взор. Изощренный до утомительности тончайшей работой и подробностями, золотой, весь истекающий листьями, гроздьями и роскошными плодами иконостас возвышался позади сдержанно и сосредоточенно восседающего на амвоне священноначалия во главе с архиепископом Леонтием.

Отец Валентин углядел немало знакомых лиц, но незнакомых при этом оказалось гораздо больше. За неимением мест в задних рядах они с отцом Петром встали у колонны, лишь бы не выбиться к амвону, под начальственные очи, но беззвучно возникший откуда- то отец Евгений бесцеремонно подтолкнул их в спины — пробирайтесь, мол, вперед, отцы, на свободные места! Поневоле пришлось, привлекая всеобщее внимание, протискиваться сквозь плотные шеренги сидевших. Владыка мельком окинул их взглядом из-под полуопущенных ресниц, слушая докладчика. Благообразное дородное лицо немолодого архиерея привычно не выражало ничего, кроме властного, сосредоточенного спокойствия, неуловимо-надменного превосходства над окружающими.

Официальная часть ежегодного собрания духовенства оказалась откровенной формальностью. Сухие отчеты о делах епархии, о количестве и составе духовенства, о вновь открываемых и восстанавливаемых церквях и монастырях, о миссионерской работе среди военнослужащих и заключенных, о благотворительной деятельности... от большинства присутствовавших вся эта абстрактная цифирь была столь же далека, как летающая где-то в неоглядном и пустом космосе станция «Мир». Долгие речи томили и навевали дрему, от неудобных лавок порядочно ныла спина и начинала затекать шея. Случилось, правда, некоторое оживление, когда вспыхнула короткая перепалка между городскими протоиреями о каких-то субсидиях губернских властей на паломничества в Святую Землю, но звон колокольца в уверенной архиерейской руке пресек начало незапланированных прений, и любопытство в глазах собравшихся тут же угасло.

Владыке Леонтию недавно исполнилось шестьдесят три года, но выглядел он моложе своих лет. Седина проложила ровные пряди в его окладистой бороде и все еще густых волосах. Он старался не поддаваться полноте, питался умеренно, специально наказав работающему у него повару подобрать подходящую диету. Он много прогуливался пешком, по-прежнему находил время, чтобы поездить верхом на смирной кобыле по своей усадьбе за городом, где прислуживали и вели домашнее хозяйство две пожилые монахини и степенный старик-работник, а всем укладом заправляла семидесятилетняя сестра владыки.

Архиепископ во все время своей долгой карьеры был умным и расчетливым священноначальником, умеющим подчиняться и терпеть чужую глупость, если это было ему на пользу. По-настоящему светло, бескорыстно и необременительно он веровал разве что ребенком, во время войны. Тогда в их город прислали вышедшего из лагеря священника, открыли храм, и его бабушка, дьяконская дочь, Царствие ей Небесное, там регентствовала. Отец погиб на фронте, мать с утра до ночи пропадала на заводе, а он, маленький Миша, после школы ходил с бабушкой петь.

...В нетопленой церкви — свинцовый лед на подоконниках, лампадки чадят — в них заливали с трудом добываемое гарное масло. На скрипучей деревянной галерее темно-вишневого цвета они раскладывают старые ноты в негнущихся переплетах. Листы отсырели, от них пахнет плесенью и голубями. На каком чердаке их сберегали?

Сутулый, с ввалившимися щеками, в ветхом облачении, тяжело переступая слабыми ногами, отец Трифон обходит храм с каждением во время псалма «Благослови душе моя, Господа...» Миша тоже поет, и как же хорошо ему! Правда, от холода очень хочется в туалет, но приходится терпеть: страшно бежать одному на неосвещенную из-за светомаскировки улицу.

Батюшка, отец Трифон — тогда ему было не более сорока, — казался Мише глубоким стариком. Священника амнистировали в конце войны, когда еще в силе оставалось сталинское послабление Церкви. Шансов получить место в одной из редких незакрытых церквей не было никаких, но промыслом Божьим уполномоченный по делам религий наложил положительную резолюцию на прошении, поданном в простоте, свойственной отцу Трифону, прибавив от себя: «все равно не жилец». Батюшка скончался уже в восьмидесятых, пережив и этого уполномоченного, и многих других, ему подобных...

Сразу после войны перемежевывали границы епархий, и город вновь, как до революции, стал центром епархии со своим епископом. На кафедру назначили старенького глуховатого «дедушку» — архиепископа Дионисия. Мише выпало стать иподиаконом при владыке, читать ему на ухо прошения, выписывать каллиграфическим почерком указы, а чуть позже — отправиться на учебу в семинарию. После ее окончания он пробыл простым монахом меньше месяца. В академии, в Ленинграде, он учился, уже иеродиаконствуя, а попавшись на глаза всесильному тогда митрополиту Никодиму, оценившему замечательную память, сметливость и такт двадцатидвухлетнего иеродиакона, быстро пошел в гору. Владыка Никодим отмечал сообразительных юношей, умевших держаться с почтительным достоинством, с желанием и готовностью постигавших вековые традиции и византийские нравы высшего церковного света. Не мечтатели, не идеалисты, а умные и в меру дерзкие молодые люди, ясно осознававшие свои жизненные цели, стремительно продвигались при покойном митрополите. Владыко Никодим, куда бы ты направил церковный корабль, если бы успел стать патриархом?

За год до кончины митрополита Михаил побывал на его даче в Серебряном Бору уже епископом Леонтием. Они вместе гуляли перед вечерним чаем. Тихий тенистый сад, мерцающий листьями, напоминал фон старинной парсуны. Щебечут невидимые птицы, жужжат шмели в зарослях сирени, солнце, наливаясь алым цветом, опускается за густые купы деревьев. Замечательная пора — зрелость жизни! Столько еще сил и надежд осталось...

У владыки Никодима выпало несколько редких свободных часов, когда он никуда не спешил. Уже больной, грузный, с лицом, приобретшим несколько смуглый оттенок, как это порой случается с сердечниками, с тяжелыми набрякшими мешками под непроницаемыми темными глазами, митрополит шагал босиком по песчаным аллеям, иногда невзначай ступая на росистую траву, отчего его ступни припорошил мелкий белый песок. Молодой епископ Леонтий почтительно шел несколько поодаль и слушал владыку, отмечая про себя его манеры — умение держать голову так, словно при малейшем ее движении весь мир повернется ему навстречу. Впрочем, когда это было необходимо, митрополит мог на лету схватывать и легко парировать любой аргумент какого-нибудь влиятельного кардинала или восточного патриарха. Эти пухлые пальцы, привычно играющие ниткой гранатовых четок, в равной мере могли плести или распутывать самые хитроумные комбинации и интриги.

Государственный муж, отец Церкви! Кто еще на нашем веку был так близок к этим определениям? За несколько десятилетий владыка Никодим и сам настолько свыкся с этим ощущением, что стал чувствовать Русскую Церковь собственным телом, как грузную массу, которую он носил с опасностью умереть в любой момент. Но почему надо было этому случиться именно в Ватикане, на руках у папы? Какая несправедливость! Какие злобные кривотолки породила эта смерть, повредив делу всей его жизни... Один из непрошеных биографов, бельгийский архиепископ Василий, едко прокомментировал эту кончину: «Я и, думаю, большинство православных восприняли ее как знамение Божие, как вмешательство Божие, как неодобрение той спешки и увлечения, с которым проводилось скончавшимся митрополитом дело сближения с Римом, все эти поездки на поклон папе, причащения католиков и даже сослужения с ними — все это в атмосфере одновременно скрытости и демонстративности».

Однако стоит почитать мемуары участников и свидетелей тех событий, чтобы по достоинству оценить снобизм зарубежного барина. Так ли уж необходимо было русскому архиерею помнить, что выражение «кафолическая Церковь» первым употребил святитель Игнатий Антиохийский в своем послании к Смирнской Церкви, написанном в начале II столетия? И кто из нас читал после академии (если читал вообще!) письма святителя Феофила к Автолику? Хорошо тебе, владыко Василий, было мудрствовать о Симеоне Новом Богослове в промежутках между симпозиумами где-нибудь в Баден-Бадене и наезжать по гостевой визе в СССР на Соборы... А попробовал бы ты выжить здесь! Знал бы тогда, из каких передряг приходилось выкарабкиваться, рискуя оказаться навсегда отлученным от дела. Да тебя в любой миг могли просто вышвырнуть вон — в никуда, в забвение. А как быть, если Господь поставил тебя предстоятельствовать, если дар твой — начальствовать? Ради этого пойдешь на многое: и говорить будешь, когда прикажут, и молчать, когда велено, лишь бы не лишиться возможности делать свое дело, лишь бы уберечь от бури утлый челн своей епархии, городские соборы и сельские храмы, святые мощи, жестоковыйное священство и маловерных мирян. Пусть даже ради этого придется целовать руку Куроедову, да хоть плясать перед ним вприсядку!..

— Друг мой, — говорил владыка Никодим своим густым, садящимся голосом, — ты не задумывался, что будет с Церковью лет через десять, через пятнадцать? Конечно же, все в руце Божией, но этот строй — долго ли он еще протянет? От силы еще одно поколение продержится, на большее сил у него не хватит. Что будет тогда со Святой Церковью?

— Владыко, — с явным замешательством протянул епископ Леонтий, — я не в силах заглядывать так далеко. Мне кажется маловероятным, что государство... что эта власть так легко рухнет. Что нас ждет? Могут быть какие-то перемены, возможны очевидные послабления... Честно сказать, владыко, я смущен вашим вопросом — вы меня испытываете?

— Нет, нет, не смущайся. Возможно, я выбрал для беседы слишком рискованную тему и ты, конечно... Ты мне дорог, и я рассуждаю с тобой как с близким человеком, достойным моего доверия. В этом саду мы одни, нас никто не услышит. Ты только представь: советской власти больше нет, Церковь ни от кого не зависит... Что тогда? Неплохая тема для диспута двух софистов, не правда ли?

— Да, но мы знаем из истории, что Церковь наша всегда непременно от кого-нибудь зависела: от Византии, от удельных князей, от императора или Синода... Русская история не дала нам опыта независимости...

— Вот именно! Молодец, уловил ход моих мыслей. У Церкви просто нет такого опыта, от Византии мы его не унаследовали. Мы — рабы Божьи и при этом — слуги власти. Мы подчиняемся кесарю. Опыт свободы есть у католиков, гигантский опыт, правда, отнюдь не всегда положительный... Посмотри на свою епархию, посмотри на нашу Церковь. Нам указывают на Западе, что Церковь зависима от власти, что у нас нет свободы слова, что ущемляются права верующих. Не хочу себя волновать, не полезно мне это... Они считают либерализм панацеей от всех бед, которой надо лечить и нашу Церковь. Но наша Церковь, именно благодаря тому, что вменяется ей в болезнь, может быть, и здорова более или менее. Жесткие границы, в которые она заключена, не дозволяют тлетворным микробам естественным образом проникать в нее извне, для них вельми недостаточно питательной среды. Сегодня мы еще вполне здоровы, больными окажемся потом, в том абстрактном «завтра», что непременно наступит. Меня страшит независимость, возможное безвластие, такая свобода, которая хуже каторги. Сторонняя, внешняя власть безбожного государства дает нам, иерархии, возможность острее чувствовать нервы своего тела, ощущать его, управлять им и двигать своими членами не вопреки, а благодаря все той же власти. Убери эту на первый взгляд стесняющую преграду — и мы можем рухнуть. Что скажешь?

Епископ Леонтий, старательно вникая в слова митрополита, пытался представить себе ход его размышлений. Что двигало владыкой? Возможно, он просто развлекается построением логической комбинации под названием «Русская Церковь без давления светской власти», а может быть, речь идет о чем-то гораздо более серьезном? Или он набрасывает заготовки для тех келейных бесед, которые вдали от посторонних ушей намерен вести на Западе?

Самому епископу Леонтию будущее виделось лишь в контексте собственного выживания, стратегией действий, направленных на упрочение своего положения, но теперь он с досадой сознавал, что был неправ, что следовало принимать в расчет тенденции, о существовании которых он прежде не задумывался. Следовало еще до встречи с владыкой Никодимом подготовить свои соображения о состоянии Церкви, которые непременно должны быть у человека его уровня. Он чересчур углубился в суету текущих дел, в отношения с уполномоченным, в обследование приходов и священства, предупреждая возможные неприятности для своего владычного положения, но при этом потерял остроту чутья. Почти наугад, с риском «не попасть в нужный глас» епископ Леонтий ответил владыке:

— Свобода для нас означает неминуемое расширение, подобное тому, как кусочек масла покрывает большой ломоть хлеба, а это повлечет за собой неизбежную аморфность. Но возможно, что свобода принесет с собой и новую глубину осознания и осмысления. Мы, православные, как, пожалуй, никто другой, консервативны, подобно ветхозаветным законникам, накрепко привязаны к раз и навсегда избранным формам, хотя именно это беспрекословное следование форме, закону, Преданию нас всегда выручало...

— Согласен, — ответил владыка, и епископ Леонтий с облегчением перевел дух. — Согласен, что внутренние установления, преданность Преданию и Типикону, наше несмотря ни на что не подорванное правоверие — все это гарантирует нам исключительный запас прочности и непотопляемости. Можно не сомневаться: в одночасье мы не рухнем, и слава Богу! Но все же представь себе: завтра утром мы просыпаемся и видим, что свободны от власти. Свободны не только юридически, формально, но внутренне, духовно. Человек больше не испытывает подобострастных чувств по отношению к государству, но с исчезновением страха перед властью ослабеет и страх Божий. Мы, князья Церкви, утратим благоговейное отношение к себе, во всяком случае, утратим эту глубину, это мистическое наполнение нашей церковности — подлинное уважение к начальствующим, к обязательной иерархической составляющей нашей церковности, прописанной в катехизисе святителя Филарета, которая делает наше служение харизматическим. Только представь, что произойдет, если Церковь не утратит свои позиции, преодолеет давление прозелитов и схизматиков, — представь себе это огромное пространство России, десятки тысяч приходов, сотни тысяч священства и монашества, приток миллионов к вере, к Православию!

Владыка Никодим воздел руки к небу, остерегаясь делать резкие движения:

— Не приведи, Господи, чтобы исторические перемены вытолкнули нас из нашей тихой подрежимной гавани в распахнутый всем ветрам мир! Отчего мне нужны католики, эти ревнивые «потомки Борджиа», у которых никогда не угадаешь, что на уме? Сначала мы должны прорваться к ним, преподнести им на блюдечке нашу заскорузлую гордыню, а уж потом посчитаться с ними. К тому времени мы сами станем Всемирной Церковью! Что нам нация, что нам государственная власть? Мы — поверх любых границ. Мы — русские монахи, церковники и плуты, мужики, наловчившиеся выживать при любых обстоятельствах, властях и режимах. Что нам эта рассудительная, теплая Европа? Мы сметем католиков их же оружием — свободой! Я — православный человек. Думаешь, мне неведомо, как ропщут на меня лаврские чернецы? Я ли менее их дорожу Русской Церковью?

Православие — это наше всё, оно — закон и власть, сопоставимые с крепостным правом. Нам кажется, что в нашей отторженности от Вселенского христианства сохраняется святость и незыблемость Предания. А на самом деле Предание ссыхается и умаляется, подобно шагреневой коже, с каждым поколением, что остается закрытым от внешнего мира. Вот, Мишенька (епископа Леонтия тронуло, что владыка помнит его мирское имя), такие вот мысли и не дают мне покоя. Что-то надорвалось во мне, я это чувствую. Эта ноша вот-вот раздавит меня, а я и близко не подобрался к тому пределу, с которого можно увидеть хоть какую- то надежду на перемены. Говорю тебе сейчас, как в духе прорекаю: горе нашей матери-Церкви, если занавес обрушится, а мы побежим обратно в Святую Русь, в сказки и домострой, если не решимся увидеть свою миссию в спасении Европы и всего христианства. Господь не простит нам этого и исторгнет нас из среды мировых народов. Ох, устал я! Тяжко-то как, проводи меня до кабинета...

Теперь, спустя много лет, постаревший и утомленный недугами и многолетними заботами владыка Леонтий сидел во главе широкого стола, водруженного на солею, и смотрел в зал из-под полуопущенных век, казалось, прислушиваясь к очередному докладчику. Один из архимандритов, благочинный монастырей, отчитывался в состоянии дел в обителях: «построили», «отремонтировали», восстановили», «расширили». Когда священнослужитель не возглашает из алтаря, не говорит проповедь с амвона, а читает долгий официальный доклад, речь его, как правило, поражает своей обыденностью, и слушать ее нудно.

«Годы минули, давно уже нет владыки Никодима. Жизнь проходит. Господи помилуй... Столько претерпевал и какие усилия прилагал я, чтобы удержаться на плаву!» — пожилой архиепископ вдруг с горечью поймал себя на мысли о том, что остро завидует сидящим перед ним молодым священникам. У них еще есть запас времени; быть может, они успеют понять то, чего так и не понял он, дойдут до того, чего ему не удалось достичь в своем служении. Воспоминания подтопили ледок привычной уверенности в себе. «Годы и годы... все суета... Я выживал вместе с Церковью, как выживала сама Церковь. Много, много было всякого, в чем следует теперь каяться и о чем можно пожалеть...»

Владыка Леонтий знал о том, о чем еще никто не догадывался ни в епархии, ни в Патриархии: жить на этом свете ему оставалось меньше года. Так сказали врачи. Воспользовавшись обязательностью ежегодных собраний, он собрал епархиальное священство для того, чтобы в последний раз посмотреть на корабль, который вверил ему Господь.

«И что я скажу Ему о них, когда наступит время, что поведаю о себе? — думал он. — Вот полный собор священства — могучая, даже жутковатая сила! Задай только неверный тон, прояви хоть раз слабину — они тут же тебе на шею сядут и распояшутся, полагаясь на авось по вековечной лености... Продемонстрируй им свою неуверенность — потеряют страх и уважение. Будь справедлив, суров, дорожи святыней веры, и не укроется это от них; слабых укрепит, сильных подстегнет. Но если проявишь пренебрежение к Церкви, если пойдешь против Православия — а сердце всегда безошибочно подскажет, где началось отступление, — эта дремотная сила поднимется как на дрожжах, забродит и разорвет даже вековые стены собора, и ничто ее не удержит! Какая еще Европа? Вот, сидят в своих деревнях, городках и монастырях — окапываются, отстраиваются, гудят, как озабоченные шмели... Собираем растраченное, восстанавливаем разрушенное... Сами, быть может, не знаем зачем. Действуем интуитивно, но верно. Нет, сейчас никак не следует спешить, тем более поспешать вслед за миром. Содержание у нас и так есть, а будет на то Господня воля, придет время и для понимания этого содержания. Не сразу, конечно, но для Церкви век — что для человека день. Для Церкви Божией сроки значения не имеют, да и кто из нас ведает, что будет с этим миром хотя бы через сто лет?

Архиепископ выпрямил чуть склоненную голову и приподнял веки. Стариков практически не осталось, ушли эти поколения, вынесшие войну и лагеря. Отсвечивают серебряные, золоченые, с каменьями и совсем простые кресты на черных одеяниях. Он знает, что у кого за душой: «Почти каждого можно попрекнуть каким-то проступком, страстью или грехом. Да только что с ними сделаешь? Вот этот не живет с матушкой, пишут мне с прихода... Другой, жалуются, попивает... Этот старчествует не по благодати... А неутомимая мать Мисаила уже столько лет без устали роет подкоп под меня! Знаю, знаю, матушка, что метишь продвинуть на мое место своего любимого племянника. Погоди, недолго ждать осталось, а там — воля Божья... А по соседству вон сколько бедноты сидит в обтертых рясах и лоскутных подрясниках! Красные руки в цыпках — надо полагать, сами топят печи и колют дрова. Как они только выживают в своих «Заплатовых, Дырявиных, Неурожайке тож»? Эти-то как раз менее всего жалуются и ропшут. Есть и иные — такие истовые, такие суровые! Сколько им еще обтираться углами, перетирать самость свою на терке, сколько еще учиться терпеть, прежде чем обретут они истинное право вязать и решить.

Люди порой — такая дрянь по отдельности, но вместе — великая сила, непобедимое воинство!»

Из цепкой памяти владыки всплыли отрывки из древнего соборного послания: «Несомненно исповедуем... что Кафолическая Церковь не может погрешать или заблуждаться и изрекать ложь вместо истины».

«Что я скажу Господу? „Во всем грешен!“ — то же самое, что и последняя бабка в деревенском храме. И единственное мое оправдание — Церковь, что вверил Ты мне, Господи, я не разорил и, насколько хватало сил, берег ее единство, не давал уклониться ни вправо, ни влево...»

Владыка встретился взглядом с каким-то молодым батюшкой, и в памяти сразу же промелькнуло его имя. «Этот, кажется из старательных, впрочем, ни худым, ни чем-то особо замечательным пока себя не проявил. Что ж, ищи свою правду, отец, живи и ищи...»

Отец Валентин прикорнул в машине. Уже опускались сумерки, когда они с отцом Петром подъезжали к селу. Впереди, в темневшем небе с разводами зарниц переливалось ожерелье дальних огней. Где-то среди этих огней ждет его матушка, детки, там стоит его старая милая церковь, там его люди...

Припомнив тяжелый взгляд владыки, он невольно выпрямился в кресле. Вспомнилась и оранжевая бабочка, бесстрашно порхающая над пламенем паникадила. Томившая душу тревога растаяла в приливе горячей благодарности. Грешен: нередко он унывает, теряется, окунается с головой в беспросветную серость будней и мелочные заботы, принимая житейскую суету за правду и истину, теряя остроту и свежесть всегдашнего памятования Того, Кто единственно есть Истина и Путь...

— Все-таки как же здорово домой возвращаться! — улыбнулся отец Валентин отцу Петру. Тот согласно кивнул в ответ.

Соборование

На четвертой неделе, или, говоря по-церковному, седмице Великого поста, в Преображенской церкви села Ямского назначено было таинство Елеосвящения. Молодой настоятель иеромонах Софроний призвал по обычаю в помощь сотоварищей отца Петра и отца Валентина. Ко всему прочему отец Софроний приходился двоюродным братом матушке отца Петра.

Отца Софрония рукоположили менее двух лет назад. До того бывший выпускник исторического факультета областного пединститута успел дорасти из послушника до иеродиакона в небольшой новооткрытой обители и вкусить монастырских хлебов, почти смирившись со столь радикальной переменой участи. Однако владыка посчитал, что на осиротевшей приход в малое и убогое село следует поставить кого-то из молодой братии.

Ямское насчитывало три десятка домов, располагавшихся по бокам проселочной дороги, с храмом при въезде в село. Трехпрестольная церковь, построенная после нашествия «двунадесяти языков», то есть после Отечественной войны с Наполеоном, ставилась на пригорке с таким расчетом, чтобы всякий выезжавший на тракт между россыпью деревенек видел ее крестовые шпили с маленькими куполами всегда впереди, на горизонте. Затем рукав дороги забирал влево, огибая пригорок, заросший посеревшими от дождей крестами приходского погоста, и тянулся дальше, к другим малолюдным деревенькам.

Неожиданно большая, величественная храмина, хотя и изрядно осевшая от времени, почти не закрывалась в советские годы, если не считать нескольких годов особо яростных хрущевских гонений. Бабкам удалось отвоевать у местных властей церковное имущество и спасти его от разорения, не поддаваясь на посулы кочующих по стране «реставраторов» и прочих ушлых собирателей старины. Около трех десятилетий там прослужил почитавшийся народом как старец протоиерей Трифон Пересветов, прошедший лагеря и высылку.

После кончины старца пошли люди масштабом помельче. Постоянного прихода не было, приходилось кормиться разъездами по требам. На большие праздники из окрестных деревень съезжалось немало народа, в основном пожилых женщин и совсем ветхих старух, но в обычные воскресные службы церковь пустовала. Выживать можно было не иначе, как приноравливаясь к местным нравам и обычаям, благодаря огороду, курам и домашней скотине...

Прежде, до шестидесятых годов, при церкви имелся добротный просторный дом на четыре окна по фасаду, с верандой, хозяйственными постройками и яблоневым садом. В пору притеснений местные власти отписали его в свою пользу, мотивируя грабеж тем, что советская власть должна заботиться прежде всего о молодых строителях коммунизма, а для отца Трифона, священника и лагерника, с которого к тому же не снята судимость, это — незаслуженная роскошь. Тем более что колхоз как раз отстраивал ферму, нужно было расселять семьи рабочих. Отец Трифон по привычке безропотно покинул жилище, и его с матушкой приютила у себя вдовая крестьянка Зоя Никифоровна.

После смерти батюшки в середине семидесятых, когда встал вопрос о назначении нового священника и необходимости жилья для него, старухи из окрестных деревень пошли с церковной кружкой по кругу и насобирали какую-то сумму, впрочем, явно недостаточную для строительства. Но архиерей не пошлет священника на приход, если в нем нет жилья. Старухи заволновались, стали обивать пороги правления и сельсовета, требуя вернуть им дом, однако тот неведомыми путями уже перешел в собственность московских дачников и отчуждению не подлежал. Чтобы не волновать церковный люд и не доводить его до крайностей, а также чтобы ненароком не вскрылись деревенские секреты полишинеля, администрация решила помочь приходу со стройматериалами.

Как ни считали бабки каждую копейку, как ни присматривали за рабочими, чтобы те не тащили и не пропивали материал, дом все равно вышел непутевым: не в меру узким, немногим шире железнодорожного вагона, и таким же неуютным, холодным, с неудобной планировкой двух комнат — «залой» и тесной, в ширину кровати, спальней. Старухи, прижимистые в мелочах и поштучно пересчитывавшие гвозди в ящиках, понятия не имели, сколько на самом деле было пущено в работу бревен и досок и каких именно, сколько использовано шифера, бруса или вагонки.

Точно таким же образом за пару годов до постройки дома они пытались оштукатурить церковные стены. Отыскали мастеров, вернее, те сами объявились, когда по окрестностям прошел слух о поиске специалистов. Бригада — три человека на «москвиче» с будкой, прозванной в народе «пирожком», — продемонстрировала бабкам благодарственное письмо со штампом и печатью от некоего игумена Киприана из Мордовии за «высококачественное исполнение реставрационных работ».

Долго рядились с ними бабки о цене и материалах. Работа предполагалась серьезная, по рецептам дореволюционного времени. Тогда, как известно, штукатурка замешивалась на курином яйце. Прежде чем приступить к работе, реставраторы выдали старухам тару и положили три недели сроку на сбор полутора тысяч яиц по окрестным деревням. Объявившись через назначенное время, они продемонстрировали бабкам эскизы колеров, провели прения с церковным активом по поводу желаемых оттенков, погрузили яйца в машину и уехали составлять грунт для покраски. Прождав неделю, другую и даже целый месяц, бабки запоздало поняли, что их обманули. В конце концов свои же мужики согласились побелить церковь обычной известкой, запросив за труды мясные щи и водку, плюс каждому — по четвертному билету по окончании работы. Как ни странно, получилось совсем неплохо, да и водку бабки выторговали заменить самогоном, что выходило дешевле.

Когда из епархии присылали молодых священников, те, перетерпев срок, достаточный для подачи прошения, при первом удобном случае, сославшись на нездоровье свое или матушки, перебирались в город. И тому были разумные причины, например, детишек приходилось возить в школу за несколько километров, на центральную усадьбу некогда богатого колхоза.

Пробовали в качестве меры исправления направлять сюда проштрафившихся, подальше от соблазнов. Но в глухой русской деревне, начиная с осени, зеленый змий атакует человека еще яростнее. После очередного случая терпение владыки окончательно лопнуло. Последний из сосланных батюшек, отец Георгий, начал после Пасхи разговляться, да так увлекся, что на майские праздники шел с крестин, заблудился и заснул в поле, на куче свежего навоза...

Общественное мнение склонно терпеть и оправдывать слабость к винопитию: «Священник, он тоже, как-никак, живой человек, а кто без греха?» Пьющего даже жалеют: «Знать, великое горе на сердце, оттого и пьет...» До какой-то особой, неуловимой и таинственной черты все сходит с рук, пока она, эта черта, вдруг не оказывается перейденной, и тогда народное терпение лопается. Бабки долго сносили слабости отца Георгия, спускали ему и помятое лицо, и похмельный дух, и даже то, что он засиживался сверх положенного (то есть много дольше третьей стопки) за венчальными столами и на поминках — и все ради его страсти к церковному пению. Уж очень сей отец дивно пел: высоким, немного гортанным голосом, при всякой возможности выходя на клирос или зачиная распев прямо из алтаря, где голос, заполняя подкупольную полость, ниспускается на молящихся как бы свыше, порождая в их душах трепет.

Более всего чувства он вкладывал в покаянные, постные песнопения: «Душе моя, восстани, что спиши...» и «Да исправится молитва моя...» Тут уж он выводил так, что, бывало, забудется, оставит службу, стоит и слезами заливается — всю бороду омочит долгим скорбным плачем. И вся церковь вместе с ним рыдает без удержу. Выплывая после службы на высокую паперть и вдыхая синий воздух ранней весны — хрустальный, предпасхальный, намолившиеся, расчувствовавшиеся, распарившиеся, как после хорошей бани, старухи сморкались в платки и расходились в умилении.

Однако священник, столь непростительно уронивший свое, а стало быть, и церковное достоинство, которым так дорожит верующий люд, больше не вызывал никакого сочувствия. Как ни старался отец Георгий до самой Троицы вернуть к себе расположение прихожан, все усилия его драматического тенора оказались тщетны. Место народной любви, жалости и прощения заняло холодное равнодушие. Теперь, если иерею и кланялся кто-то, то лишь отдавая дань его сану, причем настолько отчужденно и уничижительно, как умеют это делать только в церковном сообществе.

Посовещавшись в очереди возле продуктовой лавки, несколько особо набожных старух, из тех, кто отстаивал храм от поругания и разорения в последние гонения, написали владыке, архиепископу Леонтию, письмо, которое скрепили приходской печатью, а для пущей убедительности — и штампом сельского совета, и отправили его с нарочным в область. Суд владычный не замедлил себя ждать, и вызванный телеграммой из епархии священник собрал свой нехитрый багаж и съехал из Ямского в неизвестном направлении — поговаривают, на родину, в западные области Украины.

Тут-то и вспомнил владыка о Софронии, примеченном им ранее в монастыре, о котором он рассудил как о человеке вполне дельном, со своей особой жилкой, и решил, что наилучшим выходом из сложившейся ситуации будет послать на приход монаха, молодого и с убеждениями, или, как не без иронии говорят маститые протоиреи, «идейного», который останется на приходе не по одному указу, но и по обету монашеского послушания. Рукоположив в ближайшее же воскресенье иеродиакона Софрония в иеромонахи и определив вместо положенного «сорокоуста» всего две недели на выучку, владыка отпустил его со своим архипастырским благословением в Ямское. На прощание пожилой, но крепкий в кости архиерей сказал Софронию напутственное слово:

— Отец Софроний! Ты знаешь, как сказано в Писании: «Взявшись за рало, назад не оглядывайся». Познаешь опытно свое делание, когда оставят тебя ближние твои, и слова: «Вскую Господи мя оставил» — не однажды сорвутся с твоих уст. Но, имея должный страх по Богу, не будь пуглив, помни, что после смирения Божий служитель должен не забывать, самое главное... что? — спросил архиерей Софрония, который, чувствуя себя стесненно и непривычно, не нашелся что ответить. — Главное — разумение, или, иначе говоря, надо быть умным и не лениться умнеть.

Архиерей, сводя косматые брови, наставлял Софрония и испытующе всматривался в лицо молодого духовного воина, не зная наверняка, не породил ли он очередного пастыря из числа тех, кто бесследно заглохнет и угаснет в непроходимых топях его епархии.

— А если охватит тебя отчаяние или поколеблется твоя вера, приходи ко мне, и я полечу тебя этой тростию! — улыбаясь в усы, он покачал перед Софронием своим тяжелым посохом с блестящим набалдашником.

...Когда вновь прибывший молодой иеромонах возгласил первую службу, лица набившихся в церковь бабушек, пришедших посмотреть на нового священника, разочарованно вытянулись. Голос у отца Софрония был какой-то сухой, рыхлый и бесцветный, и возглашал он без всякой страсти и выражения. Собою он тоже был не слишком виден — не румян, не осанист, не мог похвастаться окладистой бородой. Лицом бледен, волосы светлые и редкие, пшеничная бородка клинышком пробивается не слишком густо, тонкие очки в оправе поблескивают на курносом носу...

Не столько на инока похож, сколько на студента-агронома, присланного в село на практику.

Кто бы знал, каких сил стоила отцу Софронию та первая служба на новом приходе! Зоя Никифоровна, ключница и просфорница, вручила только что прибывшему священнику два огромных тяжелых ключа от внешних дверей и связку мелких ключиков от всех имевшихся в наличии сундуков и шкапчиков. Вместе с ней и еще одной старухой, Анимаисой (нарек, видно, когда-то батюшка при крещении именем святой мученицы Готфской, чья память пришлась надень крестин), обошел он все закоулки двухэтажной «церквы», принимая по описи храмовую утварь и прочее имущество.

— Вот, батюшка, свечами мы лет на десять запаслись, еще по старым ценам! — бабка Зоя хвасталась, показывая ниши в толстых метровых стенах, плотно уложенные, как соты воском, шестигранными торцами свечных пачек. — Тут у нас — свечной ящик, здесь — вода святая...

Отец Софроний, не успевая как следует рассмотреть свой храм и мысленно оставляя это занятие на потом, ходил вслед за старухами, машинально заглядывая в листы описи и кивая головой, когда спрашивали о его согласии с какой-нибудь цифрой.

Исполнив свой долг, бабки, благословясь, ушли, и священник наконец остался один. Поскольку дело было летом, то в теплом приделе, где он оказался, пространство алтаря пустовало. Престол, накрытый темной парчой, едва выделялся в сумраке полукруглого помещения с закругленными же высокими окнами между закопченными простенками с фигурами трудноразличимых святых. Над престолом, в плавно стесанной книзу апсиде, едва виднелась фреска с фигуркой Спаса Эммануила, выписанного поверх размаха орлиных крыльев, — часть изображения осыпалась, очевидно от сырости, обнажив штукатурку.

Отец Софроний склонился у престола и поцеловал его край. Встав на колени, коснулся головой коврика и замер, положив ладони под лоб и закрыв глаза. Он затужил и завздыхал, мысленно восклицая: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» — от ничтожества своего, от того, что ему некуда убежать и нет возможности за кого-либо спрятаться. Теперь он бесповоротно стал взрослым. Впереди его ждут труды и страдания, искушения и личная ответственность...

Он не знал, готов ли он ко всему этому и хватит ли ему веры. Огромная церковь, обжитая до последней трещинки на стенах, эти поля и деревни, что открывались взгляду из высокого окна, дымок костра в чьем-то огороде, неизвестные и чужие люди, которые вдруг стали его людьми... И само чудо служения, которое ему предстоит теперь совершать одному... Он ведь почти ничего не знает, ничего не умеет, а эти люди будут смотреть на него и спрашивать с него, как со всей Церкви! Он с такими, как ему думалось, огромными усилиями в свое время отказался от жизни в миру и шагнул в монастырь, и вот теперь снова, взнузданный уздою своих обетов, взят чьей- то рукой, конечно же, не чьей-то, а Божией, и вновь возвращен в круговерть мира.

Отец Софроний не ведал за собой ни достаточной воли, ни душевных сил, чтобы сохранить в себе почти бездумную простоту — такое безопасное и целомудренное состояние, к которому успел привыкнуть в монастыре. Оно было по-своему нелегким, полным никому не видимых слез и переживаний, суровым, как армейская служба, но именно безопасным... Теперь же его вновь ожидала сложность мира, его бесконечная суета, а значит, неизбежные сомнения, гнетущие мысли и связанные со всем этим страдания... Так, во всяком случае, учили его книги и духовные наставники, рассуждая о самоотвержении, об отсечении своей воли, о поисках путей смирения.

Прожив в Ямском почти год, Софроний только теперь начал понемногу оттаивать, да и люди по-настоящему лишь недавно приняли его. Бытующая в местном предании память о старце Трифоне впечатлению, произведенному отцом Софронием, не противоречила. «Смог бы батюшка Трифон признать нового священника?» — спрашивали друг у друга бабки и соглашались по общему рассуждению, что вполне мог бы, не отверг бы и не обличил. Но только теперь Софроний стал чувствовать, что дышит несколько вольнее, без всепоглощающего ужаса, а первые долгие месяцы, переходившие из лета в топкую осень и беспросветную зиму, он барахтался на грани отчаяния, словно лягушка, сбивавшая масло в горшке с молоком.

Окружающим он поначалу казался человеком необщительным и к тому же каким-то невыразительным и бесцветным как в общении, так и в службе. Сам же монах никак не мог заставить себя окунуться в души вверенных ему людей, не решался «завлечь свои чувства», как он сам называл это в мыслях, прикрывая этим эвфемизмом неназываемое слово «полюбить». Он исправно носил с собой свой монастырь, неопустительно выполняя келейное правило, как черепаха носит свой панцирь, то и дело пряча в него голову. Но незаметно этот панцирь становился все тоньше и прозрачнее. Воздух деревни, неизбежные требы, организация текущих ремонтов, бесконечные хлопоты, связанные с добыванием средств, а главное, неминуемое узнавание людей день за днем истончали его.

Софроний приурочил начало Таинства к приходу маршрутного автобуса. В первый раз тот проезжал еще в восемь часов, доставляя тех прихожан, что проживали в деревнях, расположенных со стороны райцентра. Теперь еще около получаса он будет добираться до конца маршрута — некогда богатого села Нектарьина, славившегося до революции своими ульями и выстроенной на «медовые» денежки стройной Казанской церковью. Там у развалин храма автобус сделает разворот и покатит обратно, к райцентру, подбирая пассажиров на открытых всем ветрам остановках вдоль «шоссы».

Зима в этом году выдалась снежная, но не холодная. Выпадет снег, чуть прихватится морозцем — и потихоньку подтаивает, стекленеет, ноздрится, обнажая тут и там старый сор, собачий помет и зольные пятна. Но в начале марта один за другим вдруг ударили крепкие морозы. Свежо, юно, безоглядно забелели поля и холмы, заиндевел синий лес на горизонте, от белых крыш и дворов посвежели дома у дороги, старые деревья у обочин замерли диковинными кораллами. Стужа уверенно подбирается к тридцати и, похоже, останавливаться не собирается. Пассажиры ежатся на остановках, спасаясь от холода, жгут костры под железной крышей.

С раннего утра церковные бабки Зоя и Галина без устали топили в зимнем приделе две изразцовые печи. Муж Галины, Константин Васильевич, безбородый старик семидесяти пяти лет, человек церковный, кроткого нрава, колол дрова в сарайчике рядом с входом в храм и вносил их охапками в сени, складывая в клетушку под крутой деревянной лестницей, ведущей на колокольню. Промерзшие помещения поддавались теплу неохотно и прогревались неравномерно. С сырыми испарениями мешался запах березовых поленьев, дымка, въевшегося в штукатурку ладана и ни с чем не сравнимый аромат вековой деревянной мебели, от нее, а в особенности от ветхих покровов с аналоев, платков и цветных полотенец тянулся пыльный и сладкий дух старости, какого-то полузаснувшего бабьего мира, благочестия умирающей русской деревни, так свойственный старинным храмам в сельской глуши.

С первым появлением автобуса тесную паперть заполнили прибывшие люди. Обметая валенки хворостяным веником, пыхтя и неповоротливо толкаясь в узком коридорчике, в толстых шубах, в пальто, в чистых «выходных» фуфайках с накрученными поверх них цветастыми платками, огрузлые старухи пробирались в трапезную часть. Там они широко и подолгу крестились, кланялись Голгофе и иконам, обходя и целуя застекленные кивоты с непременными восклицаниями: «Пресвятая Владычице!», «Святителю Николае!». Эти возгласы имели не столько молитвенный смысл, сколько выражали чувство умиления, здравстование с малых лет знакомыми образами.

Совершив поклонение, бабки рассаживались перевести дух на широких скамьях, расставленных вдоль стен. Распустив концы теплых платков, стягивавших лбы поверх светлых косынок, старухи оглядывались по сторонам, высматривая подруг и знакомых из других деревень, и судачили между собой, впрочем, стараясь делать это тихо и незаметно. Отец Софроний, стоявший в алтаре, за перегородкой иконостаса, дочитывал свое утреннее правило и поневоле отвлекался, когда какая-нибудь из глуховатых старух вдруг начинала гудеть что-то на ухо своей товарке.

С прибытием автобуса от Нектарьина в церкви уже стоял нестройный гомон. Еще шумнее стало, когда бабка Зоя, оставив присматривать за печкой Константина Васильевича и кликнув за собой нерасторопную, но послушную во всем Галину, отправилась за свечной ящик.

— Тихо, подруги, ну-ка тихо! Батюшка молится в алтаре, а вы тут бубните! — строго наставляла она очередь.

«И откуда только она обо всем знает?» — искренне изумлялся отец Софроний.

Неожиданное появление двух батюшек в широкополых рясах с долгими рукавами заставило даже самых ветхих старух привстать с насиженных скамеек. Шум сразу же затих.

— Слава Богу, отцы, а то я уже совсем извелся! — Отец Софроний нетерпеливо ожидал, пока прибывшие священники совершат положенные поклоны, приложатся к престолу, и потянулся навстречу для взаимного лобзания.

— А поворотись-ка, отче! — Широкий и круглоплечий отец Петр шутливо потряс Софрония, не выпуская его из своих объятий. — Твоя сестрица извела меня: «Как там наш бедный инок?» И что это женщины вечно жалеют вашего брата? «Не перепостился ли он?..»

Отец Софроний с искренней теплотой припал щекой к широкому плечу отца Петра. Отец Валентин, вытирая оттаивавшие усы, с улыбкой поглядывал на радующихся свойственников. Внушительного роста, полноватый, но нисколько не рыхлый, а скорее сдобный, широколицый, с крупными мягкими руками и русыми кудрями, отец Петр являл собой излюбленный образец православного священнослужителя как в глазах своих прихожан, так и в очах начальства, не забывавшего поощрять его очередными наградами.

— Ну что, отцы, будем начинать? — взял на себя инициативу отец Петр на правах старшего, когда все облачались в приготовленные для службы темные одеяния. Священники одернули фелони, поправили кресты и двинулись из алтаря: впереди — Софроний, за ним — Валентин, последним, как ялик, покачивающийся в черно-серебристых волнах ризы, — могучий отец Петр. Легко, мимоходом, с располагающей к себе уверенностью он растолковал клиросу, как читать и что пропеть припевом.

— Ой, мы собьемся, батюшка! — заканючили женщины с толикой кокетливого притворства. Им хотелось, чтобы такой видный священник оспорил их: «Да нет, матушечки, вы справитесь, вы — певчие бывалые!» Именно так или почти так отец Петр и поддержал их, и, сразу же исполнившись обожанием к нему, певчие во главе с пожилой девицей-дачницей зашуршали нотными книгами.

За аналоем, в центре храма, стоял с иконой Нерукотворного Спаса приготовленный заранее круглый столец, застеленный темноцветным платком, на нем — блюдо, полное пшена и утыканное семью струнцами с верхушками, обернутыми ватой, а между ними — семью высокими янтарными свечами. По центру блюда в хороводе свечей стояла стопка, доверху наполненная растительным маслом. Тут же, на столике, высилась початая бутылка кагора и скляница с душистым маслом с горы Афонской. На раздвижном, меньшего размера аналое лежал массивный требник с потемневшим, задымленным кадильной копотью обрезом.

Валентин и Софроний встали по бокам малого аналоя, а Петр — перед ним, положив на него небольшое Евангелие и крест. Отец Софроний, сняв с паникадила горящий огарок, затеплил им свечи в чаше. Церковный народ: все множество старух, несколько стариков, с десяток женщин средних лет и среди них — двое-трое молодых и дети, которых не поленились привести с собой некоторые из бабок, — ожидали знака к началу Таинства. Возжжение священником свечей люди восприняли как сигнал и тоже принялись зажигать от лампадок свои свечи.

Отец Петр возгласил начало. С шелестом взмыли вверх кисти рук, сложенные щепотью. Пожилая псаломщица на клиросе часто, словно на пишущей машинке, затараторила начальные молитвы, в каждом слове нажимая на звук «о». Отец Петр пошел по церкви с каждением, обдавая ее сиреневыми клубами душистого дыма и позванивая цепями кадила.

Если бы сейчас кто-то спросил у отца Софрония, что за дело они делают, он бы не сообразил ответить ничего иного, кроме как «Служим». Они исполняют свою работу перед Богом — «служение», имеющее свою особенную форму и назначение. Служение включало в себя непременное пропитывание богослужебных текстов и состояло из молитвенных действий, расположенных определенным образом в строгой последовательности. Священники и многие из пожилых прихожан каждый в своей мере знали, что происходит на соборовании. Для старух это были долгие чтения с пением, затем снова чтения, перемежающиеся особыми восклицаниями, на которые следовало отвечать склонением головы, поясным поклоном или крестным знамением. Собственно, креститься, то есть последовательно касаться трехперстием лба, живота, правого и левого плеча, почти для всех деревенских и означало молиться.

Чтения на соборовании большей частью совершались духовенством. Две старушки со вставными челюстями, москвичка-дачница, исполнявшая обязанности регента, и средних лет чернявая псаломщица, составлявшие хор, из своего полутемного закутка в соответствующих местах протяжно тянули в унисон: «Аминь», или: «Слава Тебе, Боже наш, Слава Тебе». Священники читали поочередно, посылая в сторону алтаря подхвачиваемые эхом рулады. Для старух все слышимое было — Самим Богом. Это Он Себя оглашал голосами певчих. Он, как мозаикой, выкладывался узором имен святых, Он открывался вереницей давнишних событий, рассказом батюшки, водящего пальцем по книге и глаголющего то напевно, то вдруг отрывисто, как бы призывая всех обозреть вместе с ним неисповедимые пути Господни...

Между чтениями и во время их священники окунали стручцы в масло, в которое было добавлено немного вина и несколько капель розового благовония из афонской скляницы, и помазывали сначала друг друга, а затем и молящихся. Всего полагалось семь помазаний; иереям выпадало поочередно обойти людей по нескольку раз, помазывая вдвоем, в то время как третий продолжал чтение. Когда следовало, в наступавшие паузы вступал хор, накатывал, как прибой на песок, протяжно повторяя пение припевов: «Услыши ны, Боже, услыши ны, Владыко, услыши ны, Святый», или: «Исцели ны, Боже...», или: «Помилуй ны, Боже»...

Оклики зачал: «Во время оно...», «Рече Господь учеником Своим...» — переносили молящихся в области, простирающиеся далеко за земными пределами. Многократно слышанные прежде, но до сих пор диковинные для слуха названия далеких древних местностей или имена давно почивших угодников Божиих — все это было непременным свидетельством присутствия в церкви и стояния в вере, таким же, как и множество икон, латунных подсвечников, мигающих лампадок, писанных на фигурных досках коричневых парсун, вставленных в порыжевший резной иконостас, как и такой родной запах преющего тряпья, обтягивающего аналой, и гробниц с выцветшими плащаницами...

Женщины и мужчины стояли с расстегнутыми воротами рубах и кофт, пока священники обходили их, спешно прикасаясь погружаемыми в масло кисточками ко лбам, щекам, устам, груди и кистям рук с обеих сторон, для чего пожилым людям приходилось сноровисто переворачивать свои мозолистые ладони. После первых проходов лица масляно затеплились в полумраке, как отсветы на старых образах.

Отец Валентин вычитывал свою череду, а Петр и Софроний обходили молящихся с помазанием. Когда читавший умолк, на клиросе затянули: «Исцели ны, Боже, исцели, Владыко, исцели, Святый...» Бабушки, выпятив вперед согнутые в локтях руки, становились похожими на маленьких сфинксов. Крестьянские лица — носы бугристые, картошкой или уточкой, губы со складочками или со впавшим верхом, щеки, сухие до бесцветия или вдруг неожиданно сохранившие свою свежесть... Софроний окунался в серую, синюю, зеленоватую, темную или ясную слюду человеческих глаз, словно ступал на схватившийся лед на истоптанном черном поле, отражающий любые оттенки неба. Он на мгновение замедлял шаг, склоняясь над ладонями, дотрагиваясь мягкой кисточкой до сухой и натруженной плоти с буграми застарелых мозолей.

Событие, разворачивавшееся, казалось бы, обычным порядком, вдруг необъятно распахнулось, расширилось. Поддались кованые двери сиюминутности, что так цепко удерживают наш ум и душу в тварной тесноте. Внезапно открылась неподдающаяся разумению иная перспектива, не ограниченная земным горизонтом, а, наоборот, все более и более приоткрывающая истинную правду Божью.

Вся Русь развернулась, подобно антиминсу, в этом таинстве Соборования. Тяжелые человеческие руки раскрылись, как судные книги, обнажая полные жмени прожитой жизни, неоглядный простор перекопанной земли, отполированные до блеска черенки лопат и вил, горы переворошенных хлебов и трав, перемешанного теста, уложенных до горизонта мешков с картофелем, штабеля перестиранных одежд, несколько поколений рожденных младенцев — от первенцев до правнуков...

Софроний отмахнулся от своих чувств и теперь тихо, по-ангельски летел над вечностью, вымощенной этими руками, над вывороченной скудной землей, над кровью и слезами, над бревенчатой своей родиной, прощая и всем сердцем принимая ее.

Совершилось последнее помазание. Отец Петр дал знак всем взяться за руки, и первым — Валентину и Софронию. Он положил на голову ближайшего к себе отца Валентина развернутое Евангелие и прочел молитву.

— Поздравляю тебя с первым Соборованием, батюшка, — наклонился отец Петр к Софронию, крепко обнимая его и целуя в макушку.

...После чая отцы уехали, а Софроний все никак не мог найти себе места. Он выходил во двор, шел до калитки по заснеженной тропе, а потом долго смотрел, как закат окрашивает охрой шпили его церквушки и зажигает березовые стволы.

«Еще сорок морозов не прошло, весну рано встречать!» — припомнились ему слова бабки Зои. Он вернулся в дом, прилег на диван и вскоре уже сладко посапывал, погрузившись в крепкий молодой сон.

Встречи-проводы. Приходские записки

В Петрово

Нина, прихожанка лет семидесяти, позвала меня к своей подруге, в деревню Петрово, на соборование. В десятом часу выбрались мы дворами на край села и не спеша зашагали по дорожке, протоптанной через поле. Ходу там километра три, не больше. Поле пересекается редким молодым перелеском. Тонкие березы с редкими листиками наперечет, за ними — темные ели, в ожидании холодов выпустившие свежий подшерсток. Ольха и липа оголились совершенно, бурая листва сухо шуршит под ногами. Минули первые заморозки, и теперь уже не тянет по лесу землистым, свербящим гниловатой сыростью грибным духом. Рытвины и канавки по теневой стороне прихватил иней, лужи сковала ледяная слюда... За перелеском другое, заросшее бурьяном и вытоптанное коровами поле; его мы пересекаем наискосок, забирая вверх, на холм. Внизу, вдалеке просматриваются серые крыши Петрова.

Всю дорогу до деревни мы с Ниной занимали себя разговорами, поскольку любой бабке долгое молчание в тягость, да и мне просто так шагать скучно, и к тому же странно, находясь вместе, не вести хоть какой-нибудь беседы. Сначала мы говорили о церковных делах, о том, что нам предстоит поднять. Она, конечно же, сокрушалась: «Сколько всего порушили!» — вздыхала о том, как в юности отходили от Бога, как не берегли то, что имели... от церковных забот разговор перешел к погоде. Всякая бабка с наступлением осени ожидает какой-то особенно лютой зимы, всегда находя тому надежные и проверенные приметы. В этом году уродилось особенно много рябины, и мы как раз проходили рядом с голыми деревцами, густо усыпанными подмороженной яркой ягодой.

— Вот, Господь наказывает природе готовить запасы птице на прокорм. Зима будет тя-я-желая!

Выговор здешних жителей, владимирских и ярославских, по-особому окающий, с напевным обертоном гласных и характерным растягиванием междометий, не перепутать ни с чьим иным. При сдержанном северном характере и малоподвижной мимике эта голосовая модуляция выражает силу простосердечных страстей, скрываемых за чинностью манер.

Бабка еще припомнила, что «по новостям» передавали про какие-то вспышки на солнце и бури, сотрясающие наше светило, отчего происходят головные боли и скачет давление.

— Это неподобное солнце, прежде оно такое не было! Вот спутник американцы запустили на другую планету. Разве Господь за это похвалит? В Курске, говорят, всё затопило, люди на лодках передвигаются. А где-то, забыла, три метра снегу выпало. Что в народе, то и в погоде... — Нина сокрушенно вздохнула.

«Сопутствующая батюшке», по-своему деликатная, хотя и не в меру любопытная бабка, Нина как бы мимоходом интересуется, живы ли мои родители.

— А сколько детей в семье? Мама работает или уже на пенсии?

Я отвечаю, не особенно вдаваясь в подробности, но и не слишком коротко, и в свою очередь справляюсь о детях и внуках самой Нины.

— А что с Марией? — вспомнил я о болящей, к которой мы направлялись.

— Из больницы привезли домой помирать... Кому ухаживать-то? Сын только и знает что пьет... — Нина в сердцах употребила крепкое словцо. — У матери даже «бекасы» в голове завелись!

— Что еще за «бекасы»?

— Да вошки, батюшка! Ее теперь наголо остригли.

Как выяснилось из рассказа Нины, если бы не сынок-пьяница, еще несколько лет Мария, пожалуй, побегала бы. А дело было так. Заболела она воспалением легких, а сын и пошел с дружками куролесить. Бросит ее одну, и нет его, пока или сам не приползет, или дружки домой не принесут... Как-то ушел да оставил дверь незапертой. Ей бы, старухе, лишний раз не побеспокоиться — что и брать-то у нее? — ан нет, все переживала, что сахар да муки полмешка вынесут, отправилась замыкать дверь. А на пороге у них щель — доска сгнила, мужика-το в доме все равно что нет, она оступилась и ногою прямо в щель! Врачи сказали, перелом шейки бедра. Тут и воспаление, и сердце — совсем бабка теперь никуда.

...Побывали мы с Ниной у бабки Марии, пособоровали ее. Обычное дело, умирает старуха, только остриженная наголо.

Мой взгляд нечаянно притянул желтый снимок с фигурными краями — фотокарточка, вставленная в угол рамы старого зеркала. На нем удивительно светло улыбается голый пухлый малыш с курчавым пушком на голове, с радостно распахнутыми ясными глазами...

— Это внук ваш? — спросил я у Марии.

— Сынок, — прошептала бабка.

На дому

Исповедую и причащаю бабушек на дому. Тех, у кого уже не хватает сил дойти до церкви и отстоять службу, еще не слегших, но ослабевших старух. Это «бабки в запасе», то есть «вышедшие в отставку», но еще не списанные с «церковного довольствия». Пока старуха сама себя, как здесь говорят, «обихаживает», она находится на равных с прочими бабками. Когда же сляжет в болезни, нередко частично парализованная после удара, не вполне вменяемая, с нарушенной речью, ее же товарки говорят о ней отстранено: «Такую-то парализовало», «Такая-то плохая стала». Заболевший, предсмертный человек распрягается от всякого будничного груза.

Все четыре пригласившие меня старушки практически уже пребывали «в запасе», а две вплотную приблизились к тому, чтобы окончательно слечь, потомиться и отойти. Когда я пришел, немного заставив их подождать, потому что заходил еще к другим больным людям, одна из бабок прикорнула на диване, на кухне, а другие, рассевшись и расставив палки, как шпаги, дожидались меня в большой комнате. Когда я начал исповедовать ту, что заснула, выяснилось, что она глуха. Старухе в тесной плюшевой кацавейке, с по-юношески прямой спиной и старообрядчески насупленным лицом было под девяносто. Уже заметно окостеневшая, неуверенно передвигающая ногами, подслеповатая. Я принялся кричать ей в ухо, в ответ же:

— Не слышу ничего, мой хороший...

Продолжаю кричать:

— В чем грешны?

— Чего?

— Грешны, говорю, в чем?

— Да ни в чем, батюшка, в чем же я гряшна? Не блудила, ничего не делала, живу одна. Нет у меня гряхов...

Я снова громко ору:

— Если ни в чем не грешны, тогда и причащаться нельзя! Покайтесь в чем-нибудь!

Она кивает в ответ, но молчит сурово. Я уже почти умоляю:

— Ну, покайтесь же! — Она упорно молчит, как попавший в плен партизан...

Тут другая бабка просит меня:

— Батюшка, ну-ка, дайте я ей скажу.

— Да уж скажите, пожалуйста!

Бабка басовитым колоколом гудит в самое ухо товарке, смачно окая:

— Покайся, скажи, что гряшна, а то тебя причащать не будут!

Глухая старуха вняла сказанному и сразу же закивала:

— Гряшна, гряшна, во всем гряшна...

Когда я уже отпустил ее, бабки зашушукались:

— А в том, что дрова воровала, так и не покаялась!

— Как воровала? — спрашиваю удивленно, — у кого?

— Да вот, у соседей дрова таскала. Возьмет охапку- другую с поленницы и тащит к себе...

Глухая бабка сидит на диване с по-прежнему невозмутимым лицом.

— Тот год, — продолжают ябедничать старухи, — в саду у Марковых старые яблони пилили, так она все к себе оттащила! Возьмет за ствол и уволокет... Ей хоть и девяносто, но она еще ни-че-го!

Нищий

Три часа до отхода автобуса пережидал на Щелковском автовокзале. В последние пару дней резко и неожиданно закончилась осень. Слишком недолго простояла волглая, туманная слякоть, еще без настоящих холодов. Просто оборвалось что-то в природе и наступила зима. Света совсем мало, после четырех часов темнота сгущается и вскоре землю окутывает черный мрак. Ветер пронизывает до костей, воздух — колючий. Режуще забирает зябью; пешеходы устало шлепают по отражениям желтых фонарных ламп на блестящем асфальте. Наждаком по замерзшему лицу проходится снежная крошка. Ладно, пусть будет так... В такую погоду мои чувства всегда обостряются предельно, даже не ведаю почему.

Под красным клеенчатым шатром — уличная забегаловка, не закрытая с лета. Пью кофе, выйдя из-под освещенного тента на площадь. Озабоченно и понуро движутся куда-то люди. Так отступает разбитая наголову армия. Так живут, смирившись с опустошающей город чумой. Как ни странно, внешне все выглядят вполне благополучно — приличные ботинки, куртки, плащи...

Хотя вот человек, идущий навстречу: интересно — старик, не старик? Седая, кудлатая, явно давно не мытая голова и пегая борода клочьями. Халс или Веласкес? Скорее Веласкес. Бредет в сером пиджаке, в не по росту коротких брюках и китайских тряпичных тапочках на белой резиновой подошве. В таких бегают летом дети и старушки стоят в церквях. Они быстро снашиваются, отклеивается тонкая подметка, и большой палец без труда протирает дырку. Старик легконогий, с черным пакетом в правой руке, свободную левую греет в кармане. Пожалуй, не горький пьяница. Он свободен тем, что не обременен никаким чаемым всеми вокруг теплом, уютом, обставленным углом. Нет ничего для него. А зима здесь не милует и пощады не знает. Он идет и жив, лишь пока того хочет Бог. И вот за ним, за единственным здесь — я чувствовал это — неслышно следовал ангел, а может, и Сам Христос шел за ним.

Алоэ

В ноябре, когда я расхворался, одна пожилая сердобольная женщина принесла мне мешочек сушеных лекарственных трав и побег алоэ, или, говоря по- русски, столетника. Травы — ромашку и зверобой — следовало заваривать и отвар пить, а с ростков алоэ обрезать кожу до мякоти и эту мякоть жевать. Я поместил колючий зеленый отросток в банку с водой и время от времени, когда не забывал и не ленился, отделял ножом небольшой побег, счищал с него кожицу и жевал горьковатое прозрачное желе. Это жевание и питье трав и чаев с малиновым, земляничным, облепиховым и брусничным вареньем, а также клюквенного морса помогло, и я наконец выздоровел.

Побег алоэ остался стоять в банке с водой, которую я иногда менял, когда она убывала. Растение, по всей видимости, чувствовало себя у меня совсем неплохо и даже пошло в рост светлыми молодыми листами, а после Рождества внизу, у прежнего обреза, появились тонкие водянистые нити корней.

На прошлой неделе, в среду, я попросил Катерину принести горшок и немного земли из подпола. В тот же день я впервые в жизни посадил цветок. Вышло несколько кривовато, хотя я очень старался и переживал. Первое время растению было не очень уютно в непривычной земле, но оно свыкается со своим новым положением. Теперь нужно будет найти подходящий колышек и сделать ему подпорку.

Сглаз

Галина-слепая опять организовала причащение болящих старушек, и поутру, невзирая на лютый мороз, мы отправились на Центральный поселок, как именуется административная часть Берендеева. В однокомнатной квартире собрались тринадцать бабок, большая половина из которых были совершенно глухи.

Провел общую исповедь, вышло что-то вроде колхозного собрания. Увы, большинство старух уже неисправимо неправославные. Они внецерковные, и священник для них — лицо, которое может и должно защитить «от колдовства», «от сглазу», «от соседки-ехидины». Две бабки когда-то услышали от прежних батюшек: «Никакая пища не сквернит человека» — и услышанное накрепко определило их отношение к посту. Другие пытаются оправдываться:

— Мы и так все время постимся, пенсию-то не платят...

Спрашиваю:

— Ну, хотя бы сегодня не ели?

Одна особо благообразная бабулька отвечает:

— Нет, только рот молочком смочила, а то сушит...

Ну и что такой скажешь? Неужели не причастишь?

После этого попросили освятить три квартиры. В каждой — по вдовой бабке. Освятил у одной, и та поведала:

— Вот, когда хозяин был жив, у нас такое случилось... На майские ему говорю: давай матрасы вынесем проветрить. Подняли с кровати его матрас, а под ним спички рассыпаны — штук тридцать... Я значения-то не придала сразу, а надо было их взять и попрыскать святой водой! А хозяин собрал те спички и пошел на двор: говорит, сейчас буду их жечь, и, если наколдовать нам хотели, колдунья и выйдет. И когда зажег он, спички- то эти, соседка наша на улицу выскочила! Вот как это? Правда, с того времени дед прибаливать стал, теперь уж второй год, как нет его... Вот как мне не думать на нее? И сегодня, незадолго перед вами пришла она ко мне. Газ, мол, у нее вдруг кончился, щи ей подогреть понадобилось! И не уходит ведь! Я думаю: скорее бы ты ушла, вот-вот батюшка подойдет дом святить... Ну вот как мне не думать-то на нее, а?

Мотылек

Ездил в Сергиев Посад, вернулся в десятом часу вечера. Мороз — под тридцать! Зашел в дом, включил свет на кухне, взял ковш из ведра напиться и заметил, что на поверхности воды что-то трепещет. Пригляделся: Бог ты мой — мотылек!

Целый день я протопал по заснеженному городу мимо покрытых розоватой штукатуркой стен, мимо домов с заиндевевшими окнами и людей с красными лицами, мимо монахов, кутающихся в вязаные шарфы и богомолок в пуховых платках, покрытых от дыхания изморозью; я дышал в застекленевшие усы, окончательно уверовав во всю эту зиму, а тут такое чудесное явление...

Попытался было ухватить его пальцами, да побоялся повредить хрупкие крылышки. Зачерпнул ковшом и осторожно слил воду, оставив мотылька на ободе. Похож на сложенные бледно-зеленые лепестки. Бережно перенес его на тряпицу. Единственное место, приличествующее этому невесомому существу, — цветок. Но у меня дома всего один цветок, да и тот — алоэ. Впрочем, все же зеленое растение, хотя бы какая-то ассоциация с весенним теплом...

Я перенес свою находку в горшок со столетником. Он уже заметно прижился и устремился вверх, рядом с ним даже начала пробиваться какая-то хилая травка. На нее-то я и усадил мотылька. Он ухватился лапками за стебель и принялся сушить свои крылышки.

Утром я поспешил посмотреть на него. Он все так же держался за травинку, но уже оживленно шевелил белым усом. Днем я был в школе, затем ездил соборовать старушку, так что вернулся лишь к вечеру. Вспомнил, что у меня в доме — гость и пошел к окну справиться. А мотылька в горшке и след простыл.... Откуда он взялся и куда пропал, совершенная для меня загадка.

Похоронили

Хоронили матушку Антонину. Все удивлялись тому, что всю ночь с вечера мело и пуржило, пока отпевали, ветер яростно сотрясал хлипкие оконные рамы в церкви, а к выносу все стихло. Когда выходили из храма, ветер унялся окончательно и опустилась удивительно теплая тишь с веселым щебетом птиц.

Целый час мы неторопливо брели вслед за грузовой машиной, в которой был установлен гроб. С открытого борта два мужика по местному обычаю бросали на дорогу еловые ветви. Я шел прямо за гробом, за мной следовало великое множество старых бабок — то по двое, то по трое. Взявшись под локти, как на празднике, они брели и пели: «Со святыми упокой...» Когда опускали гроб, пошел легкий снежок, опадая пухом на черные комья земли. Едва опустили домовину и я высыпал в могилу пепел из кадила, как снова поднялась метель и мощные снеговые заряды закрыли село от кладбища.

Мальчишке Теме-пономарю захотелось проводить Антонину. «Я, — говорит, — никогда еще не бывал на кладбище, можно мне тоже пойти?» По пути к церкви малец увлеченно рассказывал о своем сне, приснившемся накануне, в котором он отчаянно дрался с каким-то Сережкой, да и сам сон был лишь продолжением его вчерашней с ним ссоры. В ответ я рассказал ему свой сон.

Мне снилось, что я стою в храме, но не в своем, берендеевском, а в каком-то ином месте. Освещение неяркое, с затемнениями, как бывает в церквях с приделами и закутками. При входе стоят бабушки в ожидании отпевания. Мне известно определенно, что они стоят именно за этим, а я должен отпевать. Привычным шагом направляюсь в служебную комнатку у алтаря, чтобы облачиться. Тут меня вдруг осеняет: да я же умер! Я захожу в помещение, вижу гроб и в лежащем в нем покойнике узнаю себя. Рядом со мной стоит Антонина, мы киваем друг другу. Она читает не то псалтирь, не то канон... Тот, другой умерший «я», лежит в черной скуфье и в подряснике. Его лицо очень бледно.

«Не могу же я отпевать самого себя!» — вырывается у меня. А покойник, лежащий в гробу, то есть тоже я, незаметно для окружающих открывает правый глаз, смотрит на меня и закрывает опять... Вот и весь сон, сам не знаю, к чему бы он мне приснился?

— Вы, батюшка, уже так наотпевались, что вам только похороны и снятся! — по-своему разрешил загадку Тема. Сон мой изрядно его позабавил.

Одинокая

Встретил по дороге бабку Марфу. Я возвращался с Центрального поселка, с треб, а она — из магазина, ну и остановилась на обочине передохнуть. Ей уже восемьдесят лет.

Этот мартовский день выдался ветреным, но солнечным и теплым. Ветер разбросал по синему небу клочья облаков. Снег еще лежит на болоте, на полях, пятнами посверкивает между кустами и деревьями, белеет, как косточки на свежей черной земле, но из-под снега на кочках уже выпросталась прошлогодняя сухая куга. За пустырем, на железнодорожной линии, гулкими молотками бьются на сцепке вагоны. Кругом стоит грохот, а над головою ярится свет. Под порывами ветра он набирает силу и слепит глаза. Сердечникам в такой день тяжело; плохо и людям, чувствительным к магнитным бурям.

— Ох, Господи, ой, сил моих нет! — Дряхлая бабка Марфа опирается обеими руками на палку и еще приваливается грудью. Стоит, с трудом переводя дух. Глазки у нее поблекшие, сочащиеся влагой. Запыхалась и осунулась, губы побелели от утомительной ходьбы. — Некому мне помочь, одна я, совсем одна осталась...

Катерина, моя «домоправительница» и соседка Марфы, рассказывала мне, что прежде жила бабка Марфа зажиточно и мужа имела. Но за годы совместной жизни детей они так и не завели.

— Может, бесплодные были? Мало ли что...

— Да полно! — досадливо отмахнулась баба Катя. — Пожила она в свое удовольствие, да еще как! Такой высокомерной была, что и не подступишься! Потом муж умер, сама она постарела, теперь вот никому не нужна. Прожила жизнь и осталась в одиночестве...

Тяжкие проводы

С утра было холодно, колкий ветер разносил запах свежей земли. После обеда выкатилось солнышко, небо очистилось и посинело, запели птицы. Апрель, Великий пост. Как бы ни было уныло и тягостно на душе, но уже разлито в воздухе предвкушение тепла и Пасхи. Зиму все-таки пережили, слава Тебе, Господи! Теперь уж не зябнуть, не прятаться в воротники, не закидывать дрова в жаркую топку, а значит, уже легче...

Солдатик, которого мне пришлось сегодня отпевать, настоящей весны так и не дождался — погиб за три месяца до демобилизации, и погиб нелепо. Заступил в караул с другими солдатами и молодым лейтенантом. Сидели в караулке и от нечего делать, а может, от ребяческой тяги к оружию упросили офицера еще раз показать, как разбирается пистолет. Любой, кто служил в армии, может до мелочей представить себе эту картинку: тесное караульное помещение, окрашенное в серый или зеленый цвет, металлический стол, обшарпанный оружием и пуговицами обшлагов, фонарь в проволочном каркасе, набитый мошкой (в такие плафоны почему-то всегда залетает и дохнет всякая крылатая мелюзга). Как было дальше? «Тыщ лейтенант, покажите! Да ладно вам, покажите...»

В ожидании смены или обхода все расслаблены, расположились на скамейке у стены, а те, у кого срок службы подходит раньше, — на табуретах у стола. Расстегнули подворотнички. Молоды, бравы, «служба идет»... Лейтенант в сущности такой же мальчишка, только немного более сытый, ухоженный и вальяжный. Будто бы нехотя и снисходительно, но не без тайного удовольствия, не без гордости покачивает на руке увесистую рукоятку.

— Ладно, смотрите, — он вынимает обойму и кладет ее на крышку стола, отводит боек, направляет ствол к потолку и нажимает на курок. Слышен сухой щелчок: значит, пистолет разряжен. Беззаботно поводит стволом, и вдруг раздается выстрел! Пуля попадает ближайшему солдату прямо в лицо и вылетает откуда-то из-за уха. Первый холостой щелчок, оказывается, был осечкой! Удивительно, но несчастный солдат умирал целых шесть дней в полном сознании и еще успел застать приезд матери в госпиталь и поговорить с ней! Врач обещал, что если больной сможет продержаться семь суток, то, скорее всего, выживет. Не смог, скончался на шестые...

Описывать эти похороны не хочется. Мне было нестерпимо жалко мальчишку. Я сдерживался, пока отпевали на дому, пока несли на кладбище и, то и дело поскальзываясь в жидкой грязи над могилой, служили литию, но, вернувшись домой, занемог. Было душно и тошно. Лег в постель, взял с полки томик Бунина и, открыв наугад, читал позабывшийся рассказ «Митина любовь». А там — тоже револьвер...

Задремал. Снился гроб с парнишкой. В душе — бессловесный, надмысленный ропот на Господа: за что Ты так мучаешь людей? Зачем так суров, почему не пощадил единственного ребенка матери-одиночки? Прости, прости, неведомы мне Твои пути! Прости, Господи...

Все стоит смерть перед глазами. Весна и смерть как будто в сговоре друг с другом...

Начало мая

Май. Я изнываю от тоски, а более всего оттого, что затеянный мной церковный ремонт в очередной раз застопорился. Как протянуть трубы по двум этажам здания и подвести электричество, где закупать котлы и проводку, куда вкапывать столб и, главное, где найти деньги на все это? Многочисленные шабашники охотно подряжаются, но называют при этом какие-то немыслимые суммы.

Отогревшиеся поля окрасились юной травкой, с огородов доносится запах костерков. Люди высыпали на участки — как кроты вгрызаются в землю, перекапывают ее, а кто-то уже высаживает картошку. Из окна электрички всматриваюсь в бархатистые лоскуты, подбитые впритык один к другому, на перелицованные по-весеннему окрестности.

В России весна. Я вижу подтаявшую и снова подмерзшую грязь дворов, прошлогодний мусор, высвободившийся из-под снега, обломанные ветки, помет, развалины. Последним несть числа — рухнувшие коровники, растасканные на кирпичи предприятия, ржавые фермы, черные провалы окон, битое стекло... Проезжаем и смотрим, как мужики в телогрейках разбирают и режут на продажу линию теплотрассы, ведущую к заброшенному птичнику. У дороги валяется смятое ведро без дна, поодаль — высохший труп собаки. Вокруг — нагромождение сараев и клетушек, наскоро сколоченных и сваренных из натасканного. Высятся бетонные мослы и стальные обломки какого-то порушенного хозяйства. То в одном, то в другом месте обнаруживаются еще более древние останки церквей — красновато-коричневых и невероятно мощных по сравнению с хламом новейших времен.

Вокруг — грязно и раздольно. Господствуют сапоги и выцветшие телогрейки. Вот кладбище каких-то тракторов и комбайнов с пятнами не до конца отлупившейся краски. Свора поджарых собак трясется рысцой вдоль трассы. За придорожной обжитой дрянью — взрыхленная пашня нарезов, а дальше — неохватная ширь русской земли, без человека, без дела.

Сирота

В Светлое Воскресение сгорели сразу два дома в разных концах села. Поутру дочиста выгорел ветхий домишко вместе с одинокой древней старушкой Натальей. Косточки ее для похорон насобирали в коробку из-под зимних сапог. Другой дом, деревянный барак торфопредприятия, поделенный на несколько семей, сгорел тем же вечером. Все, слава Богу, остались живы и даже успели вынести что-то из вещей, а проживавшая там восьмидесятилетняя бабка, тоже по имени Наталья, по счастью, лежала в те дни в больнице на Центральном поселке. Когда она узнала о пожаре и о том, что осталась бездомной, едва не умерла с горя, но врачи выходили.

Люди вокруг — все свои, местные; и жалко бабку, да чем поможешь? После хлопотливой беготни санитарок, разговоров старух в церкви, у калиток и в очередях за хлебом нашлась женщина, приютившая погорелицу в своей семье. Когда Наталья стала совсем плохая, наша церковная уборщица Галина позвала меня к ней на соборование.

Галина-слепая получила свое прозвище не столько за бельмо на правом глазу, сколько за усердие, с которым она по нескольку раз в год наезжала в город на заседания общества слепых, где числилась главным берендеевским представителем. Эта Галина — мешковатая, широкая в плечах, с грубыми от черной работы руками, но с нежной и даже временами плаксивой душой — взялась опекать на Центральном поселке всех, кто нуждался в церковной помощи. Постами она водила меня по квартирам, где собирала вместе больных и немощных старух для исповеди и Причастия; сопровождала в больницу или по домам, когда кому-то подходило время помирать. Она ходила со мной, чтобы держать кадило при отпевании, накрыть лоб покойника венчиком, вложить в руки «пропускное»...

Нас встретила немолодая седая женщина с короткой стрижкой и смугловатым лицом, возможно, унаследовавшая какую-то часть цыганской крови. Хозяйка квартиры по-свойски пошушукалась с Галиной и, накинув по ее совету платок на голову, проводила нас к Наталье.

— Вот все стонет, видно, помирать собралась. — Она наклонилась к лежавшей бабке. — Ну как, баба Наташа, не лучше? Вот батюшка пришел навестить тебя, сейчас будем собороваться.

Грузная, большая старуха лежала на постели, по самый подбородок укрытая одеялом в белом пододеяльнике. Голова ее покоилась на желтоватой подушке с костяными пуговицами, сразу напомнившими мне нательное белье, которое нам выдавали в армии. Редкие волосы с пробором посередине едва прикрывают розоватую кожу, сивые пряди собраны в косицу. Лицо совсем бледное, в испарине, прежде, очевидно, полное. В изломе бровей и углах губ угадывается тень прежней властности. Крупный округлый нос с маленькими черными крапинками, на щеке — круглая бородавка с седыми волосками.

В углу комнаты, где стоит постель, царит полумрак. Форточка закрыта, поэтому воздух спертый. Пахнет постелью, впитавшей запах человеческого тела, чем- то по-детски кисловатым и еще какими-то горькими лекарствами, пахучими, но вовсе не благовонными. Правда, нет обычного для дома с лежачими больными застарелого запаха мочи — значит, ухаживают за Натальей добросовестно.

— Здравствуйте, матушка Наталья! — обращаюсь я к ней.

— Здравствуй, батюшка... — слабым голосом тянет старуха и начинает жалостно стонать о том, что несколько дней крошки в рот не брала — не хочется. Галина тут же встревает:

— Я тебе после соборования щей принесу.

— Да не хочется мне ничего.

— Захочется, свеженькие!

— Ну, принеси, что ли...

На стоящем на подоконнике деревянном ящике во все окно разросся колючий столетник. Изогнутый ствол подперт веточкой с рогаткой — того и гляди прогнется под грудой тяжелых, мясистых листьев. Судя по всему, растением изредка пользуются: местами на побегах видны зарубцевавшиеся и подсохшие срезы. Под батареей свалены два узла и кучка матерчатых мешочков, по виду — с горохом или крупой. У постели на самодельной тумбочке стоит на задних лапах резной деревянный медведь, тут же — чашка с водой, подкрашенной вареньем, и несколько коричневых пузырьков с лекарствами. Над изголовьем висит картонная иконка Казанской с обтершимися краями, ниже — листы из цветного календаря трехлетней давности. Странно и нелепо вдруг увидеть репродукции авангардной живописи 1920-х годов: «Матроса» Татлина, какой-то пейзаж Кандинского, яркие пятна Лентулова, экспрессивную Гончарову...

Проследив за моим взглядом, хозяйка поясняет: люди вытащили из ее дома, что смогли.

— Вот еще дети нашли на пожаре. — Она показывает на стену, где на коврике с тремя упитанными коричневыми оленями висят какие-то фотографии. Галина придвигается ко мне и громко шепчет:

— Она сирота...

— А детей у нее разве нет?

— Было двое сыновей, да оба уж померли.

— Давно? — спрашиваю.

— Давно.

— А внуков ей не оставили?

— Внуки с семьями жили в городе, а потом разъехались, и адресов их бабка не знает.

...Вычитывая продолжительное последование, в паузах посматриваю на фотографии. На одной — сама бабка Наталья лет пятнадцать, а может, и двадцать назад с мальчиком-первоклассником. Обычная советская женщина в кримпленовом платье, с брошью из искусственного янтаря в виде дубовых листьев и желудя (похожая, помню, была у моей мамы), склоняется головой к внуку. Внучек полный и круглолицый, с короткой стрижкой и вдумчивым взглядом.

На другом снимке, по виду — начала семидесятых, изображен молодой мужчина, немного за тридцать, вьющиеся волосы, удлиненные баки, под темным пиджаком — белая рубашка и широкий, с яркими разводами галстук. Внешность человека, знающего себе цену и явно довольного собой.

— Умер от сердечного приступа в восемьдесят четвертом году, — шепнула Галина.

Еще на одной фотографии — белобрысый солдат в форме, какую носили в середине шестидесятых, в пилотке, сдвинутой на ухо, на ногах — сапоги гармошкой... Вид бойкий и даже залихватский, в углу рта зажата папироса.

— Сидел в тюрьме за драку, а вернувшись, умер от рака желудка, — продолжает комментировать Галина, проследив за моим взглядом. — Я с ее сыном, Николаем, в одном классе училась.

— Я с Николаем твоим в школе вместе училась, — обращается она уже к Наталье, склоняясь к ее уху. — Помню его, ох и бедовый был!

— Да... — безо всякого интереса отвечает бабка.

Я слушаю их, и мне удивительно, что наша Галина шестидесяти с чем-то лет с кем-то училась в школе и вообще когда-то была ребенком...

Спичкой с накрученной на конец ватой помазую Наталью елеем по холодному влажному лбу, возле уст, затем — низ шеи, где на собранной в складки коже рассыпались старческие веснушки и расплылась клякса родинки. Галина поднимает по очереди ее крупные ладони, поворачивая их то одной, то другой стороной, и подтягивает за мной тонким, девичьим голоском, но словно из кадушки: «Помилуй ны, Боже, помилуй ны, Владыко, помилуй ны, Святый...» Хозяйка с зажженной свечей в руке стоит в дверях и тоже молится.

Бабушка лежит покорно, ни на что не жалуется, лишь изредка поднимает руку ко лбу и несколько раз кряду медленно крестится. Не знаю, понимает ли она, зачем ее мажут освященным маслом, разбирает ли что-нибудь в длинных молитвах и отрывках из Апостола и Евангелий? Собороваться для простого народа означает приготовляться к смерти, и, чтобы умереть «как положено», непременно следует пособороваться. Присутствие людей, собравшихся вокруг ее ложа, старуха принимает со степенной важностью. Умирающие бабушки при совершении последних Таинств над ними вообще преисполняются какой-то особенной важности, как генералы на параде, и зачастую пребывают в этой внутренней торжественности, пока их сознание окончательно не померкнет.

...Вот уже и пособоровали, во время исповеди Наталья поплакала. Большая бледная старуха, смежив веки, качала головою и приговаривала:

— Во всем грешна, во всем грешна! Ой, и грешна же, ой-ой...

Погладил на прощанье по голове:

— Ну, с Богом, бабушка Наталья...

На дворе пробивается первая весенняя травка. У подъезда на длинной веревке по кругу бродит коза с оттянутым выменем. Завидев нас, тут же устремляется навстречу и, наклонив голову, норовит поддеть кривыми рогами.

— А ну, пошла! Ну, пошла отсюда! Галина отмахивается от нее хозяйственной сумкой, но упрямая коза не отстает.

— Ах ты, дура такая! — смешно сердится Галина, ухватывает козу за рога и отводит в подъезд. — Сиди там, раз не умеешь себя вести как положено. Вот, батюшка, сейчас бы она нам накозыряла!

— Не нам, а вам, — посмеиваюсь. — Я бы от нее убежал.

Мы шутливо препираемся и уходим.

* * *

После литургии заочно отпевали мужчину, погибшего при вспашке картофельного участка. К заочному отпеванию приходится прибегать в тех случаях, когда покойного затруднительно доставить в церковь и по каким-то причинам невозможно пригласить священника на дом. В данном случае у покойного просто не было родственников, способных взять на себя заботы о погребении. Его хоронили верующие старухи, жившие по соседству. Приехавшая просить об отпевании прихожанка нашей церкви, бабка Тося, так трогательно описала покойного, что я согласился отпеть за полцены.

Бабка сама не видела происшествия и рассказывала с чужих слов. Закончив вспашку, тракторист начал разворачиваться, а хозяин участка в это время разбивал лопатой комья земли, да, видно, замешкался и оказался задетым лемехом. После удара он смог подняться, посидел некоторое время на земле, отказавшись от вызова врача, и без посторонней помощи отправился домой. День перемогался, отлеживался, а к вечеру ему сделалось совсем худо. Когда пострадавшего отвезли в районную больницу, доктор сказал, что уже слишком поздно. Если бы привезли сразу, может, и удалось бы спасти, а так наступило внутреннее кровоизлияние. Человек умер.

Покойному только недавно исполнилось тридцать лет, и, по словам бабки Тоси, был он человеком мягким, очень хозяйственным и «слегка не в себе» — смирным, неругливым, совсем не принимал водки, не искал жену. Так и жил бобылем со старухой-матерью. Кем же он был, этот безропотно умерший человек? Может быть, тайным философом и богословом, в домашних трудах созерцавшим порядок Божьего мира и снискавшим бесценное сокровище смирения и покоя? Иначе как объяснить его кроткий отказ от помощи и уход в незлобивом молчании?

Кстати, у старой матери это был меньший, последний сын из трех. Первый, горький пьяница, отравился «паленой водкой», среднего зашибло шпалой при погрузке несколько лет назад...

* * *

Недавно я ездил в деревню Милославку, расположенную за Центральным поселком, причащать умиравшую старушку. На обратном пути зашел к добрейшей Галине-слепой отобедать и уже от нее направился на полустанок к четырехчасовой электричке.

В ожидании поезда я присел на скамейку рядом со станционным домиком. За пыльным оконцем едва проглядывался стол и три пары рук игроков в карты. Домишко основательно врос в землю, и моя скамья оказалась почти на уровне их стола. Происходившее за окном напоминало фрагмент картины какого-то малозначимого караваджиста, на которой из-за потемневшего лака и сетки кракелюров невозможно разглядеть ничего, кроме рук и поверхности стола с разбросанной колодой карт.

Постепенно на платформе собирались немногочисленные пассажиры. Среди них я заметил дородную женщину средних лет в дорогом кожаном плаще, мальчика лет двенадцати, тоже одетого явно не по-деревенски, и высокого грузного старика в белой бумазейной фуражке, какие, судя по кинохронике и художественным фильмам, носило партийное и советское начальство в пятидесятых годах. Старик, видимо, провожал дочь и внука в Москву.

Наконец показалась электричка, по плавной дуге она огибала холмы и с ядовитым шипением сбрасывала скорость, но все равно тяжело и стремительно наплывала на полустанок, где мы стояли на узкой полоске асфальта. Вдруг большой белый пес, наверно увязавшийся провожать кого-то из отъезжающих, спрыгнул с края платформы на пути всего в двух десятках метров от состава. Слишком очевидна была опасность, и я не удержался, попытавшись свистом подозвать пса. Мальчик тоже засвистел вслед за мной, но пес, не обращая никакого внимания на поезд, прыгал по путям, задорно облаивая перронную публику. Когда, казалось, уже было не миновать несчастья, глупая псина, привлекшая к себе всеобщее внимание и вынудившая всех, забыв об осторожности, кричать и размахивать руками, каким-то чудом умудрилась отпрыгнуть на противоположные пути из-под самого носа локомотива.

Эта сценка невольно всплыла в памяти, когда сегодня меня пригласили отслужить панихиду перед закрытым гробом (покойника отпели накануне в Александрове). Среди собравшихся родственников я увидел мальчика, вместе со мной свистевшего собаке. Здесь же была и дородная женщина, не было лишь старика в фуражке. Можно было догадаться, что именно он лежал сейчас в заколоченном гробу.

Мальчику хотелось заплакать, но, считая себя слишком взрослым для этого, он лишь время от времени встряхивал головой и тер ладонями щеки.

Пенек и Алеша

Недавно случились «гуманитарные» крестины одного малыша. «Гуманитарные» — значит, бесплатные, на полном церковном коште, включая крест, свечи и иконочку. Десятка два детей в селе остаются некрещеными по той лишь причине, что родители последнюю копейку тратят на водку и обменивают на самогон социальную помощь из города: продукты, крупы, одежду, не жалея и детские вещи из гуманитарных посылок. Узнав об этом, я объявил бесплатное крещение всех детей, которых доставят в храм либо сами родители, либо церковные бабки.

Мать этого ребеночка, Алеши, сейчас в тюрьме, в Рыбинске. Отец его тоже отсидел недолго, потом какое-то время бродяжничал и наконец недавно вернулся, сильно побитый. Человек он, по словам моих старух, «нехороший».

Когда они так говорят: «нехороший человек», по- особому выделяя и подчеркивая звук «о», это означает именно то, что означает, но с особым духовным подтекстом. Не нравственным — здесь граница все-таки слишком зыбкая и размытая, но именно духовным, означающим наличие неисправимого душевного изъяна, области поражения, из которой сочится зло. Понаблюдав как следует, я стал с гораздо большим вниманием и уважением относиться к шкале народных оценок: «смирный», «слабый», «добрый», «дурной»... Все они характеризуют совершенно определенные человеческие типы, из которых и состоит немногочисленное сельское общество. Каждый занимает свою, вполне определенную нишу и оценивается по меркам, приложимым к данному именованию. Например, мужику «работящему» запить вполне простительно, потому что, запивая на неделю раз в полгода и «отходившись», он исправно и старательно, как вол, трудится на своем поприще. А другому снисхождение не оказывается, потому что он «болтун» или «непутевый»...

Отца Алеши, носившего прозвище Пенек, чем и как заслуженное, мне неведомо, ибо вдаваться в это было недосуг, недавно снова судили за жестокое избиение двух малолетних дочерей от другой жены, но решение о наказании на время отложено, поскольку на его попечении находился малолетний Алеша. Понятно, что «попечение» — слово формальное, а о реальном положении дел можно было судить по самому ребенку, впрочем, об этом позже.

На вид Пеньку, человеку со впалой грудью, прихрамывающему и опирающемуся на клюку, можно дать лет за пятьдесят, хотя на самом деле ему от силы сорок. Пока он молчит, кажется, резковатые черты лица выдают породу. Что-то есть в его внешности от опустившегося городского интеллигента. Хорошо вылеплены нос и губы; к этому стоит добавить очки, какие носили молодые физики и лирики далеких уже шестидесятых. Болезненная нервозность, некоторый гонор и настороженность поначалу кажутся проявлениями рефлексии. Однако стоит Пеньку открыть рот — и сложившееся было впечатление немедленно разрушается. Гортанное, грубое подобие речи тянется вязко и зияет зловонными паузами, заменяющими с трудом удерживаемые ругательства. Сразу же становится понятно, почему его никто не любит.

Алеша — ребеночек тихенький и бледный, ведущий себя не по-детски. Поставленный в центре храма на половичок перед купелью, он так и остался недвижимым, не решаясь тронуться с места. За час крещения два раза робко хныкал, но сам же и осекался.

С большой охотой и готовностью Алеша отвлекался на любые вопросы.

— Хорошо ли пахнет? (При помазании святым миром.)

— Холёсё, — кивает.

— Пойдешь на ручки? (Когда полагалось обносить вокруг купели.) — С готовностью протягивает ручки.

Очень радовался и смотрел на окружающих сияющими серенькими глазками, когда его вынимали из купели и оборачивали чистым церковным полотенцем. При пении «Елицы во Христа крестистеся» высоко тянул свечу, то и дело поворачиваясь ко мне, держащему его на руках, и с улыбкой заглядывая в мое лицо.

Когда отец с неохотой раздевал его до грязноватой застиранной майки, не желая снимать ее и колготки, я прикрикнул, чтобы он все-таки снял их. Тогда-то и открылись темные синяки на тельце, а между шеей и ключицей — глубокая, совсем свежая ссадина.

Перед крестинами Пенек пытался перехватить у церкви кого-нибудь из знакомых, чтобы зазвать в восприемники, но никто не согласился. Так и крестили. После завершения Таинства, уже на выходе, он приметил кого-то из мужиков и стал просить записать в крестные его. Пенек видел в этом счастливую возможность приобрести в лице кума очередного собутыльника и вместе с ним обмыть крещение сына. Мне не хотелось ему потворствовать и, чтобы избежать докучливых приставаний, я стал объяснять Пеньку обязанности восприемника, делая это вразумительно, но не без досады. Все мои пространные доводы Пенек то и дело перебивал одним и тем же «железным» контраргументом: «Но в жизни не так!» В конце концов я оборвал наставления и отправил Пенька домой. Правда, уходя, он раза три поклонился иконам в пояс и произнес с полной искренностью: «Спасибо, отец!»

А сегодня, после субботней Обедни, когда народ убирал храм березовыми ветками и травой, одна из работниц, общественница и активистка Л.Д., непременно находящаяся в курсе любых берендеевских событий (между нами, редкостная сплетница!), сообщает:

— Батюшка, вы слышали? Пенька посадили!

Я удивляюсь:

— Как же так? У него же сынишка на руках!

— А пацаненка в детдом забрали...

Мне стало жаль и этого Пенька, и особенно — маленького Алешу. Вслух сетую перед бабками: «Это слишком жестоко — лишить ребенка отца и обречь его на жизнь в приюте. Если отец виноват, накажите, но зачем же разлучать его с сыном? Может, он и человеком-то оставался лишь до тех пор, пока мог заботиться о ребенке? Он ведь любит его...»

Л.Д. драматически посвящает нас в подробности дела: девчонок своих избивал, за это и получил срок. Отправили на два года, а мальчишку прямо в зале суда отобрали. Пенек просит: «Скажите хоть, куда отправляете, чтобы я мог его сыскать, когда выйду», а ему в ответ: «И не надейся, мол, ты лишен прав и больше ему не отец, а пока ты выйдешь, парнишку уже отдадут в хорошие руки!» Пенек прямо плачет: «Алешка, родимый мой, больше я тебя не увижу...»

Я начал было жалеть Пенька и Алешу, но деревенские стали в один голос возражать мне, да так решительно, что я даже удивился их солидарности. Видимо, к таким житейским коллизиям они подходят гораздо трезвее и разумнее. Мне в отношении Пенька к сыну представилось что-то сложное, фантастическое и книжное. Как же, любовь отца к сыну преобразит эту падшую личность, даст ему шанс на духовное возрождение! Мне привиделись здесь глубины страдания и кропотливая работа души над собой — Раскольников и Карамазов, слитые воедино в судьбе Пенька. Бабки же на разные лады твердили одно и то же: «Он нехороший человек, негодный; так ему и надо, не будет он отцом Алешке, не такой он человек! Погубит ребенка, нечего его жалеть!»

Я-то по привычке воспринимал жизнь так, как приучился, в юности читая романы, где в основе всего — рефлексия, надрыв, очистительные страдания и преображение, где всякий человек — штучное произведение Творца... Я приучен был думать, что человек тем и интересен, что в горе и в радости, в любви и в страдании призван рождать прекрасные мысли и совершать героические поступки. А бабки по-своему утверждали свою философию: человек — всего лишь обычный продукт хорошего или скверного качества. И если сам по себе он плох, то не следует и сопереживать его страданиям: он недостоин не то что жалости (это как раз вещь расхожая и стоит недорого), а собственно права на страдание. Он, Пенек, промотал это право долгой дурной жизнью, ему нет больше веры, и народ не впустит его страдание в свою соборную душу и не разделит его. Пенек мертв для него, вот в чем суть.

При смерти

Отец С. из соседнего района прослужил несколько лет на приходе, а потом перебрался в город. Однажды мы вместе сослужили на архиерейской службе и во время долгой паузы, пока люди целовали крест из рук владыки, тихо разговаривали в алтаре. Он рассказывает: «На днях прибегают ко мне люди с соседней улицы.

— Батюшка, — кричат, — наша бабушка кончается, не знаем, что делать!

А бабушка, настоящая церковная старушка, почувствовав приближение смерти, заблаговременно пригласила меня пособоровать ее и вообще всячески подготовилась к уходу. Поэтому я отвечаю родственникам:

— Мы уже сделали все, что полагается!

Однако они продолжают жалостливо просить:

— Ну, может, что-нибудь еще почитаете, уже хрипит...

Старушка действительно хорошая, поэтому, не мешкая, беру требный чемоданчик (такой допотопный саквояжик у меня на этот случай всегда наготове) и отправляюсь к умирающей. Навстречу нам через двор несется девчонка, видимо, оповестить кого-то из родных. Идущая рядом со мной дочь умирающей, уже немолодая женщина, кричит ей:

— Настька, ты куда?

— К тете Юле. Сказать, чтобы шла. Мамка послала!

— Скажи ей, чтобы скатерти захватила, зеркала закрывать.

— Ладно! — звонко крикнула на бегу Настька и скрылась за углом дома.

У порожка прыгает с лаем, почти кувыркается привязанная курчавая собачка. В доме — хлопоты, молодая женщина спешит через коридор с охапкой постельного белья. На свежезастеленной кровати лежит старая женщина, закинув голову, дышит с хрипом и свистом. На угловой полочке над ней — иконы, перед ними теплится лампадка.

Меня оставляют одного в комнате с бабушкой. Я облачаюсь в епитрахиль и поручи и читаю перед иконами канон "При разлучении души от тела всякого правоверного". Читаю не спеша и думаю: какой хорошей смертью умирает старушка — под чтение канона на исход души!

Суета, прежде царившая в доме, внезапно стихает, все как будто куда-то запропастились. Вокруг — тишина, слышны только бабкины грудные хрипы. На седьмой песне старушка вдруг открывает глаза и внятно, хотя и слабым голосом, просит:

— Батюшка... благослови меня на смерть...

Я машинально беру крест и осеняю ее со словами:

— Бог благословит.

Она кивает мне, а я, сам не знаю почему, спрашиваю ее на ухо:

— Матушка, ну скажи, что там перед тобою? Видишь ли ты свое спасение?

Уже почти с того света, двигая одними губами, она отвечает:

— Светает, вижу...

Я не могу передать тебе, отец, что я тогда почувствовал! Я увидел, как уходила ее душа. Господи, помилуй...»

Смерть церковницы

Протоиерей А. рассказал мне этот случай, когда мы ехали на машине в епархию. Прежде он служил в одной деревеньке и при храме у него была в помощницах старушка, из тех, что именуются церковницами. Она жила рядом с церковью, следила за порядком и даже носила из дома теплоту к Причастию. Позже отец А. стал благочинным и перевелся в город, а в храм вместо него прислали другого священника. Однажды тот ненадолго уехал в отпуск и машинально прихватил с собой ключи от церкви.

Надо же было такому случиться, что в его отсутствие преставилась эта уважаемая старушка! Отца А. пригласили отпевать ее, и он очень огорчился тем, что человека, прислуживавшего много лет при церкви, приходится отпевать на дому. Будучи благочинным, он, было, хотел примерно наказать рассеянного батюшку, однако присутствовавшие на службе люди рассказали ему следующее.

Незадолго до смерти старушка, узнав о неизлечимости своей болезни, поехала к экстрасенсу в надежде получить исцеление. Чуда так и не произошло, а вот отступление от Бога состоялось. И тогда отец А. понял, что не по вине уехавшего священника, а по воле Божьей отпевается старуха на дому; это Сам Господь не захотел видеть ее в Своей церкви и не удостоил великой чести быть отпетой при храме.

Про старушку с носом

Одни бабушки ходят в церковь на все службы до тех пор, пока ноги носят. Этих от всего населения Берендеева пенсионного возраста (примерно полторы тысячи душ) наберется сотая часть, ну, может, чуть больше. Другие появляются по великим праздникам и в дни чествования особо почитаемых икон, например, на Казанскую, или на родительские субботы. Таких собирается в храме под сотню. Остальные же, если и приходят, то исключительно «по поводу» — на редкие венчания, крестины или на отпевания подруг, родственников или соседей, а то и сами бывают вносимы вперед ногами, так никогда и не побывав на службе.

Старушка, о которой пойдет здесь речь, относится ко второй категории. Она приходит на все праздники, и я нередко вижу ее среди тех, кто бывает на проводах покойников.

Сама бабка росту высокого и телосложения худощавого, лицо, как нередко бывает у пожилых сельских жителей, здорового цвета с румянцем на щеках, глазки — узкие серые щелочки. Примечательны губы — сухие, на первый взгляд замершие в насмешке. Когда же познакомишься с ней поближе, понимаешь, что это — вовсе не свидетельство ехидства, как у иных старух, просто житейские обстоятельства так отобразились на ее лице. Но главное, что неизменно привлекало к ней внимание и отличало от других, это ее нос — длинный и вытянутый, похожий на морковку, очищенную на терке. Даже следы от этой терки остались, а кончик был как будто обломлен...

Бабушка не раз подходила ко мне совсем близко — и на исповеди, и когда целовала крест по завершении службы, и я всякий раз, глядя на нее, с трудом сдерживал легкомысленную улыбку. При случае я решился спросить у всеведущей бабы Кати, отчего у этой старушки такой странный нос. И баба Катя поведала мне следующую историю.

У старухи была дочь, которая вышла замуж. Муж оказался горьким пьяницей, причем самого дурного нрава. Однажды он допился до белой горячки и в помутнении рассудка топором зарубил свою жену, бабкину дочь, насмерть. Тещу он убивать не стал, а, отложив топор, вцепился зубами ей в нос и отгрыз кончик.

С той поры она так и ходит...

* * *

Забежали ребятишки — мальчик лет двенадцати и две девочки помладше — и попросили, чтобы я сходил «за линию», причастить их бабушку. Сами дети из Переславского детдома, на лето их отпустили к маме.

— Почему же с мамой не живете? — спрашиваю.

— У мамы — маленький мальчик и нет работы, и еще будет ребеночек.

Слышал я про их маму: все дети — от разных мужей, сейчас действительно нет работы, впрочем, и прежде никогда не работала.

Дети уходить не торопятся, им любопытно побыть у меня. Вынес им конфет. Спрашивают:

— А какой самый большой грех?

— А вы как думаете?

Девочка отвечает:

— Наверное, убийство?

Мальчик ее перебивает:

— Нет, самый страшный грех — в Бога не веровать!

Тут же следует другой вопрос:

— А какой самый маленький грех?

Только дети ушли, едва я успел затворить калитку и вернуться в дом, — вновь звонок. На этот раз пришел С. — сын одной из моих церковных активисток, сильно пьяный. Уперся в косяк руками, мотает грязной головой, лицо серое, губы сухие и бледные:

— Отец! Дай червонец на водку!

— Не дам!

Препираемся, я собираюсь закрыть дверь и уйти, а он переходит к угрозам:

— Батюшка, дай, а то я сейчас кого-нибудь убью!

Наклоняется и вынимает из голенища длинный кухонный нож. Говорю ему:

— Ты — балбес! Зачем ходишь с этим ножом? Тебе за него на станции свои же рожу и набьют!

Он упрямо гнет свое:

— Пусть набьют! Если не дашь червонец, из-за тебя и набьют!

Выгнать бы его, да все мое малодушие: выгоню, а он, чего доброго, в пьяном кураже и впрямь в кого-нибудь сдуру нож воткнет! В итоге совершаем обмен: он мне — нож, а я ему — десять рублей.

С. на моей памяти уже неоднократно пытался бросить пить. В первый раз мы с ним долго и хорошо поговорили, он говел, исповедался подробно и сокрушенно и причастился. Но все же не удержался. С большим гонором, но непостоянный; все перепутано в голове — глупость, высокомерие, тюремная романтика. Пустобрех...

* * *

Неделя Всех Святых в нашем храме — престольный праздник. Мне захотелось отметить его чем-то запоминающимся, и я назначил на этот день настоящее всенощное бдение, то есть службу в продолжение всей ночи.

С утра снова усилился ветер, а к вечеру, когда он начал стихать, как назло, пропало электричество. Как позже выяснилось, где-то на линии произошел обрыв. Пришлось служить при свечах.

На праздник пришли десятка два бабушек; собирались прийти больше, но побоялись оставить дома без света: как бы не залезли, а кто-то и вовсе решил, что раз света нет, то и служба отменяется.

Алтарь таинственно, катакомбно мерцал от пламени свечей и цветных огоньков семисвечника. В храмовом пространстве, безгранично расширившемся во мраке, теплились эти колеблющиеся огоньки. Церковь в такую ночь особенно напоминала корабль, а служба — дальнее и долгое плавание вне пространства и времени. Постепенно восток за деревьями заалел, а когда мы вышли крестным ходом вкруг церкви, пропевая величание всем святым, рассвело окончательно.

Около половины пятого, когда все уже разошлись, я запер храм и направился домой. Меня поразил необыкновенный свет, передать который лишь отчасти удавалось некоторым художникам Серебряного века — лучше всех, пожалуй, Борисову-Мусатову и отчасти Серову, — серебристый свет, не дневной, не имеющий никаких оттенков, ровный, тишайший свет, свет внутренний и созерцательный.

От церковного здания до моей калитки — не более сорока шагов; я наизусть помню тропку, по которой хожу по нескольку раз на дню, а тут вдруг откуда-то взялась целая полянка, усыпанная одуванчиками, которую прежде я почему-то не замечал...

Пожар

Впереди за церковью, метрах в пятистах, поднимается к небу огромная шапка черного дыма, а под ней пляшут языки пламени. Я сразу же поспешил в ту сторону, поскольку как раз где-то там живет близкая мне бабка Катя — Катерина Платоновна. На пути вижу: и вправду очень сильный пожар — горит деревянный дом, совсем близко от двора, где живет баба Катя. Ее уже на месте нет: обходит пожарище с иконой «Неопалимая Купина».

В бушующем огне есть воистину ощутимая ненависть и алчная, свирепая сила. Старый приземистый сруб-пятистенок к моему приходу уже обуглился до черноты. Дело непоправимое... Под небом, подобно москитной сетке, раскинулся полог из сажи. Сочно трещат яблони, охваченные пожаром, закипает краска на соседних домах, дымки вьются из-под стрех...

На злобного огненного великана несутся с ведрами оскалившиеся мужики, плещут воду, растаскивают штакетник, рубят, хватают, бросают... Бабы собираются кучками, пьяные от пожара. Люди из соседних домов выволакивают на улицу вешалки с шубами и костюмами. Подвывая от ужаса, бабка тянет за собой козу на веревке; за ними семенит белая в пятнах кошка на сносях. Взрослые и дети глазеют на пожар, но не с праздным любопытством, а зачарованно, почти в религиозном экстазе. Когда горит жилище, а я наблюдаю такое уже не в первый раз, торжественное и ужасное действо собирает людей, словно на страшный праздник.

...Из зарослей малины и крыжовника выкарабкивается исцарапанная и запыхавшаяся баба Катя с бумажной иконкой. Увидев меня, подходит и становится рядом. К нам пристраивается еще одна женщина, и мы нестройной компанией начинаем тянуть Богородичные тропари, а далее — уже все подряд, что приходит на память, то и дело осеняя иконкой пожар и ближайшие к нему дома.

Как будто тяжелый снаряд хлестко врезался в землю. Она вздрогнула и покачнулась — это взорвались газовые баллоны. Истошно заголосили женщины, посыпалась матерная брань мужиков. Толпа ринулась в сторону огня и отшатнулась. Такие броски продолжались с бесполезным упорством до тех пор, пока вдали не показалась пожарная машина.

Пожарники прибыли из города, как водится, с запозданием, к тому же без воды в цистерне. И опять началась нервная беготня раскрасневшихся мужиков, теперь уже с пожарной кишкой. Все это походило на какое-то азартное соревнование, на старинную народную забаву. Наконец, кишку протянули к болотцу, резко застрекотал движок, выкачивая болотную жижу, и вот уже высокая и мутная струя дугой вылетает из брандспойта и набрасывается на огонь.

Восторженно свистят и орут ребятишки, а пламя шипит, огрызается, не желая сдаваться, но все, кому непосредственно уже не угрожает пожар, больше не боятся и внутренне расслабляются: стихия разжимает свою хватку. Да и дом, собственно, уже почти догорел...

«Святое письмо»

Жила-была женщина, очень набожная, лет пятидесяти, по имени Полина. Работала в больнице медсестрой. Она ходила в церковь по воскресеньям и праздникам, исправно говела и регулярно исповедовалась. Однажды Полина получила по почте послание под загадочным названием «Святое письмо»:

«Мальчику 12 лет. На берегу реки он увидел Господа Бога. Господь сказал: "Напиши письмо и оно должно обойти весь свет, за это вы получите счастье и спасенье". Не забывайте Господа Бога Иисуса Христа и Пресвятую Богородицу. Молитесь, просите прощенья. Наступит день, когда весь мир покроется кровью; молитесь, просите помощи. Во Имя Отца и Сына, и Святого Духа. Аминь, аминь, аминь.

Одна семья получила такое письмо и написала 9 писем и отослала в разные стороны. И в этой семье были радость и счастье. Другая семья не поверила в это письмо и порвала его, и бросила в огонь, и их постигло большое горе и неизлечимая болезнь.

Письмо было подано с 1918 года в переписку.

Не задерживайте его больше трех недель. У вас может быть большое горе.

Напишите 9 писем и отправьте тому, кому желаете счастья. Когда будете отправлять девятое письмо, загадайте желание, обязательно сбудется в течение трех дней.

Не забывайте Господа Бога.

Молитесь во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь, аминь, аминь».

Несмотря на то что Полина была женщиной верующей, получив письмо, она испугалась и поступила так, как было велено. А недолгое время спустя у Полины обнаружился рак печени. Она еще приходила несколько раз в церковь. «Неужели это мине так Господь наказал за это письмо?» — спрашивала она в недоумении.

Позже ей стало хуже, и ее снова увезли в областную больницу. Мы с Галиной пошли соборовать болящую, когда ее выписали умирать. Ее руки, лицо и даже белки глаз приобрели какой-то мутновато-желтый оттенок. Когда Полина на минуту вышла из комнаты, Галина прошептала: «Какая она лимонная...»

На вопрос о самочувствии отвечает: «Мине уже лучше». Передвигается, как лунатик, с какой-то мертвенной рассеянностью.

После принятия Причастия, когда Галина обтерла ей губы утирочкой, обращается ко мне:

— Губы побиты...

— Что побиты?

— У мине от температуры губы сушит. Я, наверное, еще гриппую, от мужа заразилась...

Когда вышли на улицу, Галина вздохнула:

— Сникла Полина, совсем сникла...

Вскоре Полина преставилась.

* * *

Возвращаюсь из магазина через грязный сквер у станции и вижу группу мальчишек, а в центре ее — сидящего на корточках спиной к дереву заплаканного Тему с буханкой хлеба. Его избил подросток-цыганенок. Этому цыганенку я давал конфеты с печеньем, когда он, в драной цветной кофте, несколько раз заходил на службу к нам в церковь. Подхожу, расспрашиваю и ничего не понимаю: «Тот сказал...», «А этот ему сказал...», «А он первый сказал...». Жалко Тему, шмыгающего носом и опухшего от слез. Спросил у него:

— Пойдем со мной?

Мальчишка трясет головой:

— Не пойду, все нормально...

— Точно?

— Точно, батюшка, идите...

Ему нужно, чтобы я, как взрослый и потому лишний, поскорее ушел, чтобы они смогли довести свои препирательства до логического конца. Когда я уйду, ребята наверняка продолжат этот малопродуктивный диалог: кто, кому, что и когда сказал. Цыганенок уже доказал свое силовое превосходство, а следовательно, утвердил свое видение правоты. Если бы Тема ушел со мной, диалог остался бы незавершенным, сложившееся положение не закреплено, а значит, потребовалось бы новое столкновение. Получается, у Темы не остается иного выхода, как остаться: в глазах собравшихся мальчишек он уже зарекомендовал себя с положительной стороны тем, что не струсил и не сбежал, воспользовавшись представившейся возможностью. В ходе дальнейшего разбирательства ему это непременно зачтется; в худшем случае цыганенок еще раз поколотит его, после чего наступит долгожданный мир. Когда они случайно встретятся на улице, между ними уже не будет не разрешенной с прошлого раза конфликтной ситуации.

* * *

После службы ездил на Центральный поселок отпевать шестидесятилетнюю женщину. Родственники спрашивают:

— Она с протезом в гробу. Это можно?

— Можно.

Туда и обратно меня возили на «москвиче». По дороге домой водитель, долго до того молчавший, заметил как бы невзначай:

— И для чего человек живет? Родился, пожил, и нет его...

Лицо у него примечательное, хотя как следует я мог разглядеть только его профиль — горбоносый, скошенный книзу и какой-то смешливый. Это — накрепко въевшаяся ирония, маскирующая привычное следование принципу невмешательства, данный себе зарок ни во что не вмешиваться. За словами его, сказанными от сердца, невзначай вырвавшимися из души, наверняка ничего не последует: задумываться он не станет, предпочтет попросту отмахнуться. Оттого-то, я думаю, у него на лице и застыло такое дурашливое выражение.

* * *

Близится всенощная, мне скоро выходить на службу, а я присел в углу и перечел несколько страниц из «Братьев Карамазовых». Впервые я взял в руки этот роман лет в двадцать и больше к нему не возвращался. Тогда он меня просто сокрушил, если не раздавил навсегда, а «Легенду о Великом инквизиторе» я читал в лихорадочном исступлении.

Теперь вот внимательно и неспешно перечитываю по главе и с удивлением обнаруживаю, что многое меня совсем не трогает, оставляет равнодушным, как нечто поверхностное, например, все, что связано со старцем Зосимой. В юности этот образ заставил меня искать Оптину: я ведь и не знал тогда толком, где она находится, и кого ни спрашивал, никто не мог мне ответить на этот вопрос. Наконец, поехал почти наугад, как впоследствии оказалось, сделав ненужный крюк, и прожил там счастливо целое лето, открыв для себя старца Амвросия и навсегда полюбив его тихий, кроткий образ.

Старчество и умное делание — все это Достоевский увидел взглядом по преимуществу стороннего этой культуре человека, силящегося постичь ее и терпящего при этом неудачу. Поскольку эмоциональные попытки вникнуть в святость предпринимаются силой ума, результаты достигаются ненадежные и от Христа далекие. Что же касается Алеши Карамазова, то он мне теперь решительно неприятен. Это — портрет антихриста в юности, не иначе.

«Легенда» до сих пор впечатляет, но далеко не в прежней степени. Конец ее — поцелуй пленником старика в бескровные губы — совершенно невозможен: «Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит Ему: "Ступай и не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!" И выпускает Его на «темные стогна града». Пленник уходит».

Можно ли представить себе, что Спаситель уходит в ночь, в спящий душный город и, бродя по улицам, долго размышляет о том, возвращаться ли Ему утром утешать обездоленных или вознестись на небо сейчас же? Самые нелепые картины возникают в мозгу после прочтения такого финала. Опус не удается закруглить, как ни старается Иван скрыть это беглой небрежностью изложения.

Нет, если уж пришел Христос, то одним монологом старого Инквизитора в этой истории не отделаться!

Ограбили

Ранним утром меня разбудил долгий заполошный звонок в дверь. Еще не проснувшись, я услышал, как перекликаются женские голоса за окном, а потом раздался настойчивый стук. Наспех одевшись, с нечесаными космами побежал отпирать калитку. Три бабки отчаянно ломятся в проем.

— Что стряслось?!

— Батюшка, церковь ограбили! Мы уж думали, с вами бы чего не случилось...

Сам не свой, сердце в груди обрывается — надеваю подрясник и бегом устремляюсь к храму. Входная дверь приоткрыта, торчит вырванными гвоздями наружу ушко, в притворе один замок покорежен, другой вывернут ломом.

Под старушечье оханье входим внутрь. В помещении тепло и тихо. Включаю свет, внимательно обвожу взглядом помещение — впереди небрежно отдернута завеса Царских врат. Велю бабкам: «Молитесь матушки...»

Вхожу в алтарь. Сбоку, на жертвеннике, перевернуты все священные предметы. Покрывало сброшено с престола на пол, нет старинного, конца XVII века Евангелия. Горячей волной охватывает ужас: антиминс! Подбегаю к престолу, шарю руками... Вот скомканный илитон, а под ним — зеленоватый атлас антиминса. Слава Богу... Но нет дароносицы, подаренной когда-то отцом Дм. (к счастью, без Святых Даров), нет складня, которым благословил меня отец К., нет напрестольного водосвятного креста... Понимаю с горестью, что исчезла и коробочка с моим священническим крестом. Пропали две иконы в серебряных ризах, но, на счастье, нетронутыми остались дискос и потир. Бабушки тем временем исследовали церковь и докладывают, что исчезло множество икон, в том числе почему-то даже бумажные печатные.

Позднее появился молодой участковый, и мы повторно осмотрели следы взлома. Тут в церковь заходит какой-то мальчик и спрашивает:

— Можно сказать?

— Чего тебе?

— Там, на Октябрьской, в пруду иконы лежат!

С бабками и сержантом бросаемся к пруду. На берегу — узел, сооруженный из покрывала с панихидного столика, рядом — разбитые стекла и пустые киоты. Десяток бумажных и картонных икон плавают в воде. Мы их выловили и понесли в церковь на просушку.

Народ начал подтягиваться ко всенощной, все уже знали о случившемся. Я видел неподдельное горе на лицах прихожан и, желая утешить их и ободрить себя, обратился к ним с проповедью. Кажется, подействовало, по крайней мере, всенощную отслужили исправно...

Пришел домой, накормил животных, приготовил себе ужин, но есть не хотелось. В полном изнеможении улегся на кровать и долго лежал, глядя в потолок.

Не было ни тоски, ни отчаяния. Испытывать какие-то чувства уже не было сил.

Одинокие проводы

Отпевал в храме старика, а потом, через полчаса, старушку. Обоим за восемьдесят. Сначала на тракторе привезли один гроб, а потом тот же трактор отправился за другим.

Как мне рассказывали, старушка любила выпить. Но не от пьянства, объяснили мне, а от горя. В войну нацисты у нее на глазах бросили маленькую дочку в колодец. Это было не здесь, а где-то в Тверской области, от того горя она и выпивала.

Старушка и горе. Вместе и упокоились. Звали Параскевой.

Сенька

Пьяниц здесь никогда не величают ни полным именем, ни тем более по отчеству. Просто: Колька, Сережка или Васька, а если требуется уточнение, называют фамилию или прозвище, например, Чайник (есть такой доходяжка в Берендееве). Они не просто пьют, а, как здесь говорят, «лопают» и «жрут» без меры и потому давно потеряли право на полное, уважаемое имя.

Сеньке уже лет сорок. Ничему не учился, никогда не работал. Он приходил за мной, когда скончалась его мать. Стоял у дверей, дожидаясь, когда я соберусь. Лицо худое, испитое и болезненное. Потом мы с ним шли по железнодорожным путям к его дому.

Он — впереди, в зеленоватом драповом пальтишке с мятыми фалдами, я — за ним, стараясь приноровить шаг к неудобному ритму шпал.

Рядом с их домом застряла приехавшая за гробом грузовая машина, требовалось показать шоферу проезд. Сенька вскинулся, засвистел в два пальца и замахал грязными рукавами пальто: езжай сюда, здесь езжай! Метнулся было бежать навстречу, но вспомнил, что идем отпевать.

В квартире, расположенной на втором этаже деревянного барака, холодно, грязно и накурено. Голодная кошка трется о ножку стола, на котором лежит покойница. Пришла церковная бабушка-соседка. Она, Сенька и я — вот и все проводы.

— Мама моя... — дрожа и всхлипывая, приговаривает Сенька. Его колотит с похмелья, свечка в руке дрожит.

— Надо бы лампадку затеплить, — говорит соседка голоском мяконьким, но едким. — У покойницы лампада старинная, еще родительская... Где она, Сеня?

— Щя будет...

Он принялся смотреть по углам, приподнимая узлы с вещами и стопки пожелтевших газет... Пока Сенька шарил в другом конце комнаты, старуха шепотом ябедничала:

— У матери-покойницы коза объягнилась, а он, изверг, с утра ходил по поселку козлятами торговать... Уже напился! — В сердцах старушка выругалась матер- ком и тут же спохватилась:

— Прости, Господи, мою душу грешную! Лампадку эту поминай как звали! Ладно, Сеня, не ищи, родимый, батюшка с собой свечи принес.

...Как-то раз по зиме залезли ночью Сенька с приятелем в одну дачу на краю Волчанки, а хозяин — старый отставной военный против их ожидания оказался на месте. С досады взломщики избили старика, забрали кое-какое добро и ушли.

Хозяин вскоре пришел в себя, вытащил из потайного места ружье и отправился за грабителями. Те еще даже не успели выйти с его участка, когда он, не целясь, выстрелил из двустволки. Другу Сеньки заряд дроби угодил в ягодицу, а самого Сеньку лишь едва оцарапало. Впрочем, испугались налетчики так, что Сенька обмочился.

Увидев, что один из его обидчиков истекает кровью, старик приказал Сеньке положить его на санки и везти за три километра к железнодорожному переезду, где имелся телефон. Сам он с ружьем в руках конвоировал задержанных преступников.

Вызвали «скорую» из Переславля. Раненый, опасаясь милиции, сбежал из больницы, Сенька тоже некоторое время скрывался. Но милиция ими заниматься, видимо, не собиралась, а может, и хозяин дачи не захотел, от греха подальше, начинать судебное преследование, так что дело юридического продолжения не получило.

Весной приехали в Берендеево двое сыновей старика. Они разыскали Сеньку и его дружка и как следует проучили их. Сенька потом долго щеголял в зеленых солнцезащитных очках, скрывая под ними синяки. В этих очках он как-то раз заходил и ко мне, предлагая купить по дешевке килограмм гвоздей и початую банку белой краски. Я отказался, и он молча ушел. Зеленые очки в толстой оправе подчеркивали какую-то презрительную горечь в его опухшей физиономии, неуемную, но уже дряблую дерзость.

Две бабушки

Ходил с Причастием сначала к старенькой Анастасии, потом к другой старушке, Алевтине. Обе совсем ветхие, слепые, одинокие. Анастасия родом из Белоруссии, откуда-то из-под Гомеля. Во время войны служила на кухне у генерала Панфилова37 и ослепла после тяжелой контузии. Первый ее муж погиб на фронте, вместе успели пожить перед войной только семь месяцев. Из близких никто не выжил — в родном селе, по ее словам, «земля выгорела до черного проса»...

Если бы у меня были силы передать нищету ее жилья! Комнатка три на четыре метра в путейском бараке. Раздвинул дерюгу, заменявшую занавеску на окне: за тонкими стеклами в прелых рамах с темным ободом растрескавшейся замазки просматривается загаженный пустырь и железнодорожные пути...

Когда я зашел, она сидела у коричневого репродуктора и слушала. Стол, два стула, шкаф и кровать — больше в доме ничего, не считая узлов выгоревшего и серого от пыли тряпья и метровой стопки газет в паутине и высохшей мошке. На уголке одной из газет, торчащей из стопки, вижу год выпуска — 1972-й, видимо, от второго мужа остались. Его уж давно нет, а детей с ним они не нажили... Совсем одна, разве что соседка приходит за плату убираться и делать покупки. Два раза вламывались к ней какие-то пьяные люди, рассказывает, трое их было, издевались, били и требовали денег.

Где-то в далекой Чечне который год грохочет война, воспринимаемая всеми как кошмарный сон, а в русском селе со сказочным названием Берендеево ублюдки мучают слепую старуху, душат вдову, взламывают церковь... Война идет и там, и здесь, и эти войны связаны между собою. Они — порождение одних начал, следствие одних причин.

Я воспринимаю наше время как парадоксальное сосуществование двух областей, двух миров, разделенных непроходимой границей, «так что хотящие перейти отсюда не могут...». Одна область — как бы сфера света, эон, жаждущий возвращения в плерому общечеловеческих, европейских ценностей и свобод. Другая область — мир тьмы, низшей материи, пребывающей в первозданном хаосе. В области света выразительно хмурят брови президенты с экранов телевизоров, сложно выстраивая системы сдержек и противовесов. Там сталкиваются лбами непримиримые политические силы, некоторое число ярких личностей с аналитическим складом ума убедительно полемизируют между собой, политические партии и общественные группы яростно схватываются. Там, в зоне света, «проявилась обеспокоенность», «сложилось убеждение», «столкнулись интересы», а здесь, в области материи, частицы ринулись убивать друг друга, возвращать друг друга в прах, в землю, в мокрый суглинок... Люди, которым выпало на роду прожить жизнь в низшей материи, сносят это зло, терпят его, потому что если не будут сносить и терпеть, то впадут в еще худшее исступление. Люди терпят, чтобы не умереть от бессилия, дав волю чувствам и переживаниям. Но вряд ли когда-нибудь они простят это время...

...Подумалось по дороге домой: какие чудные руки у этих бабушек! Маленькие, с тысячей трещинок, с тонкой коричневой кожей, испещренной пигментными пятнами и веснушками, с многоцветными жилками, с птичьими пальцами врастопырку... Не раз приходило в голову, что эти руки будут судить нас.

Перепрыгнул


Одного мужика из бараков за линией на днях зарезало поездом. Он был пьяницей, по общему мнению, «человеком непутевым». Тело увезли в районный морг, в Переславль.

Сынишка покойного, Игорек, исправно ходит в нашу воскресную школу. После службы, пока псаломщица разучивала с детьми «Царю Небесный», я отлучился домой попить чаю. Когда возвращался, увидел на паперти Игорька. Он прыгал по ступенькам на одной ноге, засунув руки в карманы.

— Игорь, я знаю, что с твоим отцом случилось несчастье... — начал было я, взяв его за плечо. Он вывернулся из-под руки, перескочив на следующую ступеньку, и бросил на ходу, как бы отмахиваясь:

— Он там, в Переславле... Мамка поехала забирать... — Прыгнув еще выше, он оказался на паперти и убежал в храм.

Потом начался урок, и Игорь был совершенно беззаботен. Он переговаривался и толкался локтями с другими мальчишками. Но мне показалось, что, когда я, быть может, неосторожно спросил его о смерти отца, он буквально перескочил, словно со ступени на ступень, чрез что-то жуткое, загородив этот ужасный провал стеной ясного морозного дня, детской возни и смеха.

Холодильник

Понадобился мне второй холодильник. Мой то и дело ломался, хотя уже и мотор поменяли, и заново заправили фреоном. Еще один холодильник никогда не помешает, тем более если купить его задешево. Тут как раз помогла Катерина Платоновна, разузнав, что старик со старушкой, живущие неподалеку, продают старый холодильник, и совсем недорого по нынешним временам. Позвал на подмогу соседа, Алексея Сергеевича, с его грузовиком, и мы поехали.

Старики пригласили нас с Алексеем на опрятную веранду, где стоял прикрытый тряпочкой «Тамбов» выпуска 1966 года, похожий на древнюю «Победу» — обтекаемый, с хромированной ручкой. Увидав его, Сергеич только и произнес: «Вещь!» Он легко опрокинул холодильник и подхватил его спереди, а я взялся сзади.

Дело было в декабре. По гололеду я поскользнулся у крылечка и мягко присел на порог вместе с холодильником. Старик бросился мне на помощь. С трудом мы наконец затолкали громоздкий агрегат в кузов грузовика. Заплатил я старику двести рублей, а дома заставил весь холодильник малиновым и смородиновым вареньем и грибами, которые в изобилии нанесли мои бабушки.

А через две недели случилось мне отпевать того старика. Его сыновья, приехавшие из Москвы, отдали за отпевание те же двести рублей. Вернувшись домой, первым делом направился к холодильнику. Постоял возле него, положив руку на его покатый бок. Он мерно гудел, как будто хотел поделиться со мной долгими воспоминаниями.

Ботинки

После службы я позвал мальчишек, приучившихся ходить в церковь, наносить мне дров с поленницы в сени. Дети принесли по нескольку охапок и убежали достраивать снежную крепость. Один из них позабыл в сенях пакет. Я поднял его и заглянул внутрь — ну конечно же, мальчишка оставил свою сменную обувь!

Я вытащил один ботинок за пятку и повертел в руках. Густо покрытый ваксой, но не протертый ни щеткой, ни суконкой. Конечно, отца посчитай что нет — только отец может научить чистить ботинки суконкой, чтобы носки щегольски поблескивали на солнце...

Башмак размером с мужскую ладонь тронул. Носок потерт, каблук слегка скошен на сторону... Я положил пакет на полку — ничего, как хватится, прибежит!

Как просыпается весна

Подступы весны инстинктивным, природным чутьем прежде всего ощущаются в перемене света, его состояния, его прибавления. День заметно удлиняется, настраивается особая размеренность свето-стояния. Происходит что-то и с деревьями, что-то связанное со словами «очнуться», «встрепенуться», «навострить ухо». Неуловимо, но определенно изменяется положение их ветвей. Еще холодно, ночами морозно, но ветви преодолевают, превозмогают окостенение, меняются цветом. Стволы тоже день ото дня светлеют, отходят от мертвенной серости.

Все громче слышен гомон птиц. Озабоченно проносятся сороки. Свистят и переливаются позывными на вершинах старых лип в моем дворе незаметные маленькие пичужки. Небо — нежно-голубое; прозрачное в вышине, к горизонту оно принимает цвет холодного стекла, но без глянца — просто ровный, гладкий, холодный без блистания цвет. Свет солнца не напористый, оттенка поздних яблок, провеянный морозцем и ветром. Снег на незатененных поверхностях подтаивает с исподу, стекленеет и салится, с карнизов барабанит капель. Сосульки истончаются в основании и обрываются, усеивая своими осколками спуск к калитке. Ветер шумливыми порывами качает ветви. Кошка внимательно принюхивается к доскам, сложенным возле забора, очевидно, к меткам, оставленным котами. Горизонт за железнодорожными путями, там, где начинаются болота, выглядит легче и прозрачнее, там деревья ярче, там еще не собрался вечер и по-прежнему легок свет. Снег сбивается в мерзлые кучи и слеживается, словно вата в старом матрасе...

...Вышел из дома вынести ведро и выгулять собачку. На столбе у церкви перегорела лампочка, поэтому, как говорят у нас в Берендееве, тёмно. На станционных путях тускло светится слабый фонарь. Крыша почты в примерзшем, спекшемся снегу словно залита чем-то вроде гоголь-моголя. Горит яичным светом окно у соседей. Плотная тень за домом резко отделяется от угла почти белой полосой там, куда падает свет от люминесцентной лампы Алексея. Голые кроны растекаются по небу бурыми потеками...

Остановился и смотрю из тени на это небо. Звезды редкие и чистые. Когда засматриваешься, то сначала тонешь в ясном холодном воздухе, а потом начинается и само небо, но уже не хватает глаз смотреть...

Надо заметить, что пост (не процесс, а состояние) влияет на восприятие природы. Душа избавляется от обычных умонастроений, становясь подвижнее, всемирнее...

Отпевание фермера

В первые свои месяцы в Берендееве я прикидывал: с чего начинать ремонт в церкви? Прежде всего решил сходить в сельсовет и попросить у власти денег или, на худой конец, строительных материалов — досок, цемента или чего-нибудь еще... Глава администрации, женщина, с молодых лет с головой погрузившаяся в местную общественную и хозяйственную жизнь, приняла меня доброжелательно, но ничего не дала: у самих нет. И все же пообещала при случае подключить к делу местного фермера, Ивана Филипповича, поскольку тот в свое время брал ссуду у сельсовета и обещал впоследствии выплатить долг молоком.

— Вот пусть он это молоко продаст, а деньги даст вам, на ремонт... — Конечно же, эта зыбкая комбинация, построенная на взаимных обещаниях, не завершилась ничем.

В Милославке я бывал преимущественно по требам, соборуя и отпевая. Десятка два домов за железнодорожными путями выбираются из низины на пригорок. Рядом — зеленая лощина и пруд, за деревней — лес и болото, в той стороне и располагается ферма. О самом фермере время от времени до меня доходили лишь какие-то глухие слухи. Например, рассказывали, что на него работают сезонные батраки, что по ферме во множестве разгуливают злющие собаки и еще что в ня тем в поселке торгуют молоком именно из Милославки. Я все подумывал тогда, не сходить ли к нему переговорить о том молоке, которое он должен обналичить, но так и не собрался, возможно испугавшись злобных овчарок. Потом появились иные источники помощи, а вместе с ними и другие заботы, и о фермере я больше не вспоминал.

И вот почти два года спустя, на первой седмице Великого поста, Берендеево облетела сенсационная новость: сожительница фермера из Милославки, как в жестокой мелодраме, убила его ударом ножа в сердце! Тут же последовал звонок из сельской администрации:

— Мы занимается организацией похорон Ивана Филипповича ввиду отсутствия близких родственников. Не могли бы вы отпеть его в церкви, когда тело привезут из переславского морга?

— Конечно, нет проблем.

Что там случилось на самом деле, до конца так никто и не понял. У Ивана Филипповича, мужчины пятидесяти с лишком лет, когда-то была одна жена, потом другая. Когда эта вторая ушла, он завел себе сожительницу из села Балакирево. Согласно официальной версии, она и убила его после застольной ссоры. По другим рассказам, фермер частенько поколачивал свою возлюбленную, а у той был брат, недавно вернувшийся из тюрьмы, который и пригрозил фермеру, что если тот не перестанет обижать сестру, то горько об этом пожалеет...

Накануне Иван Филиппович продал телка за семь тысяч рублей и вместе с сожительницей, ее братом и несколькими работниками (людьми без определенного места жительства) сел за стол обмывать сделку. Дальше вспыхнула ссора, и кто затем убил Ивана Филипповича — сожительница или ее брат, так и осталось невыясненным. Как бы там ни было, женщина взяла вину на себя, ее отвезли в город и заключили под стражу.

Бывают люди, растерявшие всех, кто когда-то любил их. Это особенно заметно на отпеваниях, и покойный фермер был одним из таких людей. В студеный день, в промерзшем отрытом кузове его привезли из Переславля и внесли в церковь. В гробу покоился крупный мужчина с короткой седой стрижкой, с выражением обиды на припухлом багровом лице. Плохо выглаженный пиджак с широкими лацканами, из-под савана торчат длинные ноги в ношеных домашних тапочках вишневого цвета...

Задевая плечами о косяки, гроб втащили люди в грязных телогрейках — фермерские работники. Пожаловала глава администрации, полнощекая женщина невысокого роста, в шапке из нутрии. Прибыла вторая жена покойного, по слухам, для того, чтобы немедленно вступить в спор о наследстве. Пришли и несколько любопытствующих бабок, как здесь говорят, «посмотреть на покойника». Никто из собравшихся не проронил ни слезинки.

— Ну, прощай, Иван Филиппович... — напутствовала фермера глава администрации, когда заколачивали крышку гроба. Что-то по-человечески теплое почудилось мне в ее словах. Машина с покойником уехала, люди разошлись.

Как-то мы заговорили с соседом, Алексеем Сергеевичем, о покойном фермере. Оказалось, тот остался должен половине Берендеева... «Умел мужик убеждать, но дальше слов дело не шло», — подытожил сосед и махнул рукой, чтобы не сказать худого о покойном.

Совпадение

Был в селе Спас у отца Д. Ночи там черные, потому что во всей округе нет ни одного фонаря и небо открывается зрению во всей своей полноте. Вечером, точнее уже ночью, мы выходили с матушкой Т. во двор и долго смотрели на гостившую у Земли комету Хейла-Боппа. Говорят, в следующий раз ее ждут на небе лишь в 4390 году!

«Кометы состоят из летучих веществ, испаряющихся при подлете к Солнцу», — объяснял по радио ученый-астроном.

Приехал домой, а моя кошка принесла четырех котят...

Умирающая

Праздник Благовещения. Только прилег отдохнуть перед Вечерней, как зазвонил телефон: срочно вызывали к умирающей. Наскоро собрался, взял в храме Святые Дары и пошел.

Больная полусидела на постели, тяжело привалившись к подушкам. Прежде я видел ее в церкви: бездетная женщина лет около шестидесяти с коричневатым лицом и черными волосками над губой и на подбородке, приходящая в храм украдкой, тайком от мужа и, видимо, измученная им. Существо невыразительное и блеклое. Сейчас, перед смертью, уже не таящаяся, больше не пугливая, сосредоточившаяся на внутренней боли.

Пока я готовился, она тяжело стонала, как мне поначалу показалось, в полузабытьи. Я даже испугался, что она может умереть до того, как я успею прочитать молитвы и причастить ее.

Спешно принялся читать правило к исповеди. Потом присел рядом с ней и, держа ее за руку, спросил, в чем она хочет покаяться. Женщина с трудом, но вполне убежденно признала себя грешной. Без порывов и страсти, а с отрешенной кротостью, как могла, исповедалась. Потом добавила:

— Операцию мне делали на сердце тринадцать лет назад, вживили искусственный клапан. Операция прошла удачно, но теперь вот клапан отошел. Болит, — она показала на живот, — вот, все опухло.

— Матушка, — говорю ей, когда она призналась, что сегодня от сильной боли плохими словами ругала мужа. — Если чувствуете приближение смерти, вы уж постарайтесь потерпеть и не ругаться, чтобы не было ни ропота, ни осуждения...

Говорю и сам смущаюсь собственных слов. Легко наставлять, а вот лежит перед тобой человек, который проживет от силы до следующего утра, да еще при этом тяжко намучается! Ему только и пожелать, что облегчения страданий и помощи Божьей при кончине. Дело нескольких, хотя и самых страшных для него часов: отмучиться и испустить дух. Ну что для нас эти несколько часов? Интервал между двумя электричками на Александров. А для него за это время свершится всё, всё произойдет. Как же близко от нас это непостижимое «всё»!

После Причастия спросила:

— Сегодня, кажется, праздник?

— Да, — отвечаю, — Благовещение.

— А что означает это название? Благовестие?

— Это Архангел Гавриил принес Деве Марии благую весть о том, что Она примет от Духа Святого и родит Господа Иисуса Христа... — Я кратко поведал ей о празднике.

— Вот хорошо, теперь я поняла, хоть и напоследок!

* * *

Второй день на глазах непредсказуемо меняется погода. Вчера, в Вербное воскресенье, совпавшее в этом году с еврейской и католической Пасхами, я вернулся со службы в одиннадцатом часу, прилег на кровать и вижу: свет за окошком меркнет, как в кинотеатре перед началом сеанса. До того стоял обычный, хотя и не слишком солнечный день, и вдруг, за несколько мгновений, на землю опустилась тьма. В считаные секунды закружил колючий ветер, принеся откуда-то запоздалый снег, которым принялся посыпать раскисшие грунтовые дороги.

Закачались вековые липы, полетели обломанные ветки, застучала отставшая жесть на крыше. Все вокруг заскрипело, загрохотало, завыло.... После невидимой снизу ожесточенной борьбы из-за туч несколько раз прорывалось яростное солнце и тут же вновь скрывалось за стеной темно-свинцовых туч. Лишь ближе к вечеру буря понемногу успокоилась.

Сегодня пришлось ездить по делам в Переславль, а затем и в Алексино. За стеклом — холмистая русская ширь с полями и опушками. Свежевыпавший снег прорезают полосы оттаивающей земли, земли, постепенно высвобождающейся из зимних тенет. Взгляд едва охватывает дали, открывающиеся с подъема дороги. Окрестности, покрытые разномастными заплатами проталин среди дряблых снегов, дачки из серого кирпича, покрытые толем, еще не очнувшиеся от спячки сухие деревца — все это ложится на душу предвестием скорой весны.

По дороге мы не раз вырывались из солнечной полосы в густую седую вьюгу, так что приходилось даже резко сбрасывать скорость и включать фары. Но уже через пару минут вновь разверзалось бездонное синее небо, отражаясь в лужах на асфальте. Мы не успевали переводить дух от таких смен времен года.

* * *

В прошлую среду отправились с Темой погулять в сторону деревни Петрово. За селом — запруда, по краям обваленная навозом. Он тает и коричневыми наплывами растекается по размякшему льду. Глубоко проваливаясь в весеннем снегу, под которым — мокрая земля, выбираемся к узкоколейке и долго бредем по шпалам, строя заманчивые планы летних походов на рыбалку. Проходим мост и обследуем узкую речушку, после чего возвращаемся к дороге. Вдалеке поднимается высокий столб черного дыма. Неужели опять горим? Уже при входе в село, возле кладбища, нас обгоняет пожарная машина, едущая из города. Проезжает не слишком скоро и без сирены.

День спустя «бабкино радио» разносит слух о пожаре в Давыдове (деревушка за Берендеевым). Сгорел дом, а вместе с ним — старуха с племянником. Хозяйка, и без того любившая выпить, как раз получила пенсию, и по этому случаю любимый племянничек пришел навестить тетку. Незадолго до пожара кто-то из наших видел, как они сидели на крыльце, распевая песни. Останков не обнаружили, все выгорело подчистую.

Через пару дней сообщают, что нашли в углях позвоночник и установили вроде бы, что он женский. Участковый подтвердил, что сгорел и племянник — отыскали среди горелого хлама ногу и железные зубы. Мать зубы опознала.

Впрочем, ни у кого из местных случившаяся трагедия особых эмоций не вызывает. Ну пожар, ну сгорели.... Такое случается каждый год. Сгоревшего мужика тридцать семь лет звали Колькой. Не Николаем, а именно Колькой. Восемь лет отсидел в тюрьме.

Сегодня по дороге вспомнили с соседом Алексеем Сергеевичем про пожар. Я пересказал, как слышал, что сгоревшего опознали по зубам.

— Да, — кивает Алексей, — это он и был. — Сосед, припомнив что-то, улыбнулся. — Пацанами на мотоцикле врезались в дерево, вот ему зубы-то и выбило. Его еще все дразнили, потому что он половину слов не выговаривал, пока новые зубы не вставил. А потом в тюрьму загремел. За что? Да была тут у нас одна шалопутная, ну, вы понимаете, а участковым тогда майор был — настоящий зверь! Поймал он, значит, Кольку, во время отношений... с ней, ну и дал срок за изнасилование. Тогда с этим строго было, сразу восемь лет впаяли!

...Завтра в церковь придет мать этого Кольки, чтобы заочно отпеть сына. Засечкой в деревенской памяти останется лишь то, что бабка с племянником перед смертью горланили на крыльце песни. Это почему-то запомнится обязательно. Есть в этом что-то лихое (от слова «лихо») и разудалое...

* * *

Церковь наша расположена у самой станции. До путей — метров сто, не больше. Стоишь в алтаре у престола, а в окнах проплывают и при этом мерно стучат составы.

Сразу за храмом — мой дом старой, вековой кладки, той же, что и церковь, с пятью окнами по фасаду и самыми густыми и высокими в округе липами в тесном дворе. С весны в их ветвях устраивается несметное число грачей. Они гомонят и вытрясают из гнезд на землю перья и мусор.

Хоть утром, хоть вечером, когда проходит электричка из Ярославля до Александрова и обратно, можно ждать гостей. За время, что я прожил в Берендееве, мне довелось перевидать самых странных и даже порой удивительных пришельцев: далеко не всегда приятных, временами небезобидных — всех, кого приносит и выбрасывает на наш берег железнодорожный прибой из мутного и непроглядного моря житейского.

Но особо и поштучно откладываются в моих мысленных хрониках духовные странники. Их обычно ссаживают с электричек за отсутствием билета. На вокзале они первым делом справляются, где находится дом священника, и идут ко мне. Однажды по лету с последнего поезда явились две пожилые женщины в пыльных монашеских одеяниях, повязанные черными платками. Одна — очевидно главенствующая и говорливая, другая — молчаливая с обветренным крестьянским лицом. Пили у меня чай, и первая сухо и привычно пересказывала историю своих странствий: была гонима за веру в советские времена, преследовалась какими-то злыми людьми, скрывалась, меняла места жительства. Наконец, поселилась в Сергиевом Посаде, у лавры, где претерпела новые притеснения от начальствующих. Кто-то из архимандритов лаврских, по ее словам, особенно люто восстал на нее и передавал ее исповеди соответствующим органам. Несколько детей ее устроились при церквях, один даже вышел в архиерейские келейники. Младшая дочь, на беду, живет слишком свободной жизнью и нажила от разных мужей троих детей.

Рассказчица — уже немолодая поджарая женщина, с сухими губами в мелких трещинках. Взгляд — как кривое зеркало, в котором отражается преломленный, недобрый мир... Ее спутница молча прихлебывает чай с печеньем, не вмешиваясь в не раз уже слышанное повествование, напоминая лошадь, которая, пока хозяин занят, пользуясь случаем, щиплет траву.

Был инок из новооткрытой пустыни. Бежал от наместника, воспитывающего братию посохом.

Заезжал иеродиакон из лавры, нагловатый и разбитной, и с порога попросил денег.

Был жирный паломник, добиравшийся в Тихвин и знавший по именам всех отцов, служащих в ближайших городах и весях. Даже удивительно: о ком ни спросишь, всех-то он знает!

Наконец, некий послушник из глухого заволжского монастыря удивил меня тем, что расхаживал с четками на шее. Я подумал было, что это какой-то местнопринятый обычай. Он растрогал меня рассказом о телеграмме про болезнь матери. На проезд монастырский эконом выделил денег по старым расчетам, а билеты подорожали. Одинокая мать где-то на краю Ивановской области, которой некому подать стакан воды, — такое действует наверняка! Я снабдил его средствами, достаточными для того, чтобы добраться до места назначения.

На другой день, приехав в лавру, встретил его у ворот с сигаретою в зубах и уже без четок. Потом он еще раз попался мне на глаза у гастронома с компанией нетрезвых личностей.

Я сделал вид, будто не узнал его. Как-то неудобно, когда люди врут...

Старушка Маша

Живет в Берендееве старушка Маша. Ей уже восьмой десяток. Бабушка бессемейная, болящая и умом не вполне изрядная. Живет она на «подсобном», по соседству с тем домом, где когда-то жила сгоревшая бабушка Наталья. Исповедь у нее всегда состоит из двух слов: «Болею я...»

Здесь все произносят звук «о» как-то по-особому, в нем фокусируются такие чувства, такие боль и тоска, что поневоле полюбишь человека за одну эту гласную. А Маша еще и жалкая, простодушная, в одном обвисшем грязном плаще ходит круглый год. Как- то однажды я подарил ей мужское пальто с каракулевым воротником, пожертвованное одним отставным полковником из Москвы, и она его носила, а потом куда-то подевала.

Всю жизнь прожила Маша незамужней. Голова набок, платок, завязанный узлом под горлом, лицо подростковое, с седым волосом, опушившим края губ. Неухоженная, согбенная, но при этом всегда исправно, в жару и в холод спешащая в церковь выстаивать долгие службы.

А недавно узнаю новость: наша Маша приняла к себе старика-пьяницу. В соседний дом подселился мужик-погорелец, шестидесяти пяти лет, которого выгнала собственная старуха, вот он и повадился ходить к Маше. То водицы с колодца принесет, то дорожку к крыльцу от снега очистит, и Маша вдруг расположилась к нему. Говорят, называет его ласково «мой Петенька». Он к ней переселился, чтобы удобнее было пенсию ее пропивать, а она в храм ходить перестала. Спрашивают ее бабки не без сарказма:

— Ты чего это, Маша, в церкву больше не ходишь?

Отвечает:

— Не хожу и не буду! Мое дело! — и сразу же, как пересказывают ехидные бабки, начинает ворковать:

— А мой Петенька сказал...

Визит к колдунье

Однажды мне представился случай посетить пожилую женщину, которую в нашем селе считали колдуньей. Я был наслышан о ней, но встречаться нам прежде не приходилось.

В сельской местности, там, где есть действующая церковь, и Берендеево в этом смысле исключения не составляет, потенциальный приход составляет все наличное население, поскольку всем хотя бы однажды или дважды в год — на Пасху и на Крещение — представляется повод побывать в храме, не считая иных случаев — венчаний, крещений и, конечно же, отпеваний. Женщина, которую называли колдуньей, за все годы никогда в церкви не была и, по слухам, которые до меня доходили, подчеркнуто дистанцировалась от прихода.

Охочие до пересказов бабки передавали: дескать, колдунья не раз говорила, что не ступит ногой в церкву, поскольку нет в ней благочестия, а все нынешние церковницы, прислужницы и уборщицы — все они бывшие матерщинницы, все по молодости погуляли, абортов понаделали, а к старости объявили себя праведницами, а туда, где такие «праведницы», и ходить нечего!

Личность колдуньи по сельским меркам была весьма примечательной. Люди к ней приезжали не только со всей округи и из близлежащих городов, но даже из Москвы! Насколько я мог судить о ее занятиях, опять же с чужих слов, она лечила от пьянства, заговаривала болезни и даже отчитывала — то есть занималась экзорцизмом. Известность ее подпитывалась районной и областной газетами, восторженно писавшими о ней как о «народной целительнице, наделенной чудесными дарами и несущей людям радость и исцеление». Но местные упорно продолжали именовать ее колдуньей, возражая, что никакая она не «целительница» — она колдует да заговаривает всякими заговорами.

И вот однажды зашла ко мне Галина-слепая и, поведав о том, что колдунья сильно занедужила, передала мне ее настоятельную просьбу совершить над ней таинство Соборования. Галина вызвалась проводить меня по нужному адресу и заодно, если понадобится, помочь. Правда, по пути Галина пару раз покряхтела и поежилась:

— Не лежит у меня душа ходить к этой... — она дипломатично опустила слово «колдунья», видимо, сообразуясь с ситуацией, все же мы шли соборовать, и продолжила: — Но уж больно просила она через своих присных, чтобы навестил ее священник.

Дверь нам открыла щуплая малорослая старушка, едва ли не карлица, с седой непокрытой головой, короткой стрижкой, походившая на подростка. Колдунья — а это была именно она — принялась благодарить нас за то, что пришли все-таки, не погнушались, а то она уж и не чаяла...

Первое, что сразу же бросилось в глаза: при явном нездоровье, желтизне кожи, темных подглазьях и одутловатости лица — необыкновенная телесная подвижность женщины. Ей была свойственна чрезмерная телесная кинетика, избыточность движений — от всплеска рук до умиленно и молитвенно сложенных ладоней и потрясания ими при разговоре. Жесты казались либо подчеркнуто аффектированными, либо приглушенными до еле заметных знаков пальцами — середины практически не было. Говорила она сухой скороговоркой, почти не выдерживая пауз между словами, без интонаций, но порой или понижая тон до полушепота, или возвышая его до старческого дребезжания.

Трудно сказать, сколько ей лет было на вид. Моя провожатая Галина говорила по пути, интонируя звук «о» по местному обычаю: «Она еще не старая, ей только шестьдесят», что по берендеевским меркам являлось еще не старостью, а лишь крайним порогом среднего возраста.

Мы прошли через переднюю в довольно просторную комнату. Пока хозяйка убирала нашу одежду, я смог осмотреться. Комната, насколько можно судить, играла роль гостиной и имела не совсем обычный вид. Я, конечно же, не рассчитывал увидеть котел для варки зелья, сову или летучую мышь, но зато у стены помещались два длинных составленных вместе стола, покрытых чем-то вроде оранжевой парчи, сплошь уставленных двумя десятками икон разного размера. Это была современная печатная продукция на картоне, старых образов среди них не наблюдалось. Насколько я помню, были там большие и малые иконы Спасителя, несколько образов Божией Матери, великомученика целителя Пантелеймона и других святых. Перед иконами стояли настольные лампады, лежали пучки свечей, ладан в коробочке и какие-то по виду явно церковные книжки. Остальное пространство на столах занимали банки с водой. Еще в комнате имелась пара стульев и кресел, а на противоположной от столов стороне стояли на тумбочке широкоэкранный телевизор и видеомагнитофон марки Sony.

Прежде чем приступить к соборованию хозяйки дома, я должен был убедиться в искренности ее желания. К тому же у меня оставались вопросы, связанные с ее занятиями, и мне следовало принять решение о возможности или же невозможности совершения Таинства, если вдруг отыщутся какие-либо препятствия. Наша беседа не носила характера исповеди, к тому же в комнате, с согласия самой хозяйки, присутствовала бабка Галина, а значит, беседа эта вполне может быть передана здесь хотя бы частично.

Первым делом я спросил, занимается ли она целительством. Женщина подтвердила, что лечит людей и от пьянства, и от тоски, и от прочих хворей...

— А от семейных раздоров, сглаза и порчи не лечите?

Она посмотрела на Галину и неохотно призналась, что приходится исцелять и от этого — люди приходят, просят помочь, разве откажешь? Тут у нее вышло довольно пространное отступление, до которых, как выяснилось из дальнейшего разговора, она была охоча. Суть его состояла в том, что мир лежит во зле, Антихрист уже пребывает на земле и в последние времена у людей испортились нравы: они ходят, как во тьме, и ищут помощи, а она помогает им.

— Хорошо, а как именно вы им помогаете? Например, в селе говорят, что вы — колдунья. Есть ли основания для таких утверждений?

— Да врут люди! Наговаривают, кто по злобе, кто по зависти. Ко мне приезжает много народу, я всех лечу, а наши думают, что я деньги гребу лопатой. Я денег не беру, разве что кто сколько сам положит. Я лечу молитвой. Люди приходят ко мне, я поговорю, расспрошу, с чем пришли, а потом мы встанем — она показала в сторону столов с иконами — и я молюсь. Читаю молитвы Матери Божией, святым угодникам...

— А что за молитвы?

— «Богородице Дево...», «Живый в помощи...» — все по книжкам читаю.

— И в этом и состоит все ваше лечение? Никаких заговоров? Просто читаете молитвослов, тем и лечите?

— Еще водичку свяченую даю пить.

— Что за «водичка свяченая»?

— Вот у меня водичка стоит, вся из разных источников — девять вод от разных святынь. Вся вода церковная: эту мне из лавры возят, а эту — от Матронушки, эта — из Варварина источника, а вон та — из Никитского... Вода сама святится, если у икон стоит, а я молитвы читаю над ней. Молюсь о том, кто чем болеет, чем недужит, даю пить, и, если человек пришел с верой, ему становится лучше... У меня все с молитвой делается. Ничего без молитвы. Приходят люди, я говорю им: молитесь Богу и тогда Господь вам поможет! И сама читаю с ними, и молюсь долго, пока не почувствую, что Господь мою молитву слышит, дошла она до Него, тогда прошу Бога помочь больному, дать ему исцеление от болезни, прогнать все худое, всю его хворь, немочь, зло, которое он набрал... В человеке много зла копится, а изводить его он не умеет. А все болезни от зла и идут; кому-то зло сделал, позавидовал или что недоброе пожелал, а оно к тебе и вернулось. Все зло — между людей. А я что? Мое дело душу очистить, зло прогнать, вот и все мое лечение. Я верующая, только в церковь ходить здоровье не позволяет.

Наша беседа еще какое-то время вращалась вокруг молитв и лечения, но ничего существенного мне больше разузнать не удалось. Потом я поинтересовался, каким образом проявился в ней столь необычный дар, причем уже в весьма зрелом возрасте?

Моя собеседница несколько помедлила с ответом, очевидно, раздумывая, с чего начать. Затем последовал рассказ, который я приведу от первого лица.

— Я была мастером-ассенизатором в коммунальном хозяйстве, — начала целительница, — обходы делала, отвечала за состояние выгребных ям. От Центрального поселка до Волчанки приходилось делать обходы. Жила нехорошо: и гуляла, и выпивала, и ребенка без отца прижила... Не в радость была такая жизнь. А на Волчанке бабушка одна жила, знающая была, заговаривала, лечила... Да ты, Галя, — она повернулась к моей провожатой, — наверное, слышала про бабку Рынду?

У Галины словно тень пробежала по лицу. Она кивнула и ответила:

— Знала ее хорошо. Когда девчонкой еще была, мама-покойница строго наказывала: «Не ходи в ночь мимо ее двора!» Сильная была ведьма, очень боялись ее...

Галина охотно вклинилась в наш разговор со своими воспоминаниями:

— Я тогда в школе училась. Видели мы с подругами, как на ее дворе белая кобыла ходила, а у нас сроду не бывало белых кобыл! Проходим как-то вечером мимо ее дома, забыли за разговорами, что мимо ее дома идем, а кобыла калитку поддела мордой да и пошла за нами! Свят, свят... Мы пошли быстрее, и она быстрее, ну, мы в разные стороны и прыснули, кто куда. В дом вбежала, запыхалась, маме рассказываю. Говорю, даже перекреститься не успела. А мама отвечает: «Если бы перекрестилась, она бы тебя затоптала...» Вот какая была ведьма!

— Может, бабка Рында и была ведьмой, — вступилась наша хозяйка, — но зла не делала. Она была знающая, — еще раз подчеркнула она, — ведьмы тоже разными бывают. Ничего не скажу — бывают черные, а бабушка Рында была белая...

— А что значит «знающая»? — поинтересовался я.

— Знание у нее было, которое передалось ей от другой знающей, а той еще от другой. Это — особое знание, тайное, его нельзя постороннему открывать. Это — Божье знание и великая тайна.

— И что же, вас эта Рында научила лечить?

— Да, она меня и научила. Дело как было? Я часто мимо ее дома проходила, а она у окошка всегда сидела. Как-то и говорит мне:

— Зайди, Маня, я тебе что-то скажу.

Я зашла:

— Что, бабушка?

Она спрашивает:

— Хочешь, я тебя научу?

— Да разве я для чего гожусь?

— Годишься, — говорит, — я к тебе присмотрелась. Приходи ко мне учиться.

Стала я ходить к ней. Долго ходила, до самой ее смерти, года два, наверное. Все она мне открывала: о лечении, о молитвах — все свое знание перед смертью передала.

— А как она вас учила?

— Рассказывала да по тетрадке заставляла молитвы учить. Тетрадку эту завещала ей в гроб положить. Но я ее прежде всю наизусть выучила.

— И что же было написано в той тетрадке?

— Этого нельзя никому открывать, это — великая тайна! Мука на том свете будет тому, кто ее откроет. На первой странице в тетради клятва написана — прежде чем учить, я читала ее четыре раза на четыре стороны. Больше ничего не скажу. Одно лишь поведаю: там все от Бога, все по молитвам, ничего черного нет, как люди по незнанию болтают...

Мне запомнились еще два момента, о которых уместно упомянуть. Я заметил стопку книг на тумбочке у телевизора. На одном из корешков мне в глаза бросилось слово «магия». Испросив разрешения, я перебрал стопку. Хозяйка пояснила:

— Это так, принесли люди, смотрю иногда... Тут все книжки белые, черные я не смотрю.

Я не запомнил названия ни одной из книг, но все это были издания того сорта, что в изобилии продаются на привокзальных лотках: о приворотах и отворотах, магических приемах и прочем.

Мне трудно описать ощущения, оставшиеся от нашей беседы. На всем ее протяжении меня не покидало чувство, что передо мной — личность гораздо более сложная, чем хочет себя представить. Моя собеседница, несомненно, играла интуитивно избранную роль, на ее взгляд, наиболее подходящую в разговоре со священником. Она хотела казаться проще и простодушнее, чем была на самом деле. С готовностью встречала почти все мои вопросы и переводила их в удобное для себя русло, всячески подчеркивая отсутствие противоречий ее занятий с Церковью и с Богом. Она то и дело ссылалась на священнослужителей из других городов, и из Троице-Сергиевой лавры в частности, которые якобы благословили ее занятие как богоугодное.

И все же при всей внешней благостности нашей беседы мне становилось все очевиднее одно качество, во многом определяющее суть этой женщины. Сквозь тщедушную видимую плоть целительницы, как она себя именовала, или колдуньи, как называли ее местные жители, то и дело яростно прорывалась какая-то необыкновенная надменность. Я бы сказал, что она была воспаленно и невыносимо горда. Например, когда все мои вопросы были исчерпаны, я попросил ее перед началом Таинства примириться с Церковью, покаяться, если имеются на то основания, в отречениях от Бога, в отрицании церковной благодати.

— За долгие годы, — сказал я ей, — вы ни разу до болезни не искали помощи в Церкви, не посетили ни один праздник, но при этом, по вашим же словам, лечите людей церковной молитвой и обращением к Богу. Здесь я усматриваю явное противоречие, объяснение которого мне хотелось бы от вас услышать.

— Я в Бога верую и Бога никогда не отрицала! — воскликнула она и добавила: — А в церковь не ходила и не пойду. Кто у вас в церковь ходит? — Вон N.

Всю жизнь матом ругалась, а теперь у вас в помощницах состоит! А другая (она назвала имя) была коммунисткой. Активистка такая, что покою от нее никому не было, а теперь — главная у подсвечников! Какая же это Церковь? Разве там святые люди? Там грешницы все. Нагрешили, а теперь к Богу побежали. Нет, не пойду никогда в такую церковь! Где среди них святость? Это — притон, вертеп, и нечего мне там делать!

Монолог женщины, впервые за время нашей беседы сделавшийся столь эмоциональным, мог произвести забавное впечатление, если бы не один существенный момент. Я уже упоминал о том, что ей свойственно было говорить почти скороговоркой, что, видимо, стало следствием ее занятий, где немалую роль играет внушение. Собеседник подпадает под воздействие монотонной звуковой волны и потоком маловнятной речи подчиняется воле говорящего (а в данном случае — заговаривающего). Так среди прочего достигается гипнотический эффект. Упоминал я и о повышенной двигательной моторике, и о явном излишестве жестов — вспомогательных средствах внушения. Между тем эта пожилая женщина мне все время кого-то напоминала. Смутные ассоциации никак не могли обрести определенную форму до тех пор, пока не последовал приведенный ответ. Когда же он прозвучал, на нас с Галиной дохнуло чем- то холодным и по-настоящему ужасным: поспешная, сыпучая речь больной, действительно немощной женщины была отброшена как ненужная больше обертка; подобно подтормаживающей граммофонной пластинке, она заговаривала теперь все более низким, густеющим, вязким голосом, постепенно переходившим в бас. В этот момент она более всего походила на марионетку — наконец-то это слово всплыло у меня в памяти!

Вспышка закончилась так же внезапно, как и началась, но было видно, что уже ничего не поправить. Женщине было нужно не соборование — ей требовалось простое, но при этом такое непосильное раскаяние, однако прорвавшаяся столь неожиданно и зримо чужая воля по-прежнему поддерживала и питала точившую ее душу гордыню. Всем своим видом она давала понять, что ни в чем исповедоваться не желает, поэтому я попрощался с ней и ушел. Похоже, и она провожала или, скорее, выпроваживала нас с облегчением.

Через несколько месяцев эта женщина скончалась в больнице от болезни печени.

Вечером

Старинный друг приехал погостить ко мне в Берендеево. Вечером пошли с ним прогуляться мимо церкви, в сторону кладбища. Встретили у колодца Катерину. Та уже вынула на ночь свой мост и теперь смеется двумя передними железными зубами.

Тихие и теплые вечера, сошла ранняя грязь, исчез куда-то сор, покрывавший дороги. Кругом — болотные плеши с сухой травой на частых кочках, в лужах отражается полная луна. Какой-то человек вышел из-за забора: нескладные тонкие ноги в сапогах, ступает вразнобой, видимо, крепко пьян. «Здорово, мужики!» — кричит нам. В вечернем свете даже на расстоянии двух десятков шагов видно, какое у него темное, побуревшее лицо.

Колька — бывший электрик. Пьющие люди меняются скоро; прошлой осенью, когда он на время перестал «лопать водку», я встретил его у железнодорожного переезда. Он амурничал с дежурной и выглядел плотным, с округлившимся лицом. Отец его, Тихон Иванович, краснолицый с галицийским выговором, крепкий еще старик с розовой плешью, в прошлом году заболев, решил лечиться, мешая лекарства с водкой, и едва не умер, а теперь стал совсем плохой. Жену его тоже я отпевал...

Каким нежным кажется вечернее село, когда закат отгорел, но еще остается на горизонте последнего отсветом! Мой друг, человек очень чуткий, спрашивает: «Отчего гармошки нигде не слышно?» И действительно, кажется, что для полного счастья узнавания только ее и не хватает. Но за все время, проведенное здесь, в Берендееве, я ни разу не слышал, чтобы кто- то играл на гармошке.

Картошка

В какой-то книжке с писаниями беспоповцев, с трудом разбирая написанное, читал я о том, как сатана научил людей валять валенки и растить картошку. Ясное дело, валенки, а особенно с галошами, имеют явное сходство с копытами на черных мохнатых ногах! Картофель видом темен и вызревает сладкими клубнями в глухих недрах земли, одно слово — земляное, падшее яблоко! Репа и морковь, наверное, казались не столь отвратными, как эти обвисающие на белесых жилках пригоршни грязных клубней.

Минуло всего полтора века со времен «картофельных бунтов», и картошка совершенно обрусела. В Берендееве уже позабыли, когда сажали лен или рожь, но каждую весну исправно совершается великий картофельный исход. Вынимаются из погребов и подвалов семенные запасы на просушку, вывозятся на участки телеги с навозом. Трактористы в эту пору нарасхват — подвезти, вспахать... Все: и бабки, и старики, и дети, приезжающие из городов, и внуки, с корзинами, лопатами, баклажками воды и харчами, — устремляются на поля. Проезжаешь на машине по нашим холмистым местам и видишь нарезы свежей пашни, разлинованную вдоль и поперек весеннюю унавоженную землю и множество копошащихся на ней людей.

Птицы проносятся с тонкими веточками в клювах, выдергивают из поднятых борозд червей и жучков. Дымятся костры с прошлогодней ботвой и перезимовавшим травяным сором. Свежая земля пахнет совершенно по-особенному, когда над ней вьется легкий горький дымок.

Солнце уже садится в сосновый, прореженный березками лес. Он кажется сказочным, не хватает только терема, волка, царевича, медведя или инока в черной мантейке... Пролетаешь на машине куда-то по делам, только успевая увидеть бок вечернего неба, и жалеешь, что тебе не надо сажать картошку!

Баба Катя прошлый год за моим домом на грядке размером два метра на три тоже решила посадить на свой страх и риск. Прежде расчистила землю от высохших кустов смородины, вскопала и удобрила навозом. Посадила ведро, посмотреть, что получится. В положенное время взошла высоченная ботва, в которой с удовольствием пол-лета роились комары, а урожая вышло пол ведра мелкой, как слива, картошки. Баба Катя унесла ее на корм скотине, а мне принесла корзину своей — крупной и отборной.

А еще здесь очень хорошо растут грибы и неплохо — огурцы. Грибы сушат или маринуют в банках, и получается привычный деревенский стол: картошка с грибами, хлебом и огурцами. Знакомый мужик-пьяница наладил выгодный гешефт с моими церковными бабушками: в конце лета и ранней осенью, вплоть до первых заморозков, он по утрам отправляется по грибы и приносит к обеду ведерко, выменивая его на бутылку. Бабкам по лесу ходить уже трудновато, а грибов-то хочется!

Посадка и выращивание картофеля — это страда, отгораживающая человека от реальной близости голода. В слове «страда» есть корневая близость к «страданию» и «радению». В нем слышится какое-то неусыпное общенародное бдение, «поле Куликово» трудовой жизни. Но оно же — и поле брани со своими неизбежными жертвами. Здесь они случаются всякий год: то старика или старушку хватит удар на солнцепеке, то тракторист спьяну заденет кого-то лемехом, а то придет кто-нибудь на свой участок посмотреть урожай, а картошку уже выкопали... В Берендееве, кроме пожаров, существуют три несчастья, три страшные вещи — это когда воры выкопают картошку, когда по зиме обчистят погреб или когда уведут корову.

...А еще хорошо испечь картошку на костре, в жаре подернутых пеплом углей. Взять свежего лука, огурцов, редиски — к Петрову посту все это как раз поспевает... Я пеку картошку прямо у дома, обложив костерок кирпичами. Сижу на лавке во дворе и ем. Чтобы комары не досаждали, брошу на угли свежей травы...

Почему-то, когда остается печеная картофелина и остывает, потом не знаешь, что с нею делать. В детстве, когда выезжали в лес, кто-то из взрослых говорил Битва ангела с сатаной

Галина, Катерина и другие женщины пришли убирать храм перед всенощной. Галина спрашивает:

— Батюшка, вот что это? Соседка моя, когда окучивала на участке картошку, нашла в земле человеческую руку, прямо с кистью!

Я было с тревогой настроился услышать об очередном убийстве, которые время от времени у нас случаются, но Галина повела рассказ совсем о другом:

— Кисть черная, волосатая, рука огромная и с когтями. Соседка перепугалась — что с ней делать? Подумала и решила бросить в костер. Батюшки-светы, черный вихрь поднялся из костра, вонючий, аж едва не задохнулась от смрада, и вихрь прямо по полю понесся наискось и исчез! Дочка этой женщины спросила в Балакиреве у тамошнего священника: что бы это значило? А он сказал ей, что на том месте была битва ангела с сатаною! Вот, батюшка, как же ей быть теперь? Очень уж она за картошку переживает... Может, вам молитвы какие почитать у ней на участке? Или освятить придете? Она пристала ко мне: иди, мол, к батюшке, спроси, что мне делать?

— А может, это была медвежья лапа? — спрашиваю с робкой надеждой.

— Нет... — Галина посмотрела на меня, как на несмышленыша, и коротко хмыкнула: — Рука была один в один человеческая, только огромная и черная!

— Да вы же сами не видели!

— Соседка говорит, один в один человеческая, только огромная. Неужели ж она лапу звериную от руки не отличит?

— Может, убили кого?

— Да на ней же когти... И волосатая, как у обезьяны!

— А что же она ее не сохранила, а сразу в огонь бросила? Мы бы в музей отвезли в Переславль.

— Ой, тьфу! — Галина передернула широкими плечами. — Скажете тоже...

— Ну, передайте своей соседке, пусть, святой водой поле покропит... Мы же не знаем точно, что там было. Что еще сделаешь?

Галина еще помялась:

— Может, и ладану ей дадите? Пусть ладаном покурит, а?

— Хорошо, дам.

Галина согласно кивнула, переложила промасленную тряпку из одной руки в другую и с явным удовлетворением, написанным на некрасивом, но при этом милом лице, поплелась к подсвечникам.

Деревья

Возле станции Берендеево прежде был женский монастырь. Собственно, даже не монастырь, а так называемая «пустынька», небольшое отделение старинного Феодоровского монастыря. До революции обитель была обнесена кирпичной стеной, от которой теперь не сохранилось и следа, а внутри обсажена липами. Липы росли и за оградой, в небольшом скверике.

В моем дворе сохранились четыре старые липы, еще помнящие монастырь, шесть других возвышаются с северной стороны церкви. На южной стороне тоже оставались деревья, причем еще совсем недавно, но прежнему священнику, отцу Николаю, не понравилось, что они затеняют его окна, и он нанял работников, чтобы их спилили.

В сквере, прилегающем к монастырской стороне, сразу за папертью у дороги тоже можно увидеть несколько лип и еще — совсем одряхлевшие березы. Эти деревья — самое высокое и единственно живое из старины, оставшейся в Берендееве. Сижу под ними на скамейке, ночью глядя на небо, а днем, когда проходит пора комаров, читая книжки.

Работая за столом в своей комнате, я вижу липы из сквера. Зимой между черными голыми стволами золото закатов быстро сменяется глухими сумерками, летом, как лодки на прибрежной волне, покачаются бока коров, лениво пощипывающих траву. Если налетает порывистый ветер, липы согласно гудят, как хор в греческой трагедии. Впрочем, даже на самом густом предгрозовом небе эти деревья остаются монастырскими, сдержанно отвечая непогоде и сменам времен года.

Много раз перед дождем я засматривался на мои липы. Третьего дня как раз хмурилось после полудня; свет померк, низко опустилось штормовое небо. Деревья замерли, словно на глубоком вздохе, листва приняла матовый, болотный цвет. Среди дня наступили прохладные сумерки, и так хорошо было, подпирая рукой щеку, глазеть в окно, не обращая внимания на время: не видно людей, не подают голоса собаки, птицы укрылись в дуплах и гнездах.

Вдруг, словно во сне или в видении, на дорогу перед деревьями выбегают две худенькие девочки в одинаковых красных сарафанах. Их голосов не слышно, они скачут на тонких ножках, показывая друг другу какие-то танцевальные па. Обе светлоголовые, с косичками. Одна — Алексея Сергеевича дочка, а другая — ее двоюродная сестра, приехавшая погостить с северной, кажется с Архангельской, стороны.

Внутри старинной картины, покрытой потемневшим лаком, где за черными стволами мерцает влажная тень, где деревья всегда образуют кущи, на переднем плане мелькают миниатюрные гибкие фигурки.

Древний хор пребывает в нежном изумлении...

* * *

Одиннадцатый день без света — меняют трансформатор. Никогда столько не жил без электричества. Прежнее устройство при малейшей непогоде или скачке напряжения выходило из строя и его наконец решили заменить. Когда привезли новый, более мощный трансформатор и приступили к его установке, то по недосмотру повредили опоры. Несколько дней их чинили, а затем выяснилось, что для заливки приготовили не тот тип масла. После долгих поисков нужное масло нашли, заправили и попытались включить. При этом часть села, к которой относится наша улица и церковь, оказалась под большим перенапряжением, и вновь что-то перегорело. Попутно, пока сливали старое масло и заливали новое, часть его была растащена и распродана, причем покупали масло те же самые жители, что так мучаются без света. Теперь масла недостает, ждем, пока привезут...

Всему этому не видно конца. По-российски характерная ситуация, когда вторую неделю целая бригада электриков из Переславля — восемь мужиков — по нескольку часов в день проводят на пустыре за почтой у развалов трансформатора, перекуривая, громко матерясь, огрызаясь в ответ на понукания нетерпеливых жителей, у которых в эту жаркую пору без холодильников киснет молоко. Цены на него, кстати, резко упали.

Несколько дней жируют местные пьянчужки — бабки поневоле вынуждены скармливать им и собакам заветрившиеся запасы куриных окорочков и тушенки домашнего приготовления. Не одна старуха от сердца посокрушалась в церкви о потраченных впустую запасах с той же жалобностью, с какой еще недавно ханжила Богу о своей «последней копейке» и «житье впроголодь».

А пока дежурная бригада, разомлевшая от жары и выпитого пива с водкой, продолжает ковыряться у трансформатора. Старший в бригаде пошатывается, размахивает руками, громко бранится. Вышестоящий начальник, приехавший на «Волге», ругается еще злее и похабнее и, выбранившись хорошенько, садится в машину и укатывает. Начальство у нас на всех уровнях как-то онтологически не допускает для себя возможности остаться и разрешить ситуацию на месте, предпочитая, забористо выругавшись, усесться в авто и укатить. Частный случай, конечно, но характеризует ситуацию в целом.

* * *

Понемногу почитываю разные материалы о Церкви. Переходя от общих мыслей к тому, что имею, к моей церковной действительности в масштабах Берендеева, просто недоумеваю — кто мы такие, кто я сам? Церковь ли мы?

Все те же двадцать старух, за каждой из которых — выученный мной наизусть набор ее богоспасаемых страстей: сын-пьяница, гуляющая на стороне невестка, соседки-врагини, муж — если живой, то непременно матерщинник, деспот и чаще всего — тоже пьяница, если покойный — то нередко самоубийца. Опять же бабкино одиночество, вдовство, страхи и хвори и вечный рефрен: «гряшна делом, словом, помышлением», «гряшна, как все», «всем гряшна»...

Можно, конечно, всматриваться в каждую старуху, как в икону, как в таинственную «Мону Лизу» сельского православия, как в море безбрежное. И вполне возможно увидеть за каждой эту высь, это море и небо с мерцающими созвездиями. И это будет правильно, по-христиански, это будет по заветам наших нравственных апостолов. Но вопрос остается неразрешенным — при чем здесь Церковь? Где ее место здесь, где то место, о котором говорится в Писаниях?

Если окинуть мысленным взором всю Россию, простирающуюся за чертой Москвы, увидишь сотни, тысячи церквей, и каждая — со своим десятком верных старух, с гуртом более или менее дряхлых бабок. А за каждой бабкой — куст ее больного рода, причем чем позднее побеги, тем они бледнее и истощеннее. И из этих клубней в навозных грядках тянется к небу уродливыми чахлыми побегами вся Русь, полная незрелых, кислых плодов, пустых орехов, червивых яблок. Но и в этих червивых яблоках попадаются свежие, живые семечки, как, например, один восьмилетний мальчик, до благоговения изумивший меня сердечной простотой своей исповеди.

Сейчас, к сентябрю, бабки по обычаю гонят своих внуков и правнуков в церковь причаститься и благословиться на учебу и уехать до следующего лета в ближние и дальние города и веси. Другое дело, что большей частью эти поросли забиты сорняком и заброшены, хотя все, если спросишь, считают себя верующими. Молитв не знают, но хотя бы крестятся на службе без ужимок и выстаивают терпеливо.

Может, эти заскорузлые бабки, как старые корни, принесут еще Богу свой плод во времени, в истории сам-десят, сам-шестьдесят? И тогда вдруг выяснится, что наши пустовавшие церкви были в эту эпоху чем-то вроде полей под паром, обильно унавоженных страданием, терпением, непротивлением злу, сохранившими до поры, под спудом клубни прораставших потомством бабок, а значит, в них-то и состоит смысл нашего церковного присутствия здесь?

Конец лета

(Перед всенощной.) В тихий, теплый, легко продуваемый ветерком день хорошо сидеть на скамейке и читать книгу. Можно разлечься на широкой скамье и смотреть на желтые листья в траве, разглядывая какой-нибудь высокий стебелек. Солнце усиливается, и от этого вспыхивает железо на крыше и растворяются и мелеют тени. Пух летит, придавая стоячему теплому воздуху какое-то направление и неглубокую печаль. Легкий порыв теплого ветра шелестит книжными страницами. Высоко над головой в коричневых тенях жилистые ветви лип машут из стороны в сторону, как руками в детской игре «Море волнуется — раз!».

(После всенощной.) Конец лета. Собаки лают вечерами уже по-осеннему. Стая грачей сорвалась с лип с таким звуком, как будто высыпали в таз тугие яблоки. Деревья под фонарем своими купами цвета морской капусты кажутся густыми, словно войлок, но непрерывно осыпаются малыми, легкими листочками. Сидишь на скамейке, и на плечо тебе падает желтый лист. Говорят, весь сентябрь простоит тепло...

* * *

Померла бабка Софья — Соня, как звали ее другие бабки. Маленькая, комичного вида старушонка. Подходя ко мне, она всегда улыбалась, и, глядя на нее, я не мог удержаться от ответной улыбки. Говоря «улыбалась», я просто не умею передать выражение этого добрейшего лица, что-то невнятно лепечущего. На левом глазу весь ее зрачок покрывало бельмо, похожее на мутно-голубую жемчужину. Мягкий старушечий нос с мелкими черными крапинками, совершенно беззубый рот и выпяченный вперед круглый подбородок с несколькими седыми волосками... Во внешности ее было что-то гротескное — так рисуют старух в мультфильмах. В начале лета приводила правнука — благословить перед армией.

А сегодня ее отпевали. Народу пришло неожиданно много, поприезжали родственники из городов — хорошо одетая, приличная публика. Странно, бабушка Соня не производила впечатления человека с многочисленной родней. Внук не поспел на похороны, он где-то научениях.

После выноса тела Катерина и Галина наскоро замывали пол, как принято, когда гроб с покойником стоял в церкви. Что-то неуютное было в сегодняшнем отпевании, может, чувство уходящего лета? Я простужен, едва не проспал начало, торопливо облачился, под припевы раздул кадило, по-дежурному отпел, посыпал землей, проводил за паперть и вернулся в церковь — несолнечную, с пригашенным светом окон, оттого что солнце скрылось за плотными завесами облаков.

Катерина Платоновна, баба Катя, всегда энергичная, говорливая, вечно хлопочущая и не знающая устали, входя за мной, с шумом вдохнула воздух и передернула плечами, как, бывает, вздрагивают и ежатся, выглянув из теплых сеней на лютую зимнюю стужу: ой, а помирать-то не хочется, страшно!..

У окна

За моим письменным столом — окно с двойными рамами со старыми на скрипучих петлях форточками. Форточка наружных рам открыта на улицу, внутренних — в комнату, а фрамуга обтянута марлей. Сидя за каким-нибудь бумажным делом — письмом или отчетом, несколько раз я наблюдал, как любопытные насекомые залетают через первую открытую фортку и, опускаясь ниже, оказываются в ловушке между стекол. Иные после долгих попыток выбираются на волю, другие погибают, так и не найдя выхода. Сейчас вот ползает какой-то жучок, похожий на крупного муравья со слюдянистыми крыльями. Он еще вчера залетел в проем и до сих пор не сумел выбраться.

Несколько раньше в западне оказалась оса, уже измученная борьбой с прозрачным жарким стеклом; она сидит на выщерблине замазки, поджав брюшко рогаликом. Бессчетное число раз она расправляла крылья и перелетала вверх по стеклу до края рамы, не догадываясь перелететь и его, и опять ползла вниз и бесцельно семенила по диагонали. Открытая форточка — рядом, нужно только перелететь над перекладиной и очутиться на воле, но у осы почему-то не хватает воображения. Может, ее сбивает с толку прозрачность стекла? Мухи, наоборот, свободно перемещаются туда и обратно, предпринимая дерзкие попытки найти прореху в пыльной марле, и улетают с разочарованным зудом обратно на улицу.

Оса или жук — пленники за стеклом, а по другую его сторону раскинулся мир с колышущейся листвой и синими, бескрайними небесами. Стоит только отлепиться наконец от прозрачной ловушки и обратиться к грубому выступу деревянной рамы, который отсюда кажется мрачной границей мнимо спасительного стекла, стоит только совершить усилие и подняться чуть выше — и ты спасен!

* * *

Грачи с победным гомоном слетают с лип, как хлопья сажи. В листве деревьев, редеющей к осени, есть что-то недоумевающее, особенно когда сквозь нее плавится вечернее солнце... Непременно кто-нибудь позвонит в калитку вечером. Выходишь, накинув куртку, в тапочках на босу ногу и говоришь по делу или по пустякам. Неструганый тес забора, трава в листве, холод, охватывающий ступни...

Разговаривая с посетителями насчет отпевания, о дровах или о погоде или с проезжим странником о сумме, необходимой на его дальнейший, неведомый путь, я пытаюсь охватить глазом и осознать целиком всю картину: деревья, постройки, разнобой кособоких крыш, белую шхуну церкви, посторонних мне людей, их лица, чьи-то пьяные крики на станции, соседских коров с прогретыми солнцем выпуклыми боками, лениво бредущих между липами, — потом все скрывается из поля зрения и исчезает... Закрываю калитку за приходившими, поднимаю кошку из травы на плечо и вместе с ней возвращаюсь в дом.

Что подумалось? Еще верится в то, что мир — велик, но уже начинаешь догадываться, что однажды он вполне сможет обойтись и без тебя.

* * *

Первые студеные вечера. К мерцанию влажного вечернего воздуха подмешано что-то наподобие эфирного испарения, отчего очертания предметов немного смазываются и ускользают. Может быть, это всего лишь следствие моего неважного зрения? Каждодневно, без малого три года я прохожу короткий отрезок тропы от дома к церкви и обратно, включаю свет над папертью к ночи и выключаю поутру, и всегда что-то происходит в природе за эти минутные проходы.

Господи! Какой мир нам был дан! Какие закаты, разливы, вешние ветра, золотые осени, белые зимы.... Как бесповоротно взрослому человеку вспоминается его покойная мать, и влажнеют райки, и щиплет под веками, так вспоминается несбывшееся счастье России. Как можно было бы замечательно жить, чувствовать, принимать в душу ближнего своего, пить чай, мечтать, вести долгие, добрые беседы! Но столько зла с нами произошло и такому количеству ненависти мы сопричастны, что ни счастливыми, ни спокойными, ни простыми быть мы уже не можем. Бывает хорошо, но не далеко, бывает мирно, но все больше мелко и тревожно, как-то урывками — вот метафизическая среда, бывшая некогда мировым океаном русской души.

Про бабку Дусю

Галина-слепая рассказывала про одну нашу бабку, Евдокию, что стоит за подсвечником у иконы «Всех святых». Та во время войны работала на торфоразработках трактористкой. Бабка она и сейчас здоровая, а тогда, знать, была и хороша необыкновенно. Вот эта-то Дуся и сошлась с начальником. («Фамилия какая-то чудная, на „Б“, запамятовала уже», — говорит Галина.)

Погуляли они, а потом оказалось, что она — в положении. Этот начальник не хотел, чтобы дело приняло такой оборот, потому что у него в городе имелись законная жена и дети, и отправил он Дусю как бы в командировку, на родину, к матери в вологодскую деревню, чтобы там, без огласки, сделать аборт. Дал ей хорошие деньги, чтобы все прошло как следует. Мать же сказала Евдокии: «Деньги немалые, жалко их на аборт переводить. Раз уж так вышло, лучше рожай ребеночка, а на эти деньги мы телочку купим!» Так и поступили, купили телку, а Дуся родила девочку, которая теперь замужем за генералом в Москве. Видел ее однажды, такая важная из себя, в кожаном пальто и парике...

* * *

Вчера отпевали заочно двадцатилетнего парня по имени Михаил. Поездом ему отрезало ноги, но умер несчастный не сразу. Его отправили в город, где он и скончался. Из рассказов очевидцев выходило, что парень сам шагнул под поезд. Бабки, насмотревшиеся телесериалов и обожающие отслеживать драматическую канву любой истории, говорили, что Михаил жил с женщиной тридцати восьми лет, у которой четверо детей. Впрочем, дети к случившемуся никакого отношения не имеют; просто они где-то есть, но не более того, потому что их мать предпочитает проводить время в веселых компаниях с выпивкой, на чем, собственно, они и сошлись с Михаилом.

Накануне трагедии его рассчитали с работы, между ним и его сожительницей произошла бурная сцена, говорят, что он ушел из дома в полном отчаянии. Что же на самом деле могло подтолкнуть его к самоубийству? Неужели это так и останется неизвестным? Может быть, все это и называется «состоянием аффекта»?

Внешность этого молодого человека совсем не вязалась с нелепой решимостью разрешить разом все обиды, проблемы и противоречия. Я не имел случая разговаривать с ним, но, поскольку знаю здесь уже почти всех, то и его знал в лицо и по имени. Подобный тип человека хорошо описывал Толстой. Одни люди склонны к худобе, другие к полноте. Одни крупные, другие щуплые. Среди всех градаций телосложения существует знакомый всем тип округлого, румяного человека, не производящего, впрочем, впечатления тучности. Наружность таких людей так тщательно завершена и подогнана, что, кажется, природа задавалась единственной целью: чтобы они ни в чем не встречали препятствий на своем пути. Вся их душевная сфера сосредоточена на жизнелюбии, а вся деятельность направлена на воплощение желаний в жизнь. Михаил относился именно к такому типу. И жаль мне было его именно по-своему, не так, как прочих людей, нелепо и трагично ушедших из жизни. За каждым стояло что-то нечаянное, но особое, за что зацепилась память, ведь обычно человека узнаешь лишь поверхностно, пересекаясь с ним по тому или иному случайному поводу.

Одного мужика бросила жена. Он страдал, но крепился, а потом взял и повесился. Я его видел не раз и не два, но все время мимоходом, когда он у соседей помогал по стройке или заготавливал для них сено. За пару дней до гибели он мне так же случайно бросился в глаза характерными остроконечными усами и черной вязаной шапочкой на голове. Уже за эти две, казалось бы, малозначащие приметы, которыми исчерпывается все мое знание об этом человеке, мне все равно жалко его.

А другая женщина замерзла в овраге у путей, когда возвращалась домой с каких-то посиделок. Она продавала билеты на станции, и я, несомненно, видел ее десятки раз, когда, наклоняясь к окошку кассы, покупал билет на электричку в Ростов или Александров. Но не бросилось в глаза ничего, что заставило бы ее запомнить. Когда ее привезли отпевать в церковь, я ходил с кадилом вокруг гроба и смотрел в красивое лицо, обрамленное погребальным платком, пытаясь вспомнить ее живой. Я непременно должен был ее знать, но так и не смог припомнить, и уже за одно это испытывал какую-то особую жалость к ней. А Михаила было жалко потому, что этому круглощекому крепышу полагалось жить, а не бросаться под поезд...

Когда в храме появились две женщины, попросившие его отпеть, я даже не знал, как поступить. Самоубийц отпевать не положено, но, с другой стороны, он ведь умер не сразу, а в больнице. Я попытался обратиться за советом к благочинному, но того на месте не оказалось. Тогда я позвонил своему знакомому, отцу Н., человеку рассудительному, и спросил, как он бы поступил на моем месте — отпел бы или отправил родственников за разрешением в епархию? Отец Н. помолчал в трубку, а потом сказал: «Даже не знаю... Вернее всего, отпел бы. Если он сразу не умер, то, получается, что Господь дал ему время на покаяние, и он мог раскаяться в своем поступке...»

Из двух женщин, пришедших на отпевание, ни одна, ни другая не приходились покойному родственницами. Одна — просто сердобольная соседка, а другая — бывшая свекровь женщины, с которой он сожительствовал. Я спросил у них:

— Где он работал?

Отвечают:

— Здесь у нас, на широкой колее (имеется в виду основная ветка северной железной дороги, что проходит через Берендеево. — Авт.), ремонтником путей.

— А что же из родных никто не пришел?

— Никого у него нет: мать связалась с пьющим мужиком и сама пьет. Его и хоронят-то от широкой колеи...

На другой день поутру пришли Катерина с Галиной мыть полы в церкви и попутно привезли на тележке четыре бруса в обхват телеграфного столба на ремонт крыши. Мы втроем сгрузили брус в подвал — я чуть было не надорвался, пока мы эти плахи спускали по лестнице с поворотами и углами. Сели рядком на широкую скамью, на которую обычно ставят гроб при отпевании. Галина начала охать, жалуясь на головокружение, высокое давление и сердечную недостаточность (притом что каждый год в одиночку засаживает соток двадцать картошки и несчетное количество огуречных и помидорных грядок), но бойкая Катерина перебила ее:

— Батюшка, вчера-то вы Мишку отпевали...

— Ну?

— Упились все: и сожительница, и мать, и мужики с колеи.... На кладбище надо гроб из машины выносить, а там мокро, глина — они и вывалили его из гроба в грязь. А он без ног-то, как култышка! Всего вываляли; так, запачканного, и уложили, да ноги при этом чуть не потеряли, они отдельно в канаву упали...

Катерина, увлекшись, пустилась было смаковать подробности — с кем жила мать, да с кем раньше отец жил, но Галина, доселе лишь вздыхавшая: «Что делается! Ах ты, Господи...», деловито оборвала ее:

— Поменьше говори, батюшке не нужно все это.

Дом у красной горки

«Красной горкой», как известно, в народе прозвано следующее за Пасхой Фомино воскресенье, или так называемая Антипасха, с которой, впервые после Великого поста, церковный устав разрешает венчания. Кладбище в Берендееве с долей черного юмора тоже называют «красной горкой». Это холмистая возвышенность в пол километра по диагонали, в исторической сердцевине густо заросшая березами, липами и елями, в тесном беспорядке загроможденная семейными склепами жителей села.

Улица Строителей начинается от церковной площади, потом, петляя, совершает у кладбища крутой вираж и выпрямляется перед старой узкоколейкой. Последний дом по правую сторону поворота на «красную горку» — Катерины Платоновны, а по левую на стороне кладбища сейчас простирается пустырь. За два года три дома сгорели на месте этого пустыря.

Первый сгинул в пожаре еще в год моего приезда в Берендеево. Домишко был ветхим, в него нерегулярно наезжали московские дачники. После пожара хозяева продали свой участок.

Новые владельцы перевезли из другой деревни разобранный на бревна пятистенок, собрали и достроили его. Получился совсем неплохой и прочный дом. К нему пристроили веранду, рядом поставили сарай, раскинули арки теплицы, соорудили летний душ, вспахали землю... Я нередко проходил мимо — то отпевать на кладбище, то по вызовам на Центральный поселок. Хозяйство на моих глазах дополнялось все новыми и новыми деталями. Вот у ворот появилась собачья будка и забрехала дворняжка на привязи, вот пошла в рост картошка и зелень в огороде, вот двое детишек — девочка и мальчик — принялись играть на кучке свеженасыпанного песка... Потом, к осени, протянули забор из нового штакетника.

Возвращаясь с Центрального, я наблюдал за тем, как дети краской выписывали узоры на заборе. Мальчик бегал и вычерчивал кистью неровные синие ромбы, а девочка рисовала коричневые буквы, которые приходили ей в голову. Среди откровенной абракадабры на полосках штакетника встретились несколько слогов «да-да-да» и «га-га-га»...

Люди убрали урожай и уехали в Москву. Дом сгорел в октябре поздним вечером.

Следующей весной на освободившийся участок прибыли новые хозяева. Появилась грузовая машина, уставленная щитами, и уже к концу дня на участке стоял новенький, сияющий светлой древесиной сборный дом. Как рассказывал сосед, Алексей Сергеевич, «днем еду туда (в сторону переезда и Центрального поселка), вижу, щиты складывают, еду обратно — уже готовый дом стоит!»

Конечно, такая совершенно неуместная в Берендееве скоропалительность ничего хорошего не сулила. Приезжие странные люди прожили у нас совсем недолго. Их было трое: пожилая женщина, ее дочь и зять — бородач лет тридцати пяти или сорока.

Светлую вагонку выкрасили суриком, поставили сарай, вскопали гряды, пробилась зелень... Но, не дожидаясь урожая, отбыла в Москву теща. Ее дочь после уборки картошки тоже уехала. В доме на осень остался один хозяин и, сердешный, закуролесил... Пил он неделю, другую, продавая за смешные суммы телевизор, ружье, холодильник, что-то из мебели... Баба Катя не утерпела и, не спросясь моего согласия, купила у него диван для меня — выторговала всего за пятьдесят рублей. Вместе с Галиной-слепой, пока меня не было, собственноручно перевезли его на тележке. Диван был неплохой, даже не старый, но уж очень пахучий. И как ни старалась Катерина проветривать его, выбивать и чистить с шампунем, чтобы доказать выгоду совершенной ею сделки, но и месяцы спустя от него все равно отдавало специфической вонью, какая бывает в домах алкоголиков...

Хозяин несчастливого дома, как штопор в пробку, вошедший в запой, вскоре стал подавать заметные признаки умственного расстройства. Я обнаружил это, когда он нанес мне неожиданный визит. Был он одет в зеленую куртку и зеленые же брюки из парусиновой ткани, на ногах были рыжие замшевые остроносые сапоги. Был он черноволос и худ, с заметно выдающимся крупным носом на смуглом лице. Он стоял у паперти, а когда я вышел из церкви, попросил позволения задать вопрос.

— Да?

— Как вы относитесь к Гермесу Трисмегисту?

Я ответил, что порядком подзабыл это имя.

— Но гностические гимны вам, надеюсь, знакомы?

— Безусловно...

— Однако Церковь не постигает их мистической глубины!

— Это весьма спорное утверждение.

— Тогда давайте устроим публичный диспут на эту тему! Я арендую помещение клуба...

Мне пришлось поломать голову, как бы подипломатичнее ответить спорщику. Я посетовал, что мое непосредственное начальство очень консервативно и не одобрит такой полемики, но сам лично я уважаю мистику и отношусь к ней с должным почтением... Удовлетворившись моими объяснениями, он резко кивнул головой, как в наших фильмах это делают немецкие или белогвардейские офицеры (похожие друг на друга), и прищелкнул кожаными пятками своих мягких сапог.

В следующий раз он повстречался мне у магазина, как всегда нетрезвый, и на правах старого знакомого доверительно поделился планами:

— Ухожу наверх!

— О! — только и смог я произнести, пытаясь с ходу сообразить, что бы это должно было означать на языке мистиков. — Кажется, Плотин описывал схожий опыт... — Этим замечанием я думал предупредить его желание поспорить, если оно вдруг возникнет. Но он сегодня был далек от тонких гностических материй.

— Меня вызывают в Москву. Предлагают баллотироваться в депутаты. Делать нечего, придется возвращаться в большую политику...

День или два спустя я вышел за водой к колодцу и с изумлением заметил, как невдалеке, метрах в ста, человек, бредущий по дороге, вдруг странно подпрыгнул. Всякая нечаянность в деревне слишком бросается в глаза. Человек прошел пару шагов и, снова подпрыгнув, по-лягушачьи приземлился на асфальт. Поднявшись с корточек, он как ни в чем не бывало прошел еще несколько шагов, а затем неведомая сила снова подбросила его в прыжке, и он стремительно покатился по ровной дороге, будто под резкий уклон, как в полете раскинув руки. Это был тот самый любитель мистики. Белая горячка наконец вырвалась на свободу, или он вырвался из-под ее власти и унесся в какие- то горние дали.

Его увезли в город, в лечебницу. Бесхозный дом быстро лишился дверей, оконных рам и пола. Что оставалось, сгорело глухой осенней ночью. Здешние пьяницы часто выпивали там. Может быть, они забыли погасить костер или, наоборот, умышленно его не потушили? Но странно, что никто из прежних хозяев не озаботился приехать вовремя и перепродать постройку, пусть даже с потерей части вложенных средств.

— Не иначе как людям деньги легко достаются, — сказал на это сосед, Алексей Сергеевич.

Проходимец

В минувшее воскресенье была обычная служба, после нее — молебен, затем — отпевание. Еще утром я заметил в стороне, у свечного ящика, незнакомого мужчину,

явно приехавшего первой электричкой. Позже Катерина, подходя к кресту, скороговоркой прошептала:

— Батюшка, у нас чужой священник на службе!

Когда я освободился, мужчина подошел и представился:

— Отец Николай из Нижегородской епархии.

Он пояснил, что отпущен за штат местным архиереем с правом перехода на другой приход.

— Вот, был на приеме у вашего владыки; он разрешил присмотреть какой-нибудь из открывающихся храмов. Поездил по области, побывал, где смог, теперь надо возвращаться домой, с матушкой посоветоваться. Отец, будьте добры, помогите как священник священнику на билет. Пока ездил, поиздержался...

Я спросил, сколько ему требуется, и дал даже несколько больше. На вид этому человеку было лет сорок. На службе он стоял в брюках, а подходя знакомиться, выпростал из-под них полы подрясника. Знакомясь, он с каким-то неуместным ликованием продемонстрировал мне свой иерейский крест — у нас, дескать, и кресты одинаковые! Они и вправду были одинаковыми, и в этом нет ничего удивительного, поскольку с тех пор, как ограбили церковь и прихватили мой серебряный крест, я купил в церковной лавке, в лавре, типовой, изготовленный из обычного металла.

Этот отец Николай отдаленно смахивал на портрет Белинского: волосом и бородой рыжеват, лицо морщинистое, «ношеное», какое бывает среди духовенства, или отчаянно бедствующего, или пьющего. Он улыбался просительно, спеша наперед ответить улыбкой на любое слово; в его эмоциях и жестах просматривалась та мера преувеличения, какая не располагала относиться к нему как к человеку искреннему. Поэтому, наделив отца Николая деньгами, я попрощался с ним, предварительно попросив Галину покормить его у себя. Не отпускать же человека в дорогу голодным!

Это происходило позавчера, а вчера наши матушки, Катерина и Галина-слепая, как обычно, пришли убираться в церкви. Перекрестившись, поклонившись иконам и повздыхав у них, они подошли под благословение, а затем принялись рассказывать, как ходили покупать растительное масло. Катерина даже вытащила из своей хозяйственной сумки пластиковую бутыль и открыла крышку — в ноздри пахнуло душистым подсолнечным елеем. В шутку я поддел Катерину:

— Вашим маслом трактор заливать вместо солярки! — а Катерина отмахнулась и, сильно окая, отвечала:

— А очищенное я не могу, вот не могу, и все тут! У меня от него изжога.

Тут как раз зашла в церковь Л.Д., стрельнула глазками по сторонам, перекрестилась и сразу же бросилась ко мне:

— Батюшка! Священник, что был у нас в воскресенье...

— Ну?..

— Оказался рецидивистом! Его арестовали и отвезли в Переславль.

Тут заохали Катерина с Галиной. Галина, узнав о том, что у нее побывал преступник, запричитала так, что я даже немного струсил, как бы мне не влетело от нее за то, что я направил к ней такого гостя.

— Я сразу поняла! — заговорила она горячо. — Не похож он был на священника. Две чашки наливки вылакал, обедать сел и локтями на стол... Я даже соседку, Тоню, позвала, чтобы она с нами посидела... Суп съел и макароны с курицей — нет у него такой апатии, каку священников... (В своей живописной речи, какую я не в силах воспроизвести во всей полноте, Галина умеет порой ввернуть неожиданное словцо, которое покажется поначалу будто бы и нелепым, но, с другой стороны, невероятно уместным.)

Когда схлынула волна возмущения, выяснилось следующее. Плотно пообедав у хлебосольной Галины, этот, как мы теперь уже знали, мнимый священник направился в Скоблево, видимо надеясь поживиться. Бабки рассказали ему, что там собираются восстанавливать церковь и уже есть приход. Он мог предполагать, что жители собрали деньги на открытие храма, и рассчитывал обманным путем присвоить их. В Скоблеве он представился священником, командированным из епархии посмотреть на месте, какие возможности существуют для открытия церкви. Пока он общался с приходским активом, дело подошло к ночи, и церковная староста устроила его на ночлег. Однако или из осторожности, а возможно, заподозрив что-то неладное, она попросила одного дачника из Москвы, который прежде работал в милиции, проверить у священника документы. Дачник, увидев предъявленный паспорт, сразу же определил, что он поддельный, равно как и командировочное удостоверение, напечатанное на епархиальном товарном бланке, какой легко можно раздобыть на любом церковном складе. Не поднимая шума, дачник вернул фальшивые документы, сел машину и уехал в Переславль за нарядом милиции. Мошенник, видимо почувствовав подвох, собрал свой портфель и ушел из деревни. Но из Скоблева ведет только одна дорога; обходных путей по болоту и лесным зарослям чужак не найдет. Там, на дороге, его и перехватили. Уже в городе выяснилось, что этот человек находится в розыске по другим схожим делам.

После того как Л.Д. изложила всю историю в красках и с подробностями, женщины переключились на меня, упрекая в недостатке бдительности. Меня и самого брала досада из-за того, что я оказался столь невнимателен.

Мне тут же припомнились характерные мелочи, которые непременно должны были насторожить меня. Например, здороваясь со мной, человек, назвавшийся отцом Николаем, не сумел это сделать так, как принято между священниками, то есть, совершая взаимное целование в руку и щеку. Я тогда еще про себя это отметил, но подумал, что он просто замешкался. Когда же он прошел для разговора в алтарь, то даже и не подумал сделать необходимые поклоны и поцеловать край престола и Евангелие на нем, что должно совершаться автоматически любым настоящим священником. Я отметил и это, но, поскольку испытывал к нему интуитивную неприязнь, решил не усугублять ее придирками — мало ли, человек оказался в трудном положении, ищет себе место, голова забита другими заботами... И еще: хотя я не расположился к нему сразу, но при этом поверил его подряснику! Пуговки на вороте, вдетые в две петельки, были фиолетовые с каемкой, — такие могли быть пришиты только рукой любящей деревенской матушки. Впрочем, подрясник, конечно, тоже мог быть украденным...

Я сказал своим бабушкам:

— Это урок мне; я с таким прежде никогда не сталкивался.

— И мы не сталкивались, — ответила Катерина, а Галина, еще не успокоившаяся от пережитого потрясения, добавила:

— Вы уж построже будьте, батюшка, всякому душу не спешите открывать! Сказано же в Писаниях, что в последние времена появятся лжесвященники. Так оно и есть...

Опять пожар


Около полуночи проснулся оттого, что кошка усердно скреблась в дверь комнаты. Сон пропал, и я просто лежал и смотрел в окно, за которым раскачивались ветви вишни, уже лишившиеся листьев. Потом появился какой-то посторонний звук, непонятная сухая стрельба, поначалу негромкая, как будто кто-то вдалеке баловался хлопушками. Однако щелчки и хлопки раздавались все чаще и громче, теперь уже совсем близко, где-то за соседским домом или возле церкви. Шум катился подобно огромному возу, громыхая ободьями колес и порождая эхо. Все самые нелепые предположения, какие могут прийти в голову только в непроглядную осеннюю ночь, промелькнули в голове — война, авария на железной дороге, какая-то кавказская свадьба, неведомо как нагрянувшая к нам в село... Вокруг все беспрерывно стреляло, щелкало, ухало и откатывалось вдаль гулким эхом.

Торопливо одеваясь на ходу, я поспешил во двор. По левую сторону, невдалеке, где-то за соседскими крышами, поднималось зарево пожара. В воздухе трескуче разрывался горевший шифер. Я побежал на огонь, за дома, через пустырь, минуя картофельные участки и железнодорожную колею. На размокшей, покрытой черной землей улице стояли группками люди, казавшиеся совсем маленькими на фоне огромного красного шара. В нем, словно на рентгеновском снимке, запечатлелся черный остов дома во всех конструктивных подробностях перегородок, ребер обшивки, несущих балок, стрех...

Очень громко, ударив волной разрыва по ушам, взорвался газовый баллон. Какой-то человек бессмысленно метался с двумя ведрами воды. Потом он все- таки бросил их и обреченно уселся на землю. Рядом с местом, где я стоял, на груде матрасов, привалившись, полулежала молодая женщина с двумя детьми — погорелица.

— Аня, как это? — спросила ее одна из наблюдавших пожар старух, но женщина не ответила.

Улицей я возвращался домой, когда за спиной повторился чугунным раскатом взрыв еще одного баллона и спешивший на пожар молодой мужчина матерно выругался в ответ.

Пару месяцев назад сгорел такой же восьмиквартирный барак. Тогда с превеликим трудом удалось расселить по углам семьи, лишившиеся крова. Тем, кто погорел сегодня, рассчитывать уже не на что.

1995-1997

Берендеево

Об авторе

Протоиерей Александр Шантаев родился в 1964 году. Окончил Киевский государственный художественный институт. В 1994 году был рукоположен во священника. Десять лет прослужил на приходах сел Введенское, Берендеево, Львы в Ярославской епархии. В Берендееве, где отец Александр настоятельствовал в течение шести лет, он занялся литературным творчеством. Прототипами многих героев его рассказов стали жители российской глубинки — его прихожане и односельчане. С 2004 года служил настоятелем Спасо-Преображенского собора в Угличском кремле. В настоящее время находится за штатом.

Автор нескольких книг: «Асина память», «Священник. Колдуньи. Смерть. Этнографические очерки сельского прихода», «Между небом и Львами», «Святые блаженные-калеки в современной житийной литературе».



Вход в систему

Навигация

Поиск книг

 Популярные книги   Расширенный поиск

Последние комментарии

Последние публикации

Загрузка...