загрузка...
Перескочить к меню

Республика - победительница (ЛП) (fb2)

- Республика - победительница (ЛП) (пер. Владимир Борисович Марченко) 1.44 Мб, 274с. (скачать fb2) - Земовит Щерек

Настройки текста:



ЗЕМОВИТ ЩЕРЕК

РЕСПУБЛИКА – ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА

(АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ ПОЛЬШИ)



Издательство "Знак"

Краков 2013

Перевод: Марченко Владимир Борисович, 2018


Издано за счет Института Мысли Слова и Дела святой памяти Верховного Вождя Эдварда Смиглы-Рыдза


Федерация Польской Речи Посполитой и Словацкой Республики, Краков 2013


Публикация дотирована Музеем Сентябрьской Победы и Университетом Пилсудского в Варшаве. Консультация по сути: Институт Национального Духа и Патриотических Публикаций.

Утверждено к печати Воеводским Управлением Цензуры в Кракове.

Иллюстрация на обложке: символическое представление победы политического замысла и военного гения светлой памяти Вождя Юзефа Пилсудского над гитлеровской угрозой в 1939 году. Фотомонтаж первоначально был опубликован во французской вечерней газете. Польские власти с сожалением восприняли неверный цвет мундира Первого Маршала Польши, пятнающий память о Самом Выдающемся Поляке ХХ столетия.


Первый тираж: 1 000 000 экз.

Национальное издание: 34,90 злотых

Мадагаскарское издание: 49,90 злотых


(перевод надпечатки: "сахар подкрепляет!"

но в то же время: "сахар крепит!")


Никто нам ничего не сотворит,

И не захватит ни клочка, ни иглы,

Ведь с нами Смиглы-Рыдз, наш Смиглы!


Пара слов пояснения от переводчика:

Топоним Речь Посполитая получил свое название в результате перевода с латыни на польский язык слова "республика" (Res publica). В соответствии с переводом, выражение обозначало "общественное дело" (по другой версии – "общая вещь"). Его написание в польском языке следующее: Rzecz Pospolita; сами поляки соединяют его в одно слово: rzeczpospolita ("жечьпосполита"). А давайте-ка - поскольку книга посвящена альтернативной истории, станем называть эту страну "Республикой".

И еще: в книге имеются иллюстрации, но из-за этого размер книги становится слишком большим. От иллюстраций откажемся, тем более, что большая их часть описана в тексте.





ПРОЛОГ

ИСТИННАЯ ЛОЖЬ СЕНТЯБРЬСКОЙ ПРЕССЫ


Если бы кто-нибудь в первые дни сентября 1939 года черпал знания о событиях на фронте исключительно из польской прессы, у него сложилось бы представление, будто бы Рейх через пару дней рухнет и уже никогда не поднимется.

5 сентября, к примеру, через два дня после объявления войны Германии со стороны Франции и Англии, "Утренний Экспресс", ради подкрепления сердец, врал следующим образом:


Германия взята в перекрестный огонь. Немецкие порты бомбардированы английскими летчиками. Польская кавалерия вступила в Восточную Пруссию. Французские войска начали действия на суше, на море и в воздухе.


Впрочем, уже на второй день, по словам того же "Экспресса, Линия Зигфрида была прорвана, и французы, как по маслу, вступили в Рейнскую область. И, как будто бы все этого немцам было мало, поляки подвергли бомбардировке Берлин.

Краковский "Иллюстрированный Ежедневный Курьер", то есть популярный "ИЕК", 9 сентября докладывал (из Львова, поскольку Краков был занят уже 6 сентября), что толпа требующих мира жителей разбомбленного Берлина "напала на дворец Гитлера".

9 сентября "Утренний Экспересс" информировал, что Германия была вынуждена отозвать шесть дивизий с польского фронта. Воойска нужно было перебросить на Линию Зигфрида, поскольку "англичане и французы, плечом к плечу, напирали на германский фронт". Англичане пересекли Ламанш на "транспортных судах, эскортируемых флотилиями торпедоносцев и эскадрами истребителей". "Сообщение о прибытии на фронт английских частей", - выдумывали журналисты "Экспресса" – "французское общественное мнение приветствовало с понятным энтузиазмом". "Польская армия – целехонькая!" – вопил заголовком "ИЕК", добавляя, что "нынешняя война завершится ужасным поражением гитлеризма".

14 сентября "Утренний экспресс" докладывал уже о "тяжелой ситуации немцев на западном фронте". "Могущественные силы союзников ломают сопротивление, продвигаясь двумя клиньями", - писали в заголовке журналисты, а в самой статье перечисляли немецкие поражения. И так вот "сильная французская моторизованная группа окружила (…) германские подразделения, которые были вынуждены быстро отступить". Отступление это, прибавим, "приняло характер панического бегства". Немецкие солдаты, по словам "Экспресса", "бросали оружие и военное имущество" и "беспорядочно бежали на восток". "Красный Курьер" писал о "победном походе французской армии в глубину Германии".

16 сентября, как узнвал читатель "Экспресса", был захвачен Саарбрюккен, а "проломы в Линии Зигфрида" вскоре должны были привести "к ее полному развалу". В свою очередь, 17 сентября сообщалось, что "польско-английский флот и польско-французская авиация" наносят немцам тяжелейшие удары, результатом чего являются страшные потери среди тех.

Немцы тем временем занимали очередные польские города, с востока вступил Советский Союз. Ножницы замкнулись. Военная реальность вторглась в редакции пресс-изданий. Боевые заголовки сменились разочарованными. Размер из шрифта уменьшился наполовину. Страна погрузилась в посткапитуляционной депрессии, не предчувствуя, что самое худшее еще впереди. Заканчивался сентябрь.

Но давайте представим, что та, созданная воображением, действительность была правдивой. Давайте предположим, что французы с англичанами и вправду атаковали Германию в 1939 году. И что таким образом они спасли Польшу.


"До 1939 года мы, естественно, были в состоянии сами разбить Польшу, - говорил перед нюрнбергским трибуналом генерал Альфред Йодль, один из важнейших военачальников Гитлера, - но никогда, ни в 1938 году, ни в 1939, мы не смогли бы справиться с концентрированной совместной атакой Великобритании, Франции, Польши. И если мы не познали поражения уже в 1939 году, это следует приписать исключительно факту, что во время польской кампании около 110 французских и британских дивизий остались совершенно пассивными в отношении 23 германских дивизий".


И все-таки, давайте представим, что Германия понесла поражение, а междувоенная Польша выжила.



Это будет видение Республики, которой – пускай на какое-то время – удалось быть такой, какой она сама желала себя видеть, если бы исполнились ее сны об идеальной себе самой: сны о могуществе, о владении колониями, о модернизации, об европеизации, о создании Междуморья, об амбициях играть крупную региональную, да что там региональную – мировую роль.

Мы всегда представляем себе эту державную Польшу, но как бы понемногу, фрагментарно. Никогда не целостно. Никто и никогда не нарисовал такой единого, связного видения такой великодержавной Польши. Тут можно вспомнить о том, "как было бы хорошо, если бы мы Гитлера победили", кто-то еще расскажет о величии нереализованных польских планов, которые "прервала война". Только никто и никогда не попытался рассказать историю той выдуманной Польши, которая, мало того что выжила в войне, так еще и вышла из нее еще крепче. И что бы это означало – для Польши, для ее сограждан, соседей, меньшинств, всего мира. И как долго удалось бы такое могущество удержать.

Так что давайте это, в конце концов, сделаем, и выбросим это из головы.

Но я не стану до конца витать в облаках: попытаюсь представить, каким реальным образом можно было дойти до этой великодержавной позиции.




ГЛАВА I

АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ СЕНТЯБРЬ


Видений победного сентября в Польше было множества. Смело можно сказать, что это наша национальная мания. Ничего удивительного. В конце концов, сентябрь и оккупация чудовищно унизили позирующую под державу Вторую Жечьпосполиту, и это травма, с которой поляки, в особенности те, что настроены более националистически, до сих пор не могут справиться.

Так что были отчаянно-ироничные видения победного сентября, как его представил Мачей Паровский в "Буре", где сентябрь не был "красив в тот год", а совсем даже наоборот: из тяжелых туч лились потоки воды, самолеты летали на ощупь и не могли ничего толком бомбардировать, а германские танки и грузовики грязли в знаменитой польской грязи, являющейся – как всем нам ведомо - воспеваемой путешественниками традиционной польской пятой стихией.

Были видения попросту отчаянные, к примеру то, чтобы с Гитлером идти на Сталина (появляющееся, впрочем, чаще всего), что должно было бы закончиться вассализацией Польши и, после проигрыша войны осью Берлин-Рим, поставило бы нашу страну в, можно сказать: не выгодное, положение блюда на тарелке. Польша была бы обстругана до огрызка типа Конгрессовки[1], и это еще в лучшем случае. Ведь нельзя исключить того, что огрызок этот был бы включен в СССР и подвергся бы усиленной русификации. Ну, разве что если б ось и не проиграла. Но и в этом случае не следовало бы рассчитывать на особую симпатию Гитлера к нам, славянских унтерменшей, даже если Щепан Твардох представлял себе в Поворотных Стрелках Времени[2] польское соединение СС "Венедия". Только такое кошмарное видение – это тема для уже совершенно других размышлений.

На страницах уже упомянутых Поворотных Стрелок Времени свое видение победного сентября опубликовал и Лех Енчмык, который продвинулся к конструированию головоломного сценария: Польшу он ангажировал в союз с прибалтийскими государствами, в федерацию со Словакией (последнее вовсе не было таким уже невероятным, ведь потенциальный премьер Карел Сидор был по-настоящему настроен весьма даже пропольски, хотя и с фашистски-палаческих позиций – этот сюжет мы еще развернем в последующей части книги) и в крепкий союз с Японией.

Енчмык составил такое вот расписание: Япония нападает на СССР, сильно его ослабляя, после чего Польша делает довольно неожиданный ход: она становится союзницей вымотанной войной с Японией Москвой против борцов за украинскую независимость. Ничего не понимающий Гитлер, не имея возможности рассчитывать на советского союзника, оттягивает наступление на два года, в ходе которых Польша на полную катушку восполняет свои недостатки в вооружении. Результат: в 1941 году мы в состоянии защищаться столь долго, что западные союзники, в конце концов, ориентируются, что Польша "еще не згинела", и что есть за кем становиться стеною. И что, выполняя свой союзнический долг, они и вправду могут избавить Европу от Гитлера.

И как раз это является ключом ко всей проблеме. Необходимо сконструировать такую ситуацию, в которой Польша в сентябре 1939 года была бы в состоянии эффективно отпирать германское нападение столь долго, чтобы до Лондона с Парижем дошло, что помогать Варшаве имеет смысл. И что польская армия все так же является существенным союзником: настолько сильным, что если бы он перешел из обороны в наступление, то тогда Гитлера можно было бы зажать между двухогней. Или, по крайней мере, настолько сильно связать германские силы на восточном фронте, чтобы союзникам не нужно было играть va banque, рискуя подставиться под всю германскую мощь, которая – победив Польшу – могла бы бросить практически все свои силы на очередного противника.

Мало кто помнит, что 7 сентября 1939 года французские войска практически начали сражение с немцами. Французы атаковали Саар, а конкретно – те его регионы, что располагались к западу от укреплений Линии Зигфрида. Войска вступили в глубину Рейха на глубину около 8 километров, даже не дойдя до Линии Зигфрида (к тому времени еще не завершенной) и заняли 12 населенных пунктов. Пустых населенных пунктов, прибавим, поскольку большая часть из них была заранее эвакуирована. Помимо эпизодов, связанных с мелкими боями за деревню Апаш и осадой города Бренщельбах – во всей этой интервенции особо много стрельбы и не было. Было уничтожено 5 французских тануов, наехавших на немецкие мины.

Теперь уже четко видно, что статьи польской сентябрьской прессы о боях на западном фронте не брались ниоткуда: это как раз и были раздуваемые до гигантских размеров ошметки информации относительно мини-наступления в Сааре.

Донесения о переброске германских дивизий на западный фронт и прорыве Линии Зигфрида тоже не были высосаны из пальца. То есть, были, но не польской прессой, а французским маршалом Морисом Гамеленом, который именно такими россказнями и замыливал глаза Шмиглему-Рыдзу. Гамелен сомневался в силах собственной армии и, посчитав, будто бы Франция нуждается еще в массе времени на довооружение, приказал французским войскам остановиться в километре от германских позиций.

Но, а давайте-ка представим себе, что не приказал. Давайте представим, что отряды французских солдат штурмуют относительно слабо защищаемые немецкие укрепления, что они врываются в глубину Рейха. Представим себе, что к наступлению присоединяются немногочисленные британские войска (ведь Великобритания, в отличие от Франции, в 1939 году не обладала достаточно сильной сухопутной армией), которым помогают самолеты RAF. Что "странная война" – "drôle de guerre", "phoney war", "Sietzkrieg" – делается войной обычной.

Генерал Вермахта Зигфрид Вестфаль, который в то время служил на западном германском фронте, после войны утверждал, что французское наступление, если бы провести его как следует, привела бы к пролому немецкой обороны не более, чем через пару недель. Он говорил, что у защищавшим Линию Зигфрида немцам в голову не умещалось в голове, почему французы не атакуют, он рассчитывал, что за две недели они могли дойти до Рейна.

Генерал Франц Гальдер, начальник штаба сухопутных войск, считал, что французы могли бы в 1939 году без особых проблем перейти Рейн. И генерал Вильгельм Кейтель утверждал, будто бы Франция могла бы разбить гитлеровский рейх в пух и прах, если бы только отважилась выступить. Генерал Вильгельм фон Лееб, войска которого в 1940 году пробили Линию Мажино, тоже не мог надивиться тому, что французы не воспользовались идеальным моментом, чтобы малой кровью обезвредить традиционно враждебную Германию.

Действительно ли это так? Относительно того, действительно ли французы прогулочным шагом могли пройти по Линии Зигфрида и разбить немцев, мнения разделены. Профессор Мариан Згурняк, один из выдающихся польских специалистов по Второй мировой войне, утверждал, что за болтовней немецких военачальников перед нюрнбергским трибуналом ничего не стояло: суть во всех этих словесах заключалась лишь в том, чтобы доказать Западу, что у него имелись шансы удержать Гитлера, но он этого не сделал. А если так, то все, в том числе и командиры, должны были танцевать под дудку Гитлера.

Згурняк считал, будто бы у французов на Линии Зигфрида никаких шансов не было: на линии имелся миллион солдат, а Германия могла мобилизовать и больше. И он же напоминает, что в 1944 году Линия Зигфрида сдержала на несколько месяцев даже американцев.

Приведенные выше тезисы Згурняка, опубликованные по причине шестидесятилетия начала войны в интервью, помещенном в Газэте Выборчей" ("Gazeta Świąteczna", приложение к "Gazeta Wyborcza", 28 августа 1999 года) под заголовком "Не выиграл бы даже Александр Великий", возбудили серьезные споры. Почувствовал себя вызванным к классной доске генерал Леслав Дудек, который в полемике со Згурняком отмечал, что в сентябре 1939 года французская армия на восточной границе своей страны имела 61 дивизию против 33 германских, из которых 25 были резервными дивизиями и слабо подготовленными. Часть германских солдат, утверждал Дудек, даже не успела произвести пристрелку собственного оружия. Дудек цитировал расчеты Юзефа Литинского, из которых следует, что Германия могла сдержать наступление союзников не более, чем пять дней, а к моменту переброски войск с польского фронта союзники уже перешли бы Рейн. Так что на Рейне Германия опереться бы не могла.

В то же самое время – добавим – в их спины могло ударить польское контрнаступление.

Далее Згурняк аргументировал, что из этих 61 дивизии необходимо отнять дивизии крепостных подразделений, стерегущие Линию Мажино, у которых не было ни соответствующего оборудования, ни подготовки, чтобы принять участие в наступлении. Возможная атака, по мнению Згурняка, была бы возможна только лишь во второй половине сентября, когда к французам присоединились бы подразделения, собранные из других мест. А в Польше к тому времени – по мнению того же Згурняка – уже было бы чисто.

Лешек Мочульский в Польской войне 1939 года, в свою очередь, продвигается к (головоломному) утверждению, что только лишь советский удар в спину привел Польшу к краху – если бы его не было, полякам удалось бы навалять немцам. На восточных землях разбитые подразделения, по его мнению, можно было бы восстановить, а сражение на Бзуре[3] могло бы привести к перелому и связать вермахт на период, достаточный, чтобы союзники успели победить немцев. А русские, как утверждает Мочульский, не двинулись бы, если бы маршал Гамелен не приказал прервать наступление, а продолжал бы его.



Марчин Огдовский, журналист и писатель, занимающийся военными вопросами, считает, что в 1939 году польская армия обладала потенциалом, который позволил бы ей защищаться эффективней и дольше, чем она защищалась. Настолько долго, чтобы утверждать наступающих союзников в уверенности, что поддержка Польши обязана закончиться избавлением от Гитлера.

Способ проведения мобилизации – считает Огдовский – был чудовищной ошибкой: в сентябре у нас не было полностью отмобилизованной армии.

Ведь мобилизацию объявили только лишь 29 августа; а несколькими часами позднее, под нажимом союзников, от нее отказались, после чего еще раз – 30 августа – ее начало объявили на следующий день. Призывники были совершенно дезориентированы.

Мобилизовано было всего лишь около двух третей тех сил, которые можно было мобилизовать – считает Огдовскй. – А многие из тех, которых мобилизовать удалось, не были в состоянии добраться до своих подразделений.

Ну а если бы мобилизацию объявили за полтора десятка дней раньше? Немцы, нападая, и так были уверены, что мы давно уже отмобилизованы. А окрики союзников – как видно с перспективы времени – можно было проигнорировать или дипломатично подмести под ковер. Они и так помогли бы, тогда и только тогда, если бы эта помощь имела какой-то практический смысл.

Опять же, по мнению Огдовского, следовало отказаться от плана обороны "Запад". И заменить его иным.

"Запад" был плох – утверждает Огдовский – поскольку предполагал размещение важнейших сил вдоль границы, и в результате все эти силы понесли тяжелые потери уже в самом начале войны.

Фронт – аргументирует Огдовский – следовало бы с самого начала строить, используя территориальные барьеры, то есть реки, а не границы, на которых поляки с марша понесли гигантские потери, а польские силы – за исключением пары исключительных ситуаций – попросту все дальше отступали под германским напором и подвергались дезинтеграции.

Вот если бы надлежащим образом организовать мобилизацию, сконцентрировать вооруженные силы, обустроить оборону по линии рек – заверяет Огдовский – у нас имелись бы серьезные шансы на то, что немцы за Вислу бы не прогли.

Понятное дело, это означало бы, что полякам уже в самом начале пришлось бы сдать определенные территории. В Великопольском и Малопольском воеводствах, на Поморье лишь небольшие польские соединения вели действия, цель которых заключалась в том, чтобы придержать немецкое наступление и продемонстрировать населению, что Республика не до конца его бросила. Скорее всего, это были бы партизанские операции типа hit and run и, время от времени, показательные (и спешные) прохождения через деревни и городки. Ожидаемые поставки снабжения от союзников следовало получать из порта румынской Констанцы и транспортировать через Черновцы и Залещики. Совершенно в противоположном направлении от маршрута бегства польских элит. Следовало закрепиться на реках и ожидать помощи.

Почему всего этого не было сделано?

Штаб Смиглы-Рыдза попросту боялся, что Германия отберет у нас Силезию, коридор и Великопольску, после чего вкопают новые пограничные столбы и предложат перемирие, который в данной ситуации Польши ьыл ьы предложением, которое невозможно отвергнуть. И такой подход не должен нас удивлять – все в Европе прекрасно знали, что Германия агрессивна и экспансивна, только вот мало кто подозревал, что на самом деле она собирается поглотить всю Европу. В своей направленной вовне риторике чаще говорил об "урегулировании спорных вопросов", чем о пересмотре Версаля. Да, тезисы Mein Kampf были тогда известны, но к ним относились приблизительно так же, как в более близкие нам времена относились к положениям Зеленой Книги Каддафи или Рухнаме Туркменбаши: как к маниакальным высказываниям, которые, быть может, каким-то образом передают состояние духа германского лидера, но не совсем годятся для реализации. Впрочем, в каком-то смысле, XIX столетие закончилось только лишь в 1939 году, на самом деле только лишь Вторая мировая война была конфликтом, обладавшим новыми качествами. Еще когда немцы входили в столицу Польши, старые варшавяне успокаивали друга тем, что плохо не будет, ведь двадцатью годами ранее Германия тоже оккупировала страну, и жить было можно.

Мало кто понимал, что те, кто выламывал польские пограничные шлагбаумы в 1939 году, были уже совершенно другими немцами. Все националистическое презрение, все "цивилизационное чувство превосходства", которое до сих пор Европа демонстрировала только лишь в отношении других континентов, населенных обществами, "стоящими на низшей ступени развития" в гитлеровской Германии попросту изверглись наружу. И залили весь восток Европы.

Во всяком случае, весьма возможно, что позднее – убегая в Румынию и прорываясь в Венгрию и назад, инкогнито, в Польшу – Рыдз жалел, что не воспринял Mein Kampf серьезно. И что он не предположил того, что Гитлер собирается уничтожить Польшу как государство, а не попросту "отжать" от нее несколько западных воеводств.



Но давайте примем то, что штаб Рыдза с самого начала ставил на то, что война с Германией не будет сражением за коридор и Силезию, но игрой на все. А предполагать так было можно: знаменитая "каштановая речь"[4] Сталина, провозглашенная 10 марта 1939 года (то есть тогда в Польше продолжались работы над оборонным планом "Запад") намекала на сближение с Германией, а сближение СССР и Германии для Польши могло означать лишь самое худшее.

Давайте примем, что был разработан план, основывающий оборону на реках центральной Польши. И основанный на том, чтобы максимально избегать потерь, поскольку только более-менее сильная польская армия – готовая связать немецкие силы или нанести возможный контрудар в спину Германии – вызвал бы то, что для союзников игра стала бы стоящей свеч.

Такая попытка спрятаться за реки была бы существенной и по другой причине: в позиционной войне германские бронетанковые силы стали бы бесполезными. А вещь была весьма важной: соотношение германских танков к польским составляло более чем 5:1. Хотя следует признать, что те знаменитые "бронированные отряды Гудериана" в 1939 году не выглядели так, как представляет их большинство людей: времена пантер и тигров только должны были наступить, а на Польшу напали танки старых типов, совсем не лучше, чем польские. Просто их было больше.

Понятное дело, что до конца оставить территории, расположенные к западу от линии Нарва – Висла – Сан. Жители и – что более важно – солдаты, высокое моральное состояние которых было, среди всего прочего, результатом веры в великодержавное хвастовство и честь польского воина, должны были знать, что Польша не до конца оставила стратегические и временно отданные территории. Ибо, в конце концов, немцам отдавали не хрен собачий, а хотя бы Краков, Познань, Лодзь, а еще Гдыню, Центральный Промышленный Округ или Укрепленный Район Силезию, построенные за большие деньги (и это была очередная причина того, что в реальной истории Польша решилась на сражение на границах). На левом берегу Вислы защищаться должна была только Варшава.

Отсюда необходимость содержания на отданных территориях летучих и квази-партизанских отрядов, которые бы тормозили продвижение германских сил, а так же частых самолетных вылетов с защищаемой части страны, чтобы бомбардировать и обстреливать вражеские колонны.

Резюмируя: в альтернативной истории вместо плана "Запад" был разработан план "Нарва – Висла – Сан". Необходимо было любой ценой удержать германский напор, используя все возможные доступные силы. И необходимо было иметь сильную и глубокую надежду, что это французы атакуют с тыла немцев, а не Советы нас. Другими словами: что над Вислой случится очередное чудо.

ЧУДО


И, представьте себе, чудо случилось.

15 сентября, преодолев длящееся четыре дня германское сопротивление, французские войска проломили Линию Зигфрида и направились в сторону Рурского Бассейна и Рейна. Взбешенный Гитлер уговаривал Сталина, чтобы тот выполнил свои союзные обязательства и напал на Польшу, что позволило бы Германии быстро завершить польскую кампанию и перебросить силы на запад, только Сталину никак не улыбалось влезать в конфликт с Англией и Францией. Уже 7 сентября (в реальном ходе истории) он выявил генсеку Коминтерна, Георгию Димитрову, свои предпосылки, которые, более-менее, были такими: пускай капиталисты погрызутся между собой, пускай ослабеют – а там поглядим.

Понятное дело, Сталин мог оторвать у ослабленной Польши то, что в советской пропаганде определялось наименованием "западной Белоруссии и Украины", остановиться на Линии Керзона и больше уже ни во что не ангажироваться: ожидать результата войны, ну а потом – даже если бы Польше каким-то макаром удалось выкарабкаться из всей этой неприятности – ссылаться на свершенные факты: СССР там, где нога советского солдата, опять же, извечные права, этнический состав и ты ды.

Но в этой истории Сталин этого не сделал. Он посчитал, что риски, связанные с нападением на союзника Запада, которого, к тому же, Запад активно защищает, слишком уж велики.

Не скрываем: восточные земли Республики в данном рассказе очень нужны, поскольку трудно представить себе Вторую Республику без Восточных Кресов[5].



В реальном ходе истории, армии Рыдза, после проигрыша пограничной битвы, действительно желали основывать оборону на линии Нарвы, Вислы и Сана. Вот только уже было поздно. Немцы были гораздо быстрее: их моторизованная армия во многих случаях добиралась до переправ еще перед поляками. А польская армия к этому времени была уже сильно ослабленной, измученной боями и форсированными переходами, дезориентированной и перепуганной. Немцам удалось прорвать оборону на Нарве, и они начали окружать поляков с северо-востока.



В альтернативной истории такого случиться не могло. Потому северный фланг, наиболее существенный, защищали более существенные и концентрированные силы (в реальной истории слабые бронетанковые и авиационные подразделения были разбиты на небольшие отряды, что сильно ослабляло их эффективность).

Германские войска, встречая относительно небольшое, но докучливое сопротивление, добрались до линии трех рек, на которых фронт и застыл. Попытки немцев переправиться тут же торпедировались: даже если в какой-то точке врагам удавалось перебраться через какую-то из рек, их тут же встречал ураганный огонь с польской стороны.

В конце концов, германский напор ослабел. Обессиленные поляки облегченно вздохнули: именно этого они ожидали. А напор ослабел потому, что немцы начали перебрасывть наиболее ценные подразделения на запад, для обороны Рейна от французов.



Тем не менее, обустроить оборону Рейна Германии не удалось. Они не успели, несмотря на применение сети современных автострад и железных дорог. По панъевропейскому "военному тракту", которым является Североевропейская низменность, катили французские танки, напирала французская пехота, которой помогала франко-британская авиация. Пал Саарбрюккен. Союзники заняли Кельн, Манхейм, Франкфурт-на-Майне. Германия перебрасывала на запад все более многочисленные силы, а Польше предложила наскоро сколоченное перемирие, в котором – чтобы вся война не оказалась псу под хвост – оставляла за собой Поморье и Силезию, а в качестве акта доброй воли задекларировали отступление из Познани.

Поляки на перемирие согласились, потому что его условия соблюдать и не собирались. Как только Германия начала отступление по всей линии, польская армия переправилась через Вислу. Немцы, естественно, понимали вопрос значения перемирия с Польшей, потому оставили возле переправ часть своих сил. Только из пустого в порожнее ничего не налить: силы эти по необходимости должны были быть крайне недостаточными. Поляки – в нелегких сражениях – победили их: наступление практически миллионной армии на 200, ну ладно, 300 тысяч германских солдат, оставленных на востоке, просто обязано было закончиться польской победой.

Удерживая в течение десятка с половиной недель фронт на одном и том же месте, поляки на тылах имели относительный покой и достаточно много времени, чтобы собраться, передохнуть и привести в порядок то, что в начале сентября расползлось в хаосе. Например, распаковали, распределили по отделениям и снабдили боеприпасами "польское Wunderwaffe" – длинноствольное противотанковое ружье с названием "из древнего мира" Ур. Ружье это – относительно легкое, пули которого могли пробить панцирь большинства танков, катающихся по свету в 1939 году – было по-настоящему грозным оружием. А по этой же причине, настолько тайным, что в реальном ходе истории в военном хаосе часть ящиков с урами не была вскрыта, поскольку описаны они были как измерительное оборудование. Конспирация была настолько глубокой, что о ружьях не знали даже польские солдаты. Само их название было сокращением слова "Уругвай", поскольку – в соответствии с официальной легендой – по заказу именно этой страны они и создавались. В альтернативной же истории эти уры распаковали и раздали солдатам.

Лучше организованная и не столь прореженная, чем в реальном 1939 году, польская армия наступала на запад и на север. Генералы Бортновский и Пржедржимирский-Крукович ударили на Восточную Пруссию и Поморье. Генералы Руммель и Кутржеба наступали на Познань. Генералы Фабрыцы и Шиллинг вели армию на Силезию.

Немцы бежали.

Рыдз с Беком, Мошцицким и Славоем Складовским в правительственных бьюиках устраивали триумфальное turnée по освобожденным городам: Краков, Познань, Катовице, Торунь, Радом, Кельце. В Гданьск не поехали. Гданьск защищался перед поляками не на жизнь, а на смерть.



Словацкие войска – соответственно демонстративно посыпав головы пеплом за предыдущее наступление на стороне немцев на Малую Польшу – перешли на сторону поляков. Словаки прекрасно видели, к чему все идет, и предпочли присоединиться к победителям. Они объясняли, что раньше у них выхода не было, а поляки махнули на все рукой. Тем более, что из квази-изгнания в Ватикане в ускоренном порядке вернулся сильно пропольский политик Карел Сидор и встал во главе правительства, заняв место сверженного ксендза Тисо. Громко и спешно он начал продвигать идею польско-словацкой федерации до того, как кому-либо пришло бы в голову говорить о восстановлении Чехословакии. Ведь Сидор – националист и фанатичный католик – всегда видел будущее своего народа связанным, скорее, с религиозной Польшей, чем с более светской Чехией.

А вот чехи – вопреки всяческим стереотипам – воспользовавшись той оказией, что немцы получают по голове, начали во всех крупных городах восстания и начали разоружать ослабленных гитлеровцев на улицах. Венгры, как и словаки, решились сменить союзников и – после того, как союзники обратились к ним об этом – вступили в Австрию.

Итальянцы, сконфуженные подобным оборотом дел, сидели тихонечко.

В Балтику вошли французские и английские десантные подразделения, прикрываемые, между прочим, польским флотом, который уже 1 сентября через Скагеррак прорвался в Великобританию, ведя бои с Кригсмарине. Десант высадился на пляжах Самбии[6] и – вместе с поляками – захватил Кенигсберг. Что самое интересное, в Восточной Пруссии на помощь польским войскам пришли литовцы. Они заметили, что близится серьезное изменение в европейской системе безопасности и пора им, наконец, перестать дуться на поляков[7]. До них стало доходить, что после победной войны именно поляки станут раздавать карты в регионе и станут единственной силой, с которой можно будет заключить союз против возможных притязаний России. В пиру на германском трупе – по тем же самым причинам – приняли участие Латвия, Эстония и Финляндия, желая хотя бы символически обозначить свое присутствие.

Тем временем, на западном фронте Германию брали в перекрестный огонь. Немцы сражались уже только лишь затем, чтобы их не заставили подписать безоговорочную капитуляцию. Только союзникам уже надоела постоянная германская угроза. На вмешательство они решились именно затем, чтобы исключить ее раз и навсегда.

Дело было нелегким – Германия оставалась трудным противником. Она огрызалась, как только могла, в особенности – в отношении поляков, которым, правда, удалось возвратить территории довоенной Жечипосполиты, но за пределами Восточной Пруссии и части Нижней Силезии и Поморья продвигаться дальше им было трудно.

Но даже в германской прецизионной машине в конце концов воцарился хаос. Перегруппировка войск, переброска их на запад, наступление и с востока, и с запада – всего этого было слишком много. Даже для немцев.

Так случился антигитлеровский путч под командованием адмирала Вильгельма Канариса. Арест Гитлера лишь углубил замешательство в Германии: фанатичные гитлеровцы и прагматичные сторонники Канариса не могли удержаться от того, чтобы не наброситься друг на друга, хотя для воюющей Германии это был самоубийственный шаг. Несмотря ни на что, о договоренности между фанатиками и прагматиками речи не шло. Гитлер погиб, расстрелянный Канарисом, который желал как можно скорее избавиться от нацистской иконы. Он понимал, что следует ликвидировать человека-знамя, к которому, даже если бы он сидел в тюрьме (или, например, был сослан на Святую Елену, как того хотел Паровский) льнули бы фанатичные сторонники. Так что Канарис убил Гитлера, а его труп, чтобы уже не было каких-либо сомнений в том, что фюрер Рейха мертв, и чтобы отсечь какие-либо сомнения на сей счет, он выслал – несколько в средневековой манере – французам. Вместе с предложениями о перемирии.

Истощенные войной французы с англичанами, возможно, и согласились бы на перемирие со сменившимся германским правительством, но они решили воспользоваться тем, что немцы дерутся не только с врагом, но и друг с другом – и продолжили наступать. Ведь сторонники Канариса - рассуждали они – чтобы там не было, это такие же германские милитаристы, а недобитые и униженные немцы через лет двадцать вновь могли бы потребовать "исторической справедливости". И союзники решили довести дело до конца.

Тем более, что британцам удалось – после длительных стараний – склонить американцев к посылке помощи. Конечно же, она была гораздо скоромнее той, что прибыла в Европу в реальной истории, но достаточной, чтобы нанести Германии окончательный удар. Впрочем, у американцев был свой интерес обозначить свое присутствие на поле боя: Германия ведь реализовывала ядерную программу[8], и американцам не хотелось, чтобы все ее элементы попали в руки исключительно французов и британцев.

Нацисты еще сражались в баварских Альпах, а французы с поляками, при активной помощи англичан и американцев наступали на Берлин.



И германская столица, в конце концов, пала.

Смиглы-Рыдз прилетает в Берлин из Варшавы, чтобы пожать руку Гамелену и главнокомандующим армий Великобритании и США. С собой он привозит маршалов прибалтийских государств, Словакии и Венгрии, а так же Румынии, которая, хотя и не принимала участие в боях в ходе позиционной войны с Германией, пропускала через свою территорию союзническую помощь. Этот жест Рыдза являлся первым шагом в направлении реализации старинного польского наднационального проекта – Мендзыможа.

Заканчивается осень 1939 года. Осыпаемые первыми снежинками, по Унтер ден Линден маршируют – шаг в шаг – польские, французские, американские и британские солдаты.

Так начинается новый европейский порядок.




ГЛАВА II

СТРАНА, КОТОРАЯ ВЫЖИЛА


Но, прежде чем начать описывать новый европейский порядок, давайте присмотримся к спасенной Польше. Поглядим, какой на самом деле была эта страна. Не мифологизируя ее, не увеличивая (равно как и не уменьшая) ее достижений. Ведь следует помнить, что романтический и идеализированный образ Второй Польской Республики не имел особо много общего с действительностью.


Мы не можем (…) показать великолепные висячие мосты, поскольку их не имеем, ни небоскребов, поскольку наши скребы не могут поскрести какую либо тучку даже в пяточку, - писал Лех Немоевский в статье под названием "Польша на выставке в Нью-Йорке", помещенной в журнале "Архитектур и Строительство" (номер 3 за 1938 год). – Нет у нас ни трансатлантических суперлайнеров, ни "пацификов", ни метро. Самое большее, мы можем повторить за Лиллой Венедой[9]: "В не завязанной прихожу рубахе, не несу с собой хлеба, ни какой-либо пищи"… И мы можем, как Лилла Венеда, принести на висках венок из белых лилий и лилиями этими накормить оголодавших истинной культуры и истинных традиций американцев.


Что, знакомо звучит? Déjà vu? Как будто бы читаем о современных идеях продвижения Польши? Но это только иллюзия. Ведь Польская Вторая Республика не походила на Третью. Она очень от нее отличалась. И в основном – хотя бывали и исключения – очень сильно in minus.


ДЕРЕВНЯ

Громадной драмой и стыдом межвоенной Польши была ситуация в деревне: отсталой, бедной и – следует сказать – примитивной. В особой степени это касается деревни в старом российском захвате, хотя и галичанская провинция, особенно на востоке страны, не была в наилучшем состоянии: именно о ней австриец Карл Эмил Францос писал как о "полу-Азии" (Halb-Asien). Деревенская реальность настолько сталкивалась с польскими претензиями на западноевропейскость, на членство в клубе богатых и могущественных государств Запада, что именно ее засчитывали в абсолютную головную группу польских проблем. И ужасно стыдились ее же.

Ядвига Дмоховская, известная польская переводчица, так писала в "Газэте Польскей" от 11 января 1938 года: "Не забуду чувства неловкости, которое охватило меня, когда на прошлогоднем международном аграрном конгрессе в Гааге, на котором я делала доклад о состоянии здоровья сельской семьи у нас, кто-то из английской делегации спросил: а сколько спальных комнат помещает деревенский дом в Польше?".

Для тех, кто не знает: обычная польская хата помещала одну "спальную комнату", то есть помещение, в котором гнездилась вся, чаще всего имеющая много детей и несколько поколений семья. Помещение было темным, с окошками, чаще всего, маленькими, тесным и затхлым от испарений тесно сбитых тел. В нем стояла печь, вокруг которой жались зимой (самым лучшим местом для сна была лежанка на запечке) и в которой готовили пищу, так как эта же комната служила и кухней. Кухонные испарения добавляли свое к царящему в помещении аромату. И это были не пресловутые "три крпейки", но значительно больше.

Мясо попадало на стол крайне редко – богачами считались те, что ели его раз в неделю. Главенствовали каша, картошка и мучные блюда.

В той же самой халупе, как правило, жила и скотина: очень часто случалось, что в помещение для крупного рогатого скота или свиней заходили из общих сеней. Хаты покрывались соломой или дранкой-гонтом. Пожары, уничтожающие целые деревни, случались постоянно. Если кто мог себе это позволить, покрывал крышу жестью. Каменные дома, крытые черепицей, принадлежали деревенским крезам. Чаще всего, это были люди, которым удалось получить работу в городе или при помещичьем дворе.

Условия проживания в таких хатах глумились над всеми гигиеническими (и цивилизационными) нормами. Нищета была всеобщей. И следует помнить, что в соответствии со всеобщей переписью от 1931 года в деревне проживало целых 72,8 процентов жителей Республики.

"Многие сельские жители никогда не видят мяса, хлеба, молока, они живут только на картошке" – можно было прочитать о Польше в последнем перед войной номере американского журнала "Лайф". Там был размещен обширный фоторепортаж относительно Республики, которая в описанной форме через пару недель должна была прекратить существование. Репортаж назывался: Poland. Rich Men, Poor Men in the Land of Fields (Польша. Богатые и бедные из страны полей). "Растущая армия безработных крестьян заселяет городские трущобы или задумывается над революцией", - писал автор.

"Пшеглёнд Пэдагогичны" в начале 1938 года сообщал, что всего лишь от 10 до 20 процентов деревенских общих (начальных) школ "имеет седьмой класс". Но даже там, где школы существовали, "по различным причинам" – как писалось – из них происходил постоянный "отток сельской молодежи". Этими "различными причинами" чаще всего было то, что детей загоняли работать по хозяйству и – не станем скрывать – слабая мотивация к обучению, поскольку деревенские дети после общей школы ни карьеры, ни дальнейшего обучения ожидать, скорее всего, не могли. Лишь 4,1% учеников первых классов начальных школ попадал в гимназии, причем, среди детей малоземельных крестьян (имевших менее 5 га пашни) эта доля составляла всего 0,5%. И следует знать, что эти данные относятся исключительно к мальчикам, поскольку девочки составляли небольшой процент из указанных выше процентов. Женщинам полагалось выйти замуж и рожать детей, а не заниматься ничегонеделанием в школах.

"Сотни тысяч деревенских детей вообще не ходят ни в какую школу, а те, которые учатся, сидят в невероятно переполненных школьных избах, очень часто – без элементарных гигиенических удобств и без учебного оборудования, - бил тревогу "Иллюстрированный Ежедневный Курьер" от 20 января 1938 года. – Все это складывается в болезненную и заставляющую стыдиться проблему возврата неграмотности на селе". Возврата, потому что при Второй Республике процент грамотных в некоторых регионах снизился до уровня, являющегося более низким, чем во времена разделов Польши. И это не будет, как станет нам известно из последующего чтения, единственное поле подобного регресса. В 1931 году, по данным, полученным в ходе всеобщей переписи, ни писать, ни читать не могло 23,1% жителей Польши – причем, если в наиболее развитом силезском воеводстве безграмотные составляли только 1,5%, то на Полесье и на Волыни – почти 50%. В самой Варшаве безграмотными были 10% жителей.


ЦИВИЛИЗАТОРСКАЯ МИССИЯ СЛАВОЯ


Порядок и гигиену в деревне пытался внедрить Фелициан Славой Складковский, премьер, а перед тем, министр внутренних дел и "отец" деревянных, отдельно стоящих сортиров, или же знаменитых "славоек", которые тот – под угрозой штрафа – приказал возводить в каждом хозяйстве. Более десятилетия Славой вел бой с польской запущенностью. Бой этот был – во-первых – неравным. Во-вторых – следует признать, что он велся с использованием мало изысканных средств. К примеру, Славой приказывал красить деревни в белый цвет. Все, что только видно: заборы, халупы, сараи, сортиры, хлева.

Порядками Славоя возмущалась даже та же самая пресса, которая при других обстоятельствах осуждала запущенность польской деревни.


Покраска целых городов и сел, даже целых повятов[10], в единый цвет совершенно не улучшает вида этих местностей – жаловался "Иллюстрированный Ежедневный Курьер" 8 июля 1938 года – но наоборот, оскорбляет чувство эстетики и приближает их вид к казармам времен захвата. (…) Заборы, которые не годятся для покраски, к примеру – плетни, являющиеся живописным украшением и характерной чертой многих регионов – плакалась газета – белят, а точнее, забрызгивают известкой, что производит впечатление не покраски, но проведения дезинфекции после эпидемии. Даже живые изгороди по приказу усердных местных властей коасят известью, что являетс достойным наказания уничтожением природы.


Так что на Славоя-Складковского жаловались, а штрафы, выписываемые полицией за неисполнение распоряжений правительства, считались чуть ли не преследованиями со стороны государства. И что: над Славоем повсюду смеялись. Премьер, занимающийся сортирами, казался мало серьезным политиком. "Сельское население не проявил ни понимания, ни желания, ни радости, когда я пытался вытащить его из просторных, светлых, наполненных воздухом кутков за сараем в тесные, дущные, мрачные стены славойки", - жаловался Складковский в своих Административных и других цветочках.


ПОЛЬША ВНОВЬ СТАНОВИТСЯ ДЕРЕВЯННОЙ


Города – помимо представительских улиц нескольких крупнейших метрополий – тоже не выглядели наилучшим образом. Прежде всего – в значительной степени они были деревянными. Журналисты "Иллюстрированного Ежедневного Курьера", ссылаясь на данные Малого статистического ежегодника за 1938 год, информировали: "абстрагируясь от 50% домов, выстроенных из дерева или так называемой "прусской стенки"[11], еще сегодня существует 23 тысячи строений, возведенных из глины или земли. То есть, в городах каменные здания составляют 46,3%. То есть – меньше половины".

А как выглядел, к примеру, Вильно? Станислав Цат-Мацкевич так описывал его в "Слове" от 27 октября 1927 года: Сегодня Вильно как центр промышленности или коммерции так по-хорошему как бы и не существует. Другие города, как Варшава, Познань, ежемесячно европеизируются. Варшава импонирует уличным движением, уже перерастающим худобу ее улиц (…). Вильно же пусто, уродливо и карикатурно. Автобусы, подскакивающие на булыжниках допотопной брусчатки, это же карикатура на европейскость. Мы не (…) хотим вспоминать о водопроводе, строительстве домов, муниципальных проблемах. Мы хотим сказать, что уже в послевоенные годы преобразился Белград, преобразилось Ковно, повсюду, куда пришли новые политические условия, он дали разгон, дали силу, пробудили амбиции. А Вильно не прогрессирует, Вильно отступает в своем внешнем виде, в своей значительности, теряет свой авторитет.

А Лодзь, крупный промышленный центр? Хенрик Зелиньский в Истории Польши цитирует президента этого города, Миколая Годлевского, который вспоминал: "В Лодзи имеется наибольший процент однокомнатных жилищ, то есть, самых малых, из всех городов не только Польши, но, наверное, всей центральной и западной Европы, причем, заселенность этих жилищ, лишенных каких-либо санитарных удобств, просто пугающая".


ВАРШАВА – ОСТРОВОК ЕВРОПЫ


А вот Варшава – как писал Цат – и вправду европеизировалась.

В январе 1938 года "Газэта Польска" так писала об обновлении всей "Большой Варшавы" "вплоть до самых дальних концов": В одинаковой степени срочно рассматриваются и реализуются потребности как потребности дальнего Таргувка или Грохова, так и представительского центра (…). Вдоль современных улиц Пулавской, Гроховской, Вольской, Радзыминьской – катится новая жизнь. Вместо трухлявых, вросших в землю пригородных домишек – появляются многоэтажные каменные дома… Из года в год пригороды принципиально меняют свой внешний вид.

Только это не был образ всей Варшавы, а сделать оставалось действительно многое. По сравнению с другими столицами, хотя бы соседними, такими как Прага или Будапешт, не говоря уже о Берлине, Варшава была в чем-то заскорузлым городом. В публикации Развитие столицы от 1938 года президент Варшавы, Стефан Старжиньский, отмечал: "В Варшаве насчитывается 1800 улиц, обладающих названием и проложенных по территории. Длина этих улиц составляет 780 километров. К сожалению, на замощенные улицы приходится только 62%, то есть 485 километров; остальные, то есть 295 километров – не замощенные". На то, чтобы замостить всю Варшаву – делает подсчет Старжиньский – "одноразово потребовалось бы не менее 200 миллионов злотых".

В 1938 году в Варшаве всего 46,1% домов имело канализацию, 62% было подключено к водопроводу, как в статье от 14 июля 1938 года докладывал "ИЕК", ссылаясь на данные из "Малого ежегодника…". Из этой статьи можно узнать еще и то, что Лодзь "в этом плане была наихудшим городом": всего 6,9% домов имело канализацию и 14,7% - водопровод. "Очень плохо еще и в Вильно", - информировал "ИЕК" и добавлял: "только лишь Познань с Краковом положительно выделяются из остальных городов, но и тут ситуация не хороша. В Познани всего 68,2% домов с канализацией и 78% - снабжаемых водой, в Кракове соответственные цифры составляют 54,1% и 54,7%".

Но вернемся в столицу. Президент Старжиньский в "Развитии…" информировал, что "там, где невозможно подвести воду во все дома (…) устраиваются уличные колонки, которые дают возможность окрестным жителям снабжать себя водой".

В варшавских домах царила немыслимая теснота. Старжиньский открывал всем, что в Варшаве 36,9 процентов горожан теснилось "в однокомнатных квартирах", а 24,5 – в "двухкомнатных". "Мы знаем, - писал президент города, - что в группе однокомнатных жилищ в Варшаве приходится целых 4 человека на комнату, и в десятилетии с 1921 по 1931 годы цифра эта выросла с 3,7 до 4", а если отбросить "настоящие жилища для холостяков"[12], "то число лиц на одну комнату окажется еще большим". "Следует помнить, - добавлял президент, - что к электрической сети подключено только лишь 84,5% жилищ, а все средние и мелкие ремесленники пользуются электричеством в очень малой степени". А к газовой сети "подключено только лишь 38,5 процентов жилищ".

Что может удивлять, предвоенная Варшава – столь мифологизируемая в нынешнее время – в межвоенный период считалась некрасивой. Виткацы[13] считал, что она "страшная", а сам Старжиньский признавал, что устоялось "бессмысленное повторение не только лишь еще не сросшимися еще с Варшавой многочисленными ее обитателями, прибывшими со всей страны, но даже коренными варшавянами фальшивое присловье – Варшава уродлива". Не напоминает нам это кое-чего?

Но Старжиньский украшал Варшаву, как только мог. Была отмечена "операция, специально проводимая в направлении ликвидации уродства и открывания красоты". Реставрировались памятники истории, ликвидировались хибары – такие вот "уродливые здания", которые после разрушения "открыли (…) прекрасную пресвитерию церкви ордена Бернардинцев, с готическими, в настоящее время обновляемыми стенами XV века".

Только тех гадких зданий было много. Старжиньский вспоминал, что "трагически представляется жилищная проблема в столице, в особенности для бедняков". В Варшаве пригородов в ужасающем состоянии (да что там, просто трущоб) жилищ было действительно много. Достаточно почитать, как Исаак Башевиц Зингер описывал в повести "Двор" пресловутую улицу Крахмальную.


Помои с размаху выливали прямо из окон во двор. А там не было каких-либо стоков, в связи с чем образовывались глубокие лужи. Вокруг обложенной досками помойки залегали высокие холмы отбросов, и воняли они так сильно, что запах доходил до четвертого этажа (…) Там имелся даже загон с коровами, в который через двор шли женщины с пустыми кастрюлями и крынками.


Несмотря на все это, столица европеизировалась. В Варшаве имелись, как, впрочем, вспоминал Цат-Мацкевич, проблемы с уличным движением, вызванные неприспособленностью городских улиц к растущему числу автомобилей. А как можно было проехать по Варшаве?

"К Мокотовскому Виадуку ведут две дороги, - читаем мы в "Газэте Польскей" в статье, касающейся планов расширения городских артерий, - одна через Медовую, Новинярскую и Бонфратерскую улицы, другая – через Налевки". Дорога через Налевки – "узкая, непригодная и забитая, это трасса, по которой пешеходы вскоре будут продвигаться быстрее транспортных средств". Налевки, впрочем – да и весь еврейский квартал, растянувшийся вокруг – был как бы отдельным миром. Это было самое подвижное и запруженное место в Варшаве – но еще и беспорядочное, застроенное пашивого качества каменными домами, обладавшие, похоже, всеми перечисленными Старжиньским недостатками.


ПАРШИВО ЕЗДИТСЯ ПО ПОЛЬСКОМУ ГОСУДАРСТВУ


Если говорить о путях сообщения в межвоенной Польше, то за Варшавой с качеством еще более-менее превращались в классический польский дорожный кошмар. Причем намного, гораздо более худший, чем тот, с которым мы сталкиваемся сейчас. Ярослав Ивашкевич так описывал выезд из Варшавы в рассказе "Как по Польше ездится автомобилем": Из города отъезжаем (…) от оцарапанных стен, мимо которых мы как раз и едем, чтобы выбраться на груецкое шоссе (Вроде как, это сборище выбоин называется шоссе!) (…).

За Груйцем – хороший город! – даже выбоин на шоссе стало поменьше, и дорога, подобная ленточке, изгибается под транспортом, завоевывает его, на мостики забрасывает, вьется – подвижная и белая – сквозь позолоченные поля (…). За Радомом, в Зволене, нам нужно свернуть направо – карта указывает нам узенькую красную тропку на Ожарув; мы читаем пояснение знаков; "утоптанные дороги (шоссе)". Глядим, а про такие и речи быть не может! Самая обычная дорога, да еще такая, как на Украине, по узкой полосе почвы из комьев словно ленточка тянется узенькая тропка (…). Если кто чего говорил до сих пор о выбоинах, так он просто смеялся – вот сейчас есть что показать людям; похоже, что целые орды слонов всю зиму, весну и лето издевались над этой дорогой, в дождь рыли, в хорошую погоду подрывали, чтобы под наш проезд подготовить путь. Ну да ничего, чего там, едем! (…) За Опатовом шоссе хорошее. Год назад, - обращаюсь я к участникам поездки, - по этому шоссе чесал я пешком; так оно недалеко доходило. Был тут такой фольварк, перед которым стояла машина для щебня, а дальше одни сплошные камни и гравий насыпаны, только не утоптанные… - и только я эти слова договорил, глядим – вот он, маленький фольварк и машина для боя щебня! За год ничего не изменилось! Ну а дальше сплошной дикий камень и насыпанная им дорога, по обеим сторонам канава, никакого объезда нет, так что несчастный додж движется дальше, калеча себе лапки, через эти острые и твердые каменюки. Ну ладно, если бы с километр, только камней этих все больше, и сами они все крупнее, и шины рвут все сильнее. Нечего сказать, хорошее шоссе (а на карте красная линии как провод до самых Кельц); чтоб тебя черти взяли, карта дорогая, любимая польская работа!

Так было в 1922 году. То было началом независимости межвоенной Польши; дороги носили следы военных разрушений. Но и в последние годы Второй Республики так же не было хорошо: "Все гибнет, и если даже что-то и остается, это остатки давних галичанских свершений, - писал Ивашкевич в 1937 году в рассказе Висла, - но и это мы способны уничтожить, как разрушили познаньские немецкие дороги, которые сейчас, словно две капли воды, похожи на дороги в бывшей Конгрессовке. И вот я спрашиваю себя и других: ну почему оно у нас так все? Современная Гдыня и деревянные бесполезные хархары[14] на реке? Высокое искусство и пахота чуть ли не сохой? (…) Неужели во всем этом виноваты только разделы страны?".

Исключительно хорошим было шоссе до Радома. В последнем номере "Иллюстрированного Еженедельника", который вышел в свет с датой 3 сентября 1939 года, читаем: "Из всех подваршавских асфальтовых дорог чаще всего используется и использовалась дорога на Радом. Сейчас это дорога на ЦПО[15], но когда ЦПО еще не было, по ней много ездили из спортивного интереса, ведь это была самая длинная полоса асфальта под Варшавой; к тому же дорога эта хорошо проложена, без коварной кривизны и резких поворотов, которыми обилует, к примеру, старая дорога на Лович. На радомской дороге можно было выдать скорость и показать класс машины.

До какого-то момента неплохой была дорога из Варшавы в Белосток. "Одна из главных национальных дорог, из Варшавы в Белосток и Гродно, старая дорога на Литву, на расстоянии почти что сорок километров от Варшавы выложена брусчаткой", - можно было прочитать в "Иллюстрированном Еженедельнике" в конце августа 1939 года.

Сорок километров. Такие улучшенные фрагменты были редкими изюминками в грязном, с выбоинами тесте. Достойными памяти. Ведь пресса с гордостью и триумфальными фанфарами распиналась о каждой дорожной инвестиции. Иногда очень даже сильно перегибая палку.

В "Архитектуре и строительстве" (№ 4-5 за 1938 год) так издевались над пересаливающими журналистами: Нельзя не вспомнить (…) про компрометирующем обычае, распространенном в нашей прессе и заключающемся в том, чтобы всякое более-менее шоссе автострадой. В отношении к шоссе, которые строятся в Польше, это обладает привкусом лживого самохвальства (…). Пару лет назад проложили паршивую дорогу из центра Варшавы к аэродрому на Окенче и настолько упорно назвали ее автострадой, что глупость была увековечена в расписании движения радомской линии, где фигурирует остановка "Автострада". (…) Корреспондент одного из немецких изданий писал: "из Варшавы до Окенча ведет полевая дорога, которую поляки с охотой именуют автострадой".

Наиболее приличные (и вместе с тем, самые редкие) шоссе напоминали наши нынешние локальные асфальтовые дороги, узкие, шириной на два автомобиля, без поло, обсаженные деревьями. Многие дороги, проложенные еще захватчиками – как уже упоминал Ивашкевич – доведены были до полного развала.

Время от времени их пытались ремонтировать "юнаки" – молодежь, собранная в добровольных "Юнацких Трудовых отрядах", организовываемых и управляемых по военному образцу, только работа юнаков была всего лишь каплей в море потребностей. И – вопреки кажущейся видимости – работа эта не была дармовой, ведь юнакам необходимо было выплачивать вознаграждение (да, небольшое, но, тем не менее), обеспечить им обмундирование, пропитание и текущие нужды. И удерживать их под контролем, поскольку подразделения, состоящие исключительно из молодых парней, могли искать приключений в тех местностях, где они как раз располагались. Время от времени в прессе появлялись описания инцидентов с юнаками в главной роли. Например, в 1937 году они подрались с горцами из Нового тара, соперничая – как это описал "ИЕК" – "за внимание местных красоток". "В казармах юнаков кто-то распустил слух, что "гражданские наших бьют" (…) Юнаки сбились в группы и отправились в город, чтобы отомстить за предполагаемые обиды. Данная группа (…) в тот момент, когда очутилась на ул. Люджмерской, встретила группу горцев, из которой прозвучал крик "голодоморы!", направленный в сторону юнаков". Юнаки выступили на "гуралей" и разбили их в пух и прах по причине своего "численного преимущества". Горцы, в соответствии с отчетом "ИЕК", "уступили поле боя, спасаясь бегством". Драка, правда, закончилась трагически. "На месте боя остался (…) Юзеф Драпик, которому в ходе стычки юнаки нанесли несколько ударов штыком".

Но вернемся к вопросам путей сообщения. В толстенном томище отчета 20-летие сообщения в возрожденной Польше, а конкретно в разделе Колесный транспорт (украшенном трогательной гравюрой держащего колесо Пяста Колодзея[16]), можно обнаружить множество интереснейших данных.

В общем, дороги делились на три класса. В первый класс входили национальные дороги, во второй – воеводские и повятовые, а в третий – гминные[17] дороги. "Приблизительно до 1928 года, - читаем мы в 20-летии сообщения… - на дорогах всех категорий применялись, как правило, толченые покрытия на каменной основе или вообще без основы. Помимо того, применялись покрытия из брусчатки из камня, добываемого в карьерах (так называемые "кошачьи головы", булыжник) или же из щебня либо плитки. Лишь на небольшом количестве дорог использовались улучшенные покрытия – плиточные, клинкерные, асфальтовые и др.". Ну а "при прокладке новых дорог, - читаем мы там жк, как правило, применяются покрытия из щебня на каменной основе".

И сколько же в межвоенной Польше было километров дорог, по которым можно было более-менее ездить?

"До 31.12.1937 года выполнено: покрытий из каменной брусчатки 1018 километров, бетонных покрытий 189 километров, клинкерных покрытий 446 километров, покрытий из деревянных брусков 3 километра; битумных покрытий (асфальтовых и соляных) 951 километр, - сообщают авторы отчета. – Всего 2607 километров. В 1938 году было переделано еще 350 километров дорог, так что под конец того года у нас имеется 2957 километров улучшенных и приспособленных для автомобильного сообщения дорог". Прокладка таких дорог финансировалась из государственного бюджета, кроме того, в 1931 году был создан Государственный Дорожный Фонд, "основанный на поступлениях от оплат за механические транспортные средства, горюче-смазочные материалы, от поставленных вдоль дорог реклам и административных штрафов за нарушение правил дорожного движения".

Ну а автострады? "Автострада – это идеал дороги, приспособленной для движения механического транспорта, которая, вне всяких сомнений, будет дорогой будущего", - пророчат авторы 20-летия сообщения… Только что с того, если в Польше, как они сами признаются, "в связи с иными более многочисленными и срочными заданиями в сфере дорожного строительства, пока что ограничились планировкой будущей сети автомобильных дорог".


СТАРЕЙШАЯ ПОЛЬСКАЯ СТРУКТУРА – ПОМЕЩИЧЬИ УСАДЬБЫ


Дороги соединяли друг с другом – помимо городов и сел – еще и элементы сети помещичьих дворов, одной из старейших и сильнейших структур, на которых основывалась давняя Польша.

Этот реликт феодальной эпохи мог быть главной причиной выживания Польшей разделов: именно в сети соседской системы дворов и сохранилось польская общность.

"Так же как мало кто из американцев способен представить себе нищету польской деревни, где семья из четырех человек весьма часто существует на 180 долларов в год, точно так же мало кто из американцев способен представить себе пышность и великолепие богатого польского истеблишмента", - писал автор уже упомянутого репортажа в журнале "Лайф", имея в виду, среди всего прочего, польских помещиков, "в большинстве своем – потомков героев". "Богачи сидят на возвышенных лавках в католических костелах, в собственные богатые дома возвращаются на элегантных автомобилях, которые до осей погружаются в грязь", - прибавлял он же.

Вообще-то говоря, мартовская конституция 1921 года отменила аристократические титулы, и все граждане Республики сделались в отношении закона равными – только давние разделы и навыки остались. Мужик, как и раньше, ломал шапку перед "баричем", а дворовой батрак позволял себя бить пану по роже. Осталась и довольно приличная часть старинных дворянских имений. По дворам сидели, в основном, пожилые помещики. Молодые аристократы выезжали в города – в особенности, в столицу – и это как раз они подпитывали ряды золотой молодежи, устраивающей загулы в "Адриях" и "Лурсах"[18].

Отношение шляхты к не шляхте (в особенности же, к крестьянству) и к новым демократическим порядкам пускай передаст этот вот анекдотец – рассказываемый на помещичьих дворах, и приводимый Михалом Павликовским, наилучшим, похоже, хроникером польского помещичества во времена его заката, в его квази-биографической книге Война и сезон: Когда премьер Витос[19] объезжал на автомобиле рижскую границу, его сопровождали, среди прочих, нешвеский староста[20] Чарноцкий и майор Релишко, являющийся командиром эскадрона, располагавшегося на границе.


- Очень странно проложили эту границу, - развлекал майор беседой премьера, - вот, например, пан премьер, имение моей жены осталось на большевистской стороне, лишь маленький клочок Польше достался.

Витос усмехнулся и погрозил пальцем:

- Вижу, что вы, господа офицеры, с большевиками сражаетесь, в основном, ради имений.

Релишко ничего не ответил, но обиду затаил. Вскоре представилась возможность отомстить. Они ехали через какой-то шляхетский зашчянек [21] . Староста Чарноцкий объяснил премьеру древнее происхождение зашчянков, прибавляя, что в экономическом плане зашчянковая шляхта не была в лучшем положении, чем барщинные крестьяне, отличаясь от них языком, одеждой и обычаями. Витос очень заинтересовался, приказал остановить автомобиль и какое-то время беседовал с обитателями двора. Когда поехали дальше, Витос сказал:

- Не понимаю, ну почему эта шляхта такая гонористая, почему она так отличается от окружающих крестьян. Они же такие бедные, что и селяне.

Майор Релишко поспешил с ответом:

- Не знаю, пан премьер, как оно сейчас, поскольку польских законов не знаю, но вот в российские времена разница была такая, что шляхтич, пускай и самый бедный, не подлежал телесным наказаниям, а мужику, если чего наделал, били задницу.

На этот раз Витос ничего не ответил.


У межвоенных помещиков имелись свои настрои и норовы, они дарили большим или меньшим презрением нижние сословия, но все же были в них свое очарование, нарядность и принципы, даже если над всем этим вздымались испарения некоего абсурда. Приведенную ниже историю, опять таки описанную Михалом Павликовским в Войне и сезоне, не доджен был придумывать ни Гомбрович[22], ни Виткаций.


Пан Чехановецкий (…) был превосходным приманивателем [23] , и так замечательно изображал продиравшегося через чащобу лося, что когда в полумраке вышел на позицию лесника, тот принял его за лося и смертельно ранил. Пан Чехановецкий еще жил, когда прибыла помощь из ближайшего лесничества, а перед смертью еще успел сказать, что произошел несчастный случай, и что лесничий в убийстве никак не виноват.


СРЕДНИЙ КЛАСС, КОТОРЫЙ СРЕДНИМ И НЕ БЫЛ


Высшую касту польского общества – если не считать богатых помещиков – образовывала финансовая элита: фабриканты, успешные бизнесмены, адвокаты, врачи. Сюда же входили офицеры высоких чинов (культ мундира, даже всего лишь хорунжего[24], был всеобщим), а так же, естественно, звезды кинематографа, эстрады или же популярные литераторы. Об их эксцессах в варшавской Адрии, Земяньской[25] или в ресторане "У Врубля" написаны тома.

Касту чуточку пониже, но столь же высокую – сейчас мы бы назвали ее средним классом, но в предвоенных условиях это была тонюсенький слой элиты – образовывали чиновники высшего и среднего ранга, управляющие, инженеры, директора и руководители. Эти зарабатывали довольно прилично, и они могли себе позволить то, что способен в современной Польше позволить средний класс: жилища в кредит, автомобили или поездки за границу. А последние стоили целое состояние. Достаточно сказать, что только лишь выдача паспорта "для одноразового выезда за границу" стоил в начале тридцатых годов 100 злотых (чтобы иметь какое-то, хотя и весьма общее – впечатление и возможность пересчета на современные деньги, довоенные суммы нужно умножать на десять[26]). Сюда же следовало прибавить оплату визы в каждое государство, даже если ты проезжал через него транзитом (а каждую визу нужно было еще терпеливо обождать), цены железнодорожных билетов, гостиниц, пропитания, чтобы вы могли оценить расходы на путешествия.


ИСТИННЫЙ "СРЕДНИЙ ПО СТРАНЕ" КЛАСС ИЛИ КЛАСС

БЕДНЯКОВ


Рабочие бедствовали. "На фабрике Видзевской Мануфактуры в субботу покончила с собой 25-летняя Янина Мендрасик, проживавшая по ул. Ницяльной 17 – докладывал 1 августа 1938 года "Иллюстрированный Ежедневный Курьер". – Мендрасик выпрыгнула из вагончика фабрчной канатной дороги и умерла на месте. Причиной этого отчаянного шага был перевод работницы в другой цех, где в неделю она должна была зарабатывать на 22 гроша меньше, чем до сих пор".

Средний заработок межвоенного рабочего составлял 30 злотых в неделю. Малый статический ежегодник за 1939 год информирует, что горняк в неделю зарабатывал в среднем 28,8 злотых, металлург – 32 злотых, лесоруб – 14,8, строитель – 20 (столько же получали рабочие, занятые в публичном строительстве). Конторский служащий низшего чина и учитель с небольшим стажем зарабатывали в неделю 24 злотых, слуги и дворники – по 14,6 злотых. Правилом было и то, что женщины на перечисленных выше рабочих местах получали на 5-10 злотых меньше, чем мужчины.

Расслоение по зарплатам было приличным – рабочий в Варшаве мог рассчитывать на, приблизительно, 40 злотых недельного заработка, а на Восточных Кресах – на 18. Дневной заработок сельскохозяйственного работника колебался от почти 2,2 злотого на западе до 1,3 злотых на юге. В меру порядочно заработать мог сельскохозяйственный работник, располагающий парой лошадей – от 8 и даже до 12 злотых в день.

На железной дороге средняя зарплата составляла 150 злотых, но немногие, на высоких должностях – она могла доходить даже до 500 злотых. На почте зарабатывали приблизительно 170 злотых в месяц. Работники умственного труда среднего уровня, занятые в промышленности, получали около 240 злотых в месяц. Учителя и государственные чиновники зарабатывали от 130 до 210 злотых, но могли – поднимаясь по карьерной лестнице – добраться до зарплаты, составлявшей даже 500-700 злотых.

Помимо того, государственные чиновники получали локальные прибавки – 20% от оклада в Гдыне, 15% - в Варшаве, 10% - в Хеле, Катовицах, Хоржове, в Тарновских Горах, Цешине, Бельске и Бялей Краковской (сегодня это части Бельско-Бялей).

Постовой полицейский зарабатывал 150 злотых в месяц, пржодовник[27] - 180, комиссар – 335, а инспектор – 700 злотых.

В обласкиваемой в межвоенный период армии заработки выглядели следующим образом: маршал получал 3000 злотых, генерал родов войск – 2000, бригадный генерал – 1000. Полковник получал 632 злотых, майор – 435, капитан – 345. Хорунжий – 230 злотых, а капрал – 137.

Для сравнения: килограмм хлеба в 1939 году стоил 30 грошей, мука – 40, картошки – 8. За килограмм говядины нужно было выложить 80 грошей. Свинина была дороже – 1,30 злотых за килограмм. Килограмм яиц стоил 1,35 злотых, литр молока – 21 грош. Масло было по 3,90 за кило, а сахар – по злотому.

Тонна угля в 1939 году стоила 21,2 злотых, 10 килограмм можно было купить уже за 38 грошей. В свою очередь, 100 литров бензина стоили чуть более 60 злотых, литр керосина – 34 гроша. Цена электроэнергии составляла 65 грошей за киловатт-час, а газа – 30 грошей за кубометр.

Даже в знаменитом ЦПО – Центральном Промышленном Округе, который являлся не меньшим предметом гордости для Польши, чем Гдыня, не было особенно весело. "Дороговизна в ЦПО" – докладывал "ИЕК" 9 июля 1938 года: "Заработки чиновников на тамошней территории нормальные, то есть, как везде низкие, - иронизировали журналисты, - государственные чиновники в громадном большинстве зарабатывают от 100 до 300 злотых, частники несколько больше – от 140 до 600 злотых. Тем временем, безумная, буквально, дороговизна охватила все и вся. Квартплата в настоящее время составляет чуть ли не половину заработков рабочих, некоторые продукты питания подскочили в цене от 20 до 100 процентов. Хлеб подорожал с 26 до 32 грошей за килограмм, копчености – практически на 60%. Различные виды муки – на 25%, масло и молочные продукты – от 85 до 100%. Ну а овощи и другие продовольственные продукты, во многих случаях, более, чем на 10%. Цены во всех районах ЦПО, как правило, значительно выше, чем даже в столице и других крупных городах, где, учитывая большие расходы на жизнь, чиновникам выплачивают добавки на дороговизну". Чиновники, занятые в ЦПО, тоже требовали такие прибавки и для себя.


НОВАЯ ЗЕМЛЯ ОБЕТОВАННАЯ - ЦПО


С другой же стороны, ЦПО был польской землей обетованной, территорией сумасшедшего цивилизационного эксперимента. Вся Польша болела при его создании и восхищалась ним.


В настоящее время Сталёва Воля представляет собой единственное жилое место в Польше, где в каждой семье имеется радио, - писал "Иллюстрированный Еженедельник" в начале 1939 года. – Жители "радио-города" имеют ламповые аппараты, причем, наивысшего качества и мощности. В это практически невозможно поверить, тем не менее, повсюду, в каждой рабочей семье мы встречаем супергетеродины.

Квартира физического работника, - описывает Сталёву Волю журналист, - состоит из двух комнат с кухней: красивое жилище и радио создают идеальные условия для семейной жизни.


Но такой шик был редкостью. "Согласно официальным данным из переписи населения 1931 года, более 70 процентов рабочего населения в городах (более 20 тысяч жителей) размещалось в квартирах с плотностью проживания более 2 человек на комнату, а около 28% - с плотностью выше 4 человек в комнате. Исследователи данных вопросов, как правило, сходятся в том, что жилищная ситуация рабочих была плохой, но, что более важно, что в течение межвоенного двадцатилетия она не только подвергалась улучшениям, но даже и ухудшалась, - писал в Истории Польши Хенрик Зелиньский.


РЕСПУБЛИКА ЕДИНОЙ НАЦИИ


В категориях "проблемы" во Второй Республике рассматривались национальные меньшинства – в особенности же, еврейское и украинское.

Отношения между поляками и националистически настроенными украинцами походили на что-то такое, что можно было бы назвать холодной гражданской войной. Поляки, забывая, что еще совсем недавно сами составляли "меньшинство" в России или же Пруссии (в многонациональной Австро-Венгрии ситуация была иная), рассматривали украинцев как неблагодарный, нелояльный в отношении польского государства элемент – хотя следует признать, что в именовании их национальностью им не отказывали. Подчеркивалось, и до какой-то степени это было правдой, что украинская культурная и просветительская жизнь действует четко и легально: украинцы издавали книги и периодические издания, создавали кооперативы и организации. Зато сильно выделялась нелюбовь украинцев к полякам, что должно было приводить к тому, что польские действия, нацеленные на украинцев, общественным мнением рассматривались в качестве предупреждения, а не преследований. "С ними нельзя даже в футбол играть", - писал "ИЕК" 11 июля 1938 года. Статья касалась инцидента в местности Комарно во время матча "между тамошней украинской командой "Сокiл" и польской "Стрелец из Рудек". Во время матча началась ссора. Она была результатом "случайного столкновения между игроком "Стрельца" Когутом и украинцем Косом". После упомянутого столкновения "на поле выскочило около 600 украинцев, которые с криками "Бей! Убей!" пытались линчевать Когута". Когут, отметил "ИЕК", целых полкилометра убегал от взбешенной толпы, после чего забаррикадировался в крестьянской хате, куда, перепуганный, забежал. Только лишь через какое-то время прибыли полицейские на велосипедах, разогнали осаждавшую хату толпу и провели Когута – вместе со всей польской командой – на вокзал.

30 марта 1938 года анонимный автор "ИЕК" с некоторым умилением писал, что "до 1848 года на Червенской Земле[28] не было национальных различий. Существовала лишь разница в проведении церковной службы". Он призывал память о "русинах, работавших в польских организациях по борьбе за независимость, культурных и просветительских объединениях", вспоминал "совместно с русинами устраиваемые торжества в годовщины национальных восстаний или наиболее важных событий на польских землях". Что поделать, те времена минули бесповоротно.

Украинская стихия виделась как угроза. Межвоенная Польша стремилась к национальной ассимиляции украинцев, вот только в прессе на каждом шагу писали о совершенно обратном явлении: о том, как украинцы боролись с польскостью.

"Хелмщина начинает терять национальное единство в пользу украинцев, которых там никогда не было. Украинцы начинают наступать на коренные польские окопы и добывать территории", - бил тревогу "ИЕК" 9 июля 1939 года.

Тот же "ИЕК" 18 октября 1938 г. цитировал письмо старосты, пана Замечника из Чижикова подо Львовом, где была приостановлена деятельность "Просвиты" (Просвещение – рус.) (украинской общественно-просветительской организации, укрепляющей укранскость среди русского населения) и кружков "Ридной школы" (Родная школа – рус.). Староста обосновывал предпринятые шаги следующим образом: "украинское население в Чижикове с до сих пор не встречаемой враждебностью и сопротивлением относится ко всем распоряжениям властей и на каждом шагу пытается сделать напрасными всяческие проявления организационной работы своих проживающих рядом представителей польской национальности. Четвертого дня текущего месяца группа молодежи, организованная в местной читальне Просвиты, ожидала перед пивной возвращавшихся с торжества закрытия харцерского[29] лагеря в Чижикове поляков из Чишек, после чего с палками и камнями напала на них, ранив 8 лиц польской национальности, двоих их них – тяжело. В тот же самый день прозвучал выстрел в направлении возвращавшихся в сопровождении полицейского. Ранен никто не был. На следующий день обстреляли поляка, Петра Слубицкого, который принимал участие в данном торжестве. С ним ничего не случилось".

6 мая 1938 года "ИЕК" распространялся о том, как "украинцы забросали камнями ново именованного приходского священника".

Только сложно не вынести впечатления, что в большинстве сообщений можно подставить слово "поляк" вместо слова "украинец" или "русин", а "русский" вместо слова "поляк", чтобы получить совершенно иную перспективу. Националистическое украинское движение и вправду было сильным, а часто – даже агрессивным, но именно поляки – располагавшие силами государственного аппарата – бесспорно доминировали в данном конфликте.

К примеру, против украинцев были организованы полицейские репрессивные акции. В особенности же, проводимые в тридцатые годы, запомнились как усмирительные. Они были реакцией деятельность нелегальной и не слишком выбирающей средств Украинской Военной Организации, которая в 1929 году стала одной из создательниц Организации Украинских Националистов. Польские кавалеристы обыскивали дома украинцев и здания украинских организаций, случались уничтожение имущества и избиения, даже смертельные случаи. Украинские организации выводились из-под рамок закона, их деятелей арестовывали. После смерти главы Министерства внутренних дел Бронислава Перацкого от рук украинского террориста строгие меры еще более усилили: вводилась так называемая политика укрепления польского элемента, которая заключалась в том, чтобы разбить украинцев "на мелочь": бойкам, лемкам, гуцулам внушалось их отличие от украинского корня, украинцев-галичан отделяли от украинцев-волынян. Всем им сильно усложнялось занятие постов на государственной службе. Православные церкви разрушались или же отбирались в пользу католической; продолжалась (весьма часто грубая) операция по обращению населения в католицизм. И вообще, православие считалось, как это представлял "ИЕК" (25 февраля 1938 г.), "военным походом востока на наши земли". На униатов глядели более благосклонно, но даже и тут до добрососедских отношений было далеко.

Враждебность между украинцами и поляками и их государством (ибо сложно было говорить про общее государство) нарастала. Украинцы были сильны, организованы, национально осознаны и многочисленны. Конфликт назревал, и, раньше или позднее, конфронтация должна была случиться.

Еврейское меньшинство во Второй Республике тоже рассматривалось как проблема, причем, не только эндеками[30], но и национально-ориентированной частью пилсудчиков. А еще, как мы бы назвали их сейчас, мэйнстримовыми средствами массовой информации. "Иллюстрированный Ежедневный Курьер" чуть ли не каждый день весьма серьезно размышлял над тем, а куда бы еврем могли эмигрировать. Публицист с псевдонимом Вацлав Склавус (Веслав Гонсёровский) постулировал на страницах "ИЕК" от 2 апреля 1938 года их выезд "во Французскую Африку или США". "ИЕК" с надеждой докладывал о, якобы, итальянских планах создания "еврейского государства в Абиссинии" (сами итальянцы данные сообщения опротестовали) или же возможности для евреев колонизации на Мадагаскаре. Впрочем, евреи и сами принимали участие в данной дискуссии. "Наш Пшеглёнд" (Наш Обзор – пол.), наиболее влиятельный еврейский журнал в Польше, комментировал, что "Алжир, Тунис и Маорокко" исключены в качестве направления эмиграции по причине угрозы преследований со стороны арабов и берберов. "Только лишь Палестина реальна, хотя и здесь имеются серьезные трудности", утверждал автор, подписавшийся "Перро". Даже "Газэта Польска", полуофициальный орган санации[31], 1 января 1938 года в новогоднем резюме польской зарубежной политики сообщала, что Республика "заинтересована еврейской эмиграцией в Палестину".

Антисемитизм в межвоенной Польше был весьма силен. Его вербальные проявления до какой-то степени могли напоминать нынешнюю ситуацию: убитого первого президента, Габриэля Нарутовича, забрасывали подобными эпитетами ("еврейский служка" et cetera) как и нынешние, недостаточно "польские" политики. С тем только, что межвоенный антисемитизм нисколько не ограничивался крайне правыми. Он всегда присутствовал в самом центре публичных споров.

Культурная жизнь еврейского сообщества была богатой и динамичной: книжный рынок развивался, издавалось много периодических наименований. Часть этого сообщества – например, Юлиан Тувим или Болеслав Лешмян – включалась в поток польской литературной жизни. Александр Форд, Юзеф Лейтес режиссировали польские фильмы. Но некоторые писатели, например, Исаак Башевиц Зингер, творили исключительно на идиш, не проявляя особого интереса к интеграции с польским обществом. Зингеровские картины межвоенной Варшавы вызывают впечатление, будто бы автор рассказывает о несколько ином городе, чем тот, который описывали поляки: вроде бы его героям он превосходно известен, тем не менее, во многих аспектах он чужой, интегрированный вокруг иных учреждений, живщий иными событиями, этот мир как бы параллелен имеющемуся.

После смерти Юзефа Пилсудского, который противился этническим преследованиям, антисемитизм – в том числе и на государственном уровне – усилился. В университетах для евреев ввели numerus clausus (ограничение количества – лат.). Существовало так называемое "гетто лавковэ"[32]. Евреев обвиняли в захвате целых секторов экономики или монополизации профессий. Кроме того, евреи не могли быть членами Лагеря Национального Объединения, группы политической поддержки властных структур.



ВТОРАЯ РЕСПУБЛИКА – НЕЧТО СРЕДНЕЕ МЕЖДУ РОССИЕЙ

ПУТИНА И УКРАИНОЙ ЯНУКОВИЧА


Говоря о Второй Республике, чаще всего мы утверждаем, что, возможно, это было государство, не до конца соответствующее современным стандартам демократии, но – тем не менее – не грубая диктатура. Что ж. В межвоенный период точки отсчета были другими, но если бы сегодня мы имели дело с тогдашними органами власти, у нас о них сложилось бы самое худшее впечатление. Если бы в настоящее время какая-либо партия применяла в отношении к оппозиции те методы, которые санация использовала в отношении своих политических противников, Польшу все признали бы до грубости репрессивной диктатурой и государством, с которым никто не ведет переговоров. А польские диссиденты получали бы за границей право политического убежища.

Но – времена тогда были другими.

Предвоенная Польша была государством, в котором санация – окопавшаяся на властных позициях до верхушек конфедераток[33], и которую просто невозможно было стронуть с места демократическими методами – правила совершенно авторитарным образом. Правительственный лагерь мог быть грубым, хотя на жизнь людей, не вмешивающихся в политику и слишком громко его критикующих, скорее, и не влиял. Вспоминали слова Пилсудского о том, что "поляками управлять террором не удастся".

Во многих отношениях политическая реальность в межвоенной Польше напоминала нечто среднее между тем, с чем мы имеем дело в России Путина и Украине Януковича, с той лишь разницей, что вместо восточноевропейского самодержца власть в Республике удерживал оставшийся после Пилсудского санационный лагерь. В течение всего межвоенного периода действовал, естественно, Сейм, только он практически полностью был захвачен проправительственными силами: в 1938 году санационный Лагерь Национального Объединения (Obóz Zjednoczenia Narodowego – OZN, популярно именуемый Озоном) был единственным политическим соединением в парламенте. Его представлял 161 депутат из 208. Все остальные были беспартийными.

Помимо того – в результате положений апрельской Конституции[34], вводящей президентское авторитарное правление – парламент в Польше был сильно маргинализирован. Наиболее досаждающих власти оппозиционеров (и даже обыкновенных критиков) ссылали в концлагерь в Березе Картузской.

Этот лагерь, официально именуемый "местом обособления", был открыт после убийства министра внутренних дел Бронислава Перацкого украинскими боевиками. Только в Березу сажали не только украинцев; там могли очутиться все, которые, по мнению властей, "угрожали общественной безопасности". Например, на две недели там очутился знаменитый публицист Станислав Цат-Мацкевич – сидеть от отправился за критику внешней политики Юзефа Бека[35].

Обособление в Березе долго не продолжалось – от нескольких до более десятка месяцев – вот только никто из посаженных понятия не имел, сколько еще времени придется там пробыть. Это был кошмарный период, который должен был "мятежника против порядков" унизить, размягчить и сломать. Что касается Мацкевича, можно сказать, что применяемые там процедуры подействовали, по крайней мере – на какое-то время: публицист отвязался от Бека и – вообще – язык попридержал. Условия жизни в Березе были чудовищными и гротескными одновременно. Точно так же, как и в советских лагерях, большую роль там играли уголовники. Заключенных унижали (к примеру, было принято обращаться к заключенному: "эй ты, сволочь") и избивали, в том числе, били и в интимные места, но наибольшим неудобством была бессмысленная, убийственная "гимнастика", которой заключенных заставляли заниматься целый день. На завтрак и ужин всех сидящих в лагере поили слабеньким кофе или журом[36], а обед представлял собой суповидную баланду с картошкой, причем – как писал Цат в Истории Польши от 11 ноября 1918 года по 17 сентября 1939 года – физиологические потребности удовлетворять запрещалось.


Главная пытка заключалась в том, что человеку было отказано в праве опорожнить кишечник, - вспоминал Мацкевич. – Лишь раз в день, в 4:15 утра, заключенных запускали в уборную и командовали: "раз, два, три, три с половиной, четыре". За полторы секунды все должно было быть кончено. Эта пытка была шедевром Костека (имеется в виду полковник Вацлав Костка-Бернацкий, воевода полесский, в подчинение которого попадала Береза – прим. Автора). Мир слышал о пытке голодом, молодой человек после выхода из тюрьмы гордо говорил любимой: "меня морили голодом". А ведь эта пытка, физически более жестокая, никак не годилась для героических рассказов. С какой же садистской радостью должен был думать о ней Костек. (…) Метода Костки-Бернацкого заключалась не только в том, что заключенных мучили, но и в том, что оскверняли их честь, пользуясь тем, что они защищаться не могли, – резюмирует Цат в другом месте Истории


В качестве любопытного факта следует прибавить, что четырьмя годами ранее Мацкевич, как ярый пилсудчик (которым он, впрочем, остался и после Березы), всем сердцем поддерживал создание Березы. После пребывания в тамошнем заключении он довольно быстро поменял свое мнение. До этого он презрительно относился к жалобам оппозиционеров, посаженных по приказу Славоя Складковского (вовсе даже не добродушного премьера, прославившегося "славойками", как могло бы казаться) в Брестскую Крепость в результате так называемого брестского процесса 1930 года, где к ним относились подобным образом, как и к заключенным Березы. В тени брестского процесса, прибавим, прошли парламентские выборы 1930 года: посаженные в крепость деятели не приняли в них участия, остальных охватил страх, а власти, мешающие оппозиции, как только можно, делали многое, чтобы этот страх подпитывать.

Во Второй Республике случалось, что жестоко избивали тех, кто непочтительно отзывался о власти, в особенности же – о маршале Пилсудском, который для санаторов, как называли людей из правительственного лагеря, кем-то вроде местного святого. Жертвой этой санационной впечатлительности пал, среди прочих, наиболее популярный писатель межвоенного двадцатилетия Тадеуш Доленга-Мостович, которого в 1927 году боевики, состоявшие из – тут уж ничего не поделать – офицеров Войска Польского, вывезли в лес пд Варшавой, жестоко избили и бросили в яму с водой. Спас писателя случайный прохожий. Доленга никогда не простил этого пилсудчикам: Карьера Никодима Дызмы – это его литературная месть санаторам. в свою очередь, писатель Адольф Новачинский пережил целых три встречи с обмундированными сторонниками политики Юзефа Пилсудского и его последователей. Последняя такая встреча закончилась для него утратой глаза.

В 1938 году было принято Постановление о защите Имени Юзефа Пилсудского (все правильно, "имя" писали с большой буквы), которого в указанном правовом акте официально и со всей серьезностью назвали (снова заглавные буквы) "Воскресителем Независимости Отчизны" и "Воспитателем Народа". Его имя (Имя) в обязательном порядке было замкнуто в "сокровищнице национального духа" и поставлено под "особую защиту закона". За попытку опорочить имя Юзефа Пилсудского можно было – в соответствии с Постановлением – попасть в тюрьму на пять лет.

Импульсом для принятия Постановления было дело журналиста Станислава Цивиньского. Тот имел несчастье написать когда-то в "Дзеннике Виленьским" о "словах некоего фигляра", который "говаривал о Польше, что она словно бублик, ценно лишь то, что по краям, а в средине – дырка". И так сложилось, что автором очень похожего мнения был Юзеф Пилсудский, так что впечатлительность санационных офицеров была подвергнута грубому насилию. В двери Цивиньского постучала группа боевиков в конфедератках и избила журналиста до потери последним сознания. Другие бревики вторглись в контору "Дзенника", где выразили деятельное негодование, тяжело избивая главного редактора и его заместителя, при случае, дав по морде и другим журналистам. Полиция, появившаяся на месте избиения, даже pro forma не заинтересовалась нападающими, зато эффективно заняла помещение редакции. Избитых незамедлительно привлекли за "оскорбление Польского Народа". Цивиньского осудили на три года тюрьмы, из которых он отсидел пять месяцев.

Впрочем, с оппозицией тоже было не все гладко.

Истеричные, ксенофобские и антисемитски настроенные эндеки под предводительством Романа Дмовского доводили публичные дебаты до состояния аритмии, причем их склонность к доведению всего и вся до паранойи была серьезной проблемой в межвоенной Польше – именно по ее причине был застрелен первый президент Польской Республики Габриэль Нарутович. Эндеки, образующие вместе с другими антисанационными правыми партиями Лагерь Великой Польши, очень даже сильно проявляли увлечение фашизмом, причем, эта увлеченность и так была ничем в отношении подобных склонностей таких группировок, как "Национально-Радикальный Лагерь" или ее последователям – RNR "Falanga" со своей боевой организацией NOB (на счету которой, хотя бы, обстрел демонстрации еврейского Бунда), а так же ONR (Национально-Радикальный Лагерь) "АВС" или же образований в форме Скорой помощи Польских Патриотов, Польской Национал-социалистической Партии, Союза Фашистов, Рыцарей Белого Орла, Черной Фаланги или Партии Великой Польши. Другое дело, что перед 1939 годом в санации преобладало националистическое крыло, собравшееся вокруг Рыдза, весьма опасно приближавшееся к эндекам.

На крайней левой позиции стояла Коммунистическая партия Польши, подчинявшаяся Москве и польскими властями угнетаемая. То есть, она стояла до 1938 года, когда Сталин, в рамках Великой Чистки, польскую компартию распустил, а ее руководителей, пребывавших в СССР, приказал прихлопнуть. Тогда-то возблагодарили судьбу те коммунисты, которые не прибыли по зову Москвы в СССР, поскольку сидели тогда в санационных тюрьмах.

В деревнях, в особенности – в Галичине, вспыхивал бунты против властей. Власти отвечали репрессиями в форме арестов, так что через тюрьмы проходили тысячи человек. Правящие круги за призывы к мятежам обвиняли Народную Партию, в особенности же, ее лидера, Винцента Витоса, который – опасаясь попасть в тюрьму – вместе с сотрудниками сбежал из Польши в 1933 году. В результате руководимой Партией общепольской крестьянской забастовки в 1937 году от пуль полицейских погибло 44 человека, а около 5 тысяч было арестовано.

В том числе, и связанный христианско-демократической Партией Труда легендарный боец за польскость Силезии, Войчех Корфанты, был вынужден эмигрировать. После выхода из брестской крепости он сбежал в Чехословакию. В Польшу он не мог приехать даже на похороны собственного сына, когда же, вопреки властям, он вернулся в 1939 году, провозглашая готовность борьбы с немцами, его арестовали и бросили в Павяк[37].

Серьезная оппозиционная инициатива – Front Morges – появилась в эмиграции. Это был проект Владислава Сикорского и Игнация Падеревского. В теории Фронт должен был занимать центристскую позицию, только с ним бывало по-разному: к нему, например, присоединился провозглашавший весьма националистические взгляды Юзеф Халлер.

Так что польско-польская война шла полным ходом. Политики из санационного лагеря весьма жаловались на "отсутствие национального согласия" и осуждали это отсутствие что было сил. Например, 30 октября 1938 года вице-премьер Эугениуш Квятковский выступил с речью, в которой рассказывал об "испанизации Польши", что было намеком на гражданскую войну в Испании, и пугал "братоубийственными боями" в стране.




ГЛАВА III

ПОЛЬША В ПРОЦЕССЕ (ВОС)СТАНОВЛЕНИЯ


Чтобы удовлетворить допущениям данной книги и представить Польшу могучей и модернизированной, то есть представить ее такой, какой она очень желала быть, когда подрастет, эту Польшу необходимо не только довооружить, но и весьма прилично дополнительно финансировать. Таким образом, могущество Польши должно было поступить снаружи.

Потому что сама по себе Польша ну никак не могла бы выдавить из себя того могущества, о котором так мечтала. Республика была бедной как церковная мышь: достаточно вспомнить, что одной из причин того, что мы столь сильно противились образованию несчастной экстерриториальной автострады, соединяющей Рейх с Восточной Пруссией и Гданьском, был факт, что пошлины, которые брались от Германии за транзит через польскую территорию, составлял очень существенную часть бюджета. Без этих денег все могло бы и завалиться.

Польша, прибавим, была страной, сражающейся с мировым кризисом посредством государственного интервенционизма и крепкого злотого, стоимость которого была связана с ценой золота. Интервенционизм помогал запустить процессы модернизации, а сильный злотый позволял удерживать экономику на более или менее уровне, но его стоимость удерживалась искусственным образом, а это, как считают экономисты (в том числе, Войцех Моравский[38]) заставляло застыть на месте экономические отношения в Польше и в значительной степени ограничивало предпринимательство снизу. Другими словами: заработать во Второй Республике было нелегко. Ergo: трудно было рассчитывать на быстрое формирование многочисленного и богатого среднего класса, являющегося основой экономического могущества европейских стран, поскольку таковой образуется Валовым Внутренним Продуктом.

Кроме того – не следует забывать – после тяжелейшей войны на уничтожение состояние польских финансов представлялось бы крайне драматичным.

Поэтому, уважаемые земляки, не будем себя обманывать: вполне возможно, Польша и могла бы быть державой, но исключительно в кредит. Заграничный. Причем, под самый низкий из возможных процент.

30 октября 1938 года Эугениуш Квятковский, вице-премьер и министр экономики, провозгласил в Познани речь, которую вечно восхищающийся "ИЕК" определил как "пламенную". Среди всего прочего Квятковский говорил в ней следующее:


Примем невероятное предположение, что Польша – и два десятка других стран, перестраивающих свое хозяйство – неожиданно получает от глав мирового капитализма крупные и долгосрочные кредиты в золоте под очень низкий процент. Тут же угроза войны будет погашена.


В альтернативной истории такая помощь для Польши поступила.

Кто бы – спросите вы – на шару дал бы Польше " крупные и долгосрочные кредиты в золоте под очень низкий процент"?

Понятное дело, что на шару никто бы и не дал. Но причина помогать Польше имелась. Причем, важная.


СМИГЛЫ ПИШЕТ ЭССЕ


В реальной истории, после проигранного 1939 года, маршал Смиглы-Рыдз написал трактат под названием Могла ли Польша избежать войны. Стоял сентябрь 1941 года, два года спустя после катастрофы Второй Республики, а бывший командующий польскими вооруженными силами торчал в изгнании в маленьком венгерском местечке Сантод. Трактат Рыдза можно рассматривать, как одну серьезную попытку объясниться по поводу краха 1939 года: бывший Главнокомандующий доказывал, что прапричиной всех неприятностей Европы было то, что Германия "пережила" Первую мировую войну в целости.

После Первой мировой войны, - напоминал Рыдз, - Англия "не решилась на расчленение Германии", потому что "опасалась перевеса Франции".

Рыдз был прав: основной причиной возражений Великобритании по поводу слишком жестокого наказания Германии после Первой мировой войны была извечная британская стратегия – стремление к равновесию в Европе, читай: поддержка сил, уравновешивающих могущество Франции и не позволяющих ей доминировать на континенте. Лондон желал, чтобы после войны такой силой была Германия. Побежденная, но оставшаяся целой.


Как остроумно выразился некий англичанин: нам, англичанам, казалось, что французы тут же станут немцами, а Германия сделается подобной англичанам, - писал Рыдз. – Таким образом, была совершена ошибка, которая, двумя десятками лет спустя, дала Гитлеру возможность развести новый военный пожар.


Рыдз был уверен, что после Второй мировой войны британцы не решаться применить то же самое решение, что и после Первой войны. Потому он пророчествовал, что "в уже по-настоящему Новой Европе польско-английское перемирие сыграет важную роль". И что сотворение из Польши сильного государства будет лежать в интересах Великобритании.



И так, собственно, и произошло.

В альтернативной истории после выигранной войны 1939 года победители решились реконструировать Европу тех времен, когда Германия не представляла собой угрозы, поскольку была разбита на кусочки. Словом – союзники желали видеть мир таким, каким он был перед объединением Германии Пруссией. То есть, нужно было распороть Германию по швам исторических и региональных разделов и ликвидировать не только лишь Восточную Пруссию, но и Пруссию вообще (в реальной истории решение о ликвидации Пруссии как "носителя милитаризма" было принято в 1947 году декретом Союзного Совета по Контролю над Германией).

Ergo: в альтернативной истории с Германией, в принципе, сделали то же самое, что и в реальной истории – ее разбили на земли. Вот только в альтернативной истории связи между отдельными землями были ослаблены гораздо значительнее, чем действительности: из них создали независимые государства, очутившиеся под оккупацией союзников.

Итак, уже в начале 1940 года были созданы независимая Бавария и Баден, оккупированные Соединенными Штатами; Рейнская Область и Гессен-Тюрингия, порядок в которых поддерживала Франция; Шлезвиг и Ганновер, где как и раньше – во времена персонального союза с Лондоном – управляли британцы. В польской оккупационной зоне вместо давней Пруссии – временно – был создан Мекленбург-Брандербург и… Лужица[39]. Повторяю: временно. Потому что о том, что Польша будет делать в своих оккупационных зонах (и на тех территориях, которые он, а как же иначе, аннексирует) – вы узнаете из дальнейшей части книги.



Прибавим только, что в действительной истории, после реальной Второй мировой войны, тоже понимали: Германию необходимо обезвредить. Уже до 1945 года часто появлялись весьма жесткие концепции, как, к примеру, брошенное Эрнестом Хемингуэем предложение "стерилизации" немцев. Знаменитой стала публикация некоего Теодора Ньюмена Кауфмана, американского бизнесмена еврейского происхождения, который требовал раздела Германии и раздачи этих территорий соседям. В этом его видении Польша должна была получить территории до самой Лабы-Эльбы, чехи – Лужицу и часть Австрии (которую они должны были разделить со швейцарцами). Голландия в несколько раз увеличила бы свою площадь, занимая северную Германию, и тем самым добираясь до границ Польши (Эльба должна была стать польско-голландской пограничной рекой). А вот Франция после поглощения центральных и южных земель Германии, граничила бы – через Баварию – с Чехией.

В конце концов, в отношении Германии был применен модифицированный план американского министра финансов Генри Моргентау. Этот план в оригинальной версии предполагал раздел Германии на два государства и раздел германских крупнейших центров горной добычи и промышленности между Францией и Польшей: под власть Парижа должен был перейти Рурский бассейн и Саар; Польской Республике должна была достаться Силезия. Все остальные производственные предприятия должны были быть разобраны, сама Германия должна была превратиться в "пастушеский край".

И вот именно этот план был введен в жизнь – только в смягченной версии. Германию и вправду поделили на два государства, а Польша получила не только Силезию с Восточной Пруссией, но и Поморье до самого Щецина. Бассейны Саара и Рура остались все же германскими – хотя до конца сороковых годов рассматривался вопрос признания Рура Франции. Ну и, опять же, пастухов из немцев не сделали: было вычислено, что лишение страны промышленности привело бы к полному расшатыванию ее хозяйственной структуры и – в результате – к гигантскому кризису и угрозе голода.


ПОЧЕМУ ИМЕННО ПОЛЬША?


Тем временем, в альтернативной истории, как мы уже знаем, в Центральную Европу – в основном, в Польшу – с самого начала 1940 года поступали гигантские западные кредиты и масса вооружения Все это с Запада. Нечто вроде Lend-Lease Act в соединении с планом Маршалла.

Но почему именно в Польшу?

Англосаксы посчитали, что после расчленения Германии только Польша способна играть роль гаранта стабилизации на континенте и противовеса доминирования Франции. А поскольку близорукая междувоенная политика довела Европу до очередного вооруженного конфликта, союзники пришли к выводу, что никогда уже такой беспечности позволить себе не могут. Они присягнули друг другу проводить долгосрочное планирование, предвидение и действия, которые должны обеспечить всему миру покой, даже если бы это и требовало крупных расходов. Конечно, эти постановления весьма походили на намерения похмельного алкоголика никогда уже больше не пить: в долгосрочной перспективе их нельзя было воспринимать серьезно, но в момент принятия таких решений они были сильными и непоколебимыми, словно Скала Гибралтара.

А другого кандидата, кроме Польши, и не было. Чехословакия распалась еще до того, как кто-либо нажал на спусковой крючок, опять же, она не была такой населенной страной. Югославия занимала территории на периферии континента. Румыния, Италия и Испания – тоже; а кроме того, уж слишком они походили на побежденную Германию. А вот Польша располагается на панъевропейской автостраде, как геополитики называют полосу низменностей, идущих от Урала до самых Пиринеев, и по которой неоднократно тянулись толпы, устраивавшие замешательства в истории Европы; так что страна является одной из стратегически важных частей континента.

Дополнительным аргументом в пользу укрепления Польши была ее традиционная (и очень часто акцентируемая) роль щита, защищающего Запад от Евразии в самых различных ее проявлениях; в 1940 году она выступала под названием СССР. В альтернативной истории вообще-то не решился на соблюдении постановлений тайных пунктов договора Риббентропа-Молотова, но Запад превосходно знал, что такие пункты существуют, и что сталинский Советский Союз возвращается к идее осчастливить весь мир силой и принести коммунистическую революцию другим странам с помощью огня и тачанки[40].

Ну и – last but not least – кто-то ведь должен был помогать союзникам следить за Германией. Правда, Германией усмиренной и раздробленной, но сложно ведь было перестать рассчитывать на то, что это усмирение и раздробление автоматически лишат большую часть немцев желания заново объединиться и – а кто знает? – очередной попытки реванша на уважаемых соседях. Англия присматривала бы за Германией со стороны моря, Франция – с запада; Соединенные Штаты, оккупировавшие Баварию и Баден, стерегли бы южный, горный фланг. Ну а Польша выступала бы охранником востока Германии. Той самой территорией, которая вечно доставляла больше всего хлопот.



Что самое смешное, в реальной истории подобного рода размышления на тему роли Польши в Европе чуть ли не через шестьдесят лет после Второй мировой войны предпримет Джордж Фридман, американский геополитик и владелец признанного аналитического агентства Stratfor, называемого "тенью ЦРУ". В изданную в 2009 году книгу Следующие 100 лет Фридман включил прогноз, согласно которому, США, желая разбить российско-германский союз, станут делать инвестиции как раз в Польшу – клин между этими двумя государствами.

Одна только Польша – считает Фридман – будет в состоянии остановить союз Берлина и Москвы, в результате которого мог бы образоваться блок, способный угрожать могуществу США. По этой причине Вашингтон, в представлении Фридмана, вооружает Польшу и предоставляет ей гигантские кредиты, что приводит к значительному росту могущества Варшавы и реализации давно уже вынашиваемой ею концепции Междуморья[41].

Роберт Каплан[42] так комментировал тезисы Фридмана в беседе со мной, опубликованной в "Интерии" 30 октября 2012 года:


Польша велика: у нее крупная экономика, крупное население. Польша представляет собой концентрированный народ – у вас нет этнических меньшинств, как в бывшей Югославии. Польша располагается в критическом месте. Она увеличивает оборонный бюджет, в то время, как другие европейские страны его уменьшают. А увеличение оборонного бюджета означает, что Пентагон будет относиться к Польше с большим уважением, как к серьезному союзнику.


Англичане прекрасно знали: чтобы Польша могла одновременно исполнять функции противовеса влияниям Франции и щита, прикрывающего Запад от России, нужно будет ее укрепить. А Польша, мало того, что была исчерпана войной, так еще – вопреки довоенному горделивому хвастовству – вовсе не была особенно сильной, в алане инфраструктуры, экономики и общества она была даже отсталой. А чтобы "проект сильной Польши" удался, все это следовало изменить.

Именно таким вот образом сбылся золотой сон Квятковского: Варшаве были предоставлены огромные, под низкий процент, финансовые кредиты (на миллиарды тогдашних долларов). А польскую армию укрепили поставками военного оборудования на очень выгодных условиях.

Понятное дело, свой план Великобритания не была в состоянии реализовать без финансовой поддержки США. Но она совершила невозможное, чтобы эту поддержку обеспечить: и в Лондоне, и в Вашингтоне прекрасно знали, что для советской России проехаться через ослабленную Польшу было бы как два пальца об асфальт, а следующей костяшкой домино была бы разгромленная, бедная и в очередной раз униженная Германия. Ведь как легко было бы русским искусить их мечтой о новом могуществе и единстве: достаточно было протянуть руку, и немцы за нее схватились бы. Даже если то была коммунистическая рука. А если припомнить события конца Первой мировой войны – то, быть может, тем более.

Лондон с Вашингтоном прекрасно знали и то, что Москва, действующая плечом к плечу с Германией, сделалась бы гигантской угрозой для Европы. И – вне всякого сомнения – ее концом в той форме, которая была им известна.

Это же самое знал и Париж, и по этой как раз причине в альтернативной истории спасенную Польшу поддержала и Франция. Понятное дело – без особой охоты, ведь главная британская интрига была направлена против нее; но французы поняли серьезность ситуации, и они знали, что выхода нет: на востоке Европе нужна крепкая стена. "ИЕК" от 2 мая 1938 года упоминал текст из французского журнала "Le Temps", автор которого отмечает, что "организация Центральной Европы не удастся без Польши". "Напрасны были усилия по организации Центральной и Восточной Европы, - писали французы – без того, чтобы выдвинуть на первый план Польшу, крупный народ, насчитывающий 34 миллиона человек, прекрасно организованный, с могучей армией и относительно приведенными в порядок финансами, и население которой возрастает со скоростью полмиллиона ежегодно".



Last but not least – чтобы представить себе эту могучую Польшу, необходимо предположить, что СССР, по крайней мере сначала, сидит спокойно.

И в нашей альтернативной истории он сидит. Ведь тот момент, когда Москва могла нанести точный удар, прошел. Напряженные для прыжка мышцы расслабились, а напрячь из заново было не так уже и легко. Если Сталин не провел атаку в тот момент, когда союзники и поляки сражались с Гитлером, тем более он не желал этого делать, когда Гитлер был уже побежден и убит, германский союзник Москвы был разбит на земли, а в самом центре Европы стояли сильные британские, французские и польские войска. Да, обессиленные боями, но в них же и закаленные.

Так что мир заново крепчал, и Советскому Союзу приходилось с этим согласиться. И он заново погружался в паранойю, собственные кошмары и внутреннее уничтожение, объединенные с топорной модернизацией, которая через пару десятилетий и так станет архаической. Отсутствие свежей идеи и "Отечественной войны", объединяющей народ вокруг вождя и государства, ускоряли разложение системы. Конечно, такое разложение могло длиться даже десятилетиями, но процесс начался уже тогда. Россия погружалась в глубочайшую стагнацию и постепенно западала сама в себя.


ИМЯ ПОТЕНЦИАЛЬНЫМ ВАРИАНТАМ ИСТОРИИ - ЛЕГИОН


Конечно же, этот рассказ можно было повести иначе. Сталин, к примеру, мог бы рискнуть и ударить в спину Польше, защищающейся от Гитлера по линии Вислы, и таким образом спасти Германию, заставляя союзников заключить мир с германско-советским союзом. В подобной ситуации даже вся Польша могла быть захвачена Советским Союзом, а запад Европы погрузился бы в состояние, похожее на "странную войну, в реальной истории длящейся с сентября 1939 года: официального состояния войны наверняка бы не было, но вот отношения сделались бы более напряженными. Решение о том, чтобы предпринять такой шаг, не было бы для Сталина легким – одно дело принимать участие в растаскивании польского трупа, а другое дело рисковать конфронтацией с англичанами и французами и, возможно, с американцами. И это в ситуации, когда в офицерских кадрах все еще зияли огромные дыры после недавних сталинских чисток. Только вот, кто знает – удар союзников вовсе не должен был привести к тому, чтобы Польша очутилась в лучшей ситуации.

Впрочем, даже если бы Сталин не атаковал, неизвестно еще, чем закончилась бы союзническая помощь Польше в сентябре 1939 года. Так по хорошему, нельзя даже быть уверенным, смогли бы французы взломать Линию Зигфрида. А если бы и взломали, не застряли бы они в центральной Германии (например, на линии Рейна) или же, а не приняли бы они первого же предложения мира, выдвинутого немцами. Неизвестно даже, а вдруг им самим пришлось бы просить мира. Мир после такой войне мог бы принять различную форму: вполне возможно, что польская независимость была бы защищена – но без коридора, Силезии и части Великой Польши. Быть может, Польши бы не стало так или иначе, а франко-британская интервенция закончилась бы каким-нибудь рахитичным миром, который и так бы через какое-то время развалился бы.

Но дело не в том. Путям, по которым могли бы пойти судьбы мира, имя – легион. И это такой Легион, в состав которого входит бесчисленное количество легионеров. Но в этой книге мы хотим увидеть сильную Польшу, ее мечту о себе самой. И мы обязаны представить себе такие условия, в которых эта мечта стала бы явью.


ЯВЛЯЕТСЯ ЛИ, В КОНЦЕ КОНЦОВ, ПОЛЬША ТОЙ ДЕРЖАВОЙ?


Страшная осень 1939 года ненадолго лишила поляков хорошего самочувствия.

Правда, победная Республика зализывала раны после войны, но в то же время страна захлебывалась в уверенности о собственной великодержавности. Под облака возносили "вечный союз Польши, Англии и Франции".

Понятное дело, не обошлось без публичных дебатов, в ходе которых громко и четко всем пояснил, что без помощи Англии и Франции война была бы без всякого проиграна. Левые, эндеки и Morges били в санацию словно в барабан, доказывая, что, как и в 1920 году, Польшу спасло исключительно чудо.

Но санация, пользуясь временем послевоенной неразберихи, занялась оппозицией весьма серьезно, а как мы помним, перед войной тоже средства особо не выбирались. Несколько из наиболее рьяных критиков властей "исчезли без вести". Береза лопалась по швам. У общества же в голове были более серьезные проблемы, чем контроль за начинаниями санаторов: следовало отстроить разрушенные города (хотя они и не были так сильно разрушены, как в реальной истории: добираясь до Вислы, немцам не нужно было их завоевывать, а потом, во время отступления у них не было ни причин, ни времени их защищать), вернуть деятельность государственного аппарата на землях, несколько месяцев оккупированных немцами, восстановить доверие граждан, часть из которых чувствовала себя преданными и брошенными Польшей, успокоить послевоенные напряжения в обществе. Кроме того, по Польше шастали банды уголовников, выпущенных в сентябре из тюрем эвакуирующимися за Вислу властями. В стране царило чрезвычайное положение, а в подобных условиях борьба санации с оппозицией была детской забавой.

Сама же санация пухла от довольства. По улицам польских городов прокатывались ультравеликодержавные демонстрации. Пропагандистская легенда войны 1939 года уже заслоняла легенду 1920 года. Республика гордилась победой, один за другим, над двумя крупнейшими и "извечными" врагами польской государственности. Маршал Смиглы-Рыдз в гордо торчащей на лысине конфедератке красовался на всех плакатах, трибунах и кафедрах.



Санация перед войной была довольно сильно разделена. После войны позиция военной группы, интегрированной вокруг Главнокомандующего и теперь тонущей в славе победителей, возросла настолько, что практически ликвидировала влияние замковой группы, то есть сторонников президента Игнация Мосцицкого.

В 1940 году, после завершения каденции Мосцицкого, президентом Республики (как это, впрочем, было договорено еще перед войной) стал Смиглы-Рыдз. Нейтральный Бек и про-военный Славой Складковский свои посты сохранили. Сохранил свой пост и про-замковый Эугениуш Квятковский, хотя и после долгих сражений: поначалу Рыдз хотел сменить его Адамом Коцем из военной группы, но импозантные достижения и опыт Квятковского перевесили. НО вице-премьеру все же пришлось согнуть шею перед "военными": перед войной его программа модернизации Польши, в том числе и армии, не до конца согласовывался с планом развития польских вооруженных сил Рыдза. После войны так быть не могло: Квятковскому пришлось согласовывать свои намерения к ожиданиям президента.


ПЛАН КВЯТКОВСКОГО


План Квятковского, объявленный (хотя тогда он был всего лишь наброском) в Сейме 2 декабря 1938 года, предполагал реализацию пяти так называемых трехлеток. в каждой из них должна была главенствовать – как определил Квятковский – "одна из пяти ведущих проблем в сфере государственных инвестиций и амбиций польского народа".

Период I должен был включать 1939-1942 годы. За это время планировалось укрепить оборонный потенциал Польши. "Производство в этот период должно достигнуть наивысшее техническое и экспортное совершенство", - говорил в Сейме Квятковский.

Период II, 1942-1945 годы, это доминирование вопросов коммуникации. Следовало расстраивать "железные дороги, мосты, шоссе, водные внутренние пути и каналы".

Период III, 1945-1948 годы, должен был сконцентрироваться на народном просвещении и сельском хозяйстве. Если принять во внимание вторичную неграмотность, о котором мы писали раньше, а так же отсталость сельского хозяйства и ужаснейшие условия жизни польского крестьянина – это было понятное направление развития.


Именно в этом трехлетии следовало бы сконцентрировать наибольшие материальные средства на расширении сельского школьного просвещения: общего и профессионального, на мелиорации, - говорил Квятковский. – Кирпич, цемент и железо в сельском строительстве, машина в обработке и производстве – вот главный девиз этого периода польской деревни, лишенной молодых неграмотных людей.

Деревня перенаселена, культура в ней низкая, экономика непроизводительная – прибавлял глава правящего Лагеря Национального Объединения генерал Станислав Скварчинский в программной речи под конец февраля 1939 года. Так что следует поднять культуру деревни, интенсифицировать сельскохозяйственное производство, связать наибольшее число сельского населения с землей и переместить для несельскохозяйственных занятий те массы населения, которые в сельском хозяйстве не могут быть рационально использованы" ("ИЕК!, 23 февраля 1939 г.).


Период IV, 1948-1951 годы, должен был стать периодом урбанизации и промышленного развития Польши. "В этот период были бы сконцентрированы все крупные городские инвестиции", - пророчил Квятковский, прибавляя, что речь так же идет и об "окончательной полонизации структуры польских городов".

И не будем скрывать: вице-премьер, естественно, имел в виду евреев, которые – и здесь, похоже, не нужны более серьезные доказательства, рассматривались как социальная проблема, а не полноценная часть общества.

Период V, 1951-1954 годы, следовало посвятить стиранию различий между Польшей А и Польшей В. "Преобладали бы действия, направленные на единообразие хозяйственной структуры и динамики в Польше", - говорит Квятковский.

После победной войны с Германией, имея в распоряжении гораздо большие финансовые средства, чем в реальности, Польша приняла решение интенсифицировать действия, предпринимаемые в рамках плана. Развитие инфраструктуры пошло на полной скорости вместе с укреплением вооруженных сил, индустриализацией и расширением городов, в которые мигрировали безземельные крестьяне, находя трудоустройство в быстро развивающейся промышленности.

А то и не находя – очень часто они вливались в массу безработных, несмотря на то, что огромные количества денег, закачиваемые в Польшу, приводили к тому, что требовалось гораздо большее количество рабочих рук, чем раньше. Ведь селяне, жаждающие лучшей жизни и привлеченные пропагандой развития, штурмовали города в массовом порядке. Они прибывали такими толпами, что даже мчащаяся на всех парах промышленность не была в состоянии всех их переварить (что заново возбудило польские колониальные амбиции: основным аргументом сторонников идеи "польских колоний" всегда была потребность в создании дополнительного пространства для польской рабочей силы – о чем позднее). По этой причине индустриализация затронула и провинцию – это была реализация планов, вычерченных еще перед войной. "ИЕК" от 7 августа 1938 года писал, к примеру, следующее: "промышленность в ЦПО должна размещаться по селам (…) Если говорить о размещении промышленных предприятий в Австрии, Германии, Франции и Америке, то там промышленность располагается не по городам, но по деревням. (…) В деревне мы имеем более выгодные условия труда, более дешевую электроэнергию и рабочую силу (…). Так что в интересах промышленности лежит иметь работника, непосредственно связанного с деревней". Такие решения должн были в будущем обеспечить развитие промышленности, а так же избежать перенаселенности и бедности в городах.

Так что ЦПО занялись с удвоенной энергией. В Радоме, Пёнках, Кельцах, Скаржиске и Стараховицах необходимо было отстроить фабрики, которые были частично разрушены отступающими немцами, но сразу же после восстановления производство оружия (или его компонентов) двинулось в огромных масштабах. В том числе, и в лежавших по другой стороне Вислы Ржешове, Саноке, Сталёвой Воле, Новой Саржине, Тарнобржеге и так далее – производство различных видов вооружения раскручивалось на всю катушку.


ВООРУЖЕНИЕ


Исполнилась мечта довоенных армейцев, и армию наконец-то модернизировали: ее механизировали и в значительной степени усилили ее огневую мощь. Теперь она стала одной из сильнейших армий в Европе – частично, благодаря закачиванию гигантских денежных средств в развитие и реализацию польских военных проектов, но так же, благодаря громадным количествам германского военного снаряжения, взятого в счет репараций и трофеев.

План модернизации армии был намечен еще в 1936 году. Какой-то целостности он не представлял, скорее, собрание отдельных решений и планов, предусматривавших, среди всего прочего, увеличение силы огня пехоты, моторизацию армии, построение приличной военной авиации и развитие бронетанковых сил.

Ну а после выигранной войны вооружение двинулось вперед на всю катушку. План был модифицирован с учетом новых элементов, следующих из того, что совершенно вдруг западные союзники решили, что по стратегическим соображениям Польшу стоит полюбить и вложить в нее средства.

Огромные средства были закачаны в бронетанковые войска. Сразу же после войны, как только более-менее убрались в государстве и были отстроены заводы, в производство было внедрено несколько новых танков: десятитонный скоростной 10ТР, который испытывался еще весной 1939 года, и 14-тонный 14ТР. Для этого последнего польские инженеры сконструировали двигатель мощностью 400 механических коней. Танк 14ТР развивал на дороге скорость 50 километров в час, он был снабжен 47-миллиметровой пушкой и двумя пулеметами. Для того времени это было весьма серьезное оружие. Но в мире проектировали более тяжелые танки, верхушке Войска Польского было важно гнаться, догонять и перегонять. Вскоре из цеха в Урсусе (район Варшавы, ранее отдельный город под названием Чеховице – прим.перевод.) выехал 25ТР, а на кульманах уже появлялся 45ТР. В 1942 году первые 45ТР покинули заводские цеха.

Станислав Игнацы Виткевич, который, развлекаясь в окрестностях Блендовской Пустыни, имел способность видеть происходящие в указанной пустыне маневры танков 45ТР в письме своей супруге Ядвиге Виткевич, в девичестве фон Унруг:


Деревня Хехло, 21.08.1941

Дражайшая моя Ниночка!

Ты понятия не имеешь, какие твой муженек-беднячок испытывает без тебя муки. Какие ужасающие вещи обязан он видеть, и ничего, кроме травм, с этого всего не иметь. Из Закопанего в Краков я выехал два (без тебя напрасных) дня назад, там встретился с Бирулей, который приехал из Познани. Ты же знаешь, как я ненавижу выпивку (Nπ14), а в этом проклятом городе ничего нельзя делать, как только закладывать и закладывать водяру за воротник – упадок Кракова УЖАСЕН и НЕОТВРАТИМ. Так что мы отправились на прогулку в Блендовскую Пустыню на машине семейства Леона Кицкого. Там мы встали на постой в усадьбе кузена Леона под деревней Хехло и отправились осмотреть то чудо, которое зовется Блендовской Пустыней. То есть, отправились мы с Бирулей, потому что Кицким не хотелось, они говорили, что там уже были, и что там скукота, хотя их кузен утверждал, что здесь случаются миражи-фатаморганы, на что ему Кицкая (русская по происхождению) сказала, что сам он "мираж-фатаморгана". Так что отправились мы с Бирулей, а Бируля привез с собой пейотль из Великопольски, так мы его очень даже много приняли, еще в доме кузена Леноа Кицкого. И вот как раз в тот момент, когда мы заходили в эту пустыню, так нас начало разбирать, то есть, это у меня были галюны, что пески движутся, и что вот-вот из них выйдет банщик Барановский (из той бани в Закопане, ну ты знаешь какой), только что с головой орангутана. Только выскочило на нас нечто в тысячу раз худшее!

Сначала стук-грохот такой раздался, что Бируля прямо подскочил, а тут из-за обрыва вылазит – прямиком на нас! – железная скотина!

Танк, вроде как и обычный, но чудище здоровенное, целая халупа на гусеницах. Ну, обычная закопанская халупа, только что обитая броневым листом и на двух парах гусениц, по две с каждой стороны. И стволом, что твой дуб! Глядим с Бирулей друг на друга, потом на танк, снова на себя, и уже неясно, то ли это от пейотля галюны, то ли польская армия и вправду устроило себе стреляющую и ездящую хату. Ну мы подошли, нам же интересно, а эта скотина железная вдруг из пушки как грохнет! Прямо земля затряслась, а мужики по окрестным селам от страха видно под стол от страха полезли.

Ой, как же мы, дражайшая Ниночка, с Бирулей оттуда пиздовали, ты и представить не можешь.

Только лишь кузен Кицкого сказал, когда мы уже немного протрезвели после того пейотля, что армия здесь какой-то новый громадный танк испытывает, потому что здесь, говорил он, полигон за полигоном идут. Танк, якобы, 45ТР должен называться, это он вроде как столько тонн и весит. Но если "Т" – то тонны, что тогда "Р" ("Пэ")? Это чего же, тонны польские? И польская тонна весит меньше, скажем, словацкой? Оно, правда, Словакия сейчас тоже Польша, а Польша – Словакия, у человека шарики за ролики заходят.

Э-эх. Осень идет.

Приезжай в Закопане, и не дуйся на меня больше, и я тебе помогу возродиться.

Твой чудом спасшийся, но нервно приконченный психический фляк (flaque – лужа (фр.)).

Виткасенко

P.S. А отдал ли Поцеховский 500 злотых, который должен был заплатить Пампушечку за картины? Если нет, то прижми его, пожалуйста, немножко, а то он меня компрометирует тем, что у меня в друзьях такие бараны ходят.


Бедный Виткаций не знал, что в это самое время проектировали сверхтяжелый танк, крепость на гусеницах, способный пробиться через практически любые укрепления. Он должен был называться 100ТР.

Но пока что, то были всего лишь планы. В начале сороковых годов основным танком польской армии оставался, ничего не поделаешь, скромненький 7ТР, который и так считался одним из наиболее порядочных танков своего времени. Постепенно его заменяли усовершенствованной версией, в том числе, и с укрепленной броней, то есть моделью, называемой всеми 9ТР.

Легкие танкетки TKS заменялись танком 4ТР, прототип которого перед войной, правда, был отклонен из опасения, что через несколько лет его конструкция будет уже устаревшей, но потом была принята его улучшенная, тоже 4-тонная версия.

В распоряжении польской армии очутились так же отобранные у немцев легкие танки (Panzerkampfwagen Pz-I и Pz-II) и средние танки (Panzerkampfwagen Pz-III и Pz-IV). Помимо них полякам досталось много чешских машин LT vz. 35 и LT vz. 38, которые немцы, после аннексии Чехии внедрили в собственные вооруженные силы и перекрестили в (соответственно) Pz-35(t) и Pz-38(t).

В результате германской "помощи", вперед продвинулась и механизация. К польским артиллерийским тягачам С2Р, С4Р и С7Р присоединились немецкие SdKfz 7, 9, 10 и 11. Польские подвижные составы – что весьма существенно – обогатились тысячами автомобилей, прежде всего, грузовиками "опель блиц", которые прибавились к относительно немногочисленным польским фиатам 508 и 618.

Очередные кавалерийские бригады механизировались, поначалу на основе германского оборудования, временами пополняя его и снаряжением польского производства. Кавалерия осталась важной частью польской армии. Было распространено мнение, что легкие, мобильные соединения очень пригодятся на случай войны с советской Россией, ведь такая война должна была вестись на обширных, равнинных пространствах. Только это было уже не то же самое. В 1943 году генерал Болеслав Венява-Длугошовский, живой символ польского кавалериста, ретивого, харизматичного, влюбчивого и сильно выпивающего, так плакался над закатом эпохи коня и конфедератки:


Все, конец кавалерии, славной, богатой, воспетой

Зубы скалит начавшийся век. Так чего же я злюсь?

Умирает под треск мотоциклов геройское польское лето

Мне же все надоело давно. Ничего не боюсь.

Лето польское - это и сабля, и пика

И уланы несутся в атаке от Гдыни до Татр

Ныне ж только моторы трещат, как докучная девка,

И в лицо бьет не ветер, а мерзкий бензиновый смрад.

Все. Пора умирать. С этим временем мне не ужиться!

В карбюраторе нету романтики даже на грош...

На мундирах уланов машинное масло лоснится

И в мундире таком ты лишь квасишь, бухаешь - не пьешь!

Пусть бухают и квасят себе тюфяки городские

Шволежер [43] - он другого пошиба, я так вам скажу.

Пусть другие теперь времена, пусть и песни другие,

Мне же все надоело, я слышать про них не хочу [44] .


Венява меланхолично плакался, вот только новое – ничего не поделаешь – шло.

Авиация тоже подверглась модернизации. Работы над боевыми польскими самолетами продолжались. После отставки генерала Людомила Райского, во временна которого – "как бы чего не вышло" – качество польских военно-воздушных сил весьма опасно начало отклоняться от того, что существовало за границами страны, состояние польской авиации зависело от ее командующего, генерала Владислава Калькуса, и инспектора воздушной обороны, генерала Юзефа Зайонца. Они поставили на развитие истребителей, но после позиционной в течение долгого времени польско-германской войны, в ходе которой бомбардировка вражеских позиций была обычным явлением, они поняли, что про бомбардировочную авиацию забывать тоже нельзя.

Большие надежды связывались с современным истребителем PZL.56 Коршун, который после войны удачно прошел испытания и встал на поточное производство, чтобы заменить почтенные, но уже в 1939 году отдающие стариной "одиннадцатые" (самолеты PZL P.11). "Одиннадцатые" свое уже отслужили, польские пилоты провели на них все акробатические трюки, которые только можно ыло сделать – а после того легенда потихоньку начала перемещаться в кладовку. Только какое-то время это заняло, замена основы воздушного флота – это вам не фунт изюма.

Поляки желали основой своих воздушных сил на самолетах собственной конструкции, но после войны им в руки попало много немецкого оснащения. Польская армия стала богаче современными истребителями "мессершмитт", пикирующими бомбардировщиками Юнкерс (знаменитые "штуки") и другими бомбардировщиками: хейнкелями или дорнье. Но в польских проектных бюро тоже кипела работа. Разрабатывали легкий бомбардировщик PZL Лосось и самолет PZL Мишка, что был усовершенствованной версией знаменитого "Лося", считающегося одним из лучших бомбардировщиков своего времени. Именно "мишки" и "лососи" отправились на производственный конвейер. Еще появлялись легкие "сомы", которые должны были заменить почтенных и заслуженных, но медленных и мало поворотливых "карасей". Зато за проектные рамки не вышел знаменитый самолет PZL Волк, равно как и его наследники: PZL Леопард и PZL Рысь, их достижения не оказались такими уж убедительными. Но возврат к проекту планировался, только уже с применением германских технологий.

Прежде всего, самолетов производилось очень много. Перед войной финансовые возможности не позволяли развить воздушный флот так, чтобы он мог сравниться по численности авиации СССР или Германии, потому крайне тщательно анализировалось размещение отдельных объектов, которые могли бы стать потенциальными целями для польских самолетов, и исключительно на этой основе запасы и пополнялись. Теперь же поляки, благодаря соответствующим средствам и уколк германского оборудования, постепенно становились авиационной сверхдержавой.

Но самая серьезная революция произошла в польском военном флоте. Довоенный польский флот настолько не соответствовал по численности германским и советским военно-морским силам, что даже не делалось попыток с ними сравняться, и в реальном сентябре 1939 года, в принципе, было принято только одно рациональное решение – сматываться. Таким образом, флот был спасен, и у него появлялся шанс сыграть какую-то роль в войне. Но после победы мы пополнили его таким огромным количеством плавающих единиц, что на них неоткуда было брать экипажи, а иногда – даже куда швартовать. Желающие стали массами записываться во флот.

Увеличивалась так же сила огня пехоты. Солдаты получили в свое распоряжение большое количество описываемых выше "уров", то есть противотанковых ружей калибром 7,92 мм ("урами" планировалось снабдить каждый взвод), а так же производимые в Саноке самые тяжелые пулеметы FK-A калибром 20 мм.

В захваченных германских складах было найдено громадное количество ручного оружия, а так же обмундирования и шлемов: характерных немецких "ночных горшков", или знаменитых "штальхельм", которые, впрочем, перед войной использовали и поляки – именно в них они появились в отобранному у Чехии Цешине, поскольку "ночными горшками" пользовалась государственная полиция, и в отбираемой у Словакии Яворжине, так как подобный шлем был элементом оснащения занимавшей ее 10 бригады моторизованной кавалерии.

И захваченные стальные шлемы вошли в набор стандартного оснащения создаваемых в массовом порядке польских моторизованных подразделений.

ПУТИ СООБЩЕНИЯ


Предоставленные Польше кредиты позволили ей избавиться и от инфраструктурной отсталости. Происходило это, добавим, ужасно медленно. Тем не менее – происходило.

Огромное значение приписывалось моторизации не только амии, но и Польши вообще.

Что самое важное, началась сборка польского соответствия немецкого фольксвагена, то есть, дешевого народного автомобиля. Основано оно было на проекте родившегося в Саноке инженера Стефана Прагловского, который назвал новый автомобиль – от названия собственного родового герба – радваном. Радван был машиной чисто польской (что с гордостью подчеркивала пресса, злорадно напоминая, что немецкий "горбатый" был слизан с чешской татры 97), основанной на польских решениях и польских материалах. Хотя радван обладал очень простой конструкцией, в результате чего и производство, и эксплуатация его были недорогими, это был красивый и даже изящный автомобиль. В первых версиях у него был перед в классическом довоенном стиле: узкий и вертикально срезанный капот между широкими крыльями. Корпус радвана был "срезан" наискось. В поздних, уже послевоенных моделях перед был уже осовременен и – что тут поделать – стал походить на перед "горбатого" (или татры 97), либо же "ситроена 2cv. Впрочем, радван должен был быть для Польши тем же самым, что упомянутые автомобили были для Германии и Франции, "мини моррис" – для Великобритании, "фиат тополино" (фиат 500) – для Италии или же – существенно позднее – "малыш" для ПНР.

Прагловский получил дотации от государства, точно так же, как несколькими годами ранее Фердинанд Порше в Германии на проектирование фольксвагена, и в средине сороковых годов началось серийное производство радванов.

Но в Польше изготовлялись и автомобили высшего класса. Такое производство началось в начале сороковых годов после завершения действия договора с итальянским Фиатом, по лицензии которого в Польше производились фиаты 518 и 508 (знаменитые "юнаки" и "мазуры"). Речь конкретно идет о польском спортивном лимузине класса люкс, о шикарности и спортивности которого должно было свидетельствовать его достаточно – и что тут поделаешь – неуклюжее название: "Люкс-Спорт". К счастью, применялась и его сокращенная версия – Л-С. Кузов сконструировала группа из Государственного Инженерного Предприятия под руководством инженера Мечислава Дембицкого. "Люкс-Спорт" выглядел, следует признать, лучше названия. У него были аэродинамические формы, немного он походил на германский "адлер" 1937 года (машины различались, например, расположением фар) и – если верить сообщениям польских межвоенных журналистов, занимавшихся моторизацией – был чудом техники. У него было хорошее ускорение и, что самое важное (и во что труднее всего поверить) им не особенно трясло даже на паршивых польских дорогах: в нем были использованы гидравлические амортизаторы и особые рессоры.

К сожалению, этот автомобиль рынков запада Европы не завоевал, продукты польской моторизации там высоко не ценилась, во всяком случае, значительно ниже, чем продукты конкуренции – а она была большой. Определенный успех у него был странах Междуморья, где дороги, как в Польше, оставляли желать лучшего. Результат был таков, что "люкс-спорт" занимал позицию, подобную той, которую "чайка" и "волга" занимали в СССР и постсоветских странах. Только лишь в пятидесятые и шестидесятые годы он начал занимать на международном рынке приблизительно такое же реноме, какое на рынке внедорожников занимает румынская "дачиа дастер".

А в Польше производился и внедорожник. Привод у него был, как мы бы сейчас сказали: четыре на четыре и некое весьма любопытное решение: его закрепленные между одной и другой дверью запасные колеса, подвешенные чуть выше передних и задних, служили дополнительными колесами, благодаря ним автомобиль мог преодолевать глубокие выбоины. А что более интересно, поворачивать можно было как передними, так и задними колесами. Автомобиль назывался PZInż 303, и он был предназначен, в основном, для армии – хотя его покупали для удовольствия (и обычных поездок) многие обеспеченные граждане. Ведь дороги в Польше были кошмарными, и поляки пришли к тому же самому выводу, к которому сегодня приходят более или менее богатые украинцы и русские: нечего по родимым выбоинам биться на низких, нежных лимузинах, уж лучше сесть во что-нибудь более высокое и крепкое. Потому-то, через какое-то время, заметив интерес со стороны клиентов, PZInż (Польский Союз Инженеров) начал производить не только гражданские модели этого автомобиля, но и класса люкс.

Впрочем, постепенно – да, постепенно – но состояние дорожного покрытия стало улучшаться.

Располагая увеличенным бюджетом, был создан план расширения польской дорожной сети, предполагавший соединение наиболее важных польских городов (Варшавы, Гдыни, Познани, Лодзи, Катовиц, Кракова, Люблина, Перемышля, Ченстоховы, Быдшгощи, Львова, Станиславова и столицы ЦПО – Сандомира) сетью "автомобильных дорог первой очереди", а меньших (Кельц, Радома, Бреста, Белостока, Гродно, Вильно и Новогрудка) – сетью дорог "второй очереди". Модификация плана заключалась в том, что в новой ситуации решились на постройку автострады, о которой только и мечтали: из Варшавы до Лодзи и Катовиц – на главной коммуникационной артерии страны – а так же из Варшавы в Познань и далее, на Берлин.

В сороковых годах страна была одной большой стройкой. Понятное дело, все затягивалось и пачкалось, но дело касалось чести: у Италии есть, у Германии есть – а у нас нет?

Автостраде "Варшава – Катовице" придали ранг престижа: она должна была соединить столицу с угольным бассейном, а при случае, с Лодзью, важным – что там ни говори – городом центральной Польши, даже если период экономического величия для нее уже был позади. Длина автострады должна была составлять 330 км, строилась она семь лет. На ее прокладке работали, среди прочих, безработные, точно так же, как в гитлеровской Германии декадой раньше. Автостраду сдали в эксплуатацию в 1948 году. Ленточку перерезал (уже больной) Рыдз-Смиглы. Дорогу назвали "Шмиглой[45] Автострадой". Немного вроде как в честь вождя, но вроде как – черт подери претенциозность – чтобы внушить, что поляки станут шастать по ней из Силезии в Мазовию, так что дым пойдет.

Они наверняка бы и шастали, если бы имели автомобили. Конечно, производство радвана уже началось, но его пришлось ограничить, ибо оказалось, что – несмотря на реформы и общее улучшение экономической ситуации, связанной с крупными государственными инвестициями, а в связи с этим – с увеличением трудящихся, относительно немного человек могло себе позволить даже недорогую машину.

Сразу же после открытия автострады журналисты краковского "ИЕК" выбрались по ней в путешествие из Катовиц в Варшаву, применяя в качестве средства передвижения – а как же – "люкс-спорт". Из Катовиц в Краков вело относительно неплохое шоссе (благодаря нему все больше силезцев выбиралось на уик-энды[46] в Малую Польшу), журналисты "ИЕК" уже неоднократно его описывали, так что на этот раз расписывать его не стали.


Въезд украшает большая таблица с надписью, прославляющей строителей автострады и властителей польского государства, - читаем мы в статье, размещенной в номере от 5 июня 1948 года, - и воистину, их есть за что славить! Ничего подобного в нашей Польше никто до сих пор не видел! Дорога, словно стол ровная, широкая, вот только пустая – кое-де только какой радван случится, фиат или там шевроле. С точки зрения моторизации наша Отчизна какое-то время должна еще потащиться в европейском хвосте, хотя, следует признать, не сравнить с тем, что было еще относительно недавно. В голову не укладывается, что совсем еще недавно тут мужик коров пас, сельская халупа торчала, наверняка еще соломой крытая – а теперь самые современные устройства, кусочек Западной Европы очутился здесь, будто бы из иного мира. Так что, воистину, есть за что правителей благодарить! С автострады видны снопы[47], луга, села деревянные – а мы тут, словно по коридору из лучшего мира, мчим из столицы Силезии в столицу Жечипосполитой. "л-с" в мгновение ока разогнался до ста километров, теперь же прибавляем газу и пробуем на прямой будто полет стрелы дороге – а до скольких разгонится? Сто двадцать? Сто тридцать? Немного боязно, следует признать, только это все ничего, ради читателей писаки головами рискуют! Сто сорок! Каждый их нас щелкает зубами, поглядывая искоса один на другого, но никто первый не скажет: Притормози! В конце концов, наш водитель объявляет: Сто пятьдесят! Больше разгоняться уже не желает. Все мы потихоньку облегченно вздыхаем.

Мчимся мы так и мчимся, так что от этой скорости даже скучно стало делаться. Ведь согласитесь, уважаемые читатели, через какое-то время даже самое фантастическое событие, если оно монотонное, способно человека измучить. Так и у нас с автострадой получилось. Так что, когда мы увидели дорожный указатель поворота на Ченстохову, тут же решили съесть там наш второй завтрак. И что вы скажете! Сразу же после съезда с автострады нас приветствовало старое, доброе, дырявое шоссе, в отношении которого трудно сказать: чего на нем больше: камней, гравия или грязи. А поскольку наш шофер уже приобрел привычку тяжелой ноги, которую на автостраде ой как легко приобрести (к хорошему человек быстр привыкает) – так Ченстохова для нас быстро закончилась, потому что мы, как только с автострады съехали, колесо потеряли. А ведь все говорили, что с "л-с" такого никогда не…


На железной дороге продолжали начатую в тридцатые годы электрификацию. Независимо от того, было принято решение увеличить подвижный состав скоростных вагонов на двигателях внутреннего сгорания – люкс-торпед. Их заказали у "Фаблока" – на заводе локомотивов в Хржанове. В результате их было произведено полтора десятка, их запустили на самые важные трассы страны. Они и вправду были быстрыми, но имели один серьезный недостаток: это было средство передвижения для элиты. Скоростной проезд на эксклюзивной торпеде стоил так дорого, что ездить на них могли немногие. Вот и случалось, что люкс-торпеды возили воздух, а на постепенно электрифицирующейся (не быстро, тут никаких чудес нет) железной дороге третьим классом ездят спрессованные в блоки не столь богатые граждане Республики. Вот только локомотивы, тянущие составы, становились все более современными. И иногда их оборудовали аэродинамическими (немного увеличивающими скорость) очертаниями по образцу и подобию знаменитого локомотива "Прекрасная Елена", который на парижской Выставке Техники и Искусства в 1937 году получил золотую медаль, в результате чего, железная дорога хотя бы внешне начала выглядеть, как захлебывалась слюнями восхищенная пресса, "по-американски".

Кроме того, началась прокладка ведущей из Силезии через ЦПО на Кресы Серно-Угольной Магистрали (MSW) и железнодорожный объездной путь для Варшавы. Планировалось уплотнение железнодорожной сети, в особенности на Кресах, которые следовало ведь поднять из позиции Польши В.


ЦПО И САНДОМИРСКОЕ ВОЕВОДСТВО


В любельских Татарах начал работать завод грузовых автомобилей фирмы Лильпоп, Рау и Лёвенштейн по лицензии Шевроле. В Мельце собирали самолет Вихрь, который стал основой флота польских авиалиний LOT: "ИЕК" от 6 июня 1938 года сообщал, что этот "новый тип самолета польской конструкции (…) не уступает современным коммуникационным машинам, то есть, более всего известным дугласам и локхидам". В Ржешове производили инновационные авиационные двигатели (среди всего прочего, здесь проводились работы над более совершенной версией "струменицы", реактивного двигателя польской конструкции, проект которого предложил инженер Ян Одерфельд), в Денбнице производились шины.

В Поромбке, в Ружнове, Чхове, Солине, Мычковицах и Чорштыне появились гидроэлектростанции. Планировались и строились другие электростанции.

На территории Центрального Промышленного Округа было создано новое воеводство со столицей Сандомире, названное воеводством ЦПО.

Сандомир, располагающийся на границе Польши А и Польши В, лежащий в самой средине ЦПО, перед войной, правда, проигрывал сражение за "столичность ЦПО" м Ржешовом, но после войны местом для властей нового воеводства был избран именно этот город. Причины для этого были следующие: расположенный на линии фронта Сандомир довольно сильно пострадал во время войны, а в столичный город должны были поступить средства, дающие возможность реконструкции и расширения строительства.

Помимо того, Сандомир, лежащий в развилке Сана и Вислы, обладал весьма выгодными возможностями соединения с другими частями страны посредством речных путей, которые Эугениуш Квятковский считал крайне существенными – в рамках совершенствования коммуникации между столицей ЦПО и силезским угольным бассейном были реализованы межвоенные планы, и было урегулировано течение Вислы между притоками Дунайца и Сана.

Помимо того, размещение столицы в исторически важном для Республики городе, когда-то воеводском, представляло собой фактор, который был обязан пробудить местный патриотизм, опирающийся не только на создающейся "традиции ЦПО", но и на традициях сандомирского края.

В новообразованном воеводстве проживало около шести миллионов человек, то есть, оно было более многолюдным, чем – скажем – Словакия или даже вместе взятые прибалтийские государства. Воеводство образовалось из частей келецкого, краковского, любельского и львовского воеводств. В него были включены Радом, Кельце, Тарнов, Мелец, Ржешов, Тарнобжег и Замосьць. ЕЕще его назвали "Америкой" – то ли по причине исторического герба, напоминавшего американский флаг (прекрасно понимая это, воеводские власти размещали его где только можно), то ли по по причине чрезвычайно быстрого и эффектного развития этого региона в "американском" – как любила подчеркивать пресса – стиле. А ЦПО сильно восхищались еще перед войной.


В прекрасном сосновом лесу к юго-востоку от Сандомира, - сообщал "Иллюстрированный Еженедельник" в начале 1939 года, - располагается Сталёва Воля. Еше не город, но уже и не городишко. Нечто такое, что сложно определить, но что называется единственным и наиболее верным образом – Сталёва Воля. Сегодня здесь 3 тысяч жителей, через несколько месяцев будет 6 тысяч. А через год? (…) Автомобиль (…) едет от Сандомира по шоссе. Лес… лес… и вдруг – полоса красивых, современных домов. Откуда они взялись? Ведь тут повсюду лес, а за лесом обычные низкие дома. Откуда в лесах эти перекрещивающиеся под прямым углом, параллельные асфальтовые улицы и эти ряды домов с громадными окнами вдоль улиц А, В. С, D, E, F?... Авто сворачивает с шоссе на асфальтовую дорогу впервые за несколько дней. Мы едем мимо магазинов с красивыми витринами, рабочий клуб…


Специальный корреспондент "МЕК" в ЦПО, Людвик Рубель, в свою очередь, так описывал этот регион в номере от 27 октября 1938 года: "мы возвратились, перегруженные впечатлениями (…) Мы видели вырастающие из-под земли гигантские машинные цеха, нас изумлял темп строительства могучих кварталов, с радостью глядели на вырванную у земли железную руду (…). Американский размах, американская энергия и американизация жизни – вот что провозглашали доклады инженеров, беседы с рабочими и крестьянами".

"Если (…) приезжаешь в места, где семь или восемь месяцев назад паслись коровы или же туда, где охотники охотились на диких зверей, и где сегодня мы видим громадные цеха уже под крышей, водонапорную башню, а местами еще не прикрытый лес железных колонн – то теряется чувство времени и возможностей", - восхищается Рубель, добавляя: "через несколько десятков лет люди не захотят верить, что когда-то говорили про нищету Галичины, что когда-то развилку между Вислой и Саном считали самыми перенаселенными и беднейшими землями государства". Регионы ЦПО обычно назывались Польшей С. "Как было бы хорошо, если бы над всей Польшей можно было бы развернуть знамя творческого труда, знамя, которое уже развевается над Польшей С".

Воеводой нового воеводства стал заслуженный президент Варшавы, Стефан Старжиньский, которому этот пост Эугениуш Квятковский предлагал еще перед войной. Старжиньский – как и всегда поступал – энергично взялся за работу. Сандомир начали серьезно расширять.

План строительства "Большого Сандомира" разработал Ян Захватович из Варшавской Политехники. А предыдущий город в новом Сандомире стало выполнять функции приятного, расположенного на холма "старого города". Планировалось, что вокруг него появятся три дополнительных квартала, в том числе промышленный и представительский: в нем должны были разместиться театр, элегантные торговые ряды и жилищная застройка, словно их крупной метрополии. Было начато строительство большого вокзала и железнодорожного моста: через Сандомир повели железнодорожную линию, соединяющую Силезию с Кресами.

"Большой Сандомир" должен был включить в себя окружающие села, в нем должно было проживать 120 тысяч жителей. Стоит сказать, что даже сейчас их только 25 тысяч. Новые, модернистские кварталы походили на застройку Сталёвой Воли, Гдыни или – если кто желает – Новой Гуты, урбанистическая мысль межвоенного двадцатилетия не слишком отличалась от того, что строилось в ПНР. И тут, и там расширяли улицы, расставляли каменные дома (или многоквартирные блоки) в соответствии с принципом "Luft und Licht" (воздух и свет). Именно такие решения считались тогда современными: архитектура восстановленной Варшавы или Новой Гуты в послевоенные годы казалась эффектной, выгодной и была причиной для гордости в Польше. Весьма подобным образом отстраивалась бы Вторая Республика, если бы она пережила войну. И если бы у нее были деньги.

Помимо Сандомира судьба улыбнулась и соседнему Завихосту: очень важному в средневековье городу, который со времени превратился забытое всеми село. Во Второй Республике планировалось сделать из него крупный речной перегрузочный порт для ЦПО, а при случае, и вернуть ем давнее великолепие. Используя эффектное расположение Завихоста на крутом берегу Вислы, там был создан приличных размеров городок с современными, но и обладающими своим настроением улицами и улочками, а так же районами небольших ломов, спускающихся к Висле: амбициозные польские архитекторы не пропустили такого шанса, тем более, после архитектурного поражения, которым в архитектурных кругах все считали Гдыню. Ну а правительственная пропаганда трубила о продолжении "дела давних королей" и дает Польше "величие, которое не удалось ей дать даже в эпоху золотого века".


Если кто и был когда-нибудь в предвоенном Завихосте, писал Ярослав Ивашкевич в опубликованных в альтернативной действительности Путешествиях по Польше, - тот не поверит, что очутился в том же самом городе. Местность с побеленными, крытыми гонтом хатками превратилась в городок со спускающимися к Висле прелестными террасами. Это курорт ЦПО, Сопот на Висле, городок – вроде как средиземноморский, только лишенный того, что больше всего раздражает в Средиземноморье: тесноты и духоты. Ведь это город со своим настроением – но современный. Улочки настолько крутые и узкие, что создали бы настрой нависания и легкой, кошачьей напряженности пространства, но не так, чтобы невыносимо подавляли жителей, чтобы зажимали. Новые дома снабжены всеми современными удобствами: санузлами, электричеством, проточной водой и даже телефонными установками! Запад, Европа, Америка, шик! И кто бы подумал – в польской провинции!

Все это показывает мне в своей квартире профессор Ржехувский, работающий в завихойской ратуше. Профессор заверяет меня, что его жилище лишь немногим лучше – потому что побольше! – обиталища обычного жителя: работника физического или умственного труда, этого нового польского "человека из ЦПО". Все здешние выгоды и удобства в Завихосте доступны всем, они не зарегистрированы исключительно для элит. Мы пьем на балконе наливку и глядим в пространство, в Польшу [48] , которая здесь перед нами красиво расстилается.

Потому что с балкона… потому что с балкона вид, мало того, что дух захватывает, так и совершенно меняет представление о польском пространстве. Ибо видно с него, как здесь так "центрально-польско" разливается Висла, как нетипично для польской равнины местность нагромождается, как над рекой нависает, как вокруг нее формируется. Нет, не Польша это, а Франция, Испания, венгерский обрыв над Дунаем. И мы, в конце концов, имеем то, о чем вечно мечтали, то, чего Польше так вечно не хватало: живописность, если не считать гористого юга страны. Наконец-то для меня, киевлянина, в реальности сказкой стала та центральная Польша, которая всегда была для меня сказочной. Ведь была она коренным образом польской, ибо в ней та реальная история происходила, о которой я учил, именно здесь были польские короли, стержень польской державы, ибо здесь все те названия, волшебно звучащие – будучи киевским ребенком, я их мог себе только представлять: Илжа, Сандомир, Казимеж, именно Завихост. И эта действительность, которая никогда, признаю, никогда не дорастала до моих детских представлений – сейчас доросла. Польша, та самая Польша внутри самой себя, та истинная, не горская Польша – перестала, именно благодаря Завихосту, быть скучной. Обрела форму. Красивая архитектура на красиво резной территории. А ведь Висла течет по всему польскому пейзажу, а где не протекает, так красиво этот пейзаж выкраивает – то ли здесь, то ли в Сандомире, то ли под Казимиром и Пулавами, то ли в Варшаве, Влоцлавке и Торуни – так почему бы из уступа Вислы не создать важнейшего элемента польского культурного пейзажа? Почему бы его красиво не застроить, как здесь, в Завихосте, почему бы из Вислы цветущую и прекрасную полосу не создать, польский Нил, вокруг которого взошла суть Египта? Так пускай именно так Польша вокруг Вислы обовьется. Еще раз спасло нас старое и любимое речище от немца – так и теперь пусть же спасет наше, признаем честно, скучноватое ведь, пространство…


Ржешов, который проиграл Сандомиру соревнование в столичности, тем не менее, тоже ухватил ветер в паруса. В город, шумно объявленный будущей промышленной метрополией, начали поступать инвестиции – и народ из окружающих сел. В течение декады количество его жителей возросло вдвое: в начале тридцатых годов в нем проживало около 25 тысяч человек, в 1939 их было уже 40 тысяч. Начали расширяться рабочие кварталы. Перед городом встала перспектива стать городом крупным: в 1938 году был разработан план развития – через тридцать лет здесь должно было проживать 150 тысяч человек (в реальной истории в 2010 году здесь жило почти 180 тысяч человек).

Планировались крупные финансовые вложения: возведение зданий общественного пользования, строительство двухполосных (то есть, уже тогда являющихся устаревшими) шоссе, которые должны были появиться – что уж тут поделать – за счет старой городской застройки центра, которой в Ржешове и так было немного. С северной стороны города планировалось проложить объездную дорогу. Что интересно, как можно узнать из статьи, помещенной на официальном сайте города Ржешова: "характерной чертой было закладываемое различие жилищного стандарта квартир в планируемых кварталах в зависимости от степени образования жителей".

То есть, на основе трехэтажного жилого блока с единым фасадом в Ржешове строили квартиры площадью от 32 м2 до 90 м2 – первые были предназначены для рабочих (жилая комната с кухней и туалетом, без ванной), средней величины (около 60 м2: 2 комнат, кухня и ванная с туалетом) для техников и чиновников, а самые крупные, трехкомнатные, для инженеров: с кухней, ванной и раздельным туалетом; количество квартир на одном этаже колебалось от 2 до 4.

И сделать в Ржешове необходимо было ой как много. Репортер "ИЕК" в номере от 12 сентября 1938 года так описывает свое пребывание в этом городе:

"Ржешов не принадлежит к числу самых красивых в мире городов. Некоторое называют его "Моисейшев", так как национальных меньшинств здесь хватает, но, в принципе, там очень даже мило и уютно, особенно вечером, когда темнота скрывает всякую грязь и недостатки, а улицы заполняются прохожими, беззаботно снующими туда-сюда по аллее 3 мая", - пишет автор, мимоходом доказывая, что меньшинства в межвоенной Польше рассматривались в категориях "проблемы" даже средствами массовой информации, которые сегодня мы бы назвали мейнстримовыми, про-правительственными и такими, которые формируют общественное мнение, ибо как раз таким стредством массовой информации и был "ИЕК".

"Сейчас Ржешов распирает от гордости", но "пока что в Ржещове весьма печально и бедненько, и необходим укол из многих и многих миллионов, чтобы город этот стал походить на западноевропейский", - констатирует журналист "ИЕК".




ВАРШАВА


Модернистская застройка вступила и в Варшаву – а что застраивать тут имелось, ведь столица относительно сильно пострадала от войны: ведь она была фронтовым городом, располагающимся на линии Вислы. Конечно, она не познала столь чудовищных разрушений, как после варшавского восстания, но убытки в городской структуре были серьезными. Уничтоженные бомбардировками кварталы отстраивались в том же стиле, что и в уже упомянутом Сандомире. Так что новые кварталы не слишком отличались от тех, которые появились в ранний период ПНР. Ведь ПНР не взялась ниоткуда: в какой-то степени она была, если говорить об архитектуре и городском строительстве, исполнением мечты Второй Республики о форме ее самой. Достаточно почитать, как представляли себе будущее столицы межвоенные авторы science fiction, например, Стефан Барщевский в книге Чанду:

Понятное дело, что в Варшаве Барщевского имелись все те футуристические изобретения, без которых фантастика не может обойтись, то есть "подвижные тротуары, подземные электрические и пневматические железные дороги", но писатель представил и какую-то часть видений межвоенных поляков относительно идеального внешнего вида столицы. А чтобы столица была идеальной, ее следовало поначалу – в соответствии с теми представлениями – разрушить. Только лишь затем, чтобы возвести заново.

"Сохранился лишь седой Рынок Старого Города и кое-где историческая застройка", ну, к примеру, Королевский Замок. "Это были всего лишь немые свидетели политического романтизма, в рамках которого (…) преобладала печаль по прошлому, нежность к созданному отцами и праотцами", - писал Барщевский. Варшава, заново выстроенная на развалинах старой, сделалась "городом, наполненным светом, проникавшим повсюду, где было множество пространства, украшенного зеленью бульваров и парков". Дома, в основном, были "пятиэтажными, приспособленными к окружению стилем и цветом, с как бы отполированными, такими легкими для очистки стенами".

Помимо этих "полированных стен" (которые, естественно, в Варшаве появились, только несколько позднее) – это видение ничего вам не напоминает? Ну а дальше еще лучше:

Варшава – равно как и другие города – должна была стать чистой, свободной от дымов и испарений, ибо "век угля минул бесповоротно". Все должно было приводиться в движение электричеством и водой. О горняках следовало вспоминать с испугом, словно о рабах. "О лошадях как о транспортном средстве было забыто", - писал Барщевский. – "Эти прекрасные животные" сделались лишь "украшением жизни". Все передвигаются на автомобилях, которые "являются одновременно и геликоптерами (…) доступными для каждого и удобными по причине чрезвычайно легких, но могучих аккумуляторов". А потом Барщевского несло совсем: крыши всех домов голода были одновременно и посадочными площадками. На углах этих крыш размещались неоновые надписи с названиями улиц, над которыми варшавянин пролетал, так что город сверху был похож на огромную карту.

Но давайте вернемся на землю, даже если она является почвой альтернативной истории. Следует признать, что реальные предвоенные планы развития Варшавы были столь же импозантными. После войны, пользуясь частичным разрушением столицы, эти планы проводили в жизнь в расширенной версии.

Было начато, к примеру – с громадным размахом – строительство монументальной, представительской части Варшавы, а точнее, ее нового центра: квартала Маршала Пилсудского.

Этот квартал реализовали так, как ее описал варшавский президент, Стефан Старжиньский, в предвоенной публикации Развитие столицы. Итак, район этот начинался от Вислы (приблизительно в окрестностях Агриколы), чтобы захватить Уяздовский Замок и "памятник в честь Маршала, который должен быть возведен на площади Свободы" (нынешняя площадь На Роздрожу – На Распутье).

Именно в этой точке, у основания монументального памятника Маршалу (конкурс на создание этого памятника был объявлен еще перед войной) начиналась аллея, естественно, имени Пилсудского, которая затем пересекала улицы Маршалковскую и Польную. Далее, через Мокотовское Поле и Ипподром, шла она – как описывал Старжиньский – в виде "великолепного, широкого, современного проспекта вдоль трассы парадов (…) вплоть до Храма Провидения" и до Поля Славы перед этим святилищем.

Вокруг аллеи Маршала Пилсудского был спроектирован и строился "ряд параллельных и поперечных (…) улиц", которые "на территориях, оставшихся от ипподрома и Мокотовского Поля" образовывали новый представительский район. "Ось этого района – аллея Маршала – на долгие годы заменит нам игравшую до сих пор первую роль Уяздовскую Аллею", - писал Старжиньский.

Еще перед войной проект отстраиваемой столицы будил сильные эмоции. В 11-ом номере ""Архитектуры и Строительства" за 1938 год известный архитектор, студент, между прочим, Ле Корбюзье, Зигмунд Скибневский, в статье "Новый, превосходный район" радуется, что тот не станет такой же "трагедией", которой считал застройку Гдыни, сравнивая ее с застройкой Грохова. Скибневский в реальном ходе истории был одним из основателей Бюро Восстановления Столицы, им же он стал и в альтернативной истории, после выигранной войны. И это как раз он руководил строительством района Маршала.

Район был выстроен в рекордное время. Смиглы и его окружение относились к нему, словно к памятнику, возведенному в честь победы, впрочем, громадная статуя Рыдза, который после "берлинской виктории" посчитал себя особой, чуть ли не равной Пилсудскому, тоже должна была встать на площади Берлинских Победителей, точно на полпути между площадью Свободы и Храмом Провидения Божия.

Район Пилсудского и вправду оказался гигантским. По размаху она сильно превышала нынешнюю варшавскую MDM[49]. Вот только эта монументальная часть города с самого начала была мертвой. Здесь размещались исключительно центральные государственные учреждения. У обычных варшавян не было особых причин, чтобы туда собираться, и через какое-то время перестали там даже прогуливаться. Нельзя не согласиться с тем, что Лазенки[50] были, что ни говори, приятнее.

Потому-то по району Маршала, между огромными строениями в форме параллелепипедов, бетонными фигурами, сформированными в гордые формы, ездили практически только лишь правительственные лимузины и автомобили дипломатических миссий. Целое производило мрачное и гнетущее, довольно-таки тоталитарное впечатление. В то же самое время Муссолини возводил под Римом гигантский квартал с названием EUR, несколько ранее Альберт Шпеер спроектировал мегалитические здания столицы мира – Германии, в которую должен был превратиться Берлин (не забывая о так называемом Ruinenwert, то есть, заботясь о том, чтобы здания были спроектированы таким образом, дабы и тысячи лет спустя они выглядели столь же живописно, как развалины римских и греческих храмов), а в Москве возводились строения, по размаху равняющиеся египетским пирамидам. Район Пилсудского идеально вписывался в это течение.

Храм Божьего Провидения тоже был массивной, бетонной глыбой. К ее строительству Республику обязывало специальное постановление от 17 марта 1921 года: это было как гласило указанное постановление "исполнение обета, данного Четырехлетним Сеймом" в качестве выражения благодарности для небесных сил за Конституцию 3 мая. Перед храмом расстилалось Поле Славы, называемое еще Форумом, ассоциацию которого к Римскому Форуму делаа очевидной колоннада Национальной Библиотеки. Именно там стояла триумфальная арка, на которой перечислялись места великих польских побед. Имелась там – а как же – и надпись "Берлин 1939". Названия улиц в этом районе (Первой Бригады, Второй Бригады, Кадровых Стрельцов, Дружинников, Голубого Солдата и тому подобное) ассоциировались исключительно с так называемыми деяниями Независимости.



Боже ж ты мой, - писал Витольд Гомбрович в Дневниках из чудом спасенной Польши, - это районище, площадище, ибо районом всего этого назвать ну никак нельзя – это есть нечто такое, что с человеком ничего общего не имеет. Это потрошит из человека все человеческое и наполняет, словно воздушный шар, сжатым национальным воздухом. Идет человек по этой улице, думая еще о себе, как о человеке, и тут бело человеку делается, пусто, бело-бело от всей этой пустоты, никаковски, и шаг за шагом он в воздушный шар превращается – и вот он уже не человек. Воздушный шар, заполняемый патриотизмом, телесность которого такой порции патриотизма вынести уже не может и вот сейчас от него – бабах! – и лопнет. Идет человек по этому Району Маршала Пилсудского, по этому РМП, тротуар, каблук, пусто, пусто, углы прямые, бетон, каблук, бетон, величие, величавищие, величиезавр, все далеко, стены далеко одна от другой, пространства тут масса, а вот дышать нечем. Пространства полно, а давит! Гнетет хуже, чем давней архитектуре стены каменных доходных домов. Сатурн на монуиенте словно мстительный Сатурн, как Уран, Нептун, Плутон, а потом – дорога широкая, затопленная в белом космосе пустоты. Громадный Дед на памятнике, нечеловеческий, совершенно не такой, чем был, не такой, чем мы его запомнили. Ну да, Пилсудский был ворчуном, но мог – пускай и осторожно – кулаком стукнуть – так ведь этот страх перед этим стуком, перед грубостью – как раз и делал его человечным. То, что от страха из пистолета палил, чудом себе в лоб не попал в Енджееве, когда с легионерами границу Королевства переходил, то, что от страха трясся в школе на Праге во время майского покушения. Это его человечным делало. И еще то, что опал, что ругался, что блядями прозывал. А тут – Рыдз из него божество сотворил, и сам теперь, словно Август под Цезарем, на божественность претендует.

Идет человек, идет себе по этому районищу, от смеха давится, когда видит эту колоннаду а-ля древний Рим, ибо тут же ему де Кюстин [51] вспоминается, и что он про Петербург писал. Что это не здесь, не на эту землю, не на эту историю, не на этот народ, ибо только народ способен из самого себя способен национально идиота из себя сотворить, когда сам себе нечто подобное возводит. Что выглядит эффектно, но соответствует как корове седло. Потому что такова и есть наша нуворишеская и вульгарная великодержавность. Манифестация ее напоминает то, как нувориш деньгами своими хвастает и прикуривает сигары долларами.

И парадокс заключается еще и в то, что Район Маршала Пилсудского, весь этот РМП – ничего польского в себе ни капельки не имеет. Ну да, не имеет, нет ее, ибо почему оно тут должно быть, что должно быть, если польскость эта, возможно, и пространство, только к пространству этому слишком легкое отношение, семимильными, а не простыми шагами. Это только какое-то легкое касание этого пространства – не тяжкий шаг! Это что ж, улан толстый? Гусар полноватый, пускай и крылатый? Сармат пузатый, товарищ по оружию грузноватый – но легко, на коняшке, через степь, через равнину! А его, то есть наша, архитектура – что? Деревянная усадьба, хотя и на каменном фундаменте! Легкая! Соломенная крыша мужицкой хаты! Легкая! Даже Вавель какой-то такой, не приземистый, тоже не тяжкий, как раз затем, чтобы был, и только лишь затем, что все другие имеют замчища национальные, хранилища памяти народной – так что и нам иметь следует. Так ведь Вавель и не тяжелый, легкий-легусенький. А тут все эти колоды фашистские, эти мегалиты сталинские, тот последний и мстительный дух побитого и убитого Гитлера.

Польша, раз уж мы тут в польский дух играемся и остаемся при нем – это, все-таки, конь, а не конюшня, это – все-таки – структура, опирающаяся на чем-то неуловимом – на соседях, на системе дворов-усадеб, неопределенной такой, соединенной не дорогами, не шоссе – но соседскими симпатиями и антипатиями, на том, что, пан, мол, уважаемый, пан дорогусенький, именно на этой уважаемости, на этой помещичизне – а не на насаждении на земле, этой вот земле подобных мегаблоков окаменевшего дерьма, потому что эта земля подобных не вынесет.

Лично для меня весь этот район – не Варшава.



После ухода Стефана Старжиньского на главный пост в сандомирском воеводстве новым президентом Варшавы стал ее предыдущий вице-президент и сотрудник Старжиньского, Юлиан Кульский. Кульский продолжал реализацию планов предшественника. И делал все, чтобы с ним сравниться. Потому что Старжиньского, когда он уходил на должность сандомирского воеводы, варшавяне провожали более эмоционально, чем Веняву, когда тот отправлялся на дипломатический пост в Рим. Ведь Старжиньский для Варшавы был символом золотого века. Стефан Вехецкий, он же Вех, варшавский фельетонист и хроникер, описывающий плебейскую, уличную культуру столицы, писал, что Старжиньский желает "лишить его хлеба". Ибо о чем, - плакался Вех, - придется писать, когда весь город будет порядочным образом устроен. Драматизировал, что его герои – варшавские плуты, комбинаторы, мелкие преступники и бездельники, смазывающие волосы не бриллиантином, а смальцем – никак не смогут функционировать на "вымощенной Зомбковской улице".

И действительно, управлялась Варшава как следует. И у нее были амбиции. Пускай скажут об этом хотя бы то, что при Старжиньском они уменьшались, а не росли. "Тарифы, - вспоминал президент в Развитии столицы, - был снижен с 25 грошей до 20, и это не считая специальных скидок". А по столице – вспоминаем – ездило все больше автобусов, то есть расходы на общественный транспорт росли, и эти возрастающие расходы на транспорт в нашей действительности были обоснованием роста цен на билеты. Помимо чисто польских моделей, Варшава заказывала много транспортных средств зарубежного производства, в основном, "шевроле". Чтобы было еще приятнее, была снижена оплата за пользование общественными туалетами, причем, на половину, с 20 грошей до 10. Ну а "оплата за пользование писсуарами", - сообщал президент, - была полностью отменена".



Кульский, планка для которого была подвешена очень высоко, за работу взялся энергично. Модернизацию Варшавы он начал с обеспечения сообщения.

"Самой большой из коммуникационных сложностей Варшавы, - перед войной в Развитии столицы писал Старжиньский, - является то, что ее развитие основано на слишком узких улицах Краковское Предместье, Новый Свет и ул. Маршалковская". Потому, уже при Кульском, главной коммуникационной осью, пересекающей последовательность "Иерусалимские Аллеи – Третьего Мая – Вашингтона" стал проспект Независимости. В Жолибож пробили путепровод, расширяя Бонифратерскую. Строились новые виадуки, в том числе и те, что предлагались еще Старжиньским – на улицах Радзыминьской, Бема, Млынарской и Земовита.



С целью разнообразить монотонный, плоский характер города, новый президент Юлиан Кульский (в соответствии с планами, вычерченными еще предшественником) попытался использовать береговой откос Вислы, который считался "необыкновенно ценным естественным урбанистическим элементом Варшавы". "Это возвышение, - писал Старжиньский в Развитии столицы, - наряду с прекраснейшей водной гладью царицы рек наших, Вислы, это наиболее дорогие ценности в пластическом формировании города".

Чтобы использовать эти – как определил президент – "ценности", по краю откоса проложили новую улицу, вид с которой протирался "далеко на восток, за реку, пробуждая в гражданине, по причине возможности поглядеть далеко-далеко за город, чувство величия и силы (…). С другой же стороны улица (…) обсаженная деревьями и ухоженная, всегда будет представлять собой эстетический элемент в городе, позволяя горожанину почувствовать красоту волнистости территории, чего нам так не хватает не только в Варшаве, но и в округе".

Что касается самой Вислы, Старжиньский понимал необходимость регулирования ее берегов, но пока что, как он сам писал: "Висла меняет свое течение и направление, и остается такой же капризной, словно бы через пустыню, а не через Столицу текла". К регулируемой Висле город стал разворачиваться "лицом". Начали прокладываться прибрежные бульвары, "чтобы реку в городе ухватить гранитными берегами", и "прибрежные артерии". Был предпринят "ряд работ на Гданьской набережной", цель которых заключалась в том, чтобы "во всей красоте показать нам чудесный силуэт Старого Города". В широком масштабе планировалось возвращение к жизни исторических памятников.



Неподалеку от того места, в котором в реальной истории высился Дворец Культуры и Науки (разрушающий – по мнению многих – урбанистический уклад Варшавы), появилось нечто, не сравнимое, правда, с гигантизмом Дворца, но особенно уютным тоже не было. Речь идет о Центральном (Главном) Вокзале, громадная глыба которого, стоящая у обширной привокзальной площади на месте нынешней станции "Варшава-Центр" (неподалеку от пересечения Иерусалимских Аллей с улицей Маршалковской) доминировала во всем центре города. Вокзал был обдуман как визитная карточка Варшавы, и в то же самое время – как манифестация могущества польского государства, здесь имелось множество аллегорических рисунков и барельефов на стенах, в том числе – монументальное изображение богини Полонии.

Вся суть заключалась в то, чтобы производить впечатление на приезжих. Ибо Варшава ожидала гостей. Еще до сентября 1939 года перед польской столицей встала перспектива организации нескольких международных мероприятий, которые можно сравнить с Евро-2012. В их числе была Всеобщая Национальная Выставка, которая должна была состояться в 1944 году и с гордостью представлять результаты двадцатипятилетнего существования возрожденной Республики, а так же Всемирная Выставка, привлекающая миллионы посетителей со всего мира (такие выставки продолжают проводиться: нам они известны под названием Экспо). В 1950 году в Варшаве планировалось организация Олимпиады. А в 1941 году в Польше должны был состояться чемпионат мира по велоспорту.

Несмотря на военные разрушения, Варшава приняла решение принять вызов и организовать все эти мероприятия. Тем более, что уже существовали чудовищно амбициозные планы строительства выставочных территорий на Саской Кемпе[52], в районе нынешнего Национального Стадиона (именно после всех этих международных планов на Саской Кемпе остались улицы: Французская, Интернациональная, Финская и т.д.).

И эти проекты стали реализовывать. Помимо павильонов начали возводиться монументальные здания, в том числе, Музей Техники и "варшавская башня" – в этом плане Варшава явно позавидовала Парижу (а ведь Эйфелева башня тоже была построена с целью отметить Всемирную выставку). Неподалеку от башни начали возводить высокий обелиск. Оба эти строения, "доминанты (…) видимые в перспективе Иерусалимских Аллей из-под Центрального Вокзала, - как пишет Ярослав Трыбуш, специалист по незастроенной Варшаве, в опубликованной в журнале "Res Publica Nowa" статье "Варшавское не-появление"[53], - они прекрасно помогали бы ориентироваться в городе".

Как считает Трыбуш, варшавская башня не походила бы на парижскую, но "наверняка, ьыла бы ближе по стилистике игле Всемирной выставки в Нью-Йорке 1939 года, названой Building the World of Tomorrow (Строение Завтрашнего Мира). Олимпийский стадион (вместе со "спортивным парком") начали строить на Секерках. Другая часть "спортивного парка" должна была появиться на Жолибоже[54].



Вех так описывал варшавскую Олимпиаду 1950 года:

- Ну вот видите, уважаемый пан Вонтробка, уже ж третий день Олимпиады в Варшаве.

- Да иди пан к черту с такой олимпиадой.

- А пану она чего мешает!? Приехали люди со всего света, нашу красавицу Варшаву осматривать…

- Ну, это факт, народу со всего света понаехало. На Маршалковской толкучка такая, как на Керцеляке (центральный рынок Варшавы – прим.перевод.) в базарный день, пройти невозможно, все время кто-нибудь только и "гавдуюду", "сильвупле", "прего", "престо", и ежли человек святейшего польского языка послушать желает, так ему нужно в очаг, как говорится, семейный, к супруге уважаемой заворачивать, а такого, пан признает, не всегда и хочется. Ничего человек не понимает, чего там ему говорят, и это в собственном, прошу вас, городе. Даже на водку некуда, пан мой, пойти, ведь все пивные теми иностранцами переполнены, холера бы их всех взяла. И всю селедочку слопали, и всю водочку выхлестали… Так что иди-ка ты, пан, с такой олимпиадой. Французские граждАне с усиками фу-фу-фу, англичане брЫтанские, родственники уважаемые с Америки, что еще при царе выехали, а теперь возвращаются с долларом и думают, что в этой жизни короли, так что или, пан. Вот, правда, немцы, холеры чертовы, не вписались, хи-хи-хи…

- Пан Валерий, это побежденный враг, побежденный и обезвреженный, так что чувство джентльменства и чести заставляет относиться к таким с уважением…

- С уважением, пан мой красивый, это я могу тещу водкой напоить или тестю в рожу со всем уважением поцеловать, только не фрицу… Даже если он уже и обезврежен.

- Ну, у всех у нас с ними всякой было, только ведь теперь Германии уже и нет. Имеются Лужица, Вендийский Край, Шлезвиг имеется…

- Дам я им Шлезвиг, холерам чертовым! Мой кузен был на Вестерплатте [55] , так рассказывал, уважаемый, как там грохотало…

- Ну, может, Шлезвиг – неудачный пример. Ну а Рейнская область? У их спортсменов замечательные результаты в пятиборье…

- Когда, уважаемый мойЮ ни на Опачевскую наступали в тридцать девятом, так мы им такое пятиборье устроили, так мы их до самого Груйца гнали, ну а потом уже и возвращаться надо было, потому что их там немного набралось, что прямо страшно стало…

- Так что же, пан Валерий, пан положительных сторон Олимпиады не видит? Варшаву можно теперь загранице представить, а ведь есть что! Да и экономика заработает, ведь гости, что ни говори, а денег тут сколько там оставят…

- Представить я могу кулак морде, а не Варшаву чужакам! Но правда такова, что ведь и вправду оставят. Только что в трамвае видел, как пиской одному такому фу-фу-фу карман покроили и портмонетик элегантно так извлекли…



В Варшаве, last but not least, начали строительство метрополитена. Старжиньский считал, что столица нуждается не менее чем в 25 километрах подземных путей (стоимость их строительства он оценивал "как минимум, в 200 миллионов злотых"), и это было бы "всего лишь скромным началом". "Помимо крупных капиталов, - писал президент, - подземка требует серьезной подготовительной работы, и они были начаты и ведутся в быстром темпе, поскольку мы не теряем надежды, что возрастающие со дня на день сила и могущество нашей Республики и нашей Столицы позволят нам в относительно короткое время приступить к этой как серьезной, так и какой же срочной инвестиции".

Последнее предложение следовало, похоже, читать как "пока что у нас нет денег на метро, но не будем терять надежд" (перед войной кредиты на строительство метрополитена Варшаве готовы были предоставить зарубежные фирмы, в том числе, что любопытно, одна германская, но в будущем они требовали большой доли в доходах метро и даже всего общественного транспорта). Но в альтернативной истории "сила и могущество Республики" и вправду возросли, так что Варшава могла себе такого рода инвестицию позволить.

Строительство было начато в соответствии с планом, намеченным еще перед войной.

Сеть подземных коммуникаций, как в германской системе "U-Bahn/S-Bahn", должна была быть связана с наземными линиями (что по непонятным причинам не может осуществиться в Варшаве из реальной истории, хотя расширенная система рельс была бы столь идеальным дополнением рахитичного метро, что, а кто знает, нужно было бы копать очередные туннели).

В ноябре 1938 года было создано (при Трамвайной Дирекции) Бюро по Исследованиям Подземной Железной Дороги, которое и создало планы метро. Первой следовало проложить Линию А, идущую с юга на север: с окрестностей площади Любельской Унии до жолибожской площади Вильсона (со станциями, между прочим, на площади Наполеона (нынешней Варшавских Повстанцев), площади Пилсудского, на Налевках и на Мурановской площади). Линия В должна была идти в состока на запад: от Восточного Вокзала на Воле до перекрестка улицы Вольской с Плоцкой (пересадочной станцией с Линией А размещалась бы под площадью Пилсудского). Это был абсолютной минимум.

Далее планировалось строительство линии, идущей от площади На Раздорожье (которая тогда уже была бы площадью Свободы с гигантским памятником Маршалу посредине) до улицы Каровей, где соединялась бы с Линией В, и очередной линии, тоже начинающейся под памятником Пилсудскому на площади Свободы, и до окружной дороги, идущей на Жолибож (через площади Спасителя и Товаровую). Планировалась линия, соединяющая Новый Свет с улицей Товаровой и укружающа столицу – опять же из под ног Маршала через Восточный вокзал и Шмулёвизну до Мурановской площади, а дальше через Товарову и Груецкую – назад под памятник Пилсудскому, который – как получалось – стал бы покровителем крупнейшей в городе пересадочной точки. Все эти линии – прибавим – под землей должны были идти лишь частично: на левой стороне Вислы никаких тоннелей копать не собирались, равно как и на улице Окоповей. На реализацию этого предприятия – подсчитали – нужно было затратить тридцать пять лет.

Так что в альтернативной истории, в которой все должно было пойти хорошо, через тридцать пять лет после 1939 года, то есть в средине семидесятых годов, Варшава должна была стать городом, располагающим приличной системой путей сообщения, городом с приятной аллеей на краю откоса Вислы, с выставочными территориями, а так же громадным и мрачным мегарайоном, населенным чиновниками, военными и заваленным памятниками, флагами и тоннами министерских бумаг. Этот район не был бы скроен но человеческой мерке, точно так же, как не по людской мерке скроены окрестности дворца Чаушеску в Бухаресте или же застройка эффектных, но как-то не слишком любимых недавно построенных столиц: Бразилии или же Анкары.


ВТОРАЯ ЖЕЧЬПОСПОЛИТАЯ КАК ПНР


Расширение Варшавы, как заметил Старжиньский, шло "вслед за городскими инвестициями". Город развивался "вдоль и в округе улиц Гроховской, Радзыминьской и Пулавской и т.д. и т.п., тех головных артерий, который были устроены в первую очередь". После обустройства улицы Вольской город начал переть вперед еще и там. Планировали и строили целые новые кварталы: между Служевом и Служевцем, между Млоцинами и Вавржишевом.

Что любопытно, если бы кто-нибудь из нашей действительности перенесся в ту, альтернативную реальность, то с изумлением отметил бы, что новые кварталы столицы удивительно похожи на старую Новую Гуту или же на те кварталы польских городов, которые возводились в эпоху ранней ПНР. Одним слово: в этом пункте нам изумительно легко представить "что было бы, если бы".

Ведь знаменита история о том, как словенский философ Славой Жижек, глядя на здание предвоенного Пруденшла[56], принял его за коммунистическое чудище. "Сталин только поставил точку над I, - прокомментировал Жижек. – Все это было здесь уже раньше". Архитектурные и урбанистические основы ранней ПНР не сильно отличались от тех, что были распространены в конце тридцатых годов во Второй Республике.

Можно быть уверенным и еще в одном – во всех этих проектах не предусматривалось (поскольку никогда и не предусматривалось) наиважнейшей вещи, которая и вызывает, что польские города выглядят так, как выглядят: деятельности так называемого человеческого фактора, то есть, не столько людей, которые жти проекты реализовали, сколько тех, которые бы ними пользовались. В Польше, что уж тут поделаешь, всегда гораздо легче было что-нибудь спроектировать и выстроить, чем впоследствии содержать в более или менее состоянии. А новые обитатели-горожане, массово поступающие в новые кварталы Варшавы, были родом из деревень и не обладали опыта в пользовании городскими удобствами и оборудованием. В результате, новые районы, несмотря на все изыски, представляемые на кульманах архитекторов, довольно быстро достигли того состояния запущенности, которое известно нам из ПНР.

Словом – если речь идет о внешности культурного пейзажа страны – между продолжавшейся Второй Республикой и ранней Польской Народной Республикой наверняка можно было бы найти очень много похожестей. Достаточно осмотреть довоенные фотографии, чтобы развеялся миф о чистых и надлежащим образом содержащихся городах межвоенного периода. Понятное дело, миграция из села в города Польши, не познавшей социализма, проходила бы медленнее, чем в ПНР, ну а городские homines novi (новые люди – лат.) учились бы поведению в городе от своих осевших здесь ранее соседей (ведь послевоенным новым горожанам не было у кого учиться: обмен населения в городах осуществился в широком масштабе, в западных землях люди приезжали в совершенно пустой город, который следовало заселять с нуля). Но в альтернативной истории в города мигрировали те же самые люди, которые мигрировали и в ПНР. И как раз те же самые люди – с теми же привычками, ментальностью и отношением к пространству – формировали бы пространство в победной Второй Жечипосполите.

То есть, если бы продолжать предвоенную урбанистическую мысль, выстраиваемые заново жилые кварталы, скорее всего, походили на те, которые мы знаем сейчас. Трудно сказать, в последующей перспективе имели бы мы дело с пауперизированной версией дешевой массовой застройки, как это случилось в случае блочных домищ времен Гомулки и Герека[57], ведь это наверняка бы зависело от скорости развития Польши, масштаба притока сельского населения в города и качества урбанистической мысли (ведь результат мог быть гораздо худшим, к примеру, трущобы). Конечно же, все это относится и к Варшаве. Чтобы увидеть, каким образом развивалась бы "незастроенная Варшава", достаточно поехать в районы, возведенные сразу же после войны.

Но не будем слишком далеко забегать в будущее. Прежде, чем это сделаем, необходимо вычертить международный контекст, в котором очутилась Польша.

Итак, помним: на дворе 1940 год, война недавно закончилась, а Германия разделена. В Польшу – которая должна стать противовесом Франции в Европе, силой, защищающей континент от большевистской России, и одним из гарантов того, что Германия не поднимется из развалин – закачиваются громадные денежные средства с Запада.

Польша, как сама того хотела, становится державой, о которой она так давно мечтала. В кредит, правда, но иным способом сделаться такой могучей у нее просто не было бы шансов.




ГЛАВА IV

ПОЛЬСКАЯ ВЕРСИЯ ИМПЕРИАЛИЗМА


В межвоенной литературе, в особенности – фантастической, было много представлений великодержавности Польши. Республика с удовольствием сама себя представляла в Европе щитом Запада, прикрывающим от угрозы с Востока: то ли большевистской, то ли "желтой".

Эти видения описали Ежи Стахович и Агнешка Хаска в изданной в 2012 году книге "Сны о могуществе" (Śniąc o potędze).

Эта литературная "великодержавная Польша" нередко бывала частью европейской федерации в какой-либо форме или даже Соединенных Штатов Европы. И – а как же еще! – как правило, в такой федерации играла первую скрипку.

Так было, например, в уже цитированной и изданной в 1925 году повести Чанду авторства Стефана Барщевского. В этой книжке Федерация Европы по структуре походит на наш нынешний Евросоюз, только что со столицей в Париже, а не в Брюсселе, только вот кто тогда думал про какой-то там Брюссель. Или же у Адольфа Новачиньского в Системе доктора Каро 1927 года издания, где Республика встала во главе Соединенных Штатов Европы.

Быть может, таким способом проявлялся наш извечный комплекс "недооцененного защитника Европы", который мог бы свидетельствовать о нашей вечно неисполненной любви к западной части континента. Хотя – стоит признать – не все страдали этой болячкой. Были и другие комплексы, как правило, имперские. Что вовсе не должно удивлять в государстве, помнящем себя державой, которая получила от соседей по рукам и в конце концов сама сделалась добычей империй. Потому-то эта польская державная импотентность порождала по-настоящему любопытные фантазии. Случались исключительно эгоистические видения Польши, державной для самой себя и просто так. Хаска и Стахович в "Снах о могуществе" описали, к примеру, книги полковника Романа Умястовского (кстати, главы пропагандистской службы Смиглого-Рыдза в 1939 году), который под псевдонимом Болеслав Жарновецкий в романах Год 1974 и Год 1975, изданных в 1927 году, описывает нашу страну как мегадержаву, поставившее всему миру шах, поскольку заключила союз с Японией, Францией и – ладно, чего уж тут поделать – Чехословакией. Во всяком случае – в той тревожащей весь мир конфигурации именно Польша ведет победные сражения с Германией, Россией и, что в те времена должно было звучать чуть ли не святотатством, с Соединенными Штатами и Великобританией.

Чтобы лучше понять, в чем тут суть, возьмем, к примеру, такой вот отрывок из Года 1974:


Великопольские армии вел генерал Анджей Вильконь. Главнокомандующий, определяя для него роль молота, которым он должен был разбить на кусочки германские панцири и щиты, сказал:

- Ударишь и дойдешь до Берлина.

- Ударю и дойду до Берлина! – словно эхо сказал генерал. У него смеялись глаза, а радость наполнила мужественное сердце.


Так вот в 1927 году мечтал будущий глава польской пропаганды. В реальной истории все эти мечты закончились пшиком. В качестве любопытного факта можно лишь сообщить, что в ночь с 6 на 7 сентября 1939 года Умястовский выступил со знаменитым воззванием относительно эвакуации Варшавы на восточный берег Вислы и создании там новых линий обороны, то есть с тем же решением, которое реализовалось в альтернативной истории. И в альтернативной истории из этого кое-что вышло. Но вот в действительной истории приказ главы пропагандистского ведомства вызвал в Варшаве страшную панику и истерию. После краха Польши Умястовский эмигрировал в Великобританию, где в 1982 году умер.

Но в альтернативной истории полякам зато удалось дойти до Берлина.


ЗАПАДНЫЕ ЗЕМЛИ


Перед войной то тут, то там вывешивали пропагандистский плакат с надписью: "Мы здесь не со вчерашнего дня, мы доставали далеко на запад". На фоне карты германско-польского пограничья на нем стоял Болеслав Храбрый с мечом. А на фоне вычерчены три границы:

Первая – граница довоенной Польши с надписью "СЕГОДНЯ".

Вторая – захватывающая не только Щецин и Волин, но и Рюген, касающаяся Берлина и оставляющая Лейпциг с нашей стороны – это граница Польши во "ВО ВРЕМЕНА БОЛЕСЛАВА".

А имеется еще и третья линия, обозначающая территории, которыми мы владели "КОГДА-ТО", она расширяет польское (славянское) Поморье до самого Любека.

В альтернативной истории, после расчленения Германии и ввода в нее польских оккупационных войск, Варшаве захотелось реализовать на западе свои территориальные мечты. Поэтому – точно так же, как и после завершении войны в реальной истории – Польша попыталась протянуть руки к Одеру и Лужицкой Нейсе.



Идея проведения наших западных границ именно таким вот образом не была чем-то новым. Линия Одера и Нейсе – это, попросту, наибольшее из возможных сокращение потенциального фронта с немцами: от естественной преграды на юге, которыми являются Судеты, до Щецинского залива на севере расстояние всего лишь 300 км. "Меньше" граничить с Германией уже просто невозможно. Большего сужения нигде нет. И потому-то видения перемещения Польши на запад выдвигались уже перед Второй мировой войной.

Уже упоминаемый Роман Умястовский, который желал вести великопольские армии генерала Вильконя на Берлин, так писал в 1921 году об оптимальной западной границе Польши: "клин Нижней Силезии ворвался между Чехией и Польшей (…). Чешский нейтралитет или же активность (в нашу пользу) так и соблазняют стесать его, дойти до Судетов. Линией, к которой будут стремиться наши армии (…), которая обеспечит нашу нормальную государственную жизнь, станет фронт, опирающийся флангами на море и судетские горы (триста пятьдесят километров)".

И не одно только Умястовского соблазняло подобное стесывание. Польские ученые авторитеты – в том числе и Ежи Смоленьский, руководитель межвоенного Географического Института Ягеллонского Университета, или же Зигмунт Войцеховский из Познаньского Университета (в реальной истории, после войны – создатель знаменитого Западного Института) – согласно утверждали, что без границы по Одеру и Нейсе Польша на западе практически беззащитна.



ПОЛЬША ЗАБИВАЕТ ПОГРАНИЧНЫЕ СТОЛБЫ В ОДЕР И НЕЙСЕ


В межвоенный период планы установления линии границы вдоль Одера и Нейсе были абсолютно нереальными. И то, что действительной истории граница Польши и вправду была так проложена, по сути дела можно рассматривать как исполнение невероятных видений автора фантастического романа.

Но и в альтернативной истории поляки, весьма самоуверенные после победной кампании 1939 года решились каким-то образом связать друг с другом германское Поморье и Силезию.



Англия и Франция таким замыслом восхищены не были: да, союзники намеревались разбить политическое и национальное единство Германии, а еще навечно вырвать милитаристские клыки – только им не хотелось унижать немцев понапрасну. Польша на этих территориях отсутствовала уже 800 лет, - объяснялись западные дипломаты в Варшаве. – А даже когда и была, сложно было назвать ее Польшей в современном понимании этого слова. Там практически нет польских следов. Весь культурный пейзаж чисто немецкий. Там проживают практически одни немцы, там их где-то миллионов десять, что вы с ними сделаете?

Только Польша уперлась. Бек аргументировал, что только лишь таким способом Республика сможет урегулировать свою западную границу, опереть ее на более-менее широких реках, а ведь это как раз реки позволили нам эффективно защищаться. А ну как, - делал ход Бек, - Германия, несмотря ни на что, возродится? Снова нам позволять окружить себя с севера, юга и запада? Отступать за Вислу?

Союзники были в бешенстве. С поляками традиционно разговаривать было нелегко: они были упрямыми и в переговорах применяли тактику "ни шагу назад". У союзников начало возникать огромное желание бросить эту доставляющую столько хлопот Польшу и передать обязанности "щита Европы" кому-нибудь другому – вот только этого "кого-то другого" нельзя было найти днем с огнем.

А поляки, прекрасно это понимая, продолжали вертеть союзникам дырку в брюхе. Они не желали уступать, точно так же, как в реальной истории не желали уступить Сталину рижскую границу, хотя на эту границу у них не было никаких шансов (и как раз это упорство не только доводило Черчилля до отчаяния, но и, скорее всего, похоронило польские надежды отыграть себе хотя бы Львов).

Вот только в альтернативной истории, в отличие от действительной, поляки, так или иначе, уже присутствовали на тех территориях, которые хотели захватить: ведь они представляли оккупационную администрацию в Восточной Пруссии, в Силезии, и над завоеванным в тяжелых боях Гданьском. Помимо того, они содержали оккупационные гарнизоны в Лужице, в Саксонии, в Бранденбурге и Мекленбурге. Польские солдаты служили там вместе со словаками, венграми и войсками из прибалтийских стран. Одним словом – с новыми центрально-европейскими коллегами, которых Польша пригласила попировать на труп побежденной Германии в рамках сплочения регионального сотрудничества.

А так же – обратите внимание – плечом к плечу с, как правило, не слишком склонной к Польше Чехией, которой (стереотипный) прагматизм заставлял в нынешней раздаче международных карт позаботиться о хороших взаимоотношениях с Республикой. Пускай с сердечной болью, но, тем не менее.


ЗАОЛЬЗЬЕ [58] ПОСЛЕ ВЫИГРАННОЙ ВОЙНЫ


После сентябрьского успеха Республики Чехия энтузиазма не испытывала. В этой альтернативной ситуации президент Эдвард Бенеш отпирался от союза с Польшей, как от болячки. Он предпочел бы, как сам распространялся на Градчанах, вступить в союз со Сталиным, но в это время Польша обладала сильной поддержкой союзников, так что у чехов был выбор: или вступить в западную систему безопасности, или сделаться сателлитом СССР, на что Запад и так бы не позволил. Так что Бенеш ругался на чем свет стоит, в бешенстве мечась по президентскому дворцу, но свежеименованный глава министерства иностранных дел Ян Масарик, сын умершего в 1935 году первого президента Чехословакии, пояснил ему, что из всех паршивых решений – это имеет какой-то смысл.

- Давайте позабудем про Заользье, Эдвард, - пояснял Бенешу Масарик. – Выхода нет. Там уже и так одни поляки. На кой ляд нам вообще это Заользье. То есть, конечно же, необходимо выносить этот вопрос на международный уровень, только нам следует понимать, что тешинскую землю мы все равно назад не получим. Ничего не поделаешь. Тут следует действовать политически. Будем мило улыбаться и вступать в договоры с поляками. Я их тоже терпеть не могу. Но пока что – так надо. У Польши имеется поддержка Запада. А за кем пойдешь ты, за Сталиным? Каким образом? И зачем? Здесь такая ситуация: или – или. Пока что третьего выбора нет, но может же появится. Нам следует переждать. Поглядим, что из всего этого выйдет. А в случае чего, мы всегда можем сменить фронт. Ты же видел, что сделали словаки. Видел, что сделали венгры.

Так что про Заользье в Праге действительно забыли, а сами проживающие в Заользье поляки чувствовали себя не ахти счастливыми, но что тут поделать. Чешскоязычные тешинцы уже выехали в Чехию, поскольку им надоело вечное приставание со стороны поляков, или же они были высланы по решению администрации. Ведь поляки начали вычищать чехов из Заользья еще перед войной. Леон Малхомме, делегат силезского воеводы при Командующем Самостоятельной Оперативной группы "Силезия", так писал в своем сообщении:


В связи с массовым возвращением в Силезию за Олше лиц, которые в количестве нескольких десятков тысяч по причине своей польской национальности вынуждены были покинуть эту свою родную землю в 1919-1938 годах и перебраться за границу, в Польшу, возникает необходимость эффективного урегулирования нынешней эмиграции лиц чешской национальности в Чехословакию.

А вот так это эффективное урегулирование эмиграции выглядело:


"в четверг 20 октября 1938 года мы получили (…) решение Силезского Воеводского Управления, Общественно-Политический Отдел в Катовицах, о незамедлительном исполнении решения, с тем, чтобы покинуть собственный дом до 21 октября 1938 года до 15:00 (…) К счастью, наша соседка, которая была кузиной депутата доктора Вольфа, тут же отправилась во Фриштат [59] и представила ему суть дела. Благодаря нему, нам не пришлось всем покидать дом и хозяйство. А вот отец, сразу же после получения нового постановления от 24 октября 1938 года, должен был покинуть нас в течение двадцати четырех часов без возможности возвращения, забирая с собой лишь чемодан весом до 25 кг, в Чехословакию, в Остраву (…). Отец, который зарабатывал в Остраве, не мог выслать нам деньги. Нам не на что было жить. Впрочем, всем на это было наплевать,


- писал Франтишек Гиль из Немецкой Лютыни. Но помимо административных решений, у чехов имелись и другие проблемы.


Как-то раз, быть может недели через две после отъезда отца в Остраву, польские шовинисты, как их называли у нас, выбили у нас все окна в доме, - вспоминал Гиль. – Они выламывали булыжники, штакетники из ограды и забрасывали нам в окна. Мы убежали из дома. Тогда я узнал двоих из тех, кто нам выбивал окна. В пижаме я побежал в ближайший участок польской полиции, но, к сожалению, хотя я звонил, стучался в двери, никто не отвечал. Только лишь потом мать заявила, что у нас произошло, только виновные никакого наказания не понесли.

Появились первые цветочки польской культуры в форме самого худшего преследования чехов, - вспоминал Йозеф Драгота, директор чешской народной школы в Нижних Блендовицах. – Наши местные старались меня убедить, чтобы я не убегал и не оставлял их там одних. Я решил было так сделать, но передумал, когда услышал, что произошло с другими учителями, которые остались. 5 октября, вечером ручными гранатами забросали жилища некоторых польских учителей. Там были разбиты лишь окна, ни с кем ничего не случилось. Я опасался, что в виде мести могло бы произойти нападение на меня, я же не хотел, чтобы из-за меня кого-то из семьи покалечили.


Но и польскоязычным жителям Заользья очень скоро сделалось не до смеха. Потому что – если исключить национальные вопросы – "возврат на материнскую землю" для тешинцев был просто не выгоден.

Вот оно, как говаривал Йозеф Швейк, "удивительно сплетает судьба": совсем еще недавно тешинцы встречали войска Второй Республики цветами, но очень скоро начали дуться на польскую администрацию, которая, по сравнению с чешской, была по-восточному неспособной, грубой и оторванной от текущих проблем жителей.


Возвышенный энтузиазм тамошних дней быстро минул, опал, до последнего дотянутый национальной демагогией, настроением псевдопатриотической эйфории, - писал Юзеф Хлебовчик, родившийся в Карвине историк. – Первым серьезным проколом оказался продиктованный фискальными интересами варшавского правительства завышенный курс обмена старой валюты на новую. Особенно болезненно он ударил в наемных работников, в частности, в наиболее бедные слои, живущие на различного рода пенсии, воспомощенствования и заработные платы. Появившееся в связи с этим ухудшение условий жизни большого числа жителей до какой-то степени смягчил новый, несколько ниже уровень цен на основные пищевые и сельскохозяйственные товары. Этот же уровень, в свою очередь, вместе с иными специфическими видами отношений, царящих в сельском хозяйстве Второй Республики, ударил по интересам тешинских селян, привыкших чуть ли не к тепличным, по сравнению с Польшей, условиям чехословацкого сельского хозяйства. Стоит подчеркнуть, что как раз местные селяне были основной общественной базой польской жизни и резервуаром его сил в Зальзье.


Польская экономика не была в состоянии создать соответствующих условий для тешинской промышленности – тржинецкого металлургического завода и Карвинского добывающего бассейна. Тешинцам негде было продавать сои товары на польском рынке, мало того, что не слишком емком, так еще и блокируемом внутрипольской конкуренцией. Но и с заграницей торговать тоже не было как – в основном, по причине международной ситуации Польши и подписанных ею договоров.

Работники предприятий покрупнее тоже надолго подвисли в пустоте – администрация занялась изменениями их коллективных договоров с чешсих на силезские только лишь после помпезного вступления в Заользье, так что в результате все это заняло несколько месяцев.

Одним словом – после эйфории надвинулись черные тучи.

В том числе, преображаться начала общественная и политическая структура региона. Националистический OZN (Лагерь Национального Объединения) вошел в Тешинскую область вместе со своими структурами, а бравые парни из его молодежной секции перехватили заользяньский Союз Поляков. Местных коммунистических деятелей арестовали.

Заользяне, из граждан одной из наиболее развитых стран Центральной Европы, сделались гражданами амбициозной и развивающейся, но все такой же отсталой и бедной, словно церковная мышь, Республики.


ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ПРОТЕКТОРАТ, ВОСТОЧНАЯ ПРУССИЯ И ГДАНЬСК


В альтернативной истории, наконец-то, после продолжавшихся всю зиму 1940 года переговоров, касающихся немецких земель, оккупированных польскими войсками, союзники согласились на компромиссное решение.

Во-первых, часть Восточной Пруссии была включена в Польшу на правах отдельного воеводства с временным особым статусом. Остальная часть региона стала международным протекторатом и была присоединена к Литве.

Во-вторых, Поморье и Силезия были охвачены польским протекторатом (эти территории официально назывались Генеральным Протекторатом): администрация высшего и среднего уровня там должна была стать польская, власти самой низшей степени (гмины и солецтва[60]) и часть служб, предназначенных для поддержания порядка, должны были остаться немецкими. "До поры", - прибавляли про себя поляки, скрещивая пальцы за спиной.

В-третьих, Лужица тоже сделались польским протекторатом, вот только рамки компетенции местных властей, судов и полиции был намного большим, чем в Генеральном Протекторате.

В-четвертых, две формально независимых, образованных после распада Германии страны: Бранденбург-Мекленбург и Саксония, должны были входить в состав польской оккупационной зоны.



Что касается Восточной Пруссии, то в межвоенной Польше царило всеобщее мнение, будто бы она является угрозой для интегральности Республики. Очень часто ей упоминали происхождение от крестоносцев и неудачное решение Конрада Мазовецкого, который, пригласив немцев, подвесил топор над головой Польши. Все соглашались с тем, что топор необходимо ликвидировать из государственных интересов.

Так что после победы над Германией был реализован план, составленный еще перед войной Владимиром Вакаром, польским экономистом, прометеистом[61] и авторитетом в проблемах, связанных с геополитикой нашего региона. Вакар же постулировал, ни более, ни менее, как раздел Восточной Пруссии между Польшей и Литвой. "Мы совершили ошибку, не захватив Восточную Пруссию, - писал он в тридцатые годы. – Ошибку более тяжелую, чем совершил Конрад, ведь тот не мог предвидеть, что Пруссия вскоре отрежет Польшу и Литву от моря. И более тяжелую, чем Зигмунт, ибо кто тогда мог знать, что Пруссия примет участие в разделах Польши и создаст Рейх".

Вакар считал, что Литве следует передать северо-восточную часть Пруссии (с Тильзитом), а Кенигсберг (вместе с Самбией) объявить вольным городом. Все остальные части Пруссии – с Ольштыном и Элком – должны были войти в состав Польши.

И как раз это случилось в альтернативной истории: Кенигсберг с Самбией перешли под контроль Лиги Наций (но de facto контроль осуществляли Англия, Франция и Польша – Англия разместила там крупную балтийскую базу военного флота, что было весьма важно с точки зрения геостратегии, поскольку под шахом находилась Россия). Но уже южный пригород Кенигсберга, располагавшийся к югу от реки Преголы Хаберберг, принадлежал уже Польше.

Клайпеда и район Тильзита были присоединены к Литве (что было выражением благодарности Польши за литовскую военную помощь). Мазуры, Вармия, окрестности Гомбина и Выструця до самой Лябявы – перешли под польское управление.



На Мазурах была проведена гигантская акция по полонизации (она называлась "повторной полонизацией", потому что здешние жители – что для огромной части общественного мнения в Польше было огромной неожиданностью – вовсе не осознавали свою польскую принадлежность. "То, что мы считаем польским народом, вовсе не считает себя польским народом", - писал Мельхиор Ванькович в изданной в 1936 году книге По следам Сментка, представляющей собой отчет о путешествии, которое писатель с дочкой совершил по Восточной Пруссии в поисках польскости. Там Ванькович, среди всего прочего, описал такое вот событие:


И когда мы давимся холодной тминной похлебкой с плавающими в ней сладкими пирожками (дьявольское изобретение), я слышу над собой:

- Черт подериш! Так сударь по-мазурски говоривает? (…)

- Не по-мазурски, а по-польски. (…)

Парень от восторга "загорается", он молотит меня по плечу так, что рука теряет чувствительность, и он вопит на всю корчму, словно в поле:

- Дык я усьо и разумею, дык усьо разумею. А не цыганите? Шо, люди так в Польше говаривают? Так оно ж наша балачка. Дык это я так по Польше могу ездить… (…) Псва, - кричит он хозяину, - псива для них (то есть, для меня) и для дейвоньки. Нам тут толочут, что полоки народ плохой, а это ж наши хлопцы!...



В Восточной Пруссии в 1939 году проживало около двух миллионов немцев. После выигранной Польшей сентябрьской кампании часть из них сбежала через Кенигсберг в собственно Германию. Они сбежали, потому что боялись поляков, в течение многих лет представляемых германской пропагандой в качестве унтерменшей и варваров. Ведь теперь они, поляки, могли иметь охоту разрядить свое бешенство на каждом, кто говорит по-немецки. И нередко разряжали.

Те же немцы, которые на бегство не решились, с каждым днем на собственной родине становились personae non gratae. Польское правительство завело в новом воеводстве польскую администрацию. Немецкий язык перестал быть официальным языком, даже в качестве поддержки (что являлось нарушением договора с союзниками: ведь Пруссия должна была стать воеводством, имеющим "особенный статус"). Власти требовали знания польского языка. Тот, кто этого языка не знал, лишался всяческих прав: он не мог требовать справедливости в суде, не мог сделать какое-либо официальное заявление. Но поляк, всем известно, способен, вот и развился обслуживаемый нашими земляками полулегальный переводческий рынок, только его было слишком мало, чтобы немцы могли более-менее нормально функционировать.

Проводилась деятельность по колонизации. Стянутые из южной и центральной Польши колонисты со своими совершенно отличными, эвфемистически выражаясь, цивилизационными стандартами, часто просто пугали своих немецких соседей.

Германскость осуждали и преследовали. Официальных вывозов никто не организовывал, но немцев поощряли к выезду из польской части Пруссии гораздо интенсивнее, чем чехов – покинуть Заользье.

По городам с факелами маршировали польские националисты – на уровне эстетики и риторики раздел на националистическую часть санации, эндеков или обыкновенных фашистов практически полностью стерся. Марширующие выкрикивали шовинистические лозунги, били стекла в немецких лавках, а весьма часто, с разгона: хозяев этих лавок и их клиентов. Польские полицейские в это время внимательно оглядывали кончики своих сапог, ногти или же наблюдали за облаками, плывущими по уже польскому небу. Время от времени местная пресса с деланным безразличием доносила выловленных из мазурских озер очередных телах. И так складывалось, что эти тела почти что всегда принадлежали людям с немецкими фамилиями. Ну или же мазурским "изменникам польскости", которые не желали "заново полонизироваться".

Немцы из Восточной Пруссии просто-напросто боялись. Все чаще они выезжали. Чаще всего, недалеко, в Самбию, вместе с Кенигсбергом являющуюся – как было уже сказано – территорией, поверенной надзору Лиги Наций, Freie Staat Samland под управлением Союзнического Совета, в состав которого входили поляки, англичане и французы. Находящаяся в Самланде британская морская база являлась выделенной территорией. Располагающиеся в ней подразделения стерегли безопасность всего региона. А появление британского флота на Балтийском море, против чего безуспешно протестовал СССР, очень сильно изменило геополитический расклад сил в регионе.

В Кенигсберг приплыли и немцы из захваченного поляками и уничтоженного Гданьска.


Гданьские немцы убегают, - весной 1940 года писал недавно учрежденный "Гданьский Дзенник", официальный орган ONR (Национально-Радикальный Лагерь). – Они торчат в портах, кочуют по побережью. С чемоданами и свертками. Они представляют достойный жалости вид, только нельзя забывать, что как раз таким, возможно, и грубым способом, как раз свершается историческая справедливость. Мы же помним, что никто их нападать на Польшу не просил, и если сейчас они страдают в мартовские заморозки, на балтийском ветру, в своих пальто и глубока насаженных на уши шляпах, если сейчас им приходится покидать родные дома и страдать, что вот теперь в них переезжают другие, то они должны глянуть в глаза гитлеровским сановникам и прокричать им в лицо: это вы натворили!

История слепа и сурова, и беда тому, кто желает чего-то мастерить в ее шестеренках. Гитлер отважился на это, и жестокий механизм захватил его и порвал на клочья, а вместе с ним и его народ. В конце концов, случилось то, что должно было случиться, ведь Германия этим историческим механизмом безответственно играется уже издавна. И, провоцируя его изгибаться во всякие ненатуральные направления, они навлекли на себя чудовищную месть истории.

Ведь откуда они вообще взялись в Гданьске, на польском Поморье? Кто им, тевтонцам, выдумал то самое Drang nach Osten? Кто выдумал им Lebensraum? За Эльбой им плохо было? Мы, славяне, народ терпеливый, много чего мы выдерживали. Из-за Эльбы немцы вышли на восток, пошли на Одру-Одер – мы ничего. Из-за Одры пошли на Варту – мы ничего. Ну а уж когда захотелось им дальше, за Вислу идти, за королеву рек польских, польская оружная десница грохнула в эту страдающую землю и по-итальянски крикнула: basta!

И ходя теперь по Гданьску, разрушенному, расстрелянному пулями, в котором давнее величие города сменилось мрачностью, в котором старые, гордые, написанные по-швабски названия улиц заменяются скромными по форме, зато гигантскими по сути, прославляющими польских королей и великих мужей табличками – человек не может перестать думать обо всех этих исторических процессах. И хоть немцах в портах хотелось бы иногда злотый подать, хотя бы пятьдесят грошей, ибо будят они жалость и сочувствие, но как только вспомнишь германский напор, тысячелетнее угнетение, так человеку тут же хочется нецензурный жест сделать, крикнуть какое нецензурное слово. Вот только сдерживаться необходимо, чтобы вновь в мире не заговорили, будто бы поляки варвары какие, без цивилизации, без манер…

Потому что мир, прибавим, уж больно немчикам сочувствует, как будто бы уже забыл, кто во всем этом виноват был, кто драться начал. Ведь это английские да шведские суда их в Свободную Самбию через Балтику возят, крепко их в этой Самбии стерегут, буквально пылинки с них сдувают. Лишь бы только из этой их Свободной Самбии ничего поганого не вылупилось, как их державы крестоносцев при Конраде…


В скорое время немцев в давней Пруссии и Гданьске днем с огнем нельзя было найти, а вот относительно редко населенная еще недавно Самбия сделалась начитывающим чуть ли не два миллиона обитателей регионом. В первые послевоенные годы, несмотря на фактическую помощь Запада, там царил гуманитарный кризис – беженцам не было где жить ни с чего жить, потому многие из них выезжали дальше, в какое-то из новых германских государств.

И не следует прибавлять, что те, находящиеся под польской оккупацией, они тщательно избегали.


СИЛЕЗИЯ И ПОМОРЬЕ


В реальной истории дальше всего доходящие территориальные претензии в отношении Германии выдвигались во времена гитлеровской оккупации. И быть может как раз потому они были столь абсурдными – поскольку совершенно нереальными.

Конспиративный Университет Западных Земель (продолжение Познаньского Университета) разрабатывал, к примеру, проекты, включающие в границы нашего государства Лужицу и Рюгге. В свою очередь, в публикации Границы Великой Польши, разработанной в 1941 году в кругах Народной Партии, требовалось присоединить к нашей стране Западное Поморье с Рюгге, Верхнюю и Нижнюю Силезии, любускую землю, Лужицу и Восточную Пруссию.



В альтернативной истории, как нам уже известно, территории между давней польской границей и линией "Одера и лужицкой Нейсе" образовали Генеральный Протекторат.

В Генеральном Протекторате происходило, собственно, то же самое, что и в давней Пруссии, разве что менее официально и в меньшем масштабе.

Официально Польша не собиралась полонизировать Вроцлав, Щецин, Легницу (тогда еще называемую Лигниц) или другие города. Немецкий язык являлся там языком администрации. То есть – теоретически являлся. Потому что польские чиновники и полицейские не слишком желали им пользоваться.

У всех у них были более серьезные проблемы, чем обучение немецкому языку. В конце концов, незаметно избавиться с громадной территории приблизительно от шести миллионов лиц (а именно столько немцев оставалось там после войны) легкой задачей назвать трудно. Опять же, избавляться от них следовало в белых перчатках, ведь на руки нам глядели англичане и французы, на каждом шагу цепляющиеся к полякам во имя прав человека и национальных прав немецкоязычных силезцев или жителей Поморья.

Но правда была таковой, что как англичане, так и французы через какое-то время уже согласились с тем, что "права немецкоязычного населения" там являются всего лишь словами. Контролеры союзников вмешивались только лишь в случае уж слишком малоприятных противонемецких инцидентов, а в частных беседах с немцами не скрывали, что тем безопаснее всего будет куда-нибудь убраться, только не в польскую оккупационную зону.

- Что ни говори, поляки – это люди восточные, не следует ожидать от них западных стандартов, - сетовали, качая головами, контролеры, а немцы, земляки которых в штальхелмах еще недавно сами вели себя, довольно сильно отступая от тех же стандартов, усердно поддакивали. – Поляки = это католические русские, быть может они когда-нибудь и цивилизуются, для них это, вроде как, весьма необходимо, но пока что это совершенно иной мир. Польские колонисты в оставшихся после немцев домах вырывают розетки из стен, так как не в состоянии понять сути электрического тока. Езжайте в Ганновер, в Швабию, в Рейнскую область, даже в Баварию, - сочувственно советовали немцам союзники. – Куда угодно, только не в Мекленбург, Бранденбург или Саксонию. Тем более – в Лужицу.

А на тех территориях ситуация выглядела еще иначе. Дело в том, что поляки решили восстановить лужицкую государственность.


ВОЛЬНАЯ ЛУЖИЦА


В реальной истории и вправду появились идеи создания лужицкого государства. Доктор Петр Палыс из Польско-Лужицкого товарищества "Pro Lusatia", один из крупнейших знатоков серболужицкой тематики, так писал в статье о лужицком деятеле Войцехе Кучке: "серболужицкая программа-максимум сводилась к получению независимости в миниатюрном государстве по образцу Люксембурга или Андорры. У подобной концепции могли бы иметься все шансы на успех, поскольку в образовавшейся после войны геополитической конфигурации Лужица очутилась между границами Польши и Чехословакии, не образовывая никакого отдельного анклава. Можно было бы принять и автономию в составе Польши или Чехословакии. Географические соображения склонялись бы к первой возможности, но вот среди серболужицкого населения преобладала прочешская ориентация".

Все эти концепции после 1945 года были отброшены. В основном, потому что Москва не желала ослабления "своей" Германии, то есть образованной впоследствии ГДР. А вот в альтернативной истории так не случилось. Это польские, а не советские войска стояли в Лужице. И Варшава решила дать лужичанам независимость.



В реальной истории, когда Польша своими границами коснулась Лужицы, польская заинтересованность забытым до сих пор славянским народом – тонущем, как тогда говорилось, "в германском море" – была огромной. Учреждались пролужицкие товарищества, организовывались научные конференции, посвященные Лужице. Была проведена акция "Польская стража над Лужицей". Академический Союз Друзей Лужицы "Пролуж" посылал в ООН воззвания, направленные на защиту лужицкой тождественности.

Только следует знать, что связанные с Лужицей польские жаркие эмоции столь же жарко не находили ответа от самих лужичан. Конечно же, существовали интеллигентские круги, которые выступали за тесные связи с Жечьпосполитой. Но для обычного лужичанина, живущего – с польской перспективы – в достатке, по высоким цивилизационным нормам, поляки, в основном, ассоциировались с бедными "бродягами". которые искали в довоенной Германии, в том числе и в Лужице, сезонного заработка на хозяйственных работах. А сама Польша представлялась им мало привлекательной, отсталой страной. Лужица не собиралась разделить судьбу Заользья, которое – как считали все в Хотебусе и Будышине[62] – на объединении с Польшей ничего не выгадало. Лужичане чувствовали себя гораздо ближе к более развитой (и всегда жившей более по-соседски) Чехии.

В реальной истории активисты, которые собирали среди лужичан под петициями о присоединении региона к Польше, чаще всего уходили несолоно хлебавши. Но у поляков имеется одна сходная с русскими черта: они способны любить даже тогда, когда сами они особо другим не нравятся. Возьмем, к примеру, польскую, не находящую взаимности любовь к чехам.

Потому в альтернативной истории поляки попытались создать лужицкую государственность. Опирались они на таких деятелях, борющихся за независимость Лужицы, как Павол Цыж и Войцех Кучка. Конечно же, лужицкая страна была, понятное дело, слишком малой для неподдельной независимости: реальное количество лужичан следовало оценивать на более-менее 100 тысяч человек. Именно по этой причине Лужицу объявили польским протекторатом. План заключался в том, что это негерманизированные лужичане должны были ославянить своих германизированных земляков.

На территории Лужицкого Протектората со столицей в Хотебусе (который поляки планировали расширить, приблизительно как Сандомир, чтобы сделать из него "настоящую столицу") официальными языками были установлены лужицкий и – только лишь как вспомогательный – немецкий. Детей школах в обязательном порядке обучали польскому языку, как языку страны патрона. На публичные посты были назначены лужичане, им же было доверено управление Протекторатом.

Вот только велико было изумление поляков, когда оказалось, что "славянские лужичане" не проявляют особой охоты к ославяниванию своих немецких соседей. Более того – они даже не проявляют какой-то особой нелюбви к ним. К тому же, нередко они и друг с другом разговаривали по-немецки. Тогда поляки решили взять дело в собственные руки и самостоятельно восстановить лужицкую тождественность. В Хотебуж начали наезжать толпы увлеченных Лужицами польских деятелей, которые должны был объяснить лужичанам, что они являются лужичанами. И научить их лужицкому национализму.


"ЗАПАДНОСЛАВЯНСКОЕ ГОСУДАРСТВО"


В альтернативном мире это не было концом польских попыток перерисовать карту Европы и возврату к состоянию "когда-то" из уже упоминаемого плаката. Так вот, в 1940 году поляки предприняли головоломную попытку воспроизведения велецкого и ободритского этноса. А так же возврата к "концепции Польши Храброго", концепция же таковая, как определял ее уже упомянутый Зигмунт Войцеховский, была "концепцией огромного западнославянского государства". "Только лишь наиболее близкие этнически полякам велецкие и ободритские славяне остались за пределами границ государства храброго", - писал познаньский профессор.

К такому типу удивительных задумок польские власти поощрялись учеными энтузиастами с довольно специфическими взглядами, как, например, известный этнограф и националист Кароль Стояновский. Он утверждал, что территории между Одером и Эльбой (Одрой и Лабой) онемечены лишь "поверхностно", поскольку – как он сам доказывал – "политическая и языковая германизация не так важна, как происхождение и психические черты". И по этой причине "это население обязано возвратиться на славянское лоно".

Стояновский и его сотрудники провозглашали проект "повторной славянизации" восточных германских территорий.



В реальной истории, когда униженная Польша едва могла дышать под германской оккупацией, Стояновский издал публикацию под названием О повторной славянизации восточной Германии, в которой широко расписывал все то, что, судя по его более ранним публикациям, вынашивалось у него в голове уже давно. "Такие города как Гамбург, Киль, Любек, Магдебург, Лейпциг, не говоря уже о Берлине, располагаются на давних славянских землях, - писал он. – Причем, некоторые названия имеют славянское происхождение (Любек, Лейпциг, Берлин) (…). До настоящего времени не сумели германизировать лужичан, которые выжили в количестве около четырехсот тысяч человек", - утверждал он, сильно пересаливая.



В альтернативной истории именно Стояновский и связанные с ним энтузиасты уговорили польские оккупационные власти осуществить эксперимент по "повторной славянизации". Ведь Стояновский утверждал, что в восточной Германии имеются "элементы, желающие пройти повторную славянизацию". Что, мол, достаточно поскрести бранденбуржца или там мекленбуржца, чтобы увидеть венда.


Кто бывал после мировой войны у так называемых люнебургских вендов, то есть, собственно, у древлян, тому известно о том, что эти венды обладали сознанием своей племенной принадлежности в весьма выдающейся степени. Своей вендийской принадлежностью они явно гордятся и выставляют наверх, - захлебывался от восторга Стояновский в альтернативной исторической линии. – То же самое и в Мекленбурге, где славянское сознание удержалась, в особенности, у дворянства, ранее славянской, а теперь германизировавшейся. Вроде бы как, именно у этих дворян с какого-то времени зафиксировался обычай, что какой-нибудь из сыновей в семействе изучает какой-нибудь живой славянский язык. Серьезным славянским осознанием обладает и Рюгге, несмотря на то, что он быстрее всего позволил себя германизировать.


Стояновский же представил властям довольно подробный проект обустройства не только полабского государства, но и создания самих полабян:


Долгое еще время обиходным и даже официальным языком в полабском государстве был бы немецкий язык. Полабский язык вводился бы постепенно. Поначалу он вводился бы на добровольной основе, а по мере распространения – проникал бы и в органы власти.


Протектором Полабья была бы Польша, которая бы следила, "чтобы элементы, желающие заново славянизироваться, не были бы подвержены террору и притеснениям немцев с гитлеровским взглядом на мир".


Просто-напросто, должно найтись определенное число полабских славян, которое вернется к своему замершему языку, после чего они станут кадрами повторной славянизации на территории, населенной полабскими славянами, говорящими сейчас по-немецки, - продолжал свои выводы Стояновский и тут же страховался, – бессмысленная утопия, скажут многие – народ, который перестал говорить на своем языке, к нему уже не возвращается. Так нет же! Вновь мы в настоящее время являемся свидетелями такого чрезвычайно любопытного социологического явления. Доказательство возможности возврата к своему древнему языку дают нам палестинские евреи, которые в показательных количествах вернулись к древнееврейскому языку, вымершему гораздо ранее, чем язык славянских древлян.


КОПАНИЦА, СТОЛИЦА БРАНИБОР-ВЕЛИГАРДА


Альтернативная Варшава – после относительно кратких сомнений – на подобного рода эксперимент согласилась. "Полабье" было устроено в оккупированном Бранденбурге-Мекленбурге. Теоретически, чтобы не дразнить Англию, Францию и Соединенные Штаты, Бранденбург-Мекленбург оставался независимым немецким государством под польской оккупацией. В действительности же за "повторную славянизацию" взялись с места в карьер.

Начали ее с географических названий. Берлин сделался одновременно и Копаницей, что было ассоциацией к историческому славянскому граду Копанице (его повелитель Якса был последним полабским князем). Этот славянский отзвук до сих пор слышится в названии берлинского района Копёник.

Росток с нынешнего времени становился еще и Розтокой, Шверин – Зверином, Бранденбург - Бранибором, Штральзунд – Стреловом, Висмар – Вышомержем и так далее. Название самого государства Бранденбург-Мекленбург было переведено как Бранибор-Велигард, но предлагалось и альтернативное название: Край Вендов.

Разыскивались "вендийские" элиты: те люди, которые пожелали бы стать зачином нового славянского государства.

Альтернативный "ИЕК" от 10 апреля 1941 года так описывал журналистский визит в Копанице, столице Края Вендов:


Копаница, еще недавно называемая Берлином, представляет из себя довольно-таки мрачный вид. Несмотря на то, что объективно красивый и могучий, город как-то посерел, съежился, пригнулся. Жители ходят по улицам сгорбившись, с погашенным видом и даже не глядят на польских солдат, которуе патрулируют центральную, Липовую улицу или же Венедскую, ранее называемую Фридриха. Эти люди разговаривают приглушенным голосом, а если к ним обращаешься – естественно, по-немецки, ведь здесь никто вендийского не знает (а как он должен знать, раз язык еще даже не кодифицирован), так и знания польского языка ожидать не следует – они ведь по акценту слышат, что я поляк. Ну и ответят мимоходом два-три слова, чего-то там буркнут, что еще не самое паршивое – и дальше, своими делами заниматься.

Следы войны заметны здесь сильно. Город разрушен, люди бледные. Товары по карточкам. Автомобилей что-то маловато, хотя перед войной город был весьма даже моторизован. Что с ними случилось? А не известно. Капитан Ледуховский их польских оккупационных сил отвечает на это, что машины не ездят, потому что нет бензина. Знакомый еще по давним временам берлинский журналист Отто Ф. говорит однако, что бензина – ну да – нет, так и автомобилей нет. Их реквизировали поляки и включили в собственные транспортные парки.

Эх, sic transit gloria mundi. Ничего не осталось от гордой столицы Рейха, от Германии Гитлера, от города, который должен был повелевать всем миром. Ну да, огромный, ну да, обширный, но эта величина и обширность лишь подчеркивают его упадок, его унижение и притеснение.


Даже если перед войной кто-нибудь в Краю Вендов и проявлял какие-либо прославянские симпатии, то теперь, под польской оккупацией, он осознавал, что, в любом случае, ему ближе к своим немецким соседям, чем к полякам, которые, наряду с оккупацией, принесли с собой собственные стандарты, качественно – и что тут поделаешь! – не сравнимые с местными.

Потому-то "потенциальные венды" даже не пробовали высовываться, чем походили на чешских панславистов XIX века, которые после поездки в Петербург сделались бывшими панславистами. Эти чешские экс-панслависты повесили над своими письменными столами кнуты, на которые поглядывали в те моменты, когда снова находили на них панславянские эмоции..

И таким вот образом, робкие попытки "восстановления полабской государственности" около 1941 года пошли псу под хвост.


ПОЛЬШЕСЛОВАКИЯ


Совершенно иным образом дела шли в Словакии.

Еще перед войной, в 1938 году (23 октября) "Ежедневный Иллюстрированный Курьер" информировал:

"Словаки не любят чехов, но не желают и венгров. Что бы быть сами собой, они слишком слабы. Более всего они хотели бы федерации с Польшей. В этой вере к Польше и к благородству польских властей есть что-то трогательное. Быть может и хорошо, что мы не желаем, чтобы действительность – которая никогда не похожа на наши сны – развеяла эти словацкие мечтания", - отмечал совершенно по делу автор статьи.

Но после войны сразу же пожелали. Причем, с обеих сторон.

Словаки в 1939 году были настроены очень националистически, хотя понимали, что без крупного внешнего покровителя у их государства могут возникнуть проблемы в кровожадно-националистической Европе. После распада Чехословакии Братиславой дирижировала Германия, но после проигранной Берлином войны словаки поглядели туда, куда глядели уже ранее: на Польшу. Даже если еще совсем недавно обе страны поссорила мелкая коррекция границ.

Большим сторонником сотрудничества с Польшей был Карел Сидор, крайне правый словацкий деятель, бывший командир Гвардии Глинки и премьер Словакии времен Тисо. Этот до фанатизма католический политик, сторонник более тесных контактов с религиозной Польшей, а не с "безбожной" Прагой, был противником участия Словакии в нападении на Республику и по этой причине в 1939 году был сослано на дипломатическую работу в Ватикан.

После победы над Германией в сентябрьской кампании и после перехода Словакии в польский лагерь, Тисо был отодвинут от власти. И именно пропольского Сидора вызвали назад из Ватикана. "Пропылесосенный" политик встал во главе словацкого правительства. Его католически-фашистские взгляды не были помехой для формирования федерации с Польшей: тогдашние демократические стандарты в регионе не соблюдались с излишней мелочностью. Первым жестом доброй воли было отречение Словакией от каких-либо прав на польскую часть Оравы и Яворины. Нет смысла прибавлять, что словацкие войска отступили оттуда еще раньше.


После многих лет заключения во мраке атеизма, - провозглашал на воскресной проповеди молодой словацкий священник в Липтовском Микулаше, - наконец-то наш Словацкий Край вступил в круг света, наконец-то засветил в глаза страны нашей свет религии, которую можно официально и с открытым забралом провозглашать и исповедовать. Религия эта может – и я верю, что так будет! – представлять для государства моральную опору, она не будет стыдливым суеверием, от которого следует отречься, но истинным столпом державного порядка! В новом словацко-польском государстве мы отступим от вульгарного чешского безбожия, от культуры, дающей лишь временность в голове и пустоту в сердце. Мы вернемся к истокам культуры, которая нас породила.

Говорят, будто бы Польша бедная, будто неразвитая, необразованная – зато Чехия богатая и образованная. Эй, народ словацкий! Не возлагай особой веры на прогресс, на развитие.

Ибо, чем больше света освещает путь, чем больше чего сбоку из мрака появляется – тем легче человек заметить может, что не на дороге он, но в пустыне! И что ничего вокруг и нет! Ну а богатство, а промышленность? Да плевать нам на них, народ словацкий! Ибо помнить следует – все равно, какой Словакия наша будет, бедной или богатой – важно, чтобы была она католической.



Уже весной 1941 года было объявлено создание польско-словацкой конфедерации. Граница была открыта, Словакия приняла польскую валюту, было организовано общее экономическое пространство. Были объединены железнодорожные линии, почты и тому подобное. Обе страны сохранили отдельные парламенты, правительства и президентов, но все эти институции время от времени собирались на совместных сессиях в Бардиове, прелестном местечке неподалеку от польско-словацкой границы. Было договорено, что Польша должна будет вести заграничную политику Словакии. Волей обоих народов – как провозглашало совместное заявление правительств в Варшаве и в Братиславе – является как можно близко идущая интеграция.



Республика, повысившаяся в чине до защитника Словакии, должна была раскусить крепкий орешек. Ей необходимо было делать все, чтобы не позволить втянуть себя в территориальный конфликт с Венгрией, в который пытались втянуть Варшаву словаки – ведь совсем недавно они утратили в пользу Будапешта весь юг страны со вторым после Братиславы крупнейшим городом: Кошицами. А поляки ни за какие коврижки не желали таскать венгров за чубы. Дело в том, что, помимо традиционно восторженного отношения к Венгрии, это государство для Польши было ключевым в создании Междуморья, о котором так мечтали поляки.





МЕЖДУМОРЬЕ


В межвоенные годы довольно часто появлялись мечты о великом славянском могуществе и уверенность в "призвании" Польши в рамках именно этого могущества. Их главным пропагандистом во Второй Республике был генерал Люциан Желиговский. Тот самый, который в свое время сыграл "бунт" против Юзефа Пилсдского (в реальности же тем же Пилсудским и вдохновленный) – и таким образом добыл для Польши Вильно.

Во всех этих видениях Польша должна была стать "опекуном" всего региона.


Имеется множество неславянских малых народов, которые соединят свои судьбы со Славянским Миром и польским народом, - вещал Желиговский на страницах виленского "Слова" в мае 1938 года. – Венгры, румыны, литовцы, латыши, эстонцы и другие – все это неславянские народы, но связанные с нами либо узами традиционной дружбы, как венгры, или долгой совместной историей, как литовцы, либо же заботой о собственном будущем. Поначалу славяне обязаны объединиться под эгидой Польши, и одновременно должна появиться сеть союзов с малыми народами.


Сегодня слова Желиговского звучат как болтовня панславянского юродивого, но концепция Междуморья – союза государств, расположенных между Россией и Германией, под эгидой Польши – должна была, более или менее, заключаться именно в этом.



В поисках корней Междуморья историки обращаются к временам польско-литовской Жечипосполитой Обоих Народов или Европы Ягеллонов, которая в эпоху наибольшего расцвета этой династии растягивалась от границы Инфлянт[63] до Далмации[64]. В XIX веке князь Адам Чарторыйский призывал к созданию федерации Польши, Литвы (понимаемой как территории, охватывающие нынешнюю Литву и Беларусь), а так же венгерских, чешских, румынских и югославянских земель.

Пилсудчики вернулись к этой идее, и она продвигалась – в различной форме – в течение всего межвоенного периода. В альтернативном видении истории после победной войны Междуморье начало становиться фактом.

Впрочем, в реальной истории Запад планировал создание конструкции, являющейся вариантом Междуморья. Эта тема была затронута в самом начале Второй мировой войны. Было доведено до переговоров между Владиславом Сикорским и Эдвардом Бенешем на тему создания после войны объединенного польско-чехо-словацкого государства. Переговоры эти шли с трудом, поскольку Прага сотрудничество с Польшей, которую видела как отсталую и агрессивную страну, в качестве печальной необходимости, поляки же, в свою очередь, опасались экономической конкуренции со стороны гораздо более развитой Чехии (масштаб диспропорции обнажили проблемы, встреченные Польшей в Тешинской области). Тем не менее, переговоры эти были проведены, и на польско-чехословацкой конфедерации дело не должно было кончаться: планировалось ее расширение с созданием так называемой Балканской Унии, куда должны были войти Югославия и Греция.

В 1942 году представители правительств Польши, Чехословакии, Греции и Югославии создали Совет Планирования Центральной и Восточной Европы. Вместо "центральноевропейской мелочевки" должна была образоваться мощная конфедерация государств Центральной Европы.



Что касается Польши, то она никогда не переставала мечтать о собственной "череде стран" между Балтикой, Адриатикой и Черным морем. Междуморье было предметом особой заботы Юзефа Пилсудского и его сторонников. Леон Василевский, близкий сотрудник Пилсудского (и отец никому не известной Ванды Василевской) утверждал, что страны, расположенные между Балтикой и Черным морем, обречены на объединение в какую-то форму федерации под польской эгидой.

Другой сотрудник Пилсудского – прометеевец Тадеуш Холувко, основатель Союза Сближения Возрожденных Народов – считал, что Польша должна вести такую политику, чтобы каждый народ нашего региона знал, что может найти в ней приятеля и защитника. Одной из ее целей должна была стать поддержка слабых и утесняемых народов (представители одного из таких народов, украинские националисты, застрелили Тадеуша Холувку в 1931 году в Трускавце).

В любом случае, как твердил Холувка, Польша обязана инициировать образование более сильных центральноевропейских федераций, состоящих из многих меньших народов. Такие "федерации" должны были стать противовесом для другой федерации: Советского Союза.



Надежды пилсудчиков были более или менее рациональными. Только не станем забывать о том, что мы находимся в Польше, где даже рационализм способен закоптиться в густом дыму национального абсурда.

Например, Кароль Стояновский, польский этнолог, о котором уже (с радостью) я упоминал, во время оккупации Польши Германией издал публикацию под названием Западнославянское государство.

В ней он писал так: "Большая часть народов, населяющих западнославянское междуморье, это католические народы. Католиками являются поляки и литовцы, словаки, чех и, частично, лужичане, венгры, хорваты и словенцы. Католицизм в качестве одной из державных скреп обладает своей исторически подтвержденной ценностью, так что долго на эту тему нет смысла расписываться".

Стояновский утверждал, что нетерпимой политики в отношении православных сербов, болгар и румын нет смысла вести, но нельзя опять же скрыть, что "ради единства западнославянского государства было бы очень хорошо, если бы эти народы приняли католицизм римского толка".

И такими были планы. Стояновский ничтоже сумяшеся творил империи, одни государства обращал в другое вероисповедание, другие уничтожал. Вот Австрия, к примеру, по его мнению жолжна была быть разделена между Словакией и Словенией.



Но на Стояновском межвоенные видения польского Междуморья не заканчивались. Другие версии были более реалистичными. Не всегда, правда, они как-то считались с действительностью, но наверняка уж сильнее, чем предыдущая.


История приказывает Польше объединить страны севера с югом, - писал "ИЕК" 12 сентября 1938 года. – Достаточно поглядеть на карту путей сообщения Польши, чтобы увидеть, что главные пути сообщений Польши идут вдоль параллелей, с запада на восток. Польша была переходной территорией для двух культур и двух экономических формаций: западной и восточной. Польша была транзитным краем для обмена Запада с Востоком. (…)

Через Польшу начинает проходить экономический, политический и идейный ток, соединяющий Север с Югом. Прибалтийские страны (…) желают (или же должны будут желать) культивировать между собой взаимный обмен ценностями, капиталами, идей и людей, чтобы защититься от опасностей враждебных, но могучих соседских автаркий. Здесь важнейшая роль достается Польше. (…)

Польше же, - не скрывает автор статьи, - могут достаться наибольшие выгоды из этого процесса интеграции, который проходил бы от Севера до Юга.


Станислав Сроковский, довоенный польский дипломат и географ, писал в 1925 году:


Доступ Польши к Эвксину (Черному морю) пускай даже через союзную Румынию – это могущественное в результат умножение нашей непосредственной торговой экспансии (…). И коронацией дела по нашему гражданству на берегах Черного моря была бы добыча там для Польши хотя бы небольшого клочка земли для создания собственной торговой фактории и базы для польских судов.



В альтернативной истории идея строительства Польшей Междуморья получила признание Запада по тем же самым причинам, по которым в реальной истории она имела во время Второй мировой войны. Ведь существование "третьей Европы", держащей под шахом Россию и Германию (п еще, с точки зрения британцев, и Францию) для Запада было бы выгодным. Но в реальной истории Междуморья не выстраивали потому, что с этим не соглашалась Москва – по необходимости союзник Англии и Франции.

В новой геополитической ситуации – после того, как Польша сделалась любимчиком Запада, которого всеми силами выдвигали на роль регионального силача – создание Междуморья стало простым: просто польская сила притяжения весьма выросла.

Варшава и все государства между Таллином и Софией связал тесный военный союз и становящееся тесным экономическое соединение. Был создан Балтийско-Черноморско-Адриатический Союз, который в международных отношениях сокращенно называли Интермариум (Intermarium) (в Литве – Tarpjűris, в Чехии – Mezimoří, в Румынии – Intre Mari, в Братиславе – Medzimorie, в Белграде – Međumorje, а в Варшаве – именно Междуморьем). Его армии были тесно интегрированы, во время часых совместных маневров использовалось единый язык военных команд. Французский, чтобы не было видно, будто бы кто-то здесь желает доминировать.

Польские венные суда размещались в югославских, румынских и болгарских портах. Путешествия в рамках Междуморья были весьма облегчены. Правда, пограничный контроль отменен не был, но при пересечении границ можно было располагать только лишь удостоверением личности.

Весьма облегчены были коммерческие контакты: была начата унификация правовых предписаний (в некоторых сегментах вводились совместные кодексы), аннулировались пошлины. В очень-очень далекой перспективе робко планировалось введение совместной валюты.

В этой альтернативной реальности Мельхиор Ванькович[65] описал путешествие через Междуморье, от Таллина на Балканы, в своих мемуарах Между морями, изданных в 1942 году.



В Таллин мы приплыли из Гдыни, и уже здесь – с помощью приятелей, членов эстонского автомобильного товарищества – купили машину. Уже вскоре для всех государств Междуморья обязательным станет один образец регистрационных таблиц, но пока что нам приходилось ездить на эстонских. В конторе все прошло очень быстро и гладко, воистину – по сравнению с нашей бюрократией и чиновничьей машиной, проявляющих себя в самых гадких проявлениях настроения – здесь чувствуется подход, скорее, скандинавский, а не российский. Без всяческих никому не нужных хороводов, верительных грамот, бумаг и стараний (в Польше все это заняло бы у меня неделю, я же знаю вас, родимые мои Акакии Акакиевичи!) я мог сразу же усесться за руль внедорожника польского производства, знаменитого "303". Только лишь на внедорожнике, никак не на излишне рекламированном "люкс-спорте", думал я, мне удастся по суше преодолеть расстояние между морями Междуморья.

Ведь странам нашим, всем ведомо, дплеко еще до стандартов и западноевропейской цивилизации. И это нас, наверняка, объединяет, размышлял я, направляясь из Таллина на юг, на Ригу, это наша судьба мировой провинции. Провинции, у которой имеются амбиции догонять и перегонять, и как раз в этой погоне она и объединилась, потому что перед войной все бежали в одном и том же направлении, только по отдельности.

Заметно, как ведется строительство. Из Таллина до самого Ковно ведут улучшенные и улучшаемые дороги, но, поскольку все они идут, в основном, через леса, то видать мало чего. Иногда лишь мигнут какие-нибудь дома – то немецкие, то русские по стилю.

Первая граница Междуморья – эстонско-латвийская. Я специально показываю только свое польское удостоверение личности; ну просто не могу я поверить – хотя я и знаю, что это и по закону – что могу пересечь эту границу без паспорта. Пересек, хотя чемоданы мои и осмотрели (нужно будет глянуть, а имели ли они на это право). С эстонцами я разговаривал по-немецки, с латвийцами – по-русски, но как-то все прошло.

Ночевал я в Риге, выпил немного пива. Дискуссия с рижским журналистом Прутсом о Междуморье.

Ужасно, насколько могут различаться перспективы. Очень мрачный Прутс говорил, что когда-то здесь всем управляли немцы, потом русские, теперь же – все сильнее и сильнее – поляки. А результат тот же самый, собственно говоря, ничего не меняется, только имя диктатора. От изумления я и слова не мог сказать. Но ведь мы, – говорил я ему, - это ведь еще и Англия с Францией! Это новый европейский порядок! Западные стандарты! Цивилизация! Демократия!

На что Прутс лишь рассмеялся:

- Да какая там у вас демократия, - сказал он, и этим самым закрыл мне рот.

Так что тему цивилизации я уже и не начинал.



На литовской границе – молчание и понурые мины с момента, когда увидели мое польское удостоверение, потому что на эстонские номера глядели с безразличием. И совершенно напрасно я пытался заговаривать по-литовски: - Laba diena, acčiū: ничего. В конце концов кто-то из пограничников сказал мне по-польски, чтобы я перестал "дурака валять", а не то он "разозлится" и, либо вернет меня в Латвию, либо мне придется через Советы ехать. Все это я принял к сердцу очень близко и уже в ковенской Литве ни к кому и словечком не обозвался.

В Ковно я заехал только лишь затем, чтобы взять топливо в канистры – и дальше на своей "303" отправился в путь. С этими проклятыми литовскими колдобинами машина справляется на удивление хорошо. Ну что же, в конце концов, автомобиль ведь отсюда, из этой части забытой Европы. Он – плод этой земли. Потому ее и чувствует.



Хорошо известный пограничный переход – и скоро уже Вильно. В Вильно, как и всегда в Вильно, хороший город, я посетил кого надо, и поехал дальше, на Варшаву, по новому шоссе. Еще не законченному, но ехать уже можно – кое-где только нужно возвращаться на парочку километров, потому что никому не хотелось поставить знак объезда, и приходилось п грунтовым дорогам через деревянные деревушки толочься.

Подлясе, и-эх, Божечки ж мой, человек к Варшаве привык и совершенно забыл, как в этой стране провинция выглядит. Трагедия и драма. Мужики словно во времена Мешко I, евреи в грязных, затасканных лапсердаках, бороды – сплошной колтун. Лавки паршивые, гадкие. Совершенно не видно здесь знаменитых западных кредитов, разве что только в самих Гродно или Белостоке. И там, и там то школу строят, то какое-нибудь здание общественное. Но вот деревни такие же деревянные, средневековые. Разве что белой известкой покрашенные, потому что Славой так приказал.



Перед самой Варшавой дорога уже совсем хорошая, так что настроение исправляется. И все-таки, Прутс, - размышлял я, - какая-то цивилизация здесь, в конце концов, начинается, даже если раньше с ней сложно было. Впрочем, а вот так по-хорошему, кем бы ты был, латыш, если бы немцы тебе Ригу и другие города не построили, - думал я, - ты, латыш, в деревянной халупе, наверняка бы и до сих пор Перкунаса почитал и наверняка бы не знал, создают у тебя над головой Междуморье или не создают…

Но правда такова, - пришел я к выводу, въезжая в Варшаву, - что только теперь, глядя н эти новые дороги, на то, как Варшава развивается, видно, в какой цивилизационной дыре были бы мы еще перед войной.

Боже мой, и какая же судьба была бы нашим уделом, если бы не Англия с Францией. Ведь сами мы с этими чертовыми немцами и не справились бы.

Лишь бы только все то, что мы над ними вытворяем, нам не отомстило.



Вечер дома. Пара дней в Варшаве. Перерыв в путешествии. Топливо, покупки всякие, легкий осмотр "303". Приличная машина! Надо ее только чуточку подрегулировать.



Варшава – Радом. Эта дорога хороша уже несколько лет. Ее лишь чуточку подлатали. Дальше на Краков снова объезды деревнями, потому что ремонтируют и строят. Вскоре дороги у нас будут порядочные, но Польша тем временем строится.

Швентокшиская деревня одновременно и похожа на подляскую, и не похожа. Похожа – потому что тоже много дерева, зато местность другая, типы другие. И, как будто бы, теплее, естественнее, свободней. Пускай и сосны, песок желтый, босые ноги в нем – да, похоже. Но очень скоро ЦПО – и какая же разница. Скаржиско-Каменная, Стараховице, где бофорсы [66] монтируют, я не мог удержаться – набрал в Стараховицах топлива и поехал на Завихост, который только строится, на Сандомир, поглядеть, как его возводят. Какая красота! Новая Европа, каменные дома большие, широкие, удобные, широко расставленные. Пока что грязь, зато тут будет много зелени. Сплошная радость глядеть.



Дорога на Краков – Польша строится. Я ругался, на чем свет стоит, хотя и знаю, что вскоре будет лучше. Но сейчас – нечего и говорить.



До Закопане дорога уже получше, почти закончена. Здесь красиво, какое же иное все это Подхале, этот гористый юг совершенно не соответствует остальной части Польши! Ничего удивительного, что в 1918 году молодой Мальчевский [67] хотел здесь независимость объявлять и устраивать вторую Швейцарию. В Закопане – Виткаций. А кто бы еще другой. Выглядит плохо. Лицом желтый, мрачный. То есть – он всегда был мрачный, но теперь уже мрачен, похоже, по-настоящему. Может, чего-нибудь подцепил? Во всяком случае, утверждает, что все это, вся наша великодержавность (которую он называет "великодержавочкой") плохо закончится.

- Осмотрись, Мэль, по сторонам, - говорил он, - ведь все это едва кучи держитс. Ведь если народ сам себя не способен до порядка довести, то как он собирается вводить международный порядок. Нас надувают, словно шарик воздушный, только ведь у нас внутри пусто. Слишком мало имеем собственного содержания, чтобы нести его куда-либо. Поначалу давай наделаем своего, и пускай это будет наше, а уже потом, раз уже придется, понесем это и другим. Когда-нибудь этот наш шарик лопнет, вот увидишь.



Утром я чувствовал себя на удивление хорошо так что отправился чуть свет, но очень быстро оказалось, все это потому, что я до сих пор пьян. Похмелье напало на меня за Яворжиной, то есть, уже в Словакии. Контроля практически и не было; культура, наши полицейские стояли на шлагбауме, только поглядели в мое удостоверение личности, да и то, - говорили, - только лишь потому, что я на эстонских номерах ехал, а они таких в жизни не видели, и им было любопытно, кто эе это такой едет. Еще мне яйцо со сметаной от пьяных болестей приготовили, я глотнул, сделал, что надо, и дальше покатил.



О, Словакия. Красивая страна, только до Чехии ему далеко. Иногда человек и поверить не может, что столько лет они одной страной были. Все немного выглядит словно давняя чешская колония, хотелось бы сказать, но что уже тогда говорить о Польше? Но тут, по крайней мере, деревни каменные, черепицей крытые – а Польша до сих пор деревянная, частенько под соломой. Дороги строятся, они тут крутые, гористые, условия сложные – только из тех денег, на помощь Польше предназначенных, чего-то и словакам капает. Имеются такие, сам в Кракове слышал, которые утверждают, что все это только лишь потому, что словаки под нас легли, а как только побогаче станут, снова к Чехии присоединятся.



А столько цыган я в жизни своей не видал. Красивые женщины, усатые мужчины, кибитки разноцветные. Индия с Испанией в местном, песчаном, деревянно-заборном соусе. Эх, Европа ты Центральная, умом тебя не объять.



Венгрия – то же самое, что и Словакия, но эти вот формы: дома, деревни, городки выглядят уже не так, как там, как будто бы их кто-то сотворил и покинул, но цивилизационная последовательность все так же продолжается. Здесь больше сока, больше начинки.

Будапешт – красивый город. Куда там Варшаве до него. Варшава, понятное дело, напрягается, готовясь к прыжку, только по сравнению с приличным, старым городом западной Европы – ведь это, вне всякого сомнения, западная Европа – все эти попытки только смешат.

С венгерскими коллегами на ужине с алкоголем. И снова немного будто в Латвии – я им про польскую дружбу, а они: на расстоянии. Так я спрашиваю: почему, ведь, известно же Magyar, Lengyel – két jó barát (Венгр и поляк – двоюродные братья), говорю. А они: что дружба – это между партнерами, а не между большим и малым.

- Слишком сильная Польша в регионе, слишком много желает сказать по любой теме, в том числе – и о нас, - говорили венгерские коллеги. – Это уже не дружба, когда один правит и решает, а второй может только поддакивать.

Возвращался я в паршивом настроении.



Болотное Озеро, где когда-то помещалось разрекламированное Блатненское княжество, хотя купание в горячих источниках – штука замечательная! В особенности, для моих старых костей.



И вот Югославия. Вот это действительно диво! Южные славяне. И поять, чего они говорят, никак не возможно. А болтают они все время. Словно итальянцы.



Через несколько сотен километров привод на все четыре колеса моего "303" и вправду начал быть пригоден. Ну а если о другом – это что-то сумасшедшее: начался самый настоящий Ближний Восток! Мечети (тут говорят: джамия), мусульманские кладбища, ориентальные одеяния, тюрбаны, женщины в белых платках, иногда с закрытыми лицами. Все это, то тут, то там, соединяется с наполовину австрийской по форме архитектурой.

Прямо сердце радуется, что это все – вся эта экзотика – что ни говори, наше! Мое! Междуморское!



Хотел я поговорить со святым имамом в одной красивой мечети, вот только ни слова друг друга не уразумели. Он по-немецки, может, пару слов знал, четыре на каком-то общеславянском наречии, и всего-то я узнал, что зовут его Ахмо, и что ему "фирундфырцык" лет. Вот оно какое, наше Междуморье. Пытаться общаться можешь только по-немецки, но и так не договоришься.

Быть может, Виткевич и был прав.



После победной сентябрьской кампании польская дружба с Венгрией обрела характер первой свадебной ночи. Когда еще до войны венгерский регент Миклош Хорти посещал Республику, польские средства массовой информации испытывали любовный амок. "ИЕК" от восхищения из штанов выскакивал: советовал "открывать ворота Барбакана", вешать венгерские флаги т "приветствовать венгерских господ". Не хватало лишь жаркого призыва к общепольскому забою свиней и устройству приветственных пиров от Тернополя до Гдыни. В общем же – вулкан аффекта к венграм походил на национальное сумасшествие.

Проявлений громадного чувства было больше, в том числе и раньше, в совершенно реальной истории. Когда перед войной решались судьбы Чехословакии, и Польша положительно подошла к проблеме возврата Венгрии тех ее территорий, где доминировало венгерское меньшинство, то по улицам Будапешта от радости носили портреты Адольфа Гитлера, Бенито Муссолини и – что уж поделать – Игнация Мосцицкого. Когда венгры усмирили длящуюся один день, независимость-поденку Карпатской Руси ("Карпато-Украины") и таким образом обрели совместную границу с Польшей, была выпущена серия радостных плакатов, на которых польские и венгерские солдаты подают друг другу руки над карпатскими вершинами.

После войны ничего не изменилось. Варшава хорошо помнила, что Хорти не позволил Гитлеру, хотя и был его союзником, применить против Польши хотя бы клочок венгерской территории, к тому же поставил вопрос ребром, поскольку стал угрожать вооруженным сопротивлением, аргументируя, что действовать против Польши венграм не позволяет "национальная честь".

Потому-то Польша и поддерживала дружбу с Венгрией и после триумфа над Германией. И как раз именно ей она доверила заботу над южным флангом Междуморья. Понятное дело, Варшава не могла привести к повторному приклеиванию к Венгрии Трансильвании (по Трианонскому договору принадлежащей Румынии) или же Воеводины и Хорватии (по тому же договору принадлежащие Югославии). Во-первых, у Польши не имелось такой силы; во-вторых, на такую перетасовку не согласились бы союзники (хотя Польша их к этому уговаривала, аргументируя, что таким образом были бы успокоены этнические отношения в Центральной Европе), а в-третьих, в довоенных границах Румыния и Югославия были крупнее и сильнее Венгрии и – в качестве союзников – представляли собой большую ценность. Так что Польша поддерживала сердечные отношения с Бухарестом и Белградом, только обе эти столицы прекрасно знали о польско-венгерских симпатиях. Потому Чехия – вместе с Югославией, Румынией и теми кругами в Словакии, которые перестали быть довольными конфедерацией с Польшей (а эти круги на удивление быстро набирали силу, поскольку стереотипный "восточноевропейский" бардак, царящий в совместном государстве, и самоуправство поляков в Словакии сделались просто легендарными) – образовали внутри Междуморья тихую и тайную "малую антанту". Направлена она была, в основном, против Венгрии, но и, в какой-то мере, против Польши. С этой "малой антантой" завязали симпатию Лужица (по тем же причинам, что и Словакия), а так же окрестные немецкие государства, образованные на развалинах Рейха. С "малой антантой" робко начала заигрывать и Россия.



Тем не менее, государства Междуморья сделались достаточно мощным хозяйственным объединением, в котором неплохо управляла развитая Чехия. Эта страна оказалась связником между очень "руританским"[68] Междуморьем и немецкоязычной Центральной Европой, с которыми она, впрочем, в большинстве отношений, она имела гораздо больше общего, чем с материнским блоком. Все это приводило к тому, что Прага, правда, подкапывалась под совместным проектом, только рытье это не было горячечным. Скорее, pro forma и на всякий случай.


"ТРЕБУЕМ КОЛОНИЙ ДЛЯ ПОЛЬШИ"


Победившая Польша, как и до войны, требовала для себя колоний. И гораздо громче, чем раньше. Понятное дело, как и тогда, страна делала вид, что вопрос здесь не в одном только престиже: делались попытки обосновывать потребность владеть колониями экономически. Во всяком случае, существовал Научный Институт по Исследованиям Эмиграции и Колонизации, а в 1930 году Морская и Речная Лига, организация с довольно локально звучащим названием, превратилась в мировую Морскую и Колониальную Лигу. Именно эта, насчитывающая около миллиона членов организация громче всего требовала для Польши "колоний". С этой целью организовывались демонстрации и пикеты. Причин, по которым Польша обязана иметь колонии, перечислялось множество: коммерческий обмен с колониями должен был привести в ход польскую экономику, а эмиграция в колонии – снизить безработицу.

С колониями в межвоенной Польше было так:

Вскоре после Первой мировой войны зазвучали голоса, требующие от Лиги Наций признать для Республики некоторых колоний, принадлежащих ранее побежденному вильгельмовскому Рейху: точно в такой же пропорции, у какой часть германских земель досталась Польше по Версальскому трактату. И все это с прицелом на Камерун, поскольку именно там путешественник Стефан Шольц-Рогозинский в рамках декларируемой польской колониальной активности основал когда-то плантацию какао (кстати, упомянутая колониальная активность Рогозинского, прибавим, жарко поддерживалась Генриком Сенкевичем и Болеславом Прусом). Следует прибавить, что не только у Польши имелась такая идея: сугубо сухопутная Чехословакия, к примеру, требовала, чтобы ей признали от Германии Тоголенд (нынешнее Того и часть Ганы).

Только ничего от этого раздела оставшихся после Германии колоний не вышло, поэтому польский Союз Колониальных Пионеров усмотрел для себя в качестве местечка для экспансии Анголу. Организации, такие как "Полангола", организовывали коммерческий обмен, посылали туда колонистов, которые, кстати, очень часто быстренько возвращались, перепуганные царящими в Анголе условиями.

Ангола, добавим, в то время принадлежала Португалии, и ей, в конце концов, этот польский колониальный энтузиазм надоел. Тем более, что все чаще говорилось (особенно в польской прессе) о передаче этой колонии у своей метрополии. В связи с эти, Лиссабон начал вставлять палки в колеса полякам, и дальнейшая "колонизация" Анголы сделалась еще более сложной.

Весьма похоже выглядело "польское колониальное приключение" в Либерии. Колонисты, которых условия тропиков перерастали, как правило, в Польшу возвращались на щите. Возвращалось и множество польских товаров, столь радостно экспортируемых в Африку: более всего в Польше смеялись над посылкой в Либерию партии эмалированных ночных горшков, которые, непонятно по какой причине, не пользовались особым спросом среди туземцев. Скорее всего, потому, что упомянутая эмаль была надколотой и лущащейся. А кроме того – похоже, поляки иначе и не умеют – в прессе вновь появились грозные призывы колонизировать Либерию и призвать вооруженных либерийцев в ряды польской колониальной амии, на что – в этот раз – сердито начали урчать Соединенные Штаты, протектор Либерии. Таким вот образом закончилось и это колониальное приключение Республики.

Относительно наибольшим успехом была деятельность польских колонистов в Южной Америке. И если мало чего вышло из колонизации территорий, сданных в аренду полякам правительством Перу (оказалось, что эти территории практически непригодны для возделывания земли), то вот в поселении Морская Воля, построенной Морской и Колониальной Лигой в бразильском штате Парана, поселенцев было даже много. Все они были проживавшими в Бразилии старыми польскими эмигрантами, но среди них хватало и людей, только что прибывших за океан из Польши. После того, как в Бразилии к власти пришли националисты Гетулио Варгаса, пошли слухи, будто бы Польша собирается выкроить для себя в Паране собственную территорию. И тут же Рио-де-Жанейро начало мешать польским эмигрантом, как только могло. Из них делали лояльных португалоязычных бразильцев, польские школы закрывали, что, в свою очередь, возмущало уже Республику, забывшую о собственной политике в отношении национальных меньшинств.

Эта политика, среди всего прочего, проявлялась и в уговорах к эмиграции в колонии польских евреев. Причина: отсутствие полной интеграции с польским народом. Таким вот не слишком элегантным способом поляки намеревались выдавить из страны своих сограждан, которых, впрочем, вечно рассматривали в категории "проблемы". Краковский публицист, работающий под псевдонимом Вацлав Склавус, постулировал, например, в "ИЕК" от 2 апреля 1938 года, чтобы евреи эмигрировали во Французскую Африку. Речь шла – конкретно – о Мадагаскаре, который Франция, вроде как, обещала отдать Польше в управление.

Вопрос цессии Мадагаскара в Польше рассматривался абсолютно серьезно. На остров даже выслали специальную делегацию под руководством офицера и путешественника Мечислава Лепецкого, бывшего адъютанта Юзефа Пилсудского, которая должна была исследовать, пригоден ли Мадагаскар для колонизации. Лепецкий писал, что колонизация "северной части плоскогорья" возможна, хотя и признавал, что задача будет нелегкой. Знаменитый писатель и путешественник Аркадий Фидлер, который в течение двух месяцев сопровождал комиссию Лепецкого, тоже утверждал, что Мадагаскар очень труден для колонизации, в основном, по причине твердой и неурожайной почвы. Два остальных члена делегации, господа Соломон Адлер и Леон Дык (оба еврейской национальности), прямо заявляли, что возможностей для массового поселения на Мадагаскаре нет. Точно так же считал и бывший французский губернатор острова, Марсель Оливье. "ИЕК" писал, что, по словам Оливье "у сельскохозяйственных эмигрантов розового будущего не было бы. Тяжелый труд на земле в климатических и гигиенических условиях Мадагаскара должен был бы связан с очень высокой смертностью, если бы эмигрантов оставить самим себе. Если бы же Польша должна была освоить какие-то подходящие территории и обеспечить опеку над эмигрантами, это было бы крайне дорогостоящим мероприятием. Остается вопрос промышленной и купеческой эмиграции, которая должна была быть весьма ограниченной, учитывая слишком малые возможности для сбыта".

Фактом является то, что судьбе польских колонистов – куда бы их ни забросило: в Анголу или штат Парана – нечего было завидовать, и, по сути своей, мало кто на такую судьбу решался. Многие переселенцы возвращались в Польшу, а те, которые остались в "колониях", имели, как правило, "кровь, пот и слезы". Варшава, тем не менее, упрямо твердила, что без колоний мы никуда, и Республике колонии нужны как свежий воздух.


Развитие промышленности в отдельных странах решающим образом повлияло на проявление голода на сырьевые продукты в сельскохозяйственных странах, - писал "Иллюстрированный Еженедельник" в номере от 25 апреля 1939 года. Эти сырьевые материалы Польша собиралась черпать как раз из колоний. – В 1937 году Польша заплатила за доставленное сырье 734 миллиона злотых. Это четвертая часть бюджета государства и практически столько же, что бюджет нашего Военного Министерства. То есть, мы платим чужакам за сырье, которое необходимо для нашего национального хозяйства, очень серьезный откуп.


Тем более, что, как возмущался "Еженедельник", территория земного шара была поделена "крайне несправедливо". "Англия, имея меньшую чем Польша площадь (243777 квадратных километров) набрала себе более 41 млн. кв.км колоний (…) Не хуже устроилась и Франция. При собственной площади 551000 квадратных километров собственной поверхности, она добыла себе 12 миллионов кв.км площадей в колониях. Точно так же устроились маленькие Бельгия и Голландия. В особенности, последняя, колонии которой в шестьдесят пять раз больше, чем метрополия".

Так что Польша открыто потребовала для себя колоний. И можно было выдвигать всякую псевдорациональную причину, которая могла только прийти в голову – ни одна из них не была более убедительной, чем удивительно не дающее выбить из головы предположение, будто бы польское стремление к колонизаторству основано было, в основном, н глубоком желании подтвердить великодержавный статус Жечипосполитой. И, наверняка, на кое-чем еще: желании "национального" переживания экзотического приключения, которое другие европейские страны как раз кончили переживать. Подбить фундамент своего национального эго тем, чтобы напялить пробковый шлем и разыгрывать "господ из более высокой цивилизации" в отношении, как тогда везде говорили, "дикарей". "Африканские негры по природе своей ленивы, - писал "Иллюстрированный Еженедельник" 25 апреля 1939 года, не обращая внимание на то, что в подобном тоне средства массовой информации III Рейха распространяются как раз о поляках. – Мечтой каждого черного является получение как можно большего вознаграждения за наименьшее количество выполненной работы. Но неграмотный, первый раз встречающийся с цивилизацией, является хорошей рабочей силой. (…) пока не поддастся влиянию своих "образованных" братьев, едва умеющих читать и писать. Для каждого негра белый является высшим, непонятным и невозможным для понятия существом. Он его ненавидит, и вместе с тем пугается и уважает".

Одним словом – кто знает, а не шла ли речь попросту о том, чтобы Стас и Нель[69] не обязаны были жить в британском Египте, но, к примеру, в польском Камеруне. И поэтому в Польше устраивались Колониальные Дни, во время которых в демонстрациях принимали участие десятки тысяч человек – и это не в одной лишь столице и крупных городах: в Радоме в 1938 году в демонстрации по поводу Колониальных Дней маршировало целых десять тысяч человек. Да, да: для целых десяти тысяч радомцев колонии были ой как важны.

Был еще, как мы помним, один мотив, стоящий за польским колониальным движением. Гораздо более мрачный.

Глава Лагеря Национального Объединения, генерал Станислав Скварчинский, так говорил 21 февраля 1938 года на съезде президиумов окружных советов ЛНО:


В отношении еврейского меньшинства Лагерь заявляет, что по причине своей специфической национальной структуры оно является помехой для нормальной эволюции масс польского народа. Данный факт обязан вызывать неприязненные чувства между польским населением и еврейским меньшинством. Только Лагерь противостоит любым демагогическим и безответственным террористическим действиям в отношении к евреям, как действиям вредным и оскорбляющим достоинство народа. Решение еврейской проблемы мы видим в радикальном уменьшении количества евреев в Польше. Возможно, что данная проблема решается только путем реализации плана эмиграции евреев из Польши. Данный план обязан учитывать интересы государства и быть абсолютно реальным. Ассимиляция евреев не является целью польской национальной политики. Но имеются единицы еврейского происхождения, которые своей жизнью доказали существенную и глубинную связь с Польшей, и, тем самым, они принадлежат польскому национальному сообществу. ("Иллюстрированный Ежедневный Курьер", 23 января 1938 г.).

Короче, единицы еврейского происхождения могут и остаться. Массы же – вон на Мадагаскар.

Потому-то, вскоре после войны, не особо считаясь с расходами и реальными возможностями Польши, была сделана попытка еще раз попробовать выцыганить у Франции Мадагаскар.



Такого рода цессию еще перед войной предложил Польше Мариус Муте, министр Французских Заморских Территорий. Муте понимал, что Польша планирует организовать еврейские поселения на Мадагаскаре, и поначалу, как сам утверждал, не имел ничего против того, чтобы остров сделался "пристанью" для польских евреев (Вики Карон – Беспокойное убежище: Франция и кризис еврейских беженцев, 1933-1942, Stanford University Press, 1999, стр. 152). Но под давлением французской прессы он весьма быстро начал дистанцироваться от этой идеи (тем более, что проект поддерживал Третий Рейх, а мало кому тогда во Франции хотелось, чтобы его ассоциировали с нацистами).

Но через несколько лет после победной сентябрьской кампании к делу вернулись. Только теперь уже на правительственном уровне (потому что более ранние торги, касающиеся Мадагаскара, велись неофициально). Парижу сообщили, что Польша готова купить Мадагаскар, причем, за весьма приличные деньги (родом, естественно, от предоставленных Польше англо-американских кредитов). Франция, у которой после войны с бюджетом дело обстояло не лучшим образом, предложение приняла. После заключения трансакции Морская и Колониальная Лига превзошла сама себя: на организованных ею маршах сторонников польских "колоний" никогда ранее еще не было таких толп, слушающих столь пламенных речей. Выходили специальные издания газет и журналов. Газетчики бегали по улицам городов и вопили: "колонии для Поооо…", "наш Мадагаскааа…." И "Польша колониальная держаааа…".

Предугадать, что в связи с этим колониальным приключением будет масса хлопот и расходов, было несложно. Только Польше хотелось попробовать, как это на вкус быть "колониальной державой". Так что даже если она чего-то и предугадывала, то тихонько. Одни лишь левые вслух критиковали польские колониальные планы, осуждая их как "абсурдные" и "нерациональные". Несколько уж слишком громогласных критиков, которые в своих филлипиках продвинулись до личных выпадов против правящих, на пару недель очутилось в Березе, и через какое-то время критика притихла.

Выплату сумм за Мадагаскар разложили на многолетние части, несколько успокоили британцев и американцев, которые открыто возмущались, что все свои кредиты Польша получила не на такие цацки – и колониальное приключение можно было уже начинать. Добытые у Германии суда повезли на Мадагаскар польских солдат в только-только спроектированных и пошитых тропических мундирах и в белых пробковых шлемах с орлом. Из Гдыни в первую очередь выплыло несколько десятков будущих колониальных администраторов и около тысячи поселенцев. В большинстве своем – если не считать горстки фанатов – бедных как церковная мышь крестьян с Кресов, которые были готовы искать лучшей жизни где угодно, лишь бы только не было прямо так ужасно, как там, откуда они были родом. Они еще не знали, что ждет их на Мадагаскаре. Евреев было немного: те, кто уже решился на эмиграцию, явно предпочитали Палестину.



На церемонии передачи власти над островом, проведенной с громадной помпезностью в Атананариве (перекрещенном в Новый Краков), присутствовали Смиглы и Бек. Мазурку Домбровского (польский национальный гимн, "Еще Польска не згинела…") спели, ужасно калеча польские слова, к радости собравшихся польских официальных лиц, местные дети, специально дрессированные для такого события.

Тем временем польские военные гарнизоны разместили в ключевых местах острова, для этого пригодились покинутые французами казармы. Горстка польских пионеров, поселившихся на острове в тридцатые годы, должна была служить новым поселенцам проводниками.

Названия наиболее важных местностей с огромной радостью менялись. Таматаву перекрестили в Пилсудчицу, Амбатондразаку – в Град Бенёвского[70] (ведь Бенёвице, согласитесь, звучало бы глупо), Манакару – в Польскую Волю, а на название города Антсирабе "ИЕК" объявил конкурс. Поступали разные предложения – Мальгашское Гнезно, Железобетонная Воля, Заморская Лехия, Национальное Деяние, Южные Крестоносице, Варшава-Колония, Новый Радом, Янов Собеский, Большие Казимежице и Владиславово Ягеллонское, но окончательно выбрали знакомо звучащие Теплице по той причине, что в окрестностях имелись горячие источники. После недолгих раздумий к названию прибавили еще слово "Польские".

Вот Фианаранцуа переименована не была – Республика постановила таким вот образом отдать должное предприятию мальгашского народа мерина, который возвел этот город в XIX столетии в качестве одного из своих культурных центров: название "Фианаранцуа" означает "хорошее обучение". Но, как и в каждом мадагаскарском городе – в обязательном порядке – главным улицам дали имена Пилсудского и Бенёвского.

В мальгашских школах были введены обязательные уроки польского языка. Несчастные юные мальгаши учились бормотать "Сhrząszcz brzmi w trzcinie"[71] и петь Богородицу, а еще заверять: "не станет немец нам в лицо плевать". По памяти они же перечисляли польских королей.

Дети французских колонистов могли продолжать обучение на родном языке, впрочем, широкие и автономные права мальгашских французов очень подробно определил Акт продажи Мадагаскара Польше. Французские поселенцы и так, как следовало ожидать, массово протестовали против этой сделки. Многие из них выехало во Францию после того, как власть над островом передали Варшаве. Впрочем, польские власти касались их в весьма ограниченных рамках: французские колонисты все так же подчинялись французским законам, французским судам и французской администрации, элементы которой именно для этой цели и оставили на Мадагаскаре. Помимо того, Париж содержал на острове военный гарнизон для защиты собственных граждан. Так, на всякий случай.

Французы учили поляков, как вести администрацию в колониях. А при случае: как презирать туземцев. Вот это как раз трудностей не представляло. Польские офицеры в специально спроектированных тропических конфедератках и светлых мундирах чувствовали себя на острове словно князья, наслаждаясь собственным "цивилизационным превосходством". Их письма в Польшу по тону походили на высылаемые в реальной истории юным Клаусом Шенком фон Штауфенбергом (тем самым, которого сегодня почитают в качестве автора знаменитого, хотя и неудачного покушения на Гитлера) в Германию во время сентябрьской кампании в Польше. А писал он, между прочим, что "местное население – это невероятная чернь", народ, "который хорошо себя чувствует только под кнутом", и что пригоден он может быть исключительно для развития немецкого сельского хозяйства. Поэтому, делал вывод фон Штауфенберг, следует как можно быстрее польские земли колонизировать.

Подобного рода дискуссии, разве что в отношении мальгашей, вели между собой польские офицеры, катаясь по Мадагаскару в открытых "303". И точно в таком же духе слали письма домой.

Практически сразу же после покупки Мадагаскара польские власти начали организовывать мальгашский Колониальный Легион, который отослали в Польшу, в основном, для того, чтобы доставить радость землякам из "старой страны", как быстро на Мадагаскаре начали называть польскую метрополию. Солдаты этого Легиона в Польше сделались чуть ли не звездами: каждому хотелось увидеть черномазеньких в польских конфедератках. Журналисты брали у них интервью, режиссеры желали снимать фильмы. Сбитые с толку мальгаши долго не знали, как во всем этом разобраться.

Альберт Мангалаза, один из солдат Легиона, сделался польской кинозвездой. Страстно желающие экзотики поляки бросились на фильмы с его участием, как ранее на продукцию с знаменитой таитянкой Рери, которая Евгению Бодо пела, что "хотела бы быть белой".

Мангалазу, которого поляки называли Манго, в "старой стране" обожали и ласкали. У него была собственная вилла в Констанцине (место нахождения шикарных вилл польской элиты), постоянная резервация столика в "Адрии" и деньги, о которых ему не снилось, когда он был обычным мальгашским рыбаком из одной из приморских деревушек. Сейчас вся Варшава была перед ним открыта, варшавяне, увидав его, поднимали шляпы, женщины улыбались, как только можно теплее, а проститутки, случалось, спали с ним даром.

"ИЕК" от 1 мая 1945 года поместил с ним интервью:


Журналист "ИЕК": Вы проживаете в метрополии уже почти что год. И как вам метрополия нравится?

Манго: То есть – Польша?

Журналист "ИЕК": Ну да, Польша, метрополия по отношению к Мадагаскару.

Манго: Люди тут весьма милые.

Журналист "ИЕК": А вам не бросается в глаза огромная разница между вашим родным островом и Варшавой?

Манго: Тут холодно.

Журналист "ИЕК": Имеется в виду, позвольте выразиться, определенный цивилизационный уровень, к которому вы, наверняка, на Мадагаскаре не привыкли. Или вы к нему уже привыкли?

Манго: На Мадагаскаре я не ездил в авто, а тут езжу.

Журналист "ИЕК": Хмм. Польским читателям, наверняка, будет интересно, какой же автомобиль вы себе выбрали. "Спорт-люкс", может? Или внедорожник "303"?

Манго: "Испано-суизу".

Журналист "ИЕК": Что, никакой не польский?

Манго: Заграничные, они вроде как получше.

Журналист "ИЕК": И как вам ездится по новым польским дорогам? Их же нельзя сравнить с мальгашскими?

Манго: Не знаю, по мальгашским я не ездил.

Журналист "ИЕК": А что вам больше всего нравится в польской культуре?

Манго: Очень люблю польские фильмы.

Журналист "ИЕК": Какие-то конкретные?

Манго: Те, в которых я играю (смеется).

Журналист "ИЕК": А не успели ли вы познакомиться с классиками польской литературы? Сенкевич, Мицкевич, Словацкий?

Манго: Нет.

Журналист "ИЕК": Тогда хотя бы музыка, Шопен?

Манго: А, ну да, чего-то слышал.

Журналист "ИЕК": А может пан полюбил польскую кухню? Бигос? Шабовы (отбивная котлета)? Битки? Вареники?

Манго: После полькой кухни мне хочется спать.

Журналист "ИЕК": А вот скажите мне: Что вам больше всего нравится в Польше? Что пана шокирует? Что вам импонирует? Ведь должно быть что-то, что вас буквально заставляет опуститься на колени, ведь по сравнению с Мадагаскаром Польша, вне всякого сомнения, более развита…

Манго: Красота польских женщин.




ГЛАВА V

ГЛИНЯНЫЕ НОГИ КОЛОССА


ПОЛЬСКИЕ ЕВРЕИ И ПОЛЬША


После победной в альтернативном мире войны напряжения между государством и его гражданами еврейской национальности вновь начали нарастать. Очень быстро было забыто о том, что многие евреи сражались в польских мундирах, что еврейские организации в один голос призывали к "защите Отчизны – нашей Польши". Было забыто, или же говорилось, будто бы пропольская ориентация евреев во время войны была их "выбором меньшего зла", потому что большим злом был, что ни говори, Гитлер.

Польские антисемиты (в том числе и из правящего Озона) вновь начали повторять ту же самую известную мантру: евреи захватили целые секторы отраслей, существенных для "здорового общественного развития поляков", они это развитие "тормозят", и при том "не чувствуют лояльности в отношении польского государства". Для многих евреев атмосфера в стране сделалась невыносимой. По улицам городов маршировали боевики в мундирах, вопящие "Польша для поляков" и "Евреи – на Мадагаскар", или же "Сионисты – в Сион".

Самое паршивое, что это уже не были только лишь боевые организации националистической оппозиции. Молодежная секция ЛНО, Союз Молодой Польши, все больше делалась похожей на коллег из НРЛ и других фашиствующих группировок. Они били витрины еврейских магазинов, устраивали налеты на еврейские кварталы, что заканчивалось драками националистов с молодыми евреями. Пресса ведущего направления официально осуждала "инциденты", но при этом указывала на то, что "ниоткуда они не берутся".

Власти все сильнее давили на евреев. "Выезжайте! У вас есть куда! Пускай каждый будет у себя!" – заявляли плакаты. Были введены предписания, которые должны были (неофициально) склонять евреев к выезду, таким, к примеру, был "языковый закон": те, которые вывешивали вывески на идиш или е вели на этом языке свою коммерческую документацию, платили более высокие налоги. Понятное дело, что подобные ходы встречались с осуждением международного сообщества, но в мире, в котором до Холокоста не дошло, проблемы антисемитизма рассматривались с некоей снисходительностью, не так, как в реальной истории. А кроме того, поляки упирались на том, что их действия не являются проявлением антисемитизма, а всего лишь "борьбой за укрепление официального государственного языка".



Атмосфера становилась все более тяжелой, все больше евреев решалось на выезд. Но не на Мадагаскар, а в Палестину, британскую подмандатную территорию.

В Палестине, куда съезжались евреи со всей Европы (хотя, в основном, из Восточной), все ближе было к созданию независимого еврейского государства. Действующая с 1938 года британская Комиссия по Разделу Палестины в 1947 году наконец-то провела разграничение еврейских и арабских территорий. Евреи были этим довольны, но вот арабы начали антиеврейское восстание. Оно было подавлено гораздо лучше организованными и более решительными евреями.

После подавления восстания британцы решили организовать на подмандатной территории Еврейско-Арабскую Федерацию, которая бы оставалась под протекторатом Лондона: она должна была состоять из двух субъектов, имеющих совестную экономику и валюту. Но территории обоих субъектов должны были быть разграничены, а границы – охраняться. Это было чрезвычайно сложно реализовать, ведь ни одна, ни другая территория не образовывали сплоченного целого, скорее, они состояли из разбросанных по Федерации "островков", соединенных связующими землями – то есть территориями под совместным управлением. Общей столицей Федерации должен был стать Иерусалим. Арабы еще зализывали раны после неудачного восстания, но вновь начали рваться в бой. Евреи, в свою очередь, все сильнее и громче поощряли диаспору "возвращаться на Землю Обетованную". И диаспора приезжала, существенно укрепляя нарождающийся Израиль. Из одной только Польши в Палестину выехало несколько сотен тысяч человек.

В 1949 году Израиль в одностороннем порядке объявил независимость, которую никто не признал, а прежде всего – британский протектор. Но были отмечены краткосрочные сражения с истощенными недавней войной арабами, которые вновь принесли евреям победу, но евреев, в свою очередь, усмирили британцы. Лондон заставил подписантов акта аннулировать его, зато взамен заверил им нечто серьезное: очень сильную еврейскую автономию, с практически всеми атрибутами государственности, но в рамках британского сообщества. Евреи с этим предложением согласились. Еврейский народ становился все крепче с каждым конфликтом. Иерусалим был разделен. Засеки, баррикады, стены и колючая проволока сделались частью городского пейзажа.

И как раз туда начали выезжать евреи из Польши. Все чаще травимые на земле, которая, что бы там не говорилось, была и их землей, ведь они жили на ней – плечом к плечу с другими национальностями – уже тысячу лет. Только вот им не удалось создать на ней государственных учреждений.

МИР


Альтернативный мир, в котором война продолжалась намного короче, выглядел иначе, чем реальный мир: не все процессы, которые сформировали нашу историю, были запущены.

Травма, которую в реальной истории пережило человечество по причине промышленного убийства людей, которое случилось в ходе нашей Второй мировой войны, в альтернативной истории была намного меньшей. Шовинизм и расизм не встретились с таким мощным и однозначным осуждением.

Но даже столь короткая войн – вторая в течение двадцати лет, начатая Германией – дала понять Европе и Западу, что регион нуждается в новой системе безопасности. Ведь было известно, что постоянные трения национальных государств, к тому же остающихся в тени советской империи, обязательно завершится – раньше или позднее – очередным конфликтом.

Лигу Наций сохранили, зато ее подвергли существенной реформе – был изменен ее статус и расширены полномочия. Но самым главным было создание скрепов военного и политико-экономического союза, объединяющего западный мир.

Идея, впрочем, не была абсолютно новой. О различных формах европейской интеграции, "Соединенных Штатах Европы" или "Панъевропе", говорилось уже издавна, в том числе – и в реальной исторической линии. Набросок панъевропейской конституции был создан уже в первой половине XIX века поляком Войцехом Ястржембовским , за десять лет до знаменитого воззвания Джузеппе Мадзини, направленного на создание федерации европейских республик. Проект Панъевропейского Союза после завершения Первой мировой войны объявил австрийский граф Рихард Куденхове-Калерги, кстати, наполовину японец: результатом его идеи были проводившиеся раз в несколько леи Панъевропейские Конгрессы (а эхом – Ода к радости в качестве гимна Европейского Союза) – произведение это предложил именно Калерги. В 1929 году Аристид Бриан, в речи, прочитанной на форуме Лиги Наций, воззвал к созданию Европейской Федеральной Унии. В Великобритании (что с нынешней перспективы может показаться в чем-то странным) в 1938 году родилась группировка под названием Federal Union, которая призывала к федерализации всех государств Европы.

После войны в альтернативном мире, Франция, Великобритания, Польша и образующийся вокруг нее блок решили создать организацию, которая объединяла бы европейские страны в их военных и экономических интересах. В противном случае – как убеждали британцы – ситуация, подобная той, что была в 1929 году, будет повторяться каждые несколько десятков лет.

Проблемой, точно так же, как и в реальной истории, было то, что никакая страна не желала соглашаться с утратой национальной суверенности. По этой причине отказались от политического союза. УНЕ, Уния Народов Европы (с сознательным акцентом на слово "Народов") включала, следовательно лишь экономическое и военное объединение, осью которого было "тесное и дружеское сотрудничество с Соединенными Штатами Северной Америки". Уния Народов Европы заключила со Штатами так называемый Трансатлантический Военный Пакт (ТВП).

Не все европейские государства вошли в УНЕ и ТВП. Испания генерала Франко и Италия Муссолини, погруженные в глубоком национализме, прекрасно существовали себе на границах континента и являлись вторым после СССР "главным врагом" демократической Европы.

А вот СССР, как в альтернативной истории, так и в реальности, погружался в параноидальном страхе перед западными "интервентами" (и ради защиты перед ними вооружался на всю катушку), равно как в интригах и притеснении собственного общества, доводя свою систему до формы, требуемой своей идеологией, что приносило плоды в виде постоянного кризиса всего сущего.

Правда, Москва все так же разрабатывала планы несения революции на Запад, только они становились все более теоретическими – так что, в конце концов, они были редуцированы до роли мифической, освященной цели, которая перед государством стоит, только никто серьезно достигать ее не собирается. Западной Европы, интегрированной в сильную союзную систему, Сталину укусить не удалось. СССР, опасаясь конфликта со все более укрепляющимся в Прибалтике Западом, даже не захватил – хотя план такой существовал – Литву, Латвию, Эстонию и Финляндию. А ведь в реальной истории, следует не забывать, именно страх перед возможностью вступления Англии и Франции в войну с Финляндией, привел к тому, что Сталин предпочел завершить конфликт.

В связи с этим, СССР сконцентрировался на действенной поддержке левых и антиколониальных движений во всем мире: он снабжал их оружием, инструкторами, иногда в горячие точки конфликтов ездили советские добровольцы. Страх перед советской империей и ее влиянием на местные левые движения на Западе был весьма силен, кроме того, его подпитывали средства массовой информации и правые политики.



Польша входила в блок демократических стран, но со своей вождистской системой она больше соответствовала – говоря честно – испанско-итальянской группировке.

В связи с этим союзники жали на демократизации системы страны. И сила этого нажима, признаем, была очень даже сильной: без союзнической помощи на знаменитый вопрос "а является ли Польша державой" нужно было отвечать коротко и ясно – к сожалению, нет.

Поэтому британцы, французы и американцы давили на польских санационных политиков, рекомендуя внедрить сильную и как можно более скорую демократизацию политической жизни. Только польское правительство упиралось, заявляя, что все это не так уже и просто.

- Мы должны удерживать эндеков и крайне правых, чтобы они не дорвались до власти, - аргументировали Рыдз и Бек в европейских салонах. Если в Польше воцарятся политически безответственные, гипердердержавные и ксенофобские настроения, из всего этого способны выйти исключительно несчастья. И, кто знает, не станет ли это концом всей системы восточноевропейской безопасности. Но еще хуже, - добавляли они, когда их западные собеседники перемалывали у себя в головах услышанное, - если к власти придут красные! В Румынии коммуничтическая агитация просто сумасшедшая, в Югославии – тоже, и не дай Бог, если коммунисты выиграют в Польше… ведь для СССР это открытая дверь ко всей Центральной Европе, в том числе, возможно, и Германии. И через пять минут Советы уже у врат Парижа. Вы этого хотите?

В результате Запад начал считать, что санация означает меньшее зло. Аргументация, что ситуация Польши – это "специфика пограничья", до какой-то степени срабатывала. Лондон, Париж и Вашингтон теперь уже следили только лишь за тем, чтобы польское правительство сохраняло в меру достоверный внешний вид демократии и не выскакивало с более радикальными действиями. Именно поэтому польская драчка с евреями осуществлялась на принципах "борьбы за чистоту польского языка", а идентификация "чужого" не проходила – как ранее при случае лавковэго гетто[72] или numerus clausus – в соответствии с религиозными принципами.

Вот только преследования против евреев, соединенные с усиливающимся выдавливанием немцев с Поморья и Силезии – это для союзников было уже слишком. От Польши потребовали гуманности внутренних отношений: необходимо было прекратить преследовать евреев и немцев. Польша обязана была расширить права немцев в Силезии и Поморье и решительно ограничить там польскую колонизацию. Силезия с Поморьем оставались польскими протекторатами, но там все так же преобладало немецкое население, немецкий язык был одним из официальных языков. И реформы наступили. Во Вроцлаве и Щецине были созданы смешанные польско-немецкие администрации.

На Край Вендов и Лужицу давно уже махнули рукой, оставляя там исключительно польские гарнизоны. Вооруженные немецким оружием.

Только ведь немцы с евреями не были единственными меньшинствами, которые требовали признания собственных прав в Республике.


УКРАИНЦЫ


На территории Второй Республики проживало украинское меньшинство (по разным источникам насчитывающее от 4,5 до 5,5 миллионов человек), все громче и настойчивее требующее независимости для региона, который поляки называли Восточной Малой Польшей, а украинцы – Галичиной. После победной войны с Германией в альтернативном мире произошла целая серия террористических нападений, которые украинцы осуществляли во Львове, в Варшаве и в Кракове. Довольно часто случались нападения на польское население в юго-восточной части страны: в станиславовском, львовском и тернопольском воеводствах. Власти ввели на этих территориях особое положение.

Рыдз решил жестко расправиться с украинскими сепаратистами. Уже ранее, в тридцатых годах, в ответ на украинские акции саботажа (в ходе которых, кстати, убивали польских чиновников и украинских соглашателей, осуществляли поджоги и нападения на польские учреждения, разрушали инфраструктуру) Республика провела две крупные операции по усмирению Восточной Малой Польши. В ходе этих операций разрушали церкви, избивали и унижали украинцев.

Станислав Дюбуа, деятель Польской Социалистической Партии (принадлежность к которой тогда часто была связана с заключением на какое-то время в брестской крепости), так комментировал в Сейме первую операцию по усмирению 1931 года:


Мне так кажется, прошу вас, что наиболее болезненными, наиболее яркими, возможно, являются два мелких факта (…). Один факт, который меня столь болезненно поразил, это было тогда, когда речь держал пан депутат, представитель Украинского Клуба (…) о тех чудовищных фактах пыток, истязаний, но то, что меня столь глубоко тронуло, это был тот момент, когда говорили о срывании портретов Шевченко. Этот факт, возможно, и мелкий, но это тот факт, который для нас, почитавших и почитающих своих великих поэтов, является для нас чем-то ужасно болезненным и унижающим для нас, как для поляков.

Вторым столь же болезненным фактом является то, что (…) вы смеялись над тем, как палками заставляли людей, чтобы они за лошадей молились, а еще, когда смеялись и говорили украинцам: мало вам еще дали, не станете теперь поджигать – так я пришел к выводу, что нечего искать в вас какой-то совести, чести и чувства достоинства.

Так что, прошу вас, не имеете вы права обвинять весь украинский народ (…). Со стороны украинского народа мы имели дело (…) с действиями отдельных лиц или определенных организаций. Со стороны польских усмирителей мы имели дело с правительством как таковым, и вот тут, господа, и заключена та громадная разница, здесь заканчивается трагедия украинского народа, и здесь начинается трагедия народа польского. Ибо, прошу вас, мне кажется, что нашим стремлением в прошлые годы, когда мы еще независимости не имели, равно как и потом, когда мы за независимость боролись, нашим стремлением было создание европейской страны, и чтобы у нас азиатские методы усмирения места не имели и иметь не могли.


В 1935 году пилсудчики подписали договор, цель которого заключалась в нормализации польско-украинских отношений. Сторонами в договоре, помимо польского правительства, были наиболее умеренные украинские институции (во главе с Украинским Национал-демократическим Объединением). Польша, среди всего прочего, обязалась расширить самоуправление юго-восточных воеводств, чего – впрочем – так никогда и не сделала. А когда часть санации, собравшаяся вокруг Рыдза-Смиглого и Адама Коца, начала дрейфовать в сторону пара-НРЛ-ского (Национал-Радикальный Лагерь) национализма, про соглашение забыли, политика же в отношении украинцев начала принимать совершенно иной характер. Программа "укрепления польского начала", среди всего прочего, заключалась еще и в том, что с работы выгоняли государственных служащих - украинцев, что православное население заставляли переходить в католицизм. Так было в знаменитом случае "чуда обращения" в волынской деревне Гриньки. Восхищенный "ИЕК" так писал про него 6 января 1938 года:


Просыпается на Волыни польский дух. Лишенная национальной традиции деревня вернулась к вере своих отцов. Уже в прошлом году на Волыни произошел случай, когда целая "украинская" деревня, населенная Домбскими, перешла в католичество и объявила себя поляками. Теперь же громадное впечатление произвело решение деревни Гриньки в кременецком повете, которая в полном составе перешла в католичество из православия. А ведь достаточно приглядеться к таким фамилиям как Мазур, Войцеховский, Ковальский, Ружек и другие, чтобы сразу же сориентироваться, что это коренные поляки, только придавленные длительной неволей. Случай этот тем более важен, что деревня Гриньки расположена на самой советской границе. Не следует прибавлять, насколько большим этот день был для всей деревни. Все перешедшие в католичество отправились в костел в Лановцах. На приеме, произошедшем в общинном доме, было прочитано письмо командира батальона КПО, в котором шла речь об исторической справедливости. Новообращенные поляки дают Польше горячие сердца и жертвенные руки, и детей своих они желают воспитать на пользу Святейшей Республики Польской.


В реальности же "обращение" деревни Гриньки добровольным не было. Ну а соответственную температуру сердец и жертвенность рук жителям деревни обеспечивали солдаты упомянутого Корпуса Пограничной Охраны.

А после того, как поляки выиграли войну, ситуация воспалилась еще сильнее

Организация Украинских Националистов, правда, не осуществила антипольских диверсий в ходе сентябрьской войны, как это случилось в реальной истории (украинцы понимали, что ставить на Германию, ведущую бои на трех фронтах, идея не самая удачная), но случались отдельные "удары в спину", нападения на патрули, на представителей местных властей или на "соглашателей". В связи с этим, вскоре после войны польская армия провела очередную репрессивную операцию. И акция это надолго "отравила кровь побратима".

На сей раз даже не очень важных националистических деятелей выловили и посадили в специально созданных для этой цели центров изоляции в уже существующих лагерях в Березе Картуской и Бресте (где, кстати, в реальном мире перед войной пожизненный приговор отсиживал Степан Бандера: его посадили за организацию убийства министра Перацкого). И на этот раз разрушали церкви и избивали вытаскиваемых из домов украинцев, уничтожали имущество, силой обращали в католичество. Были и убитые.

Так что предводители ОУН сидели в тюрьмах с длительными приговорами, но полякам не удалось вырвать зубов самой организации. Были восстановлены давние структуры Украинской Войсковой Организации (УВО), и бойцы за украинскую независимость присоединилисб к террористическим операциям.

Выступление ОУН-УВО, случившееся в Восточной Малой Польше в 1942 году, имело более широкий масштаб, чем две предыдущие акции УВО в начале двадцатых и тридцатых годов. Точно так же, как и тогда были проведены нападения на польскую администрацию и ее учреждения, убивали чиновников и польских поселенцев, срывали железнодорожные рельсы и взрывали мосты, но появился новый элемент: в центрах польских городов взрывали бомбы, в результате чего страдали сотни ни в чем не повинных людей. И это происходило не только лишь во Львове или Станиславове. Заряды были взорваны в краковских Сукенницах, на Маршалковской улице в Варшаве, в центрах Познани, Лодзи, Вильно, Гродно, Радома, Келец. Множились поджоги в деревнях, осуществлялись нападения на польские поселения, случались и убийства. Украинцы хотели отравить полякам жизнь до такой степени, чтобы общественное мнение самой Польши, измученное террором, начало давить на власти, чтобы те, в конце концов, избавились от доставляющего проблемы региона.

Акция породила реакцию.

На территории станиславовского, тернопольского воеводств и части львовского воеводства было введено военное положение. Тех украинцев, у которых было найдено оружие или взрывчатые материалы, судили по законам военного времени и расстреливали. Тех, у кого находили запрещенные издания, высылали в Брест и Березу. Приличное количество обитателей регионов, из которых рекрутировались члены УВО, было переселено в давнюю Восточную Пруссию или в Генеральный Протекторат.

Понятное дело, никаких проблем это не решило, а только воспалило ситуацию. Постепенно военное положение было сведено только лишь к территориям, населенным украинцами. Тем не менее, в регионе содержались крупные армейские силы, которые и подавляли вспыхивающие время от времени недовольства.

Ситуация в Восточной Малой Польше сделалась патовой. Украинские националисты и польские солдаты завязли в клинче. Одни совершали покушения, другие отвечали репрессиями. Ненависть с обеих сторон нарастала, чтобы спустя годы достигнуть до сих пор невиданного уровня. Хотя, в принципе, и виданного. Ведь на самом деле в Восточной Малой Польше происходило то же самое, что и в Израиле, Стране Басков или Северной Ирландии.

Но антипольские русинские выступления начали увеличивать свой радиус действия. Несмотря на проведение среди населявших Бескиды русинов (лемков и бойков) пропагандистских акций, в рамках которых подчеркивалось их отличие от украинского народа, лозунги сражающихся с поляками украинских побратимов воздействовали на многих. То, что с Польшей была связана Словакия, приводило к тому, что польские и словацкие русины были объединены в одном государстве, что значительно усилило их чувство национального единства.

Польша реагировала все более нервно, репрессии были все более ощутимыми. В западной прессе в связи с этим Варшаву полоскали как только могли. В Польше уже не видели героическую жертву агрессии Гитлера. Теперь ее представляли как агрессивную, деспотическую страну, которая, вместо того, чтобы проявить Западу благодарность за возможность цивилизационного подъема, сама колонизирует и тиранит другие народы.


ЕВРОПА, СОРОКОВЫЕ ГОДЫ


Уния Народов Европы опиралась, прежде всего, на базовой "троице": Великобритании, Франции и Польше (а точнее, Польско-Словакии, хотя это название не использовалось слишком часто, в официальных отношениях применялось длинное и не очень-то удобное наименование Федерация Жечипосполитой Польши и Словацкой Республики, ФЖеПоСРе, сохраняя таким образом знаменитую польскую исключительность слова "Жечьпосполита", а в обыденных случаях польско-словацкое государство называли просто: Польская Республика, против чего безуспешно протестовала Братислава). В состав организации входила еще всяческая европейская мелочевка: государства, образованные на месте Германии, Чехия, Венгрия, Болгария, Голландия, Бельгия и Люксембург, а так же прибалтийские и скандинавские страны. Румыния и Югославия образовывали в УНЕ государства средней величины. Все эти страны, а вместе с ними: США, Канада и Турция, принадлежали к Трансатлантическому Военному Пакту.

В рамках УНЕ, как нам известно, существовал "польский блок", называемый Междуморьем, но, по мере углубления европейской и трансатлантической интеграции, связи внутри этого блока начали слабеть. Польша в качестве лидера Междуморья оказалась для государств-членов не очень-то привлекательной, а общего, наднационального интереса дл региона создать не удалось. Не хватало Междуморью и престижных, фактически действующих институтов. В особенности Чехия ослабляла связи с Польшей – гегемоном блока. Ведь у Чехии – буквально недавно брошенной в опасности Францией и Англией (которые пальцем не шевельнули, чтобы защитить ее перед Гитлером) и окруженной пост-германскими или входящими в польский блок странами – не было выбора: пускай и с огромным нежеланием, она просто обязана была стать союзником Варшавы. Только "союз" этот, скорее, походил на известную нам из реальной истории "дружбу" Финляндии с Советским Союзом в ходе холодной войны.

Чехи боялись Варшавы, и, по сути дела, их трудно было за это винить: с точки зрения Праги, Польша была буйствующей в регионе страной, но у которой было мало чего предложить этому региону как в цивилизационном, так и в экономическом плане – ведь промышленная Чехия никак не могла с энтузиазмом отнестись к проекту построения блока сельскохозяйственных стран. Если же поглядеть на общественную структуру, государственный порядок и развитие Чехии и Польши, легко понять, что Польша не была привлекательной для Чехии по тем же самым причинам, которые вызывают то, что дл Польши не является привлекательной Россия.

Потому-то Прага – не доверяя Польше и польскому блоку, зная уже наверняка, что французы с англичанами не сделают ничего, чтобы защитить ее в случае необходимости – улыбалась Варшаве, хотя и с ленцой и без какой-либо откровенности. Но Чехия понимала, что по сути дела Польшу так уж слишком бояться не надо: она получила то, чего хотела (Заользье) и дальнейших территориальных претензий не выставила – у нее было достаточно много проблем с немцами на оккупированных территориях, чтобы уже не мечтать о "наследии Болеслава Храброго" (который на какое-то время захватывал Прагу). Впрочем, чехи прекрасно знали, что Польша финансово зависит от Англии, а та раздувала Польшу для того, чтобы поляки поддерживали порядок в регионе, а не для того, чтобы заводить скандалы. Поэтому Прага понимала: Польша не станет рисковать излишне сильным давлением на возрожденную Чешскую республику, поскольку это могло закончиться тем, что дотации могли и отрезать, опять же хорошенько дать по лапам.

Поэтому, демонстрируя на людях дружбу с Варшавой, Прага приступила к созданию альтернативной системы союзов в рамках Междуморья. Она установила тесные контакты с Австрией и Баварией, не забывая улыбнуться и Лужице.



С УНЕ дружила Греция, власти которой идеологически были близки с Муссолини, но орудовавший в данном регионе Дуче угрожал ей: итальянская Албания располагалась сразу же за границей. Помимо того, греческие элиты традиционно были англофильскими, и Афины выбрали партнерство с Унией, тем более, что Муссолини их не привлекал, уж очень любил он покричать о собственных территориальных претензиях. В близких контактах с УНЕ были и Португалия – автократический и ультракатолический Салазар поддерживал добрые дипломатические отношения с Великобританией, а вот правящему по соседству генералу Франко он не доверял. И никакая из меньших автократических и националистических стран, расположенных возле своего более крупного соседа присоединиться к испано-итальскому блоку не решилась: все потому, что это означало, просто-напросто, "отправиться на службу" к более сильному.

А вот между собой Италия Муссолини и Испания генерала Франко сотрудничали очень тесно, образуя совместный антилиберальный и антинигилистский фронт – пускай и неформальный, зато крепкий. В Мадриде и Риме часто говорилось, что, мол, СССР и УНЕ – это, по сути дела, одно и то же, и что они совместно планируют тайно напасть на "последние острова традиционных европейских ценностей" на континенте.

Часть государств Междуморья, в том числе и Польша – на что УНЕ и ТВП глядели с огромным недовольством – флиртовали с неформальным блоком Италии и Испании.


ДАЛЬНИЙ ВОСТОК


В альтернативном мире ситуация на Дальнем Востоке не слишком отличалась от реальной ситуации. Понятное дело, что в 1940 году не случилось подписания "пакта троих", образующего союз, который итальянская пресса называла "Роберто" (Рома-Рим – Берлин – Токио), поскольку Гитлера вот уже год, как не было в живых, а великодержавные планы Муссолини ему следовало урезать. Но вот война в Азии шла уже добрую пару лет, японские же амбиции родились не вместе с пактом "Роберто", а гораздо раньше. Потому-то, даже после поражения Германии Япония не намеревалась отказываться от своей велико геополитической цели: создания так называемой Зоны Совместного Благосостояния Великой Восточной Азии.

Автором этого плана был, что весьма любопытно, антимилитарист – Кийоши Мики из университета в Киото. Проект должен был заключаться в том, что в восточной Азии следовало создать совместную экономическую и политическую зону (de facto с японским доминированием), в которой белым нечего было искать. Зона растягивалась бы от Папуа до Манчжурии, и от Бирмы до тихоокеанских островов. Эта зона была бы сырьевой базой Японии, территорией, предоставляющей дешевую рабочую силу и – в случае необходимости – армию.

Японцы знали, что, реализуя свой план, раньше или позднее им придется вступить в конфликт с американцами, интересы которых в тихоокеанском регионе были весьма обширными. Японцы собирались захватить зависимые от США Филиппины, расположенные в ключевом для региона месте, так что столкновение было неизбежным. А чтобы вырвать у американцев клыки, они решили – точно так же, как и в реальной истории – сломать шею американскому флоту в Тихом Океане. И ударили на Перл Харбор.

После продолжавшейся несколько лет войны американцы – с помощью британцев и французов, колониальные интересы которых в Восточной Азии тоже подвергались угрозе – победили японцев. А поскольку незадолго перед тем американская ядерная программа завершилась успехом, США сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Кокуру (в действительной истории именно Кокура была первоначальной целью, но ее спасли плотные облака, так что трагедия случилась с "запасной целью" – Нагасаки). Манчжурию захватила действующая по тайному договору с Вашингтоном Красная Армия. Япония капитулировала американцам. Капитуляция была безоговорочной. Почти: условие было лишь одно – император не должен был быть лишен трона. Вашингтон с этим условием согласился.



Освободившиеся от японских захватчиков китайцы вновь могли заняться драками между собой. В столкновении националистов Чан Кайши из Гоминдана и коммунистов Мао Цзэдуна победили последние. Точно так же, как и в реальной истории, решающим оказалось их предложение обществу: оно было более привлекательным для желавших перемен беднейших масс китайского народа и позволило победить националистов.



Советский Союз поставлял оружие китайским коммунистам. Он тоже напал на Японию, но на этом его официальное заграничное военное вмешательство и закончилось. Лишенный европейских сателлитов, без возможностей широкой мобилизации, которую в реальном мире Союз осуществил в сороковых годах, и без шансов на какие-то особенные маневры за пределами собственных границ, СССР сконцентрировался на внутренней ситуации, на развитии тяжелой промышленности и участии в атомной гонке. А еще он вкладывал свои пять копеек в левые и антиколониальные движения по всему миру (в том числе и на все еще польском Мадагаскаре).


ПОЛЬША


Спасенная Республика разыгрывала демократическое кабаре точно так же, как сегодня его разыгрывает Беларусь или Россия. Во второй половине сороковых годов президентом все так же был Смиглы-Рыдз, но у него было больное сердце, и он все чаще чувствовал себя плохо. Его портреты висели в каждом официальном учреждении, а на стенах и тумбах для объявлений на каждом шагу можно было встретить визжащие пропагандистские плакаты. В двух очередных "честных" парламентских выборах победил вождистский, авторитарный и склоняющийся к фашизму Лагерь Национального Объединения, по отношению к которому нарастала оппозиция даже среди самих пилсудчиков, которых в народе называли санаторами. Внесанационную оппозицию, как и перед войной, превентивно устрашали и даже совали за решетку: Береза действовала на полную катушку, хотя Запад убеждали, что это такое гуманитарное место уединения для "лиц, нарушающих общественный порядок". Однако, все чаще деятели с "левой" стороны санации начали искать контакта с оппозицией, желая свергнуть авторитаризм Рыдза и ЛНО.

Фракция Рыдза, подкрепляемая Адамом Коцом и Косткой-Бернацким, закреплялась у власти, но Запад способствовал санационным либеральным "левым" с Казимиром Бартом и Александром Пристором. Эти либералы были открыты для диалога с оппозицией, они же постулировали толерантность в отношении меньшинств и требовали демократических реформ.

И все же, страна, управляемая ЛНО, постепенно поднимается с колен, в основном – в плане инфраструктуры. Расширяется сеть дорог, по ним ездят популярные и дешевые радваны, которые уже могут себе позволить уже большее число поляков. Развитие промышленности вызывает появление все более ширящегося среднего класса – рабочие, правда, в него еще не включаются, во всяком случае, не везде (в какой-то части ЦПО и в крупных городах ситуация получше), но заработки рабочих растут. Продолжается миграция их деревень в города. Но мощный государственный интервенционизм подавляет экономическую инициативу снизу и не позволяет польской экономике развиваться так быстро, как она бы могла.

Международная ситуация после победы над Германией и при "сонном состоянии" Советов пока что не самая паршивая. Польша сделалась важной частью крупного международного союза по обеспечению безопасности с приличными и модернизируемыми по ходу вооруженными силами.

Но имеются и минусы. Напряженные отношения с еврейским населением; совершенно трагические – с украинским, сложности с развитием послегерманских территорий и хозяйствованием на них. То же самое касается и Восточных Кресов – все так же там царит нищета, а планы выравнивания Польши А и Польши В остаются чистой воды теорией, так как ни у кого нет толковой идеи относительно того, а как это выравнивание осуществлять.

Провинция развивается, но она все так же остается – по европейским условиям – бедной и отсталой. Более или менее качественные дороги соединяют поветовые города, а деревням остаются грунтовки в выбоинах, летом в пыли, весной и осенью – покрытые слоем грязи. Но улучшение настает. В деревне улучшается образование, проводится мелиорация, рекомендуется образование сельскохозяйственных кооперативов, начинается строительство фабрик в провинции, чтобы крестьяне могли там работать без необходимости переезда в города.

Опять же, взятые после войны кредиты нужно начинать выплачивать, а дл бюджета это огромные трудности. Даже если эти кредиты были выданы под низкий процент.


ПЛОХИ ДЕЛА В КОЛОНИЯХ


Колониальное приключение альтернативной Республики на Мадагаскаре ничем хорошим закончиться не могло.

Мадагаскар был неурожайным, доходов приносил мало, а кроме того – ему ужасно надоело быть чьей-либо колонией. Так что до восстания местных сторонников независимости было рукой подать.

Уже вскоре после начала колонизации вспыхнул первый бунт польских переселенцев, которые не могли вписаться в мадагаскарские условия и желали вернуться домой. Голод им, правда, в глаза не заглядывал, поскольку (в целях поддержания престижа) Польша поставляла основные пищевые продукты, но вот интересных для себя перспектив колонисты заметить никак не могли. Если не считать людей с по-настоящему твердыми характерами и парочки хватких бизнесменов, которые и в новых условиях чувствовали себя словно рыба в воде, большинство поляков желало возвращаться на родину.

Варшава понятия не имела, что делать. Ситуация была курьезной: горстку польских колонистов защищали несколько тысяч польских солдат. От знаменитого "колониального сырья" особой выгоды тоже не было: да, в Гдыню через Суэцкий канал направлялись грузы ванили и пальмового вига, кофе и ягод личи, ильменита и традиционных африканских изделий (на которые какое-то время в Польше даже царила мода), но баснословных прибылей все это не приносило. Покупательная способность польского общества не была слишком высокой, а торговля с остальным миром даже не покрывала расходов по управлению островом. В Польше образованный при МИД Департамент Колониальных дел, равно как и Морская и Колониальная Лига становились на голову, чтобы каким-либо образом обосновать смысл польской колониальной великодержавности, организовывались широкомасштабные акции, в ходе которых выискивались желающие выехать, безработных в городах и седах уговаривали поискать счастья в польской колонии.

Колонисты, пускай и немногочисленные, как-то находились, вот только условия на Мадагаскаре мало кто мог выдержать. Колониальная администрация уже перестала успевать обеспечивать им хотя бы базовые условия для проживания. Где-то через год после первого, вспыхнул второй бунт колонистов, которые ворвались на территорию сада, окружающего резиденцию польского губернатора в Новом Кракове. Если бы не решительные действия конной полиции и армии, которые начали угрожать применением оружия, губернатора, как и было обещано, повесили бы на фонаре. Польские колонисты были в отчаянии и требовали организовать транспорт, чтобы вернуть всех домой.

Мальгаши глядели на все это с изумлением. Престиж колониальной администрации упал чуть ли не до нуля.

Тем более, что, несмотря на официально декларируемой поляками привязанности к наследию Морица Бенёвского, который мальгашей уважал, за что те объявили его королем. Польские колониальные власти считали коренных обитателей острова недолюдьми, не имея понятия о том, какой мелочи не хватило, чтобы сами они очутились в таком же положении в случае проигрыша в войне. Мальгаши, тем временем, народ, обладающий собственной традицией государственности и перечнем повелителей-королей, который могли бы наизусть учить их дети, в 1947 году (точно так же, как и в действительной истории) начали антиколониальное восстание.

Бои шли по всей стране, и повстанцы овладели большей астью острова. Польская армия с помощью французов кроваво подавило бунт. После длящихся целый год чудовищно тяжелых сражениях победили европейцы, в основном, благодаря техническому преимуществу: повстанцы, несмотря на временные успехи, не имели ни малейшего шанса против пулеметов, истребителей Коршун и танков 4ТР, потому что именно таким вооружением располагали поляки на Мадагаскаре. Польша справилась с восстанием именно так, как это было принято в европейских колониях по всему свету. Пленных и заключенных расстреливали, осуществляли показательные казни. Предводители восстания были повешены. Одним словом – все было сделано именно так, как в реальной истории сделали французы.

А город Фианаранцуа переименовали в Шмиглице.

Польская пресса, которая в течение года продолжения войны не убирала с первых страниц сообщений о боях на Мадагаскаре, праздновала польскую викторию в первой в истории колониальной войне Республики. Вновь вышли чрезвычайные издания журналов и газет. О войне даже нчали снимать фильм.

Но после войны польские колонисты перестали прибывать на остров. А тем, которые на Мадагаскаре остались, срочно захотелось возвращаться. Часть из них и так выехала самостоятельно: в основном, в Южную Африку, Австралию, Южную Америку и США.

Так что выходило, что польские солдаты стреляли в мальгашских повстанцев совершенно напрасно. Что вся эта польская колониальная война была кровавой ошибкой. Ведь никто, если не считать польской прессы и Морской и Колониальной Лиги Мадагаскара не хотел, включая и польское правительство, для которого остров был, попросту, все время требующим расходов источником хлопот. Ну да, в "колонию" еще выезжали энтузиасты, молодые люди, желающие пережить экзотическое приключение, записывались в колониальные отряды, и все время случалось, что пропагандой обманывались бедняки, которым нечего было терять, и которые желали изменить свою судьбу – но таких людей было слишком уж мало.

В 1948 году Республика начала задумываться над благородным жестом дарения мальгашам независимости, чтобы таким образом сохранить лицо в данной ситуации. Только с этим решением не согласились французы, опасаясь за своих сограждан на острове, которых Польша – напоминали им – обязалась защищать. Опять же, признание мальгашам независимости для колониальных держав стало бы невыгодный прецедент. Над отношениями "Варшава – Париж" начали собираться черные тучи, а Польша не могла себе позволить ухудшения отношений с одним из своих ключевых союзников. "Вы взяли на себя ответственность, - говорили французы, - так что будьте теперь последовательными".

СМЕРТЬ РЫДЗА


Альтернативные пятидесятые годы начались двумя похоронами: поначалу Юзефа Бека, многолетнего и заслуженного министра иностранных дел (хотя, как говаривали те, кто его недолюбливал, одаренного большей удачей, чем политической интуицией), а потом – и Верховного Вождя. Рыдз-Смиглы, уже давно болеющий, умер от сердечной болезни зимой 1950 года. Церковные власти, совсем иначе, как во время конфликта, связанного с захоронением на Вавеле Юзефа Пилсудского, относительно быстро выразили согласие на захоронение новопреставившегося среди королей. "Осиротевшие", как они сами себя назвали, сотрудники устроили Рыдзу похороны, которые были копией похорон Юзефа Пилсудского: лежащий на лафете гроб был поставлен на открытой железнодорожной платформе. Поезд переправил ее из Варшавы в Краков, где с вокзала лафет перевез гроб по Королевскому Пути на Вавель. То есть, все состоялось точно так, как пятнадцать лет раньше. Правда, бросающих цветы плакальщиков было гораздо меньше. Похоронили Рыдза в мраморном саркофаге, украшенном резной надписью DEFENSOR POLONIAE.

Сразу же после смерти Смиглего раскрылись уже давно ведущиеся фракционные бои, в которых приняли участие как его санационные сторонники, так и "левая фракция" санаторов. Эта последняя, правда, националистическим мейнстримом была в сильной степени сдвинута на обочину, ослаблена и даже притеснена, потому – несмотря на поддержку Запада – и не сыграла в выборах преемника Верховного Вождя какой-то выдающейся роли.

В 1950 году не удалось и то, что удалось Рыдзу на волне послевоенного энтузиазма – соединить в одних руках должность президента и Верховного Вождя. В результате фракционных конфликтов и необходимости поиска компромисса оба этих поста – как и перед войной – были разделены. И, как легко предугадать, обе эти должности начали обрастать отдельными коалициями. У этих коалиций интересы отличались все сильнее, и таким вот образом в Лагере Национального Объединения начала образовываться еще более глубокая пропасть.




МЕНЬШИНСТВА И ОККУПИРОВАННЫЕ ТЕРРИТОРИИ


Но пока что в параллельном мире паршиво не было. Разделение слишком уж централизованной власти произвело на Западе хорошее впечатление, равно как и громкие обещания серьезных реформ. Власть начала обещать проведение диалога с украинцами, немцами и мальгашами.

Только вот украинцы никакой охоты на диалог не имели. Во всяком случае, не все: националистические организации успешно терроризировали всех тех, которые имели. Украинцы в Восточной Малой Польше очутились в ситуации, которой нельзя было позавидовать. Националисты наказывали их за нежелание сотрудничества, а польские власти – за сотрудничество с сепаратистами. Многие, которым все это осточертело, хотело выехать. Польские власти заметили шанс ослабления украинского элемента и организовали переселенческие акции, хотя те были довольно-таки квелыми. Направлений было три: Восточная Пруссия (хотя и были опасения относительно избыточной концентрации в данном месте стихии, враждебной Польше, в связи с чем способной пойти на сотрудничество с немцами или литовцами); Мадагаскар (хотя тут уже мало кто давал себя обмануть) или же Нижняя Силезия с Поморьем, то есть Генеральный Протекторат.

Только вот ситуация в Генеральном Протекторате усложнялась.

После продолжавшемся на этих территориях более половины декады польском владении под девизом "чего хочу, того и ворочу", немцы, выехавшие из Протектората и оставшиеся там, при каждой возможности на международных встречах описывали притеснения, которые они получали со стороны поляков. Эти немцы требовали изменения статуса своих регионов на такой, которым пользовались, хотя бы, Лужица или Мекленбург-Брандербург. А было бы еще лучше, если бы оккупант поменялся на более, как они сами это высказывали, цивилизованного. И уж наверняка – прекращения направляемой из Польши эмиграции на эти земли.

Вроцлав и Щецин, региональные столицы, сохранили свой немецкий характер, хотя кое-где уже начали появляться малюсенькие польские деловые предприятия и анклавы. Сами поляки не слишком стремились к заселению немецких, враждебных им метрополий, провинциальных городов это тоже, практически, не касалось. В связи с отсутствием более решительной поддержки со стороны государственного аппарата – блокируемого предупреждениями со стороны Запада – мало кто решался на выезд в Протекторат.

Польские планы "подкожной" полонизации этих территории завершались пшиком. Польская soft power[73] была слишком слабой, так что без того, чтобы не выбросить всех немцев за Одер и Нейссе, а на их место завести поляков, концепция была попросту невозможной. Все правильно, общегерманская экономика была сломлена, малые германские "государства" находились в состоянии бедности, но Польша была не в состоянии экономически интегрировать вокруг себя "свою" часть Германии. Она ведь и сама только-только встала на ноги, и рост ее благосостояния сильно зависел от финансового допинга. О польской культуре, до сих пор считаемой в Германии чем-то низшим по отношению к немецкой культуре, нечего было и говорить. Всеобщее презрение немцев к ней походило всеобщее презрение, которое поляки испытывали к русской культуре во времена советского доминирования в реальной истории. Немногие польские поселенцы, которых потом их немецкие соседи начинали ненавидеть, выезжали в Пруссию. Польская пресса вопила, требуя уважения к "тысячелетним правам" Жечипосполитой и "расправы" с немцами, только у правительства не было пространства для маневра. Выселить немцев оно не могло хотя бы потому, что в Варшаве прекрасно понимали, что столь радикальная акция изменила бы отношение к Польше: теперь она уже не была бы стражем мира в регионе, но его разрушителем, и – что за этим следует – Польше могли бы отказать в дружбе и предоставлении помощи. И ситуация становилась более грозной, поскольку теперь исправить отношения с Западом начал стремиться и Советский Союз, который в Европе, не столь пострадавшей от тотальной войны, не вырастил таких когтей и клыков, которые вырастил в реальной истории. Кроме того, у Польши была масса проблем с украинцами и начинающими все громче требовать своих прав белорусов (не говоря уже про несчастный Мадагаскар), чтобы рисковать конфликтом на своей западной границе.

Потому-то в начале пятидесятых годов, что как раз совпало с занятием должности новых Верховным Вождем, было объявлено о торжественном завершении протектората и заявлено о создании двух независимых государств: Нижней Силезии и Поморья. Эти государства обязывались защищать польское меньшинство (местные поляки, чувствуя предательство со стороны польской державы, массово выезжали оттуда) и оставаться под польской оккупацией, точно так же, как Лужица и Брандербург-Мекленбург.

За западной границей давно уже были заброшены бесплодные мечтания о "повторной славянизации", построенные на волне послевоенного энтузиазма к польской державности. "Поощряемые" к принятию славянской тождественности немцы не до конца были в состоянии понять, что поляки имеют в виду, и в чем тут вся штука с этим Краем Вендов. Ведь никто из них, сколько ни жил, живого венда в глаза не видел. В Лужице все давно уже понимали, что творится, только лужичанам польское управление нравилось приблизительно так же, как и местным немцам.

Варшава перестала финансировать вендийские дома культуры, прессу и культурные мероприятия, поддерживающие несуществующий этнос, а в Лужице ограничились чисто символическим культурным присутствием. Перестали вспоминать о строительстве новой, громадной столицы лужичан в Хотебусе или Будышине. Польское присутствие в четырех восточно-германских государствах ограничилось военным присутствием и очень сильным вмешательством в политику этих "стран". И еще, last but not least, к заботе о том, чтобы Нижняя Силезия, Поморье, Лужица (немцы не пользовались эти названием, предпочитая "Саксонию") и Бранденбург-Мекленбург не начали уж слишком тесного сотрудничества между собой. Равно как и со странами других оккупационных зон.

Но подобная ситуация приводила к тому, что Польша была отрезана от Запада обширными территориями, жители которых ее не обожали. Понятное дело, что железные дороги свободно обеспечивали обмен с Европой через Германию, все пользовались и германскими автострадами, тем не менее, тот Запад, что был более-менее дружественным в отношении Польши, к которому Польша тянулась, отодвинулся от нее на несколько сотен километров.

Как ездили через Германию? В прессе появлялись репортажи по этой теме:


Наш экспресс "Варшава – Париж" приближается к границе Поморья. Здесь еще, на основе отдельных договоров, железнодорожная трасса проходит экстерриториально, так что поморские чиновники и таможенники в вагон даже и не заходят – одни только наши. Проверяют паспорта, салютуют ладонью. Немцы появляются только лишь на границе Бранденбурга. Они холодные и неприятные, лают в наш адрес короткие, прерывистые предложения, как будто к своим собакам обращаются. Долго проверяют паспорта и обыскивают сумки, цепляясь к каждой мелочи. Со мной едут инженеры и помещики с самыми изысканными манерами (мы едем на парижскую выставку), но даже они, стиснув зубы, должны сносить эту немецкую спесь, тем более жесткую, что это единственный вид спеси, который немцы способны в отношении нас проявить. Представление завершается, штампы ставятся, и поезд проезжает через Берлин. Здесь стоянка, несколько минут, чтобы распрямить кости. Мы хотели сойти в закусочную на перроне, чтобы попробовать знаменитые берлинские колбаски, но тут же, непонятно жаже откуда, появился визжащий полицай. Из его воплей мы поняли, что он требует предъявить визы – тогда мы показали свои паспорта. – Это только транзитная виза! – рявкнул он и загнал нас назад в вагоны.

Едущие вместе с нами немцы глядели на нас с превосходством и презрением. Это можно было вычитать в их глазах – а может это у нас уже паранойя начиналась. Во всяком случае, вскоре за Берлином имелась очередная граница. Снова вошли брандербуржцы. Они спрашивали, не везем ли мы какую-нибудь контрабанду. "Да что мы могли бы везти контрабандой, - возмутился сопровождавший меня инженер Y., - если нам на границе не разрешили дурацких колбасок купить!". Таможенники тут же облаяли инженера, крича, чтобы тот не был таким умным, поскольку это не они выдумали здесь границу, а только поляки. После тщательнейшего обыска и проверки документов под свет и с лупой они ушли. Но через минуту со злобными усмешками появились ганноверцы. "Эх, вздохнул едущий с нами пожилой помещик, виленский зубр, - ганноверцы еще раз придут на ганноверско-рейнландской границе, потом рейнландцы, еще раз рейнландцы на рейнланд-французской границе, а потом уже только французы – и уже Париж".



ЭЛЕМЕНТЫ, КОТОРЫЕ В РЕАЛЬНОЙ ИСТОРИИ ТАК И НЕ

СЛУЧИЛИСЬ


Помещичество, которое пережило войну практически в ненарушенном состоянии, было весьма любопытным явлением в спасенной Польше; они были элементом, который в Третьей Республике полностью отсутствовал. Можно сказать, что оно представляло собой единственную вещь, которая смогла бы преодолеть польский стереотип на Западе и выйти за пределы схемы представления "холод-грязь-нищета". Польские помещики, с одной стороны, бывали раздражающе консервативными и тупыми, но с другой стороны – их общество отличалось какой-то фантазией, шиком, стилем и классом, уверенностью в себе и относительным отсутствием комплексов. А еще – они обладали просто зрелищным и привлекательным стилем жизни. Александр Ват[74] в На моем веку рассказывал Чеславу Милошу[75], что в качестве модели жизни польских помещиков во Второй Республике брали различные слои населения – от чиновничества до богатых селян. И хотя доходы от имений уже не были такими уж огромными, помещики все так же подпитывали ряды государственной администрации, они же занимались бизнесом, словом – они являлись "образчиком" поляка и символ польского этоса[76], к которому все повсюду стремились. Обогащающиеся предприниматели, поднимающиеся по лестнице должностей чиновники приобретали крупные земельные владения и старались установить и поддерживать отношения со своими благородными соседями, то есть войти в ту "структуру имений" – сеть, на которой была растянута давняя Жечьпосполита.

Понятное дело, что с общественным подъемом рабочих и селян, то есть, вместе с образованием низшего среднего класса, вместе с тем, как он начал шире принимать участие в публичной жизни, представление о поляке, его "имидж" менялись. Случился тот самый процесс, что и в Великобритании: сейчас англичанин уже не ассоциируется с джентльменом в котелке, но с покрытым татуировками докером или пьяным туристом. Но помещики как класс были элементом, пряжкой, объединяющей польский элемент, придающей ему довольно привлекательную форму.

И как раз этой вот формы совершенно не хватило в реальной истории. Ведь социализм, желая уравнять всех граждан, ликвидировал класс, который над этим усредненным значением возвышался, и который не без причины был назван "паразитирующим". Но, хотя в ПНР в общественном плане возвысились действительно широкие слои населения, а дети безграмотных крестьян становились академическими преподавателями, ликвидация этого вот образцового, этосного класса привела к тому, что "польский элемент" утратил единственную как зрелищно привлекательную, так и оригинальную форму, к которой можно было ссылаться в процессе создания национальной тождественности.

В альтернативной истории помещичество выжило. Молодые шляхтичи, уже не имея занятий на селе, перебирались в города, где находили занятия в официальной сфере или бизнесе, заводили юридические канцелярии или врачебные кабинеты. А еще они вели светскую жизнь, в которую желали включиться многие из низших классов. Сохранилось и довоенные горожане, что привело к тому, что наплывающим из провинции в города "новым горожанам" было от кого учиться пользованию городским пространством, в связи с чем, ее разложение и варваризация не произошли в столь гигантских масштабах, как в реальной истории (в особенности, под конец ХХ века).

Приличную часть городских жителей составляли горожане еврейской национальности, и хотя их более обеспеченные слои были сильно полонизированы, а многие евреи выехали в Израиль, так называемая польская проблема в Республике время от времени поднималась. Антисемитские параноидальные высказывания вс так же существовали в публичном пространстве, и чем чаще правые боевики мешали евреям в нормальном общественном функционировании, тем сильнее становилось несогласие евреев с подобным положением вещей. На варшавских Налевках, в краковском Казимире, в Вильно, Люблине, Радоме, во Львове и в других местах, где проживали крупные скопления бедных евреев, начало зарождаться интеллигентское движение национальной эмансипации. Только в его рамках никто не призывал к эмиграции из Польши. Наоборот. Здесь выдвигались требования равноправия еврейского народа с польским народом. Это движение через какое-то время преобразовалось в организацию, называющуюся "Евреи Жечипосполитой", сокращенно "ЕЖ".


На территории Республики живут не одни только поляки, - провозглашали предводители этого движения на митингах. – Уже более тысячи лет здесь живут евреи, к тому же осознающие свою национальную тождественность. Тысячу лет! А как долго польскую национальную тождественность имеет польский мужик? Пятьдесят лет? Сто? Да пускай и двести! Действительно, польский элемент, "польскость" существовала на этих землях задолго до появления национальной тождественности, но раньше здесь проживали и германцы, и кельты, и другие народы, имен которых мы и не знаем. О чем это свидетельствует? Да о том, что каждый когда-то откуда-то прибыл. И то, что именно поляки создали на этой земле государственные структуры, не означает, что мы в рамках этих структур обязаны отрекаться от собственной тождественности, точно так же, как и то, что государственные структуры не так давно создавали здесь русские, немцы и австрийцы, только это никак не означало, будто бы поляки должны были бы отречься от собственной тождественности. Потому мы сражаемся лишь за то же, за что сражались поляки – чтобы мы могли бы быть сами собой на нашей собственной земле, ибо, да, поляки, это ведь и наша земля! Не только ваша, но и наша! Пейзажи, которые воспевают ваши поэты, это ведь и наши пейзажи, и их воспевают еще и наши поэты! Наши поэты пишут о тех же самых гибких ивах, о тех же полях, расписанных хлебами, о той же самой Висле, о тех же самых деревеньках, о тех же самых городах! Это не одна только ваша земля, и тут вы обязаны с этим согласиться! Мы имеем на нее точно такое же право! И мы имеем точно такое же право разговаривать на ней на нашем собственном языке, и уже если вы, поляки, говорите: учите в школах наш язык, то мы отвечаем: хорошо! Только тогда и вы учите наш язык!


Часть полонизированных евреев с враждебностью отнеслись к ЕЖ, что это движение вредит и так уже расшатанным польско-еврейским отношениям. Но какая-то часть, в особенности молодежь – над которой издевались в школах за их еврейскость, к которой сами они не сильно испытывали привязанность – сейчас заметила, что за ними стоит организация, громко высказывающая то, о чем сами они думали исключительно тихонечко. И поэтому такая молодежь вступала в ряды этого движения.


МАДАГАСКАР – ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ СЕРИЯ


Колония на Мадагаскаре в альтернативных пятидесятых годах сделалась только лишь источником неприятностей и хлопот. Правительство негласно начало выпрашивать французов, а нет ли у них желания выкупить остров назад, пускай даже за часть той суммы, что была выплачена десять лет назад, но французы только выразительно стучали себя по лбу. Хотели колоний – имейте теперь.

А польскому обществу мадагаскарские проблемы тоже были выше крыши. Тема, поначалу экзотическая и любопытная, приелась и сделалась исключительно скучной. Оппозиционная пресса расписывала о том, какие сумасшедшие деньги идут на содержание острова, о польской администрации на нем и, якобы, виллах под пальмами и других тропических радостях, которых у польских политиков из верхних эшелонов власти просто девать некуда.

В 1951 году Польша признала независимость Мадагаскара, но Варшава эту независимость контролировала. Участие в контроле было предложено еще и Парижу который – хотя бы учитывая наличие собственных граждан на острове – отказать не мог.

После того, как с мачты спустили польский флаг и подняли мальгашский, после того, как бывшие колонизаторы и колонизированные пожали друг другу руки, Республика забрала с острова администрацию и часть военных соединений, оставляя на месте лишь нескольких консультантов и немного солдат. А еще – взбешенных польских колонистов, которые едва-едва выживали на глинистой и неурожайной земле Мадагаскара.


Нас сюда заманили, нам обещали достойную жизнь взамен за тяжкий труд, теперь же Польша от нас отвернулась, и за тяжкий труд мы получаем еще более тяжкую жизнь, - писал в своем дневнике один из колонистов. – Неожиданно мы сделались обитателями страны, с которой нас ничего не связывало, которая была страной бедной и отсталой. Тогда зачем мы выезжали из отсталой Польши, чтобы жить в еще более отсталой стране? К тому же, управляемой теми, кого Республика так долго гнобила? И к которым, не скрываю, мы редко относились, как к равным себе. И как теперь устанавливать с ними отношения? Как глядеть им в глаза? Где прятаться, если они начнут искать мести? Или нам всем перебраться в стены польского форта, который нам здесь милостив оставили?


ЗАВЫШЕННЫЕ ОЖИДАНИЯ


В пятидесятых годах в параллельном мире появились первые признаки кризиса. Международные кредиты, пускай и данные под низкий процент, нужно было выплачивать, не говоря уже про несчастную рассрочку за Мадагаскар. Государственный интервенционизм привел к тому, что Польше удалось в значительной степени сделаться промышленной, расширить инфраструктуру, но с другой стороны, подобная система тормозила предпринимательство снизу. Ожидания общества в отношении к реальной экономической ситуации, к тому же еще и искаженной пропагандой успеха, были слишком высокими, и несмотря на размещение части промышленного производства в провинции, село не было хорошо развитым, в города постоянно прибывало много людей, ищущих работу. Масштаб безработицы был гораздо ниже, чем до войны, заработки повысились, но недостаточно высоко. И случилось именно то, что часто случается в подобных ситуациях, ведь определенное улучшение бытовых условий порождает еще более высокие стремления. Аппетит растет по мере еды, и граждане начали требовать больше, чем Польша была в состоянии им дать. И существует ведь правило, что революции вспыхивают не тогда, когда нечего в кастрюлю положить, но тогда, когда становится чуточку полегче и получше.

Так что, все чаще стали происходить уличные протесты недовольных рабочих и безработных. Социализм, которого поляки не познали, для многих все так же счиался решением, потому на улицах вновь появились красные штурмовые бригады. Власть отреагировала именно так, как и следовало ожидать, то есть арестами левых активистов. Заслуженная Береза снова заполнилась.

К протестующим на сей раз присоединилась и либеральная оппозиция, требующая демократизации политической системы. И, что любопытно, президентский лагерь осудил эти протесты весьма умеренно.

Верховный Вождь уже знал, что идут тяжелые времена.


МЕЖДУМОРЬЕ РАСПАДАЕТСЯ


Альтернативная Республика не была в состоянии удержать сильный блок государств между Балтийским, Адриатическим и Черным морями. Уж слишком слабой была ее сила воздействия и – по причине усталости от внутренних и приграничных проблем – небольшая фактическая возможность предоставления союзникам возможной военной помощи. Чехи вместе с австрийцами установили более тесные связи с послегерманскими государствами и с Западом. Балтийские страны предпочитали сотрудничать, скорее, со Скандинавией, чем с совершенно непривлекательной Польшей. Объединенная с Варшавой в единую федерацию Словакия, успокоенная относительно стабильной международной ситуацией, начала чего-то там заикаться о независимости. Все так же с Польшей стратегически была связана Венгрия, у которой имелись собственные проблемы в регионе – она никак не могла потерпеть утраты Трансильвании и Воеводины, что приводило ее к конфликту с Румынией и Югославией. Действующий уже с какого-то времени трансатлантический союз установления безопасности ослаблял связи в Междуморье, и государства региона вернулись к классической политике взаимных "игр" и установлению региональных временных альянсов.




ГЛАВА VI

ЧТО БЫЛО БЫ С ТОЙ ПОЛЬШЕЙ?


Предполагая, что Польше были предоставлены гигантские кредиты, я выбрал наименее правдоподобный сценарий (хотя весьма серьезно об этом говорил Эугениуш Квятковский в цитированном выше высказывании)[77]. Ведь очень сложно решить, а было бы у англосаксов откуда наскрести столь большие средства, предоставленных Польше в виде кредитов. Но я предположил, что было откуда, и что денег этих хватило для реализации намерений и планов междувоенной Жечипосполиты. В этом альтернативном видении речь идет о попытке представить себе некую польскую мечту, которая – раз! – и исполнилась, о ситуации практически идеальной, которую Вторая Республика видела в собственных снах.

Но подобное фантазирование не имеет смысла, если не поместить его в реальном контексте. И, если можно представить такую внешнюю ситуацию, в которой от Польши были бы отодвинуты смертельные для нее угрозы (погружающийся в маразме и коллапсе Советский Союз, политически разбитая Германия), то внутреннюю ситуацию в Польше так подрихтовать уже не удастся.

Причина добровольного предложения Польше союзниками столь гигантской помощи не сильно отличается, как я уже вспоминал, от той, что была предложена Джорджем Фридманом в книге Последующие 100 лет. Разве что это его видение было перенесено почти что на сто лет назад.. В футуристическом сценарии Фридмана Польшу должны подкрепить США для того, чтобы держать под шахом все более ассертивных и агрессивных русских. В сценарии, в котором коалиция их Франции, Великобритании и Польши громит Германию, причин для укрепления Польши даже больше: Европе необходимо защищаться не только от России в ее советском издании, но и перед возрождением германской мощи.

Но Фридман, как мне кажется, в своих рассуждениях делает весьма существенную ошибку. Дело в том, что он предполагает, что достаточно будет Польше подкинуть оружия и финансов, и откроется потенциал, достаточный, чтобы она стала самой настоящей державой.

Фридман, к примеру, предвидит, что после распада России и ослабления государственных структур Украины и Беларуси такая дополнительно вооруженная и финансово подкрепленная Польша вернется на Кресы и таким образом будет дополнительно укреплена.

Сложно, правда, представить это укрепление Польши, следующее из неожиданной потребности сопрячь гигантские территории Беларуси и Украины в свою хозяйственную, общественную, инфраструктурную и всякую иную систему. У Польши всегда были серьезные проблемы с освоением даже собственного пространства, что уже говорить об аннексии соседских территорий. Достаточно вспомнить, сколько проблем было с Заользьем. Или поехать на современные послегерманские западные земли, чтобы своими глазами увидеть цивилизационное поражение Польши на этих территориях, ведь Польша до сих пор не в состоянии справиться с тем, что оставили там немцы – и похоже, что уже нельзя валить вину за нынешнее положение вещей на сорок лет ПНР и чувство временности колонизаторов этих земель. ПНР ведь закончилась четверть века назад, а жители западных земель давно уже не боятся, что вернутся немцы и все у них отберут, потому и нет смысла в них вкладывать средства. Впрочем, отсутствия цивилизационного лейтмотива Польши более всего боятся в ее трагическом культурном пейзаже – в деревнях, выглядящих как соединение всего со всем, и городах, осваиваемых людьми, лишенными чувства непрерывности с теми, кто эти города создавал. Речь идет о том, что способ, каким поляки пользуются собственными городами, склоняет к размышлениям, что они совершенно не чувствуют и не понимают архитектуры и урбанистики. Это в чем-то походит на то, каким образом нынешние обитатели Туниса осваивали давние французские кварталы Туниса. И речь не идет только лишь о принадлежащих Польше постнемецких территориях. Четко видно, что современные поляки не ведут себя как непосредственные наследники даже тех, которые создавали польские города и в других, этнически польских регионах страны.

Огромное влияние на такое положение вещей, естественно, имеет влияние отсутствие еврейского городского населения и уничтожение огромного числа польских интеллигентов, то есть отрыв, как это часто определяется, "головы у народа". А еще социальное продвижение, социальный подъем селян, произошедший в ПНР. Селяне в прошлом, становясь новыми горожанами и переселяясь уже не только лишь в пригородные блочные кварталы, но и в городские центры, понятия не имели, как этими городскими удобствами и благами пользоваться. Не слишком-то справились, кстати, и в селах. Ведь деревня, до недавнего времени бедная и в большой степени деревянная, как только заметила возможность улучшения условий своей жизни, архитектурно не ссылалась архитектурно на местные образцы, как это происходит, к примеру, в Венгрии, и таким локальным образцом в Польше могла быть только лишь всеми презираемая деревянная хата. То есть, селяне начали строить то, что предложила им фантазия. Но вот это отсутствие архитектурного охвата – ведь никак не повредило бы вычертить хотя бы генеральные директивы сельской застройки – можно воспринимать как одно из проявлений отсутствия польской цивилизационной связности.

Ну да, спасенная Вторая Республика имела бы иную структуру, чем ПНР: в ней существовали бы помещики как класс, в ней проживали бы евреи, класс горожан только укреплялся бы, крепла бы интеллигенция. Огромное значение наверняка бы уделялось, как и перед войной, созданию польских региональных стилей – как архитектурных, так и орнаментальных. Культурный пейзаж выглядел бы совершенно иначе – но и не так уже сильно. В конце концов, ПНР тоже не пришельцы создавали, но те же самые люди, которые бы выстраивали Вторую Республику, если бы та выжила. Польские модернистские города эпохи ПНР тоже не строили пришельцы из других галактику, но "довоенные" поляки. А народ, который в них поселился, прибыл в них из таких же самых деревень, из которых они прибыли бы в них же в спасенной второй Республике. Понятное дело, что вплетающиеся в городское население селяне не доминировали бы городской пейзаж столь быстро, как это происходило в ПНР, но наплыв из деревень в города был бы и так силен, в особенности, если мы предполагаем мощное развитие польской промышленности. У этих новых горожан было бы от кого учиться пользованию городскими удобствами – но они были бы все так же теми же самыми людьми, с теми же самыми инстинктами, которые были присущи пришельцам в польские города времен ПНР. Помимо того, достаточно поглядеть на снимки довоенных польских городов, чтобы понять, что и у этих "учителей" была масса хлопот с поддержанием городского пейзажа в надлежащем состоянии, а так же почитать описания одичавших польских местечек и межвоенную прессу, плачущуюся о "западноевропейской мечте".

А если мы примем во внимание, что культурный пейзаж, создаваемый народом, является отражением его реального потенциала, тогда ьудет легко понять, что Польше предстояло много чего еще сделать на собственном "дворике". Ведь у нее не было достаточно иного собственного, привлекательного содержания, потенциала, который – в качестве державы – она могла бы нести за собственные границы. Поначалу, как кажется, ей следовало бы поработать над тем, чтобы прилично выстроить саму себя, чтобы не превратиться в оттоманскую Турцию или царскую Россию, в очередной колосс на глиняных ногах, который завоевывал других, мало чего имея в самой себе, чтобы, в конце концов, неизбежно рухнуть.

Междувоенная Польша, если бы ей удалось выжить, крепла бы, накапливала потенциал и укрепляла бы собственную форму, но уже в исходной точке она были слишком уж разбитой изнутри, слишком бедной и отсталой в плане инфраструктуры, чтобы процесс шел быстро. Даже если пропустить разрывающие страну проблемы с меньшинствами, с которыми Польша, скажем мягко, сосуществовала не очень хорошо, нельзя было не обратить внимания на проблему существования в государстве гигантских различий, которые не слишком-то помогали в интеграции. Речь идет о громадных различиях в уровне жизни между городом и деревней, равно как и громадной разницы в развитии и цивилизационном уровне между Кресами и Силезией или Великой Польшей. Помимо того, границы междувоенной Польши весьма сильно закрепляли ее в Восточной Европе и "расцарапывали" отношения с православным миром. Нынешние границы однозначно помещают Польшу в Центральной Европе, отсекая страну от "восточнославянских" проблем, на которые, ну да, мы смотрим, но не обязаны в них участвовать.

Польское размахивание сабелькой и националистический авторитаризм отстранило бы от Польши ее партнеров, гарантирующих безопасность, а вот это не было бы хорошо. Ведь Польша, учитывая ее геополитическое положение, в каком-то смысле обречена на поиски какой-то формы собственной великодержавности. И уж наверняка, на укрепление своей позиции и силы, если она желает функционировать в такой форме, в какой – более или менее очевидно – она функционирует уже тысячу лет. Но как Первая, так и Вторая Жечьпосполита в реальной истории проиграли в борьбе за выживание в этом сложном регионе, играя самостоятельно.

С другой стороны, межвоенная Польша, если бы выжила, имела бы огромный шанс внести в европейскую культуру собственное содержание и собственные смыслы, не являющиеся калькой иных смыслов и содержаний. На это она была бы способна со своей спецификой – помещичеством, городской культурой, довоенной интеллигенцией, меньшинствами, художественными кругами и – что весьма важно – стремлением догнать и перегнать. И только лишь тогда, как заметил Гомбрович, с ней по-настоящему начали бы считаться на континенте, если бы тот не мог представить самого себя без Польши, точно так же, как он не в состоянии представить себя без Франции, Италии, Англии или даже Германии.

Польша, пытаясь окрепнуть на этом "европейском военном пути", которым является открытое, равнинное пространство, тянущееся от Атлантики до Урала, должна была бы избрать для себя какой-то путь развития. Грубо можно вычертить два – назовем их "восточный путь" и "западный путь". Первый путь, это тот, по которому сейчас идет, к примеру, сегодняшняя Россия. Россия не пытается уравновешивать свое силовое воздействие (hard power) воздействием, основанным на привлекательности – то ли экономической, то ли культурной (soft power) – а даже если и пытается, то за всем этим не следуют системные изменения, которые бы эту российскую soft power делали достоверной. Это не означает, что такого воздействия нет – для многих регионов (части Кавказа, Средней Азии, Беларуси, значительной части Украины) Россия привлекательна – но ее внутренняя ситуация и предлагаемые ею цивилизационные решения не в состоянии удовлетворить жителей Центральной Евпропы, которые от России отворачиваются и ее боятся. А вот Германия, наоборот, обладает очень большим потенциалом цивилизационной привлекательности: и экономической, и культурной, и так далее, и благодаря нему – если не считать периодов военного варварства – действует за пределы границ. То же самое можно сказать о Великобритании, Франции или Соединенных Штатах. Это и является "западным путем".

Польша должна была бы сконцентрироваться на одном из этих путей. Желая, например, в качестве регионального лидера, быть привлекательной для государств Междуморья, ей следовало бы, в большей степени, поставить на экономическое и общественное развитие, чем на военное, и довести до ситуации, в которой Междуморье само бы "льнуло" к ней, признавая Польшу желанным и достойным доверия партнером. Кроме того, идя этим путем, она сделалась бы неизменным элементом геополитического порядка Европы на востоке, который – как таковой – ценился бы и западными державами. Но если бы, наоборот, Польша сделалась бы эгоистичным региональным крикуном, пытающимся ставить окружающие государства на место посредством силовых демонстраций, очень быстро ее признали бы не стабилизирующим, но дестабилизирующим регион элементом.

Конечно, у довоенной Польши имелись огромные амбиции, относящиеся развития, и она развивалась, но ее отношения с близкими соседями по Междуморью были далеки от идеала. Вину за это не поносила исключительно она сама, но, будучи более крупной и сильной страной, Польша не могла удержаться от воздействия на соседей с позиции военной силы, что не прибавляло ей популярности в регионе. И делало ее в подобных действиях своего рода центрально-европейской версией России. Причем, скорее всего, той нынешней, поскольку следует помнить, что Советский Союз в глазах некоторых общественных групп располагал определенным потенциалом идеологической привлекательности.

Понятно, что по мере развития и усиления Польши такая привлекательность бы возрастала, и если бы Республика удержалась от региональной спеси, а вместо того выступала бы в качестве арбитра в "междуморских" спорах, которых в регионе хватало, у Жечипосполитой имелся бы шанс вырасти в такого лидера. Но сложно представить подобный сценарий, если бы в Польше нарастал национальный авторитаризм. И даже после его свержения Республике сложно было бы вновь обрести достоверность и доверие региона, точно так же, как в нынешнем мире доверием не пользуется Россия, ведущая себя непредсказуемо и презирая законы международного сожительства.

Точно так же, в основном, благодаря построению представления о Польше как государства, привлекательного для собственных граждан, каким-либо образом можно было решить внутренние проблемы страны и пытаться объединять с идеей Жечипосполиты национальные меньшинства. Только вот, такая Республика должна была бы согласиться на введение в свою структуру хотя бы элементы многонационального государства. Ведь серьезной проблемой Второй Республики была ее внутренняя шизофрения – в состав государства были включены населенные русинами Кресы, но велась политика создания народа, скорее этнического, чем политического. С одной стороны, публицисты жаловались на то, что среди украинцев потерялась красивая идея gente Ruthenus, natione Polonus (народ русинский, нация польская – лат.), а с другой стороны государство проводило пацификацию украинских местностей и разрушало церкви. С агрессивными фракциями украинцев дискутировать, понятное дело, не удавалось, но если речь идет о попытках связать с Республикой наиболее широких кругов украинского населения, то была избрана политика, трагичная по своим результатам, ведь главным инструментом сделалась конфронтация.

В отношении к евреям политика государства колебалась весьма сильно: в эпохе, предшествующей Национально-Радикальному Лагерю, для властей хотя бы в какой-то степени было важно пробудить в них чувство совместной ответственности к Республике, но под конец существования Второй Республики, скорее, доминировала риторика "полонизации", буквально провозглашалась потребность в избавлении из государства еврейской стихии. А в государстве, столь этнически разделенном, каким была Вторая Республика, подобное решение, без обращения к неприемлемым средствам трудно было себе представить.

Наряду с экономическим развитием Польши пробуждалось бы общественное сознание поляков, и военная авторитарная диктатура наверняка бы в какой-то исторической точке была бы свергнута, вот только существовал риск, что это случилось бы в тот момент, когда внутренний конфликт уже развернулся бы слишком сильно, и государство, удерживаемое вместе исключительно силой, могло бы попросту распасться. Не исключено, что таким же образом, как распалась Югославия. Возможно и такое, что и в Польше произошла бы интервенция западных держав. И если бы соответствием польского Косова стала бы, к примеру, восточная Малая Польша, то польской Черногорией могла бы стать, допустим, Силезия. И с ней могли бы порвать с ней точно так же, как Черногория порвала с Сербией. Ведь до какого-то момента различие Черногории от Сербии рассматривалась в, основном, региональных категориях, но когда международная марка Белграда значительно ухудшилась, Черногория внезапно вспомнила о государственных традициях – как кажется, в значительной степени потому, что просто не желала делить с Сербией судьбу парии в Европе. В сильно ослабленной Польше, обедневшей, с безнадежной репутацией за границей, которую избегают инвесторы, сепаратистские настроения могли бы разгуляться еще сильнее.


Историю альтернативной Польши я довел именно до этой точки, поскольку, чем дальше мы заходили в историю, тем больше бы появлялось возможных вариантов, и даже столь головоломный рассказ не смог бы их все охватить.

Что случилось позднее, вы узнаете из помещенного далее репортажа о путешествии по Второй Республике в 2013 году. Субъективная форма позволит принять единственную конкретную – и по мне, наиболее вероятную – последовательность событий.



ЭПИЛОГ

РЕПОРТАЖ О ПОЕЗДКЕ ПО РЕСПУБЛИКЕ В 2013 ГОДУ


Приземлился я в Окенче – официально: в Аэропорту имени Маршала Юзефа Пилсудского почти что после полудня. Громадная модернистская глыба, возведенная еще перед Олимпийскими Играми в 1950 году, соседствовала с более современным, довольно скромным терминалом.

Пограничный контроль прошел более-менее быстро, хотя багаж – несмотря на то, что его просвечивали – обыскали еще раз, а документы осматривали против света и проводились через всевозможные считыватели. Таможенники, в одинаковой степени уставшие, сколько и надоедливые, пояснили мне, что того требует внутренняя ситуация в стране.

- У нас в Польше много проблем, - сказал таможенник повыше, в темно-зеленом мундире и округлой фуражке с небольшим орлом. – Надеюсь, вы уж простите неудобства.

- Какие проблемы?

- Да пан, чего, газет не читает? – буркнул таможенник пониже, несколько курносый, с типичным восточноевропейским лицом. Низкий, округлый, розовые щеки и нос будто разваренный овощ. – А откуда пан так хорошо по-польски говоришь? – заинтересовался он.

Я пожал плечами.

- Я из польского семейства.

- Так вы – поляк?

- Ну, это было бы слишком большим упрощением, - сказал я.

Он махнул рукой.

- И что? Разве ничего у вас там про Польшу не пишут?

- Пишут, - пожал я плечами. – Один раз хорошо, другой раз – плохо. Как и обо всех.

- О, - заинтересовался тот, что повыше. – А чего пишут?

- Хорошее или плохое? – спросил я, подтягивая рюкзак.

- Ну, сначала… - задумался таможенник, - сначала хорошее.

- Ну… - теперь уже я задумался. – Амшут, что… что народ гостеприимный. Женщины красивые. Нуу… Шопен. Серьезная литература…

- А плохое?

- Знаете, - ответил я, усмехаясь про себя. – Мне бы хотелось, чтобы вы все-таки впустили меня в эту страну.

- У "этой страны" название имеется, - буркнул тот, что пониже, курносый.

- Знаю, знаю, - буркнул теперь и его напарник. – Евреев у нас бьют и украинцев. Мы же плохие парни Европы. Ведь кто-то обязан быть. Только, пан, если бы все было так просто…

- Простого ничего нет, - ответил я. – Об этом мне известно.

- Это хорошо, что известно, - ответил таможенник и пропустил меня дальше, на паспортный контроль. Тот прошел гладко.

День был замечательный, сентябрьский. Перед застекленные окна терминала вливался теплый, мягкий свет. Небо было бледно-голубым, с желтоватым подливом. Я очень люблю это время года. Меня охватывает ранне-осенняя спокойная меланхолия и отрешенность, а у меня сложилось впечатление, что это будет самый подходящий настрой для путешествия по Польше. Так что осень я выбрал сознательно. Она, вроде как, и золотая и исключительно польская, но для меня было важно увидеть эту страну и в солнце, и в грязи, в красоте и уродстве. Для этого нет лучшего времени года, чем осень.

В холле меня обступили таксисты. "Такси, такси, сентер уан хандрид злоты". Я отогнал их всех. В путеводителе я читал, что такая поездка, максимально, стоит пятьдесят, но и так не собирался брать такси. Мне было известно, что из аэропорта имеется удобное железнодорожное соединение с Центральным Вокзалом. Я шел, поправляя тяжелый рюкзак, и осматривал витрины и выставленные товары. Та же самая дешевка, что и во всех аэропортах, беспошлинные сигареты, духи, бестселлеры для долгих перелетов и сувениры для тех, кому не на что тратить деньги, а вот со вкусом у них значительно хуже, чем с содержимым кошелька. Но, с другой стороны, - подумал я, - такие сувениры, это же витрина народа. Они много говорят о том, каким образом народ желает продаться. И каким его запомнят.

Шарфики футбольной сборной. Польша. Бог, Честь, Отчизна[78]. Вавельский дракон на мраморном постаментике, уродливый, как черт. Варшавская сиренка, на таком же постаментике, уже получше, в основном, по причине крупного размера груди. Ну да. "Красота польских женщин". Львовский лев. Маленькие автомобильчики – радваны. Наиболее типовые польские автомобили, модель классического периода, ставшая культовой. Не только здесь, но и во всем регионе, насколько мне известно. Величайший экспортный успех Польши во всей истории. Маленький, пучеглазенький, симпатичный автомобильчик. На нем катались представители контркультуры во всем, как это когда-то называлось, Междуморью. От Эстонии до Греции.

А ко всему этому путеводители: по-английски, по-французски, по-испански, по-итальянски… О-хо-хо, имеются путеводители даже на немецком и русском языке. Poland, Pologne, Polonia, Polen, ну вот, пожалуйста – Польша, даже Bolandia[79] имеется. И по отдельным городам: Lemberg, Львов, Cracow, Krakau, Cracovie, Varsovie, Warsaw, Warschau – на bitte. Рекламные проспекты: Visit the Tatras; Enjoy Warsaw's nightlife, this city truly never sleeps; Exotic touch of Jewish Nalewki district; Go to the Krakow's Kazimierz and feel the taste of genuine European Jewishness; Cracow, the city of Polish kings; Lodz's industrial charm, Polish Riviera – small, therefore cozy; Go and see Polish sea, the pearl of the Baltic; Kresy offroad – rent the jeep and feel the heat!; Rural paradise – welcome to Rurytania!; Polesie – Polish Africa[80]. И кое-что для наиболее изысканных – The trail of modernism – from GOP to COP.

И Пилсудский, Пилсудский, Пилсудский. "Дедушка". Так его здесь называют. Только лишь в Турции я видел нечто подобное с Ататюрком. На пограничном посту неподалеку от Эдирне всего в одном вестибюле я насчитал пятнадцать Ататюрков: на портретах, на календарях, плакатах, открытках. Ну ладно, здесь это все-таки в чуточку меньшем масштабе. Пилсудских здесь чуточку меньше, чем Ататюрков в Турции, хотя и ненамного меньше. В холле аэропорта, еще того, старого, сороковых годов, грома-а-дный маршал имелся в виде грома-а-адного настенного изображения, выполненного где-то в пятидесятых годах, впрочем, рядом со Смиглым-Рыдзем. Пилсудский в мачеювке[81], Рыдз – в конфедератке. Белые змейки на воротнике. Оба, лицом к лицу, глядят куда-то вдаль, ну совсем как Маркс-Энгельс-Ленин, разве что Пилсудский какой-то затюканный и обеспокоенный, а Рыдз радостно усмехается и скалит зубы будто какой-нибудь киноактер двадцатых годов. У всех тех старинных диктаторов был такой шарм давнего кино. Ататюрк на снимках выглядит что твой вампир из старых фильмов ужасов; Рыдз – словно почтенный муж, которому изменяет жена; Муссолины – словно тот, с которым эта жена изменяет; Сталин – словно ученый-психопат. Даже тот несчастный идиот Гитлер походил на персонажа из дешевой оперетты или старинного комикса.

И вот теперь тут, среди сувениров, маленькие фигурки Пилсудского. Дедушка сидит, стоит, глядит, думает. На таком постаментике, на эдаком. Имеется и Пилсудский на Каштанке[82] – диктатора можно посадить на лошадь, снять с нее. Но вот Смиглого-Рыдза среди сувениров нет.

- А где же у вас Рыдз? – спросил я у продавщицы.

- Кого? – Не поняла. Оторвалась от смартфона. Молодая, в волосах цветастая пряжь. Колечко в носу.

- Рыдза-Смиглего.

- А что? – задала она вопрос в ответ. – Не знаю. На Вавеле. А в чем дело?

- Нет сувениров с Рыдзем, - пояснил я.

Девушка несколько удивленно глянула на меня.

- Пан первый, кто про него спрашивает.

- А почему у вас нет Рыдза?

- Не знаю, вот нету у нас Рыдза, - продавщица была раздражена. – В лес идите, можете себе набрать[83]. Только пищевые продукты на борт самолета проносить запрещено.

- Спасибо.

- Пока.

- До свидания.

- Дания.

Я вышел.

Перед зданием аэропорта стояли такси. Классические польские Ls, стилизованные под пятидесятые годы. Ну типа того, что класс и неизменность, идея, слизанная у лондонских такси. Снова "мыстыр, уан хандрыд". Я отрицательно качал головой, шел дальше, следуя указателям "Transport to Dworzec Główny, Warsaw Centrum". Прошел мимо огороженного крупного паркинга. Присматривался к автомобилям. Немного польских машин PZI, много американских, довольно-таки много японских. Тут же "пежо", "фиаты", в том числе и польские. Немного баварских "bmw", и вообще много машин из германских государств". Станция была тем же самым, что и аэропорт – частью мирового, глобализованного пространства. Двери на фотоэлементах, машина для чистки мраморного пола, на стенах панели мягких цветов. Я заплатил картой за билет в автомате и и сел в подъехавший вагон.

Трава за окном была еще зеленой, сочной и густой. Никто ее не стриг. Через пару минут я увидал жилые блоки. Те самые, которые правительство строило в шестидесятые и семидесятые годы, чтобы предотвратить образование трущоб и, хоть минимально, соответствовать требованиям Афинской Хартии[84]. Дома были серыми, бетонными. По форме напоминали такие же здания из бедных кварталов британских и ирландских городов, впрочем, по их образцу эти кварталы и строились. Тут в голову пришло желание увидеть их вблизи. Я вышел на станции "Колония Раковец", прошел сквозь обрисованный баллончиками и обоссанный тоннель – и вышел прямиком в микрорайон.

Жилые блоки и вправду походили на те, которые я видел в Великобритании, только были они более запущенными и построенными, как показалось, гораздо паршивее. Самые дешевые материалы, лишь бы поскорее, лишь бы хватило денег. Строили их в шестидесятые-семидесятые годы, когда Польша ежеминутно сотрясалась социальными протестами – ведь в Европе было немного стран, в которых различия в уровне жизни были столь громадными. Польскую деревню, деревянную, крытую соломой, обитатели которой все так же часто жили под одной крышей с разводимыми ими же животными, можно было сравнивать разве что со средневековьем. Тут дома из кирпича или шлакоблоков были в явном меньшинстве. Знаменитыми послевоенными кредитами, которые получила Польша, пользовались, в основном, только города. Крестьянские протесты жестоко подавлялись, но Варшава понимала, что долго таким образом действовать просто нельзя. Так что всяким образом пытались развивать провинцию, размещая там – еще во времена разгула государственного вмешательства – некоторые предприятия, подводя электрические линии, строя дороги (что, впрочем, шло паршиво). Но в более крупные города в поисках работы прибывали массы селян, и когда до правительства дошло, что городам, в особенности – Варшаве, начинает грозить появление целых кварталов трущоб на предместьях – оно взялось за возведение кварталов блочных домов. Довольно-таки кошмарных.

И вот, сейчас я шел по улице одного из таких кварталов. Похоже, исключительно ради шутки она называлась Ландышевой. Чувствовал я себя не очень-то комфортно, слишком туристически со своим огромным рюкзаком, когда за мной наблюдали налысо постриженные мальчишечки с оттопыренными ушами, мужики постарше в расстегнутых рубашках, явно подшофе, несмотря на ранний час. Женщины выглядели городскими версиями сельских баб – они были точно такими же затасканными, как те, как и у тех, у этих были искривленные стопы и натруженные руки, разве что вместо платков на головах и традиционных деревенских юбок эти носили самое дешевое тряпье из сэконд-хэндов.

В квартале я видел и эмигрантов поодиночке – каких-то кавказцев, люде из Магриба. Крутились и молодые евреи; у некоторых на накачанных в квартальных "качалках" руках были вытатуированы звезды Давида. Другие – выбривая головы налысо – демонстративно оставляли у висков пряди волос, напоминание о пейсах. Антисемитские надписи на стенах смешивались с граффити, выполненными иудейским алфавитом. Евреи, подумал я, обладают тем перевесом над антисемитами, что знают, что их противники пишут. Молодые поляки идиш не знают.

Стены были измазаны граффити. Из дешево тюнингованных машин скрежетали и ревели электронные миксы. Под домами стояло довольно много радванов: как новых моделей, созданных уже в начале XXI века, так и тех, что постарше, девяностых и даже восьмидесятых годов предшествующего столетия. Газоны были лысыми, замусоренными и, чего уж тут скрывать, ужасно засранными. Были видны какие-то следы давнего урбанистического планирования, пространственного уклада, только все это было теперь едва-едва заметно. Их можно было, самое большее, расшифровать, как остатки минойской культуры на Крите. Здесь давно уже не было той цивилизации, которая данный микрорайон возвела. Здесь смешивался сельский, крестьянский, восточноевропейский подход к пространству, с подходом столь же селянским, но уже иммигрантским, южным. Хаос и случайность покрыли всю эту систему пост-Корбюзье, и этой системы практически не было уже видно. Посреди высохшей грязи и какой-то неопределенного происхождения рухляди то тут, то там были разбросаны прилавки, с которых продавали овощи, стояли какие-то будки и киоски, жестяные гаражи. Поближе к более крупным артериям было видно, что город пытается с тем или другим справиться, он упорядочивает тротуары и организовывает торговлю. До улицы Жвирки и Вигуры я дошел, когда душа давно спряталась в пятках. Никто меня, правда, не зацепил, но члены практически всех этнических групп провожали меня мрачными взглядами.

Остановка была словно фрагмент лучшего мира во всем этом постапокалипсисе. Пускай помалеванная маркерами и краской в баллончиках, пускай с надбитым, но не разбитым стеклом, у нее имелась форма, совершенно чуждая настрою округи. Я хотел купить билет, но пока что у меня не имелось польской валюты. Неподалеку, правда, имелась какая-то стенка с банкоматом, но накачанные ребятишки в шортах пили под ней пиво и лупали на меня исподлобья и плевали, сложив губы в презрительную трубку. Так что у меня не было особого желания этим банкоматом воспользоваться. Подъехал автобус, билет можно было купить у водителя, но карту он не принимал. Я пошел пешком.

Высокие блочные дома закончились, начался пятиэтажный модерн сороковых или пятидесятых годов. А может даже и тридцатых. Здесь уже Варшава выглядела получше. Мировые и локальные сетевые магазины, небольшие лавочки, арабские и азиатские забегаловки. Тем не менее, был во всем этом некий не-городской налет, какое-то раннемещанское неумение охватить все и вся, какое-то неумение обходиться с городским пространством. Возле мини-маркета на стене я обнаружил банкомат и снял несколько сотен злотых в банкнотах по сотне. Захотелось купить билет на автобус. У киоскера не было сдачи. Дама в кондитерской не было как разменять. Продавец кебаба разложил руки. Водитель автобуса меня высмеял ("За сотню, пан, лимузин с шофером на пару часов арендуй, вот с чего я пану сдачу дам, если с утра пассажиров нет"). Я пошел пешком дальше.

А вокруг делалось монотонно и все более по-мещански. Люди были одеты как и повсюду в Европе. Автомобили ездили такие же самые – разве что польских марок среди них было много. Тротуар мне казался все время каким-то неровным, как будто бы сопротивлялся всем попыткам привести его к порядку, стены – какими-то грязноватыми. Уже начинало делаться скучно, как вдруг реальность застала меня врасплох.

Дома раздвинулись и несколько посветлели. Они сделались большими и ухоженными, пространство между ними – убранное. Но внезапно оно закончилось, и я увидел монументальную аллеищу. Громадную и широченную, словно горное ущелье. Нечеловеческую, словно пустой холодильник в гигантской морозильной камере. Аллеища была белой, обсаженной деревьями и пустой словно саркофаг.

Ага, - подумал я. – Так вот она какая. Ведь это тот самый знаменитый Квартал Маршала Пилсудского.

Я шел по этому "чему-то" и чувствовал, словно бы шел через некое старинное святилище, покинутое богами и людьми. Это была античеловеческая бетонная преисподняя, и даже полосы зелени ничего не меняли. Наоборот, они подчеркивали отсутствие жизни в Аллее Пилсудского, мертвой словно сам Дедушка, Рыдз и вся та компания, которой каким-то невероятным чудом удалось разбить немцев, и от этой победы газировка стукнула всем в головы. Через несколько десятков метров бетонный монстр сделался еще более уродливым и расползся в площадь. А точнее: форум, окруженный колоннами словно в модернистской версии древнего Рима. Над всем этим торчало другое бетонное страшилище, походящий на довоенный небоскреб, скрещенный с фортифицированной казармой. Над входом в эту глыбищу была видна розетка. Ага. Выходит, это Церковь Божественного Провидения …

- Оооой, бля-а-а, - вырвалось у меня. – Вот это о-хо-хо…

И как же тут было пусто. И каким все было детским и переросшим, рассчитанным не на людей, а гигантов в полтора десятка метров роста с памятников, да и то, считая с цоколями.

Я толкнул ворота Храма Божественного Провидения. Здесь тоже было пусто, отовсюду било холодом. На стенах орлы, Полонии и покровители. Все это было как законсервированный в янтаре польский дух. Словно отрубленная голова бедняги Варненчика[85], которую турки сунули в горшок с медом, чтобы не испортилась, и отослали в Польшу.

Я вышел. Возвратился на Поле Славы и пошел дальше. Чтобы немного отдохнуть от слоновости аллеи Пилсудского, я свернул в боковую улицу. Там размещались министерства и центральные органы власти, и здесь было немного жизни. У бордюров стояли блестящие лимузины (в большинстве своем, LS-ки, похожие на такси в аэропорту), водители в костюмах и фуражках курили сигареты. Охранники в парадных мундирах и при оружии стояли по стойке смирно. Развевались флаги. Величие Республики. Это был объединенный апофеоз основательского мифа возрожденной Польши. И здесь практически не было места для того, что существовало ранее – для сарматской Жечипосполитой, для Короны Польского Королевства. А ничего, только улица Первой Бригады, Третьей Бригады, улица Кадровых военных, Голубого Солдата. Чуточку дальше, за аллеей Независимости, простиралась не слишком длинная, зато широкая аллея Маршала Рыдза-Смиглы. Она переходила в площадь Прзидента Игнация Мосцицкого. О, Господи, - размышлял я, - Рыдз присвоил себе всю историю Польши. Как будто бы ранее ничего не было. Он установил новый учредительский миф.

Только лишь возле площади Свободы началось какое-то шевеление. И даже приличное. Полицейские в темно-синих мундирах, в белых касках, со щитами и пластиковым армированием на плечах приглядывались к сборищу под гигантским конным памятником Пилсудскому, окруженному легионерами, у которых на винтовки за спинами были насажены штыки. Я подошел поближе: бритые головы и короткие пейсы на висках. Молодые евреи, одетые как боевики (военные штаны и тяжелые, военные ботинки, татуировки иудейским шрифтом на предплечьях), возлагали венок к памятнику Маршала. На ленте венка было написано: "Великому Сыну Республики, который помнил, что евреи тоже являются ее сыновьями". Боевики возложили венок, встали по стойке смирно и отдали памятнику салют двумя пальцами. Через мгновение они начали петь польский гимн. На идиш.

Я глядел с интересом, но из задумчивости меня вырвал вопль: "Польша для поляков!". Со стороны аллеи Шуха подбегали ребятишки, выглядящие точка в точку, как поющие гимн евреи – только что без пейсов.

- Польша для поляков! – орали они. – Бей жидов! Вон из Польши, пархатые!

Полицейские вздохнули, поправили щиты и сформировали стенку, отделяя поляков от евреев. Первые на давили на щиты, а вторые – хмм – начали исполнять странные движения, что-то вроде разогрева: они боксировали воздух, подскакивали, делали растяжки. Все это ничего хорошего не обещало. Зеваки вытащили мобилки и начали снимать. Я тоже вытащил свою. В конце концов, я же журналист. И действительно, через мгновение из Кошиковой высыпалось намного больше лысых с пейсами. Они чего-то рычали, чего я понять не мог. Затем обошли стену одуревших от непонимания полицейских, объединились с теми, что возлагали венок и накинулись сбоку на польских националистов. А те завопили: "Провокация, провокация!".

- Какая еще провокация, - буркнул снимающий все происходящее парень двадцати с чем-то-там лет. – Приложили вам, вот и все.

- Жиды нас бьют! – истерично завизжал один из националистов, и этот визг завис в воздухе, чтобы через мгновение раствориться в ругани, угрозах и вульгарных прозвищах.

Полицейские более-менее быстро пришли в себя и начали отделять одних от других, раздавая дары дубинками налево и направо. Они же вызвали подмогу, и через пару минут на площадь выехали два полицейских фургона и карета скорой помощи. Из фургонов высыпали мусора, и, не прошло и минуты, как поляки начали убегать в Шуха, а евреи – в Кошикову. У подножия Пилсудского осталась лишь пара драчунов в наручниках, которым сегодня не повезло. Они лежали рядышкм, рожами в асфальт, так что я понятия не имел, кто из них поляк, а кто еврей. Евреи, во всяком случае, уже с безопасного расстояния, начали орать: Dolej, dolej, dolej policej (Поддай, поддай, полицай), а поляки – в принципе – то же самое, только по-польски.

Я спустился в метро.



Здесь были видны следы давнего величия. На стенке главного входа, сразу же под названием станции (ПЛОЩАДЬ СВОБОДЫ) тянулась загрязненная мозаика, изображающая – а кого же еще – Пилсудского. Это была пересадочная станция, одна из основных узлов метро, так что толпа здесь крутилась приличная. Метро содержалось в модернистско-слоновье-славянском стиле. Удивление неприятное. Я нашел свой перрон, с которого отходил поезд на Млоцин. Толпа в метро, как всегда в европейской столице, состояла из мужчин в костюмах и женщин в жакетках, студентов и студенток, нормалов и нормалиц, модников и модниц, как субкультурных так и нет, пенсионеров и пенсионерок, нищих и нищенок, туристов и туристок. А еще чудаков и чудачек. На одной из станций в вагон вошел мужик с громадным деревянным крестом и начал гласить Слово Божье. Никто не обращал на него внимания. Точно так же, как и на огромного араба (или турка), который что-то кричал на непонятном языке, после чего улегся на полу и начал отжиматься. Сам же я вышел на площади Наполеона.

Здесь уже чувствовалась столица. Блестящие и дорогие автомобили стояли на парковке у гостиницы Пруденшл[86]. Я перешел Швентокшыскую улицу и вошел в Мазовецкую. В знаменитом ресторане "Земянская" теперь был музей. У меня было желание глянуть на знаменитый столик на галерее, но жаль было тратиться на билет. Да, я осмотрел бы старый предмет мебели и выслушал сухую и всем известную байку о том, как за этим столиком сидел Лехонь, Тувим и Венява. Я уже собирался отправиться дальше, только угрызения совести заставили меня вернуться. Все было именно так, как я и думал.

- Великие творцы двадцатых, тридцатых и сороковых – и даже пятидесятых, а кто дожил – то и шестидесятых годов, - тарахтел засушенный дедуля, сам, похоже, помнящий те времена, - просиживали здесь, бла, бла, бла, писали стихи на салфетках, бла, бла, бла…

На стенке висела масса вырезок. Среди них я нашел и ту, из "ИЕК" за 1949 года, в которой сообщалось о смерти Виткация[87]. Бедный старый псих ночью вломился в краковский ботанический сад. Якобы для того, чтобы нарвать экзотических цветов для супруги. Так он хотел перед ней извиниться за очередной поход налево. Лично я никак не мог понять, как он тогда еще мог вламываться, прыгать через ограду и ходить налево. Но он прыгнул. И вот, идя в темноте и на ощупь, насадился глазницей на торчащую ветку. Несомненно – экзотическую. Его вопли призвали для него помощь, но началось заражение, и той же самой ночью несчастный Виткаций умер.



Площадь Пилсудского с колоннадой Саксонского Дворца и князем Пепи[88] на коне, в сандалиях, без стремян, по-римски, с гладиусом (коротким римским мечом). Это как раз здесь, не на аллее Пилсудского, проходили все те демонстрации, которые в первой половине шестидесятых годов привели к свержению правлений очередных Верховных Вохдей и вынудили демократические перемены. Здесь проходили демонстрации, на Краковском Предместье и на Новом Свете били витрины и строили баррикады из вытаскиваемых из магазинов прилавков, полок, манекенов и товаров, имевших, наверняка, приличную стоимость – что ни говори, это же центр. Протестанты видели, что это именно здесь, не на аллее Пилсудского, бьется сердце города, что именно здесь, а не там сами они способны влиять на функционирование полиса. Там бы их всех подавила мегалитичность, они почувствовали бы собственную немощь, тем более, что: а какое влияние на что угодно может иметь место, в которое никто не ходит? В аллее Пилсудского были бы только они, конная полиция с дубинками (а в самом начале и с саблями) и громадные здания, ужасно пересаливающие с воплощением славы и могущества Республики. Глухие, слепые и глупые.

Ну и как раз здесь, на площади Пилсудского, проходили триумфальные армейские парады, которые, по сути, были знаками не побед, а поражений – после интервенций в Румынии и Югославии.

С Румынией было так, что правление ультраправых там собрались свергать ультралевые. Это был 1961 год и времена революции в быту, направленной на слом старого, авторитарного и патриархального порядка. Множились самые различные левые движения. В Румынии, как оно в Румынии и бывает, все пошло в крайности, и революция нравов соединилась с пролетарской революцией, точно такой, что неполных пол века назад случилась в России. СССР, пускай и нехотя, поддержал протестующих, и над Европой нависла угроза громадного пролома в системе, которая с момента упадка Германии заверяла ей какую-то стабильность. Западные державы ожидающе глядели на Польшу. "Мы всадили в вас кучу бабок, - говорилось на международных горячих линиях, - так покажите же, что не даром. В конце концов, вы же Междуморье создали именно для этого, разве не так? Ну, региональную систему безопасности? Так покажите, как она действует".

Поляки не слишком то горели принимать участие в операции. Своих проблем у них было по самые зеленые помидоры: украинцы, немцы в оккупированных странах, воспрянувшие именно сейчас белорусы; Силезия, чего-то там упоминающая о расширении автономии, в конце концов – протесты внутри страны. Только выхода не было: договорившись с венграми и болгарами, поляки вступили в Румынию.

Поляки вступили с севера: через Залещики, на Сучаву.. Венгры – в Трансильванию и Банат. Болгары – в Добруджу. Мостов на Дунае не форсировали, потому что "красные румыны" успели их взорвать. Только вот поляки не были в состоянии выставить в румынский поход достаточно многочисленную армию, потому что они опасались диверсий со стороны украинцев. Еще они опасались Советов, потому что Москва начала грозно урчать из-за восточной границы, которую не так-то легко было оборонять и насыщать своими людьми. В британской базе, в Самбии, флот и армию поставили в состояние максимальной готовности, не на шутку перепугались и прибалтийские страны. Польская экспедиция, не слишком-то многочисленная, провела с красными несколько стычек на Буковине, освободила от коммунистов несколько польских сел в окрестностях Гура Хуморулуи, провела парад в Пояна Микули – и там же и застряла, объясняя западу, что у нее связаны руки, в связи с чем требуется помощь. Британцы и американцы требовали от польских военных, чтобы те открыли для их подразделений хотя бы вход в Констанцу, но СССР (который сам через Констанцу осуществлял снабжение красных) объявил, что если хотя бы нога польского солдата станет в этом порту, то весьма скоро нога красноармейца прогуляется по аллее Маршала Пилсудского в Варшаве. Ну а его рука переименует эту городскую артерию в проспект Ленина. Поляки наежились и начали ворчать, чтобы русские не были такими шустрыми, а то как-то раз уже собирались идти в поход на Варшаву, и вышло кмсло. Но, в конце концов, Варшава струсила и начала тянуть время.

Быстро оказалось, что поляки, застрявшие на Буковине, не являются самой большой проблемой интервенции. Венгры, к примеру, в захваченном собой Клуже, заявили, что находятся они ни в каком румынском городе, а только в своем, родном мадьярском Колошваре, и что как раз вот освободили от румынской власти старый добрый Эрдель.

- Да, все это ваше Междуморье и региональная система безопасности – это просто супер, - заявили Варшаве Лондон с Вашингтоном и высадили в болгарии собственные отряды, которые навели на Дунае понтонные мосты и, наступая через Добруджу, начали бить красных.

Склоняющиеся к левым движения в Польше, Великобритании, Штатах и во Франции, и вообще в мире Запада, требовали вывода войск из Румынии. На улицах столиц пролилась кровь из разбитых полицейскими дубинками голов. Предводители атомных держав – СССР, США, Великобритании и Польши, которая только-только закончила разработку собственной атомной программы – начали покрикивать один на другого, и над миром повисла угроза ядерного уничтожения. Длинноволосые хиппи[89] пели песенки о том, что, может, пора поумнеть и перестать валять дурака, что нужно увести солдат домой, а не то будет плохо. Мир застыл в ожидании. В конце концов, на встрече глав правительств в Париже (Франция тоже была ядерным государством, но она не принимала участие в бряцании саблями) договорились Захваченная красными часть Румынии (Молдавия от Днестра до Карпат) объявила независимость как Демократически-Социалистическая Республика Румынии, а остальная страна вернулась к довоенному status quo. Венгров культурно попросили из Трансильвании, и – вместе с польскими солдатами – они возвратились домой.

А после поляки устроили громадный триумфальный парад от Королевского Замка, через Краковское Предместье, Новый Свет, Уяздовские Аллеи и аллею Пилсудского к Храму Божественного Провидения, в котором были гордо возложены добытые у красных знамена. Все праздновали, хотя война в Румынии доказала, что праздновать, вообще-то, нечего. Ведь управляемая Польшей система безопасности – Междуморье – оказалась не слишком-то и действующей. Тем более, что уже долгое время она и так существовала лишь формально.

Слабость этой же системы проявилась еще раз – во время югославского кризиса. В 1964 году наиболее богатые, католические и "не балканские" части страны – Хорватия и Словения – объявили об отделении от, как было признано, государства, в котором верх взяли сербы. Белград выслал войска на Загреб и Любляну, началась резня. В столь национально порубленной как Югославия стране конфликт довел до этнических чисток в ошеломительном масштабе. Еще раз у Польши попросили принять участие в уборке. Венгров уже не желали. Впрочем, на этот раз никто уже и не рассчитывал на то, будто бы Польша справится сама. Из Австрии в Словению вступили американцы и – совместно с поляками – организовали санитарный кордон на хорватско-боснийской границе. Очень скоро в Боснии местные сербы поцапались с местными же мусульманами. Свои три копейки попытались подбросить хорваты. Польско-американские войска встали на хорватской границе и понятия не имели: им вмешиваться или нет. Только лишь когда боснийцы и сербы начали массово вырезать друг друга, были созданы миротворческие силы, в состав которых вошла Франция и СССР – и Боснию разделили на два государства: Мусульманско-Хорватскую Федерацию и Сербскую Республику в Боснии. Сербская Республика соединилась с остатками Югославии под предводительством Белграда, а от Федерации откололись хорваты. В Швейцарии был подписан трактат о мире. У сербов уже не было сил сражаться, тем более, что о собственной независимости начали упоминать албанцы в Косово.

Поляки снова гордо промаршировали по аллее Пилсудского, хотя по большому счету вся эта авантюра ничем хорошим не кончилась. Междуморье распалось капитально. Югославия, важный составной элемент союза, уже не существовала. Сербия обиделась на Запад, ну а на венгром со времени интервенции в Румынии рассчитывать было нельзя.



Старый Город был разноцветным, отмытым и забитым туристами и барахлом для туристов. Из-под этого хлама сам город практически и не был виден. Я направился в сторону Налевок. Об этом месте я много чего слышал.

И действительно, место было отпадное. Я увидел нечто в стиле небольшого такого, центральноевропейского Иерусалима. Евреи с пейсами и в лапсердаках, в лисьих шапках, но одетые и совершенно современно, разве что длиннобородые и в ермолках. Доминировали два языка: идиш, на котором разговаривали евреи, и английский, которым пользовались туристы. И на котором к туристам обращались продавцы футболок, чашек, шапок и шапочек, равно как и всяких других возможных гаджетов, которые только можно было купить на память на Налевках. Толпа ходила ходуном и болтала, говорила, бухтела, жестикулировала, чуть ли не булькала. На тротуарах располагалсь столики еврейских микро-ресторанчиков: здесь продавали чолнт, пипек, гефилте фиш[90]. В воздухе стоял запах блюд и специй. Громко играла музыка то из одной, то из другой забегаловки. На стенах висело множество плакатов – от политических, ассоциирующихся с еврейским движением за самостоятельность, до рекламы предстоящих концертов клезмерских или клезмер-панковских групп, всяких независимых выставок.

Тем не менее, эффектным был вид варшавского city, высящегося над кварталом. Его возвели между широко понятым центром города и Жолибожем. Современность небоскребов контрастировала с ободранными доходными домами Налевок и окрестных улиц.

Я проголодался. Зашел в пивнушку с названием "Ицик Хойс" и заказал пипек. Заправлял в заведении Ицхак, мужик их Нью-Йорка, который после приезда в Польшу переименовал себя в Ицика. Выглядел он словно еврейская версия хиппи: длинные волосы, длинная борода, накрученные на электрощипцах пейсы.

- Тут, возможно, живется и хуже, чем в Штатах, оно понятно, - говорил он, - да и времена для евреев не совсем уверенные, ситуация напряженная, только ситуация тут напряженная, похоже, с самого начала. – Он рассмеялся. – И времена неуверенные, оно тоже. Только Польша, похоже, последнее место на земле, где еврейский мир такой… живой. Ну, - прибавил он, - если, возможно, не считать Израиля.

- Так почему ты не выехал в Израиль? – спросил я.

- Так я выехал, - ответил хозяин – Успокойся. Слишком жарко. А кроме того… ну, для меня все там как-то ненатурально. Я понимаю, что оно Святая Земля, что оно Иерусалим, вот только, черт подери, еврейство для меня ассоциируется именно с этим климатом, с Восточной Европой, с грязью, с деревянными хибарами, а не с пустыней и Моисеем. И уж наверняка сильнее, чем со всех их израильским средиземноморьем.

Я заплатил Ицхаку и направился в сторону сияющих башен city. Чем ближе делался финансовый центр столицы, тем более порядочными делались дома, рестораны – более нарядными и вместительными. Гораздо меньше было здесь и молодых туристов с рюкзаками, длинноволосых и обвешанных различными бусами и макраме, меньше было связанной с контркультурой золотой варшавской молодежи, за то больше попадалось молодых чуваков в костюмах, которые выскакивали из ближайших офисных зданий на ленч. Кухня тоже перестала быть исключительно еврейской, появились ресторации со всего света: от итальянских до корейских и японских; от русских, где подавали пельмени со сметаной, до аргентинских со стэйками. За улицей Инфлянтской город выстрелил вверх. Стекло, хром и дорогие, блестящие автомобили; дамочки, словно из-под иголочки, и взрывные, нежно что-то шепчущие в сотовые телефоны мужчинки. Некоторые из них носили ермолки. У некоторых были даже пейсы, правда, таких было немного. Я усмехнулся про себя, слыша известный из миллиона "шмонцес"[91] еврейский запев.

- И шо пан так нервничает, таки это я должен нервничать по причине, шо я делаюсь банкротом! – орал в телефон джентльмен в ермолке и с элегантно подстриженной бородой. – И чего я делаюсь банкротом? Так я вам таки скажу, чего я делаюсь банкротом! Я делаюсь банкротом, шо я разорился в связи с бизнес-контактами с уважаемым паном!

В самой средине city, приваленное эстакадами, мостиками и виадуком, стояло современное здание Гданьского Дворца, интегрированное с линией метро. Я уселся в вагон и поехал в сторону Повислья, где у меня был зарезервирован хостел.



На вечер я договорился встретиться со знакомыми журналистами: Яцеком из "ИЕК", который уже давненько как перебрался из Кракова в Варшаву, и Самуилом из еврейской "Der Moment". Встретиться мы должны были на Воле, в квартале культовых ресторанчиков и пивных. Воля, давний рабочий квартал, заполненный дешевыми доходными домами, под конец шестидесятых годов слелался меккой варшавских левых, контркультурных и художественных (а чаще всего – всех вместе) движений и движеньиц. Жилища там были не самого высшего качества, но, хотя их жители не всегда, к примеру, располагали собственным туалетом (в коридорах имелись общие), они обладали одним неоспоримым достоинством: все они были безумно дешевыми. Воля быстро превратилась в легенду – туда перебрались хиппи, постхиппи и постпостхиппи не только со всей Польши, но и со всего региона. Сюда приезжали обедневшие, зато амбициозные писатели, художники, музыканты и перформеры – и район быстро сделался самой чумовой и живописной частью Варшавы, с замечательнейшей уличной графикой на распадающихся стенах. И с местной легендой. Именно отсюда исходила большая часть идейной поддержки антивождистских и антисанационных протестных маршей.

С журналистами я встретился в пивнушке на углу площади Керцеля. Заведение размещалось в ободранном доходном доме, со стен которого опадала штукатурка, зато они же были украшены эффектными граффити. И вообще "street art'а" в округе было множество. Причем, весьма приличного качества. Воля, равно как и другие артистические кварталы во всем мире, привлекала самых лучших независимых творцов. На улицах здесь разговаривали на всех возможных языках – не прошло и минуты, а я услышал английский, немецкий, шведский, испанский и русский. Из располагавшейся рядом пивнушки доносились приглушенные отзвуки концерта. Мы заказали, как здесь было принято говорить, по бомбе пива и по шоту черешневки.

Яцеку и Самуилу было по тридцать и еще парочке лет, но оба выглядели старше. У меня сложилось впечатление, что они это сделали это сознательно, чтобы прибавить себе престижа и иметь возможность глядеть сверху на всех в округе. Оба носили короткие бородки, очки и очень похожие вельветовые пиджаки. Яцек гораздо сильнее походил на еврея, чем Самуил. Или же это Самуил больше походил на поляка, чем Яцек. Но оба, во всяком случае, хотя и не могли всего этого помнить, так рассказывали о свержении санационной власти, как будто сами при этом присутствовали.

- Перед семьдесят пятым санация въезжала в квартал с водными пушками, дубинками, а случалось, что и с ружьями под резиновые пули, но, говоря по правде, она была беспомощна, - рассказывал Самуил. – А что, всю Волю в Березу не вышлешь. Разрушить квартал тоже не удастся. Так что таскали обитателей, арестовывали за владение тем-то и тем-то, ну а запах ганджи тут всегда в воздухе, как и сейчас, цеплялись за потребление алкогольных напитков в неразрешенных местах, постоянно выселяли народ из незаконно заселенных, но вечно пустых помещений.

- А как вообще выглядела Польша средины семидесятых, - спросил я, - в самый конец санационной власти?

- Довольно-таки гротескно, - буркнул Самуил.

- Преувеличенного тиранства не было, так что пересаливать не стоит, - сказал Яцек. – В по-настоящему тиранском государстве такое место как Воля нельзя и представить. Просто, после довольно короткого периода сильного авторитаризма Рыдза, то есть Того-Кто-Погнал-Немцев-Так-Что-Теперь-Много-Чего-Может-Себе-Позволить, ситуация в Польше вернулась, более-менее, к той, что была перед войной. То есть, вновь начались партизанские войнушки президента с главнокомандующим, снова оппозицию отталкивали от участия в выборах, а когда посчитали, будто бы она "представляет угрозу для функционирования государства", а так считали очень даже часто, оппозицию сажали в "лагеря обособления"…

- И что, - перебил его Самуил, - ты не считаешь этого преувеличенным тиранством?

- Ну, - скривился Яцек, - так оно и есть. Только все это в разные времена имело различное напряжение.

- Бывали наказания, как бы всем привычные, хотя и неформальные. За достаточно сильную критику правящих элит, - разъяснил Самуил, - можно было, например, ожидать визита малоприятных господ силовиков. И избиения, от относительно легкого до… скажем… со смертельным исходом.

- А кроме того, преследовали за всяческого рода оскорбления: от оскорбления Республики, через оскорбление религиозных чувств до оскорбления государственных служащих, надуманных или нет, - прибавил Яцек. – Сейчас, впрочем, такое тоже случается, и даже довольно часто, но не так, как тогда. Ну а помимо этого, все было до невыносимости консервативным. У церкви имелись амбиции сделать католицизм государственной религией. Государство, хотя и пыталось ограничить влияние церкви на политику, в основном, потому что святоши охотнее поддерживали эндеков и пост-эндеков, а не санацию, конкурировало с ними на поле объяснения гражданам, чего им можно, а чего – нет.

- А чего было нельзя? – спросил я. – И твое здоровье, - прибавил я, увидав, что Самуил поднимает рюмку.

- Аборты были запрещены, - Самуил закурил, - как и теперь. Но еще сексуальное просвещение и "распространение публичного возмущения". А под это последнее можно было подписать самые разные вещи: от распространения порнографии до публикаций вещей, оскорбляющих общественную мораль, при чем общественная мораль была понятием чрезвычайно емким, и, по сути, в него можно было поместить практически все. Равно как и с понятием "оскорбления власти", это как в Швейке с историей о том, как портрет Его Величества обделывали мухи. Одним словом, Республика не была государством, позволяющим гражданину функционировать по принципу "живи и дай жить другим". Жечьпосполитая, скорее, воспитывала гражданина в сильно консервативном, слегка патриотическом или ура-патриотическом духе.

- Следовательно, идеальный гражданин Жечипосполитой, - подхватил тему Яцек, - должен был быть не очень-то интеллектуально развитым созданием, он должен был бездумно обожать Отчизну и, время от времени, взрываться фейерверком великой любви к ней и заверений о готовности отдать за нее жизнь и здоровье. Кроме того, он был обязан почитать великих польских мужей, особенно выделяя Юзефа Пилсудского и очередных Верховных Вождей, решения которых он обязан был принимать с энтузиазмом и некритичным пониманием.

- И, опять же, он был обязан удерживаться от провозглашения какой-либо критики властей, - прибавил Самуил. – Еще он был должен соблюдать христианские моральные принципы и соглашаться с сильно упрощенной, азбучно-катехизисной интерпретацией действительности: вот здесь находится враг, а вот тут – друг, вот это хорошо, а вот это – плохо, конец и точка. Так что существенной целью существования властей никак не было "служить гражданину и защищать его", но, скорее, "бранить, наказывать и воспитывать". Это не государство было для гражданина, но гражданин для государства.

- И что, люди выдержали так до самых семидесятых годов? Или все это им не мешало?

- Ну почему же, протесты существовали всегда, начиная с самого майского переворота, а особенно усилились в шестидесятые годы. Но по факту то были протесты интеллигенции и среднего класса, в те времена еще относительно немногочисленного. Большую часть общества составляли люди по-настоящему бедные, а они долгое время не слишком-то участвовал в государственной жизни, - продолжал Самуил. – Она их ну никак не интересовала. Тирания им никак не мешала, поскольку никак не вмешивалась в их простые потребности, а даже если и вмешивалась, то они этого не замечали, поскольку не понимали ее механизмов и принимали, что все идет именно так, как должно, вот и все. Их, в основном, занимали бытовые условия, а в газетах читали спортивный раздел и про то, чего там слыхать на Мадагаскаре или у кинозвезд. Но страна все же развивалась, родился и рос средний класс, а прекрасно известно, что общественные протесты появляются не тогда, когда человеку нечего в горшок положить, но тогда, когда горшок полон, и возникает вопрос: в нем пустая картошка или заправленная каким-то мясом. Человек, которого не волнует базовое существование, может начать думать и о более высоких потребностях. И вот в семидесятые годы у граждан Республики начало нарастать желание сбросить корсет. Как моральный, так и политический. Совершенно нормально, но людям осточертела санация, старый, душный порядок. Это не было легко, поскольку ничего другого они и не помнили, разве что царский, прусский или австрийский порядок. Санация была вечной…

- А еще и экономический корсет, - прибавил Яцек. – Потому что, видишь ли, хотя знаменитый польский интервенционизм объединялся с рыночной экономикой, и его все время как-то там реформировали и делали более "рыночным", экономическая Политика в Польше не была гибкой, а это тормозило хозяйственное развитие…

- …и отпугивало инвесторов, - вмешался Самуил, прикуривая от одной сигареты другую.

- Именно, и не позволяло предпринимательству снизу раскрутиться на все сто.

- Хорошо, но почему санация сдала власть? Только потому, что начала сыпаться экономика?

- Сыпаться потихоньку начало все, - ответил Самуил. – Экономика как-то еще действовала, хотя и без фейерверков, но обществу уже осточертел весь этот санационный националистический маразм, а кроме того, власть утратила реальный взгляд на события: расслоение в обществе, украинцы, те же Кресы, которые до сих пор представляют собой абсолютную трагедию.

- Запад на них тоже давил, поскольку ему давно уже надоел санационный автократизм, несколько не соответствующий так называемому свободному миру, частью которого мы, якобы, были, - прибавил Яцек. – До сих пор санаторам как-то еще удавалось обманывать Запад то "спецификой пограничья", то "сложной внутренней ситуацией" или же изображаемой либерализацией и псевдооттепелями каждые пару лет, выпуском из тюрем политических заключенных и общим братанием народа. Опять же, Польша была нужна в качестве столпа международной безопасности. Только в семидесятых годах все это начало меняться. СССР постепенно, но неизбежно, сползал в экономическую, общественную и политическую черную дыру, которую без отдыха копал последние пару десятков лет, так что он перестал действовать на воображение всего остального мира в качестве серьезной угрозы. Германия была настолько политически разделена и раздавлена денацификацией и демократизацией, что в ней перестали видеть угрозу, ей даже позволили международную экономическую интеграцию. Так что же, и Польшу постепенно перестали считать необходимой основой политического порядка в Восточной Европе, впрочем, ее малую эффективность обнажили кризисы в Румынии и бывшей Югославии. Опять же, слишком плохо соответствовала она "демократическому семейству государств".

- Впрочем, уже тогда у Польши на Западе была безнадежная пресса, гораздо худшая, чем сейчас, - дополнил Самуил. – Западные журналисты обожали расписывать о тирании в "фасадно демократической Польше", равно как и о том же, что и теперь: о стигматизации евреев, о преследованиях украинцев и белорусов. Ну и в семьдесят втором, после всех тех знаменитых террористических актах в Варшаве, когда погиб премьер, возлагавший цветы на Могиле Неизвестного Солдата…

- …ёбнуло так, что половина колоннады Саксонского дворца завалилась, - вмешался Яцек.

- …тогда правительство продвинулось в пацификации Восточной Малой Польши слишком уж далеко, когда людей расстреливали по кустам, поговаривали, что и другие насилия случались, во всяком случае, в Лондоне и Вашингтоне начали чего-то там поговаривать относительно международного вмешательства для защиты украинского меньшинства.

- И что? – спросил я. – Кто-нибудь рассматривал такую интервенцию серьезно?

- А почему бы и нет? – ответил на это Яцек. – Взять хотя бы налеты на промышленные центры, на ЦПО, на ГОП, на Варшаву. Знаешь, каким сильным сигналом для всего мира это было бы? Видишь ли, тут речь шла не об одних только украинцах. При случае Запад отыграл бы еще одну важную вещь: он уничтожил бы международную позицию и престиж Польши. И показал бы ее слабость. Одним словом, он дал бы Польше по рукам.

- Но зачем ему было давать по рукам? – спросил я.

- Понимаешь, - Яцек допил свое пиво, - объективно говоря, Жечьпосполитая была, что ни говори, государством многонаселенным и в военном плане сильным, вот только с внутренними запутанными проблемами. Но теоретически эти проблемы можно было решить силовым путем и начать выпендриваться в регионе. А как раз этого и боялись на Западе: что Польша слишком накачанная, чтобы разрядить подобного рода угрозы, она может сама сделаться угрозой, если, к примеру, она решит пойти ва-банк и присоединиться к блоку Рим-Мадрид, с которым, согласись, ее идеологически соединяло гораздо больше, чем с Парижем и Лондоном.

- Тогда почему же санация этого не сделала?

Когда я задавал этот вопрос, из бара принесли очередные кружки пива и черешневку.

- Потому что изнутри, из Варшавы, перспектива была иная, - пояснил Яцек. – Польша не могла рисковать, устраивая резкие разборки с украинцами, так как панически опасалась открытого конфликта с Англией и Францией. Ведь тогда сопротивление в обществе было бы гигантским. Ведь все в Польше прекрасно знали, что без союзников Гитлер раскатал бы нас, самое большее, за месяц. А через несколько лет после войны английских и французских туристов принимали в Польше словно господ. Все их любили. А теперь, что, ату их?! Опять же, ну как можно было выступать на союзников, имея такую границу с СССР, которая у нас имеется? В случае войны с Россией, кто бы нам помог? Итальянцы? Испанцы? Только не надо ха-ха. Каким образом? А вот англичане содержат базу в Самбии, это раз. Однажды они уже доказали, что на них можно и стоит рассчитывать, это два.

- Опять же, - включился Самуил, - Польша не могла решать свои внутренние проблемы уж слишком радикально. Что ни говори, а на дворе уже стояла вторая половина ХХ века, кое-какие вещи уже никак не проходили. Ведь если, к примеру, переселять украинцев, то куда? Как? На каком правовом основании отбирать у людей землю? Что ни говори, это ведь не были послевоенные времена, когда немцев из Пруссии выбрасывали за просто так. Государство окрепло, у него имелись структура, законы, принципы, всего этого нельзя было уничтожать вот так запросто. И уж совершенно невозможно было представить какой-либо экстерминации, это ведь Польша, а не Турция Ататюрка и геноцид армян. А кроме того: кто бы отдал подобный приказ? И зачем? Только лишь затем, чтобы черкз какое-то время встать перед трибуналом? Своим, польским, или международным? Ведь подобный шаг – это сожжение за собой мостов, выбор единственного направления, которое, раньше или позднее, должно было закончиться катастрофой.

- И тогда оппозицию допустили до выборов.

- Именно. И оппозиция эти выборы выиграла. Президент встал на ее сторону, рассчитывая на повторный выбор со стороны Сейма. Тут он просчитался. В 1975 году парламентская и президентская власть уже была в руках либерально-левой коалиции. Понятное дело, тут же в ней начались споры, но после этой даты началась уже новая история Польши.

- Ну что же, за здоровье! – поднял я рюмку.

- За здоровье! – присоединились Яцек с Самуилом.



После очередных нескольких бокалов и рюмок в голове хорошенько шумело.

- Сейчас у нас в Польше ситуация, такая же как в Италии, - Яцек иногда уже заговаривался. – Там богатый север желает отделиться от бедного, словно церковная мышь, юга. И, кто знает, а вдруг он и прав. Вот зачем Милану содержать Палермо? У нас то же самое. Силезии и Великой Польше уже надоело содержать Кресы. И в Катовицах, и в Познани все громче начинают говорить о том, что их ничто не объединяет с той деревянной восточной нищетой, которая даже и по-польски не разговаривает.

- Это правда, - согласно мотнул головой Самуил. – В Катовицах на каждом шагу протесты против призыва в польскую армию. Силезцы говорят, что не желают, чтобы их дети гибли за польский Станиславов или какой-то там Стрый.

- Тогда что они имеют в виду? От Польши хотят оторваться? И что они сделают?

- Понимаешь, - сказал Яцек. – У Польши имеются внутренние проблемы, относительно нее сложилось паршивое международное общественное мнение, у нее есть публичные споры, в которых присутствуют тупые, истерические и крикливые националисты, и вопли этих идеотов еще усиливаются средствами массовой информации. В экономическом плане Польша еще как-то справляется, но она все так же беднее большинства государств региона, то есть она беднее всех, что с запада, и многих, что с юга. Ну а Силезия и Великая Польша – это несколько иной мир. В ментальном плане – более западный, да и в экономическом тоже. Ну и более богатый. В особенности Силезия, которая, обладая автономией, и это почти что сотню лет, буквально открыто говорит о независимости. Политически разгромленная Германия, как тебе известно, довольно неплохо вплелась в общегерманский экономический союз, к которому присоединились Чехия, Австрия со Словенией, и у них все выходит хорошо. Силезия желает сделать то же самое. Да и Великая Польша тоже хотела бы, только вот трудно, имея слово "Польша" в названии, от Польши отрываться. – Яцек рассмеялся. – Потому-то она стремится к экономической автономии, чтобы уже в рамках этой автономии крепить связи с Германией.

- Ну а евреи? – обратился я к Самуилу. – Сегодня я видел, как еврейские боевики дрались с польскими.

- Видишь ли, - пожал тот плечами, - поляки нас столько лет били, погромы, то да се… Лично я этого не одобряю, но эмоции немного понимаю…

- Только что ты это одобрил, правда, прибавил союз "но", - заметил Яцек.

- Тогда поставь себя в моей ситуации, - парировал Самуил. – Вот представь, что ты выходец из народа, который в течение веков только получает колотушки, и вдруг…

- Ой, тоже мне, колотушки, - отшатнулся Яцек. – Зато у этого народа лучшее положение. Я и сам не одобряю преследований евреев, ты же меня знаешь, но…

- Вот сейчас ты их и одобрил, - перебил его Самуил.

- …но тут вы и сами немного виноваты, потому что не желали с нами интегрироваться, держались только вместе, захватили некоторые профессии, это же была нечестная конкуренция, опять же, вы всегда давали полякам почувствовать, что вы лучшие…

- А это не моя вина, что у поляков вечно имелись комплексы в отношении евреев! – выкрикнул Самуил. – Пойми ты наконец! Долгое время именно евреи были тем, что мы сейчас называем средним классом, а поляки – то были либо шляхтичи, либо, в большинстве своем, мужики! Между ними ничего польского не было! А между ними, посредине, были евреи! Понятное дело, что бедняк завидовал богачу, его тряпкам и машине, тому, что его дети ходят в школу, но ведь это же не возвышение!

- Но вы же вечно держались в кучке, создавали клики…

- Какие клики, ты чего? Протоколы сионских мудрецов в голову стукнули?

- Но ведь в некоторых профессиях евреев было выше крыши, и они блокировали полякам возможность общественного подъема.

- Потому что у нас были лучшие стартовые положения, мы были средним классом, мы давали детям образование, вот те и становились юристами, врачами…

- И блокировали доступ к этим профессиям! Вы не интегрировались с поляками!

- А вы с нами интегрировались? Сколько это евреев желало стать поляками?...

- …а сколько поляков – нотариусами?...

- …историю Польши считали своей, любили польскую культуру, ба, участвовали в ее творении, а им всегда говорили: ах ты жид, жидок[92]

- А к нам обращались: "гой, гойим"! А кроме того, разве я защищаю тех, кто не позволял евреям ассимилироваться? Я говорю о тех евреях, которые не желали ассимилироваться!

- А почему это именно мы должны нести всю вину за неудачную ассимиляцию. Здесь мы уже тысячу лет!

- А поляки – дольше! И их больше!

- А еще раньше здесь были кельты и германцы! Каждый тут когда-то появился, и что, будем считаться? Так может сразу организуем спортивные соревнования, и больше прав будет у того, кито дальше прыгнет в длину?!

- Но ведь это поляки создали государственные учреждения!

- Правильно, но только для себя!

И вот приблизительно таким образом мы разговаривали до позднего вечера. Или до раннего утра.



Поезд на Ольштын был идеальным местом на то, чтобы пережить похмелье: удобным и с кондиционером. Поездка продолжалась недолго – всего-то несколько часов. Я тупо пялился в окно. Мазовецкие деревни были грубоватыми и скромными, несколько одичавшими. Но за старой германской границей начался уже какой-то постапокалиптический пейзаж. Деревни и местечки, мимо которых мы ехали, сохранили германскую форму, а то, что в них прибавили при независимой Польше, походило, скорее, на нечто временное, чем на цивилизационную плоть. Толь на крышах, несуразные ограды из различных материалов, иногда стянутые проволокой, вывески на ДСП…

В Ольштыне Польша выглядела печально. То есть, давняя архитектура этого города обладает вкусом, вот только Польша с ним не справилась. Ее цивилизационный налет походит на свалку, а к прекрасным в своей архитектурной тонкости зданиям отнеслись так, как обычно относятся к жестяным будкам. Зато центр был отреставрирован, в свою очередь, слишком сахарно, искусственно, а вот кварталы за пределами центра – заселенные семьдесят лет назад переселенцами из центральной Польши и Кресов, и где теперь проживают их потомки – похожи на Рим, захваченный варварами. Только Польша в Ольштыне без борьбы не сдалась – модернистский новый центр, возведенный неподалеку от старого, представляет собой пример неплохой архитектуры и городского планирования, вот только весь он как-то посерел, нет в нем ни грамма достоинства, приданного ему во время строительства.

Я поехал дальше, на север, в ту часть Кенигсберга-Крулевца, которая после войны осталась под польской администрацией. Ведь Крулевец, о чем мало кто помнит, разделен – город вместе с его историческим центром и островом Книпава принадлежит Вольной Самбии, а вот старый Хаберберг, то есть предместье, расположенное к югу от Преголы – Польше. В Хаберберге, который в Польше называют просто Южным Крулевцем, ничего интересного не было. Польская культурная накидка мало чем отличалась здесь от ольштынской. Я вышел из железнодорожного вокзала и шатался по улицам среди ободранных домов, направляясь к пограничному мосту. Крулевец выглядел не ахти. Создание отдельного города из предместья было не самой лучшей идеей. Польская часть Крулевца представляет собой провинциальную дыру, забитую немецкоязычными рекламами парикмахеров, дантистов и сигарет – всего того, что по польской стороне дешевле, чем по немецкой. И как раз именно так – размышлял я, идя по направлению моста на Преголе – выглядит могущество и слава Республики, победившей Германию. Атомной, что ни говори, державы. "Friseur" и "Zigaretten" – эти два лозунга, выписанные на ДСП, спроектированные провинциальными рекламными графиками, которые, должно быть, нажрались кислоты, повешенные теперь на стенах, с которых осыпалась немецкая еще штукатурка, категорически свидетельствовали о том, кто здесь в Пруссии победил, а кто выиграл. Люди, населяющие оставшиеся от немцев дома, выглядели, словно бы сюда их перетащили прямиком из сельских халуп: какой-то мужик в белой майке курил сигарету в окне, не обращая внимания на то, что нависающий над ним карниз выглядит так, как будто вот-вот рухнет и упадет ему на голову; какая-то женщина вывешивала на балконе стирку: скорее всего, то были вещи ее дочки, химичеси-розовые, короткие, все в блестяшках.

Только лишь ближе к Преголе город сделался более элегантным: дома украсили новой штукатуркой, улицы замостили, похоже, затем, чтобы не было слишком стыдно перед немцами. Но вот вывески не поменяли: на этих вылизанных стенах все так же висели, нацеленные в сторону Кенигсберга все время повторяющиеся два лозунга: "Friseur" и "Zigaretten". И еще: "Polnische Wodka". Здесь крутилось довольно много немцев и англичан – находящихся в увольнительной моряков с базы. Они покупали эту несчастную polnische Wodka вместе с не менее несчастными Zigaretten. Пограничного контроля, в рамках договоренностей внутри Союза Европейских Народов, не было. Я перешел через мост и затерялся в густой застройке Книпавы, не посленемецкой – а просто немецкой. Здесь был совершенно иной мир.



- Мы представляем собой часть немецкого экономического пространства, кроме того, являемся так называемым налоговым раем, так что живется нам вполне ничего, - рассказывал Удо Квётек, самбийский журналист. На носу у него были очки в проволочной оправе, которые он все время нервно поправлял. Мы пили пиво в одной из прибережных пивных. За Прегодой уже была Польша и дома, притворяющиеся лучшими, чем были в действительности. – К полякам какой-то особой нелюбови нет, ну, если не считать стереотипов. Это значит, понимаешь, - он сделал глоток, - очень многие жители Кенигсберга, это потомки людей, которые потеряли в Пруссии землю, имения. Но, видишь ли: потомки. Связи слабеют. Кроме того, поляки – это соседи. Так что все как-то укладывается.

- А как здесь общегерманские тенденции к объединению?

Удо усмехнулся.

- Трудно сказать. Немцы всегда были разделены, распределены по регионам. За последние несколько сотен лет объединены они были недолго, хотя признаюсь: интенсивно. – Журналист усмехнулся еще шире. – И по причине той же интенсивности – снова разбиты. Знаешь, - поправил он очки, - мне кажется, что большинству немцев подходит нынешняя ситуация и уклад. Крепко связанные в экономическом плане отдельные государственные образования. Порядок имеется, скандалов нет. Имеется спокойствие. Ведь и так, - захихикал он, - Европа сама к нам идет. Вот поглди: Чехия, Словения. Дания об этом думает, Люксембург, Голландия, Бельгия. Даже, сам погляди, задумываются Литва, Латвия и Эстония. Польская Силезия…

- Ну а оккупационные войска? Они вам не мещают?

Удо махнул рукой.

- То, что вытворяли поляки после войны, никак как глупостями не назовешь. "Край вендов", Лужица, Генеральный Протекторат, я тебя прошу. Но потом все успокоилось. Так ведь и так тайной полишинеля остается то, что страны, оккупированные поляками, по сути своей надзираются тремя остальными державами. – Удо снова усмехнулся. – Знаешь, - продолжил он через какое-то время, - мы знаем, что Европе нужна экономически сильная Германия. Это мотор для развития, огромный рынок. Ну а оккупация, - оскалил он зубы в усмешке, - кто знает, не позволяет ли она защищать нас от нас же самих.



На польской стороне Крулевца я встретился с писателем Адамом Липой. Он занимался региональными, прусскими вопросами. Региональной тождественностью. Сам он называл себя "новопруссаком".

- Новопруссаки – это люди, которые родились уже здесь, но осознают, что их корни не в этой земле, - говорил он. – Мы потомки народа с Кресов, из центральной Польши, но ведь нам необходима региональная идентификация, малая родина, так что мы как-то пытаемся найти ее здесь, точно так же, как находят ее у себя малополяне, силезцы и так далее.

- Ну, и как оно идет?

Липа усмехнулся.

- Как-то идет, но эта вот германскость здесь уж сильно присутствует. Хотя бы потому, что немцы здесь тоже присутствуют. Вся эта их Самбия все так же нависает над нами, только уже не в качестве угрозы, но как своего рода спасения. Потому что, понимаешь, - сказал Адам, указав на окно своей квартиры, из которого был виден германский уже остров Книпава, - здесь мы функционируем в двух реальностях. Лицей я посещал в Крулевце, но от универ закончил уже в Кенигсберге. В китно частенько хожу в Германию, и в театр, не говоря уже о концертах. Впрочем, там ведь очень интересная художественная жизнь. И многие поляки в ней участвуют. Вместе с немцами мы создаем новые проекты. Получается интересно.

- А как выглядит ситуация в самой Пруссии?

- Ну, - ответил Адам, нельзя сказать, чтобы это был самый богатый или самый красивый регион Польши. То есть, ну ты понимаешь, там где озера, там красиво, там же имеются и деньги от туризма, но вот тут, на севере, мы имеем дело с голой правдой: Польша с этим регионом не справилась. Сейчас это просто запущенная провинция, к тому же, доводящая до состояния развалин все то, что построили немцы. Удивительно, что через семьдесят лет люди не очень-то знают, как этим всем пользоваться. Хотя как-то оно меняется, но медленно, очень медленно. Только люди так до конца не чувствуют здесь себя дома. В старинных костелах надписи по-немецки, на кладбищах – тоже. Правда, уже имеются и польские костелы, польские кладбища. Не такие эффектные, как старые, - криво усмехнулся Адам, - но на все это нужно время.

- И что будет с польской Пруссией?

- А что должно быть? Она будет развиваться. Войны нет, о новой как-то никто и не думает, так почему бы Пруссии и не развиваться? Как-то оно пойдет.



А парой дней позднее я был на Кресах. Еще в Вильно взял в прокат автомобиль, польский внедорожник PZI, вроде бы как идеальный для здешних дорог, и поехал на юг, в сторону Полесья. Сентябрь к этому времени несколько посерел и уже не был таким золотым. Время от времени припускал дождик. Начинало становиться просто холодно. Местность, через которую я ехал, выглядела мрачно. Она было плоской и какой-то березистой. Асфальтовых шоссе все так же было не слишком много, во многие деревни можно было проехать по грунтовым дорогам, которые уже начали размокать и покрываться грязью. Я даже представлять не хотел, как все это должно выглядеть в ноябре. Сами деревни вызывали чудовищное впечатление. Как будто бы время сто лет назад здесь остановилось. Большая часть домов были деревянными, некоторые обиты дешевым пластиковым сайдингом. Кое-где возникали параллелепипеды из пустотелого кирпича, соответствующие местной, Боже упаси, архитектуре, как зайцу стоп-сигнал. Жители выглядели опустившимися и согласившимися с судьбиной, как будто совершенно не понимали, будто бы где-то существует мир более лучший, более цветной. Ибо те, которые это понимали, давным-давно отсюда выехали. А на Кресах, как могло показаться, остались одни старики.

В местечках, расположившихся вокруг огромных заасфальтированных или замощенных булыжниками площадей, еще как-то существовала еврейская жизнь. Впрочем, это были только остатки жизни. Евреи отсюда тоже выехали – либо в Израиль, либо в Вильно, либо в Варшаву. Лишь кое-где осталась маленькая пекаренка, продающая байгеле[93], перед синагогамии на лавочках сидело по несколько пожилых бородатых мужиков и молча глядели вдаль. Перед костелами никто не сидел, в них ходили исключительно по воскресеньям. На площадях подторговывали морковкой, петрушкой, картошкой, дешевым тряпьем – чем только было можно.

Дома вокруг этих площадей-майданов были низенькими, чаще всего, одно- или двухэтажными. Все это вызывало впечатление, словно бы старую, деревянную застройку снесли и воспроизвели ее заново, только уже из кирпича. Некоторые местечки выглядели паршиво, некоторые – вовсе даже ничего: они были как-то подрихтованы, хотя рихтовка эта заканчивалась сразу за рынком.

- Польша нас бросила, - сказал Уладзимир Бакуновыч или, как было написано в удостоверении личности, Влодзимерж Бакунович. Он был директором школы одного из кресовых местечек, в которых большинство составляли белорусы. Уладзимир преподавал белорусский язык. – Кресы умирают. Здесь ничего не происходит, а, впрочем, что здесь должно происходить. Промышленности нет, ведь Кресы это, собственно, буфер Польши, который должен защищать ее перед Востоком, перед Россией, и больше ничем. А этот буфер в любой момент может быть занят. И с этим, по крайней мере, необходимо считаться. Мы играем роль аграрной идиллии, какой-то восточноевропейской Руритании, самой селянской из всех селянских земель, только правда такова, что Кресы – это бедность, безнадега, безработица, алкоголизм, наименьшая продолжительность жизни и инфраструктурная пропасть. И ведь ничего здесь не изменится, потому что не известно, что тут менять и как за это браться.

- Ну а Беларусь? – спросил я. – Белорусы?

- Беларусь… - Бакунович махнул рукой. – Беларусь умерла, прежде чем родиться, а белорусы гибнут. Правда такова, что этот регион мог бы развиться тогда и только тогда, если бы не представлял собой провинции чего-то большего, а был бы центром лишь для самого себя. А так… вечная провинция, вечный буфер. Но сами мы править не будем. У нас нет силы. Молодежь полонизируется, уезжает. Или дегенерирует в этой бедности. Та же часть Белоруси, что находится за границей, то уже не Беларусь, то Россия. Там уже даже по вёскам по-русски говорят, а не только в городах, а ведь весь, деревня всегда была основой белорусского духа. Это конец, это конец давнего Великого Княжества. Так заканчивается старая Литва: разделенная, обнищавшая, превращенная в поле для маневров, в военный буфер, с одной стороны полонизированная, а с другой – русифицированная.

- И что? – спросил я. – Никто не сражается?

- Сражается, - печально усмехнулся Бакунович. – Имеется несколько национальных организаций. Но когда сражается лишь горстка смельчаков, то, как часто такое и бывает, большинство считает их сумасшедшими. Впрочем, я и сам, - вздохнул он, - тоже считаю их всех немножко того…



Львов был красив. Я обожал слушать здешний акцент. Тот пробивался сквозь слова местных, даже когда те говорили на стандартном польском языке. Кафе были заполнены до отказа – и неважно, идет осенний дождик или нет. Повсюду царила атмосфера вечной центральноевропейской фиесты. По вечерам город превращался в одну громадную пивную. Студенты и туристы, пьяные в дым, пытались петь местные песенки попеременно с пьяными припевками. Мне это нравилось. Степенные мещанские кварталы, окружающие центр, жили в своем ритме. Пожилые мужчины просиживали долгие часы в садиках при пивных. На улицах ежеминутно можно было встретить небольшие группки сплетников обоего пола: люди здесь не спешили, они не перемещались из точки А в точку Б, они позволяли свободно нести себя уличной жизни. Здесь была старая, добрая Центральная Европа.

Но в то же время Львов был осажденной крепостью. Достаточно было выехать за городские рогатки, чтобы увидеть военные патрули, бронетранспортеры и дорожные знаки, которых нигде больше я не видел: их поставили для механиков танков. На неплохо поддерживаемой трассе из Львова в Станиславов меня остановили и пару раз проверяли документы: сразу на выезде из Львова и на въезде в Станиславов. По дороге я видел больше вооруженных солдат, останавливающих другие автомобили, которые по какой-то причине показались им подозрительными.

- И что, - спросил я у солдата, проверявшего мои документы, - вы вот так уже несколько десятков лет поддерживаете здесь военное положение?

- Пан украинской национальности?

Солдат проигнорировал мой вопрос, он перелистывал мой паспорт.

- Какое это имеет значение? – ответил я. – А если бы и был?

- Так пан украинец или нет?

- Украинец, - ответил я, хотя это и не так.

- Тогда откройте багажник.

Машину мою обыскали крайне тщательно, меня самого – тоже. Похоже, я показался им достаточно подозрительным (украинец из заграницы, посещающий страну предков, возможно, связник с диаспорой, поддерживающей сепаратистов). Когда солдатики начали размышлять над тем, что следовало бы отобрать у меня телефон и ноутбук с целью исследования записанных там контактов и файлов (простите, но здесь действует военное положение, так что ваши гражданские права временно не действуют), я показал им журналистское удостоверение и заявил, что они стали жертвами журналистской провокации. В ответ мне сквозь зубы сообщили, чтобы я не пал жертвой чего-нибудь похуже и, явно с громадным трудом сдерживаясь, чтобы не пнуть меня сапогом в зад, позволили уехать. Ребята испугались, что станут героями очередной статьи в мировой прессе, описывающей грубость поляков в Восточной Малой Польше.



В Станиславове[94] я встретился с Богданом Крынычским (согласно удостоверения личности – Крыницким), одним из предводителей соглашательской и несепаратистской украинской организации.

- Ну что жк, - говорил Крынычский, - в отличие от тех, кто до сих пор твердят о независимости Украины, я прекрасно понимаю, что реальность нас перерастает. Мне уже сложно представить самостийну, ведь ее следовало бы сложить из элементов, которые не имеют уже между собой ничего общего. Та Украина, что осталась за давней советской границей, практически полностью уже русифицирована. Быть может, если бы в состав советской Украины входила Галичина, ее западная часть, в которой происходили те же самые процессы творения национальностей, что в всей остальной Европе, и где украинская тождественность наиболее сильная, тогда эта бы тожественность распространялась на всю остальную страну. Но сегодня, после распада СССР, ситуация такова, что даже если какое-то мгновение советская Украина и функционировала как независимая страна, то теперь она вновь образует единое государство вместе с Россией и частью Белоруссии. В те времена, когда СССР распадался, жители Украинской ССР поддержали ее независимость, потому что желали как можно дальше убежать от России. Они просто боялись, что там вспыхнет гражданская война или что-то в этом роде. Только оказалось, что ничего подобного не произошло, и они объединились с организмом, к которому им в культурном плане было ближе всего. Видите ли, они ведь уже не украинцы, это просто постсоветские русскоязычные люди. И что с того, что когда-то там была Украина: исторические и нациеобразующие процессы, как мы видим, продолжаются. Украины там уже нет, поскольку там не существует по-настоящему украинской тождественности. К украинскому языку относятся как к сельскому диалекту, с которым борются, который высмеивают. Так с кем мы должны были бы творить это украинское государство? С Россией?

- Ну а независимость самой Галичины? – спросил я.

- А как вы ее себе представляете? – ответил на это Крынычский. – Здесь же не живут одни только украинцы, поляки здесь тоже имеются. В особенности в городах, они доминируют в культурных, экономических и административных центрах. Что с ними делать? Вот как в таких условиях создавать какую-либо независимость? Нет, вы уж извините, но я реалист. Автономия: согласен. Распространение и укоренение украинскости и даже ее продвижение: да. Но для независимости никаких шансов нет. Это будет только резня и конфликт. И ненависть лишь отравляет братскую кровь.

- Мы великий народ, - говорил мне, в свою очередь, Васыль Новак, украинский националист и радикал. Мы сидели у него дома под Станиславовом и пили перцовку, выгнанную хозяином. – Польши ведь тоже долгое время не было, ей тоже никто не давал каких-либо шансов. И что? И теперь она имеется. И даже довольно-таки большая.

- А что вы сделаете с советской частью Украины? – спросил я. – Как вы хотите соединиться с ней, как желаете укоренять там украинский дух?

- Она там уже укореняется, - отвечал Новак. – В Киеве, в Каменце, даже в Донецке действуют активисты. Пока что это не явный процесс, он должен занять какое-то время. А кроме того, мы украинизируем их точно так же, как русские их русифицировали. – Он рассмеялся. – Только в другую сторону.

- О'кей. Еще одно маленькое дельце: объединение. Ведь пока что часть Украины принадлежит Польше, а вторая часть творит единое государство с Россией.

- Она является частью федерации. А Галичина, действительно, располагается в Польше, но мы сделаем ее для поляков невыносимой. Ведь с ней сплошные проблемы, и не только местные… Случится, что в Кракове чего-нибудь в воздух взлетит, или в Варшаве… Польша сама от нее откажется, после чего местные поляки выметутся оттуда, как немцы из Пруссии. Сама Польша была ведь поделена между тремя державами, а не двумя, но ей как-то удалось.

- Потому что была война, - заметил я.

- Так что же, - ответил на это Васыль, - а кто сказал что никакой войны уже больше не будет?



Словацкое публичное пространство весьма походит на польское. Это означает, что старая архитектура, еще их XIX века, отдает венгерскостью, а вот архитектура поновее, начала ХХ века – сильно чехословацкая, но вот все, что выстроено после объединения с Польшей, выглядит практически так же, как и с другой стороны Татр и Бескида. И здесь очень бедно. Деревни городки рушатся, их давно уже не восстанавливали.

В Мартине, колыбели словацкой независимости и национальной тождественности, было пусто, хотя улицы и были обновлены. Висело множество словацких флагов. На улицах почти никого. Словакия выглядела уныло. Здесь тоже имеются периферии, хотя они отчаянно пытались выбиться в центр.

В Словацком Национальном Доме, тщательно отремонтированном, я встретился с Яной Бенчовой, одной из его сотрудниц, и в то же самое время – журналисткой. Мы вышли в город и устроились в пустом ресторанчике, заказав чесночный суп и пиво.

- Вся эта федерация с Польшей была ужасной глупостью, - сказала Яна. – Эта страна не могла нам ничего предложить кроме попыток полонизации, причем – бездарных. Во времена Чехословакии Чехия хоть как-то развивала нас в промышленном плане, давала нам какую-то перспективу, а в польские времена мы были просто захолустьем, по которому шастали польские школьные экскурсии и романтически настроенные туристы с гитарами. Впрочем, они и до сих пор шастают.

- И что, они тебе мешают?

- Не знаю, - пожала Яна плечами. – Сами по себе мне они не мешают; впрочем, похоже на то, что Словакия им по-настоящему нравится. Но поляки для меня ассоциируются с полонизацией, и мы действительно до какой-то степени за это время были полонизированы, и вот теперь, когда мы уже вышли из федерации, когда мы независимы и желаем идти куда-нибудь не туда, чем эта надоевшая Польша, а тут все время эти поляки и поляки…

- И куда вы хотите?

- В германский экономический союз. Туда, где Чехия и Словения. Для них все получилось хорошо…



Польскую границу я пересек перед Яворжиной. Закопане выглядит красиво, настроение самого настоящего альпийского курорта. Двухполосное шоссе до Кракова солидное, ехать можно быстро. Краков немного походит на Львов, вот только в нем мало центральноевропейской почтенности, намного больше польской разорванности – хотя назвать это неприятным и нельзя. Еврейский Казимир заставляет вспомнить варшавские Налевки, но здесь более приятно. Ночью – как мне показалось – здесь даже полицейские пьяны.

Посреди ночи в городе раздался ужасный грохот, сразу же потом развылись сирены полиции и скорой помощи. Я сидел в пивной со знакомыми Мы вышли на улицу, начали расспрашивать.

- Теракт, - сказал кто-то, - на Шевской.

Шевская представляет собой популярное в Кракове местечко, там множество пивных и дискотек. Мы побежали туда. Выглядело все ужасно. Кровь на мостовой, оторванные конечности. Трупы, прикрытые синим полицейским брезентом, как раз сносили под стенку. Раненных перевязывали. Все были в шоке. Одни плакали, другие рвали, кто-то кричал в мобильный телефон.

- Украинцы, - повторяла толпа, выглядящая так, словно бы неожиданно протрезвела.



Сандомир – обалденный город. Из кракова к нему ведет двухполосное шоссе, построенное еще в сороковых годах, так что сейчас оно в среднем состоянии. Вокруг обновленного старого города растянулись модернистские, выкрашенные в белый цвет кварталы. Древний польский город обрел вторую жизнь. Точно так же дело обстоит и с Завихостом, который – наряду с Сандомиром и Казимиром на Висле – стал жемчужиной центральной Польши. Она тоже белоснежная, модернистская, но замечательно вписанная в пейзаж и очень уютная: довольно-таки узкие улочки спускаются вниз по речному скосу, то тут, то там расширяясь в небольшие площади с кафешками. Это вовсе не копирование Италии, скорее – совершенно новое качество в данной части Европы. Завихост и Сандомир – это одни из тех мест, которыми Польша явно должна гордиться.



А в ЦПО пейзаж центральнопольский – относительный достаток, селянскость и деревенскость – дополнили промышленные предприятия. Не все они действуют. Некоторые превратились в довольно-таки пугающие развалины. Под Кельцами я выбрался на двухполосное шоссе Краков – Варшава. И через сорок минут уже был в Радоме.



Город обладает любопытным и обширным центром, в его архитектуре заметны все эпохи: от средневековья и нового времени, до урбанистических основ XIX века и модернизма века двадцатого. Здесь действует несколько фабрик и заводов: оружейное производство, телефоны, обувь. Работы много, так что город обладает почтенным, мещанским настроем. Настрой, правда, не нравися местной молодежи, которая считает Радом "дырой для ворчливых стариков, в которой ничего не происходит". Каждый, с кем я разговаривал, желает выехать в Варшаву.



Я катил по скоростному шоссе в Варшаву и размышлял над тем, а как бы выглядела эта страна, если бы в сороковые годы она не получила те знаменитые западные кредиты.

После войны, - думал я, - Польша была бы бедна, словно церковная мышь. Все свои стремления ей пришлось бы отложить на потом. Вместо расширения шло бы восстановление, и оно было бы долгим, сложным и поглощающим большую часть средств. Смиглы-Рыдз с нимбом победителя над головой, скорее всего, не удержался бы от того, чтобы навязать полякам еще более авторитарный режим (а элементы культа личности Рыдза существовали и перед войной), обосновывая это сложным положением страны и необходимостью борьбы с элементами, деструктивно влияющими на чудом спасшееся государство. Или что-то в этом же духе.

К амбициозным межвоенным проектам наверняка бы возвратились – и это при попутных ветрах – в пятидесятых годах. Но тогда цивилилизационная гонка была бы практически невозможным. Мир не стоял бы на месте, страны, которых не коснулась война, которая шла бы исключительно на территории Польши и Германии, развивались бы, расширяли инфраструктуру. А Польша осталась бы со своими болотистыми дорогами, с запряженными лошадями телегами, вечно бедной деревней и националистической диктатурой. И с неисполненными амбициями, незавершенным ЦПО, не смея даже мечтать об автострадах, думая лишь про обычные однополосные шоссе, которые бы и так в большинстве своем оставались бы на кульманах проектантов.

И кто знает, - думал я, подъезжая к Варшаве, - а полакомился бы на столь бедную, валящуюся страну даже погруженный в маразме Советский Союз. По крайней мере, на ее восточную часть.



На второй день я выбрался в Сыробржице под Варшавой. Свое имение уже много лет там имеют Сыробржицкие, когда-то богатые помещики, а теперь одно из многих богатых семейств, которые могут называться пост-помещичьими, потому что с земли уже не живут. Молодые Сыробржицкие работают в Варшаве – один сделался признанным архитектором, второй владеет юридической канцелярией, самый младший отправился на финансовую стезю. Все это карьеры, типичные для представителей шляхты. Помещичий образ жизни они ведут по уикендам и в отпусках. Тогда они выезжают на охоты, ездят в гости друг к другу, заботясь о поддержании извечных соседских связей. В Сыробржицах остались только их родители, пани Мария и пан Юлиуш Сыробржицкие. Я поехал к ним, поскольку меня попросили привезти им некоторые документы, а кроме того, мне было интересно, а как видят ситуацию в Польше помещики. Тем более, что пан Юлиан считается оригиналом.

Мы сидели с Сыробржицкими в беседке. Сентябрь заканчивался, но было еще тепло. Листья только-только начали желтеть.

- Ну, и как пану нравится в этой нашей Польше? – спросил Сыробржицкий, разливая по рюмкам айвовую настойку.

- Неожиданная страна, - ответил я. – Несколько иная, чем я себе представлял. Она жива, несмотря на столько препятствий: внешних, внутренних…

- Ну да, жива, - ответил хозяин. – Только выше самой себя не подпрыгнет.

- Что вы имеете в виду? – спросил я, делая маленький глоток. Айвовая настойка была великолепна.

- Понимаете, мы страдаем синдромом импотентной империи, - ответил Сыробржицкий. – Ведь когда-то мы все же были державой, и таковой осталась память о нас самих. А как только получили независимость, ничего более, только лазим и вопим, какой державой являемся.

- Это я заметил, - усмехнулся я.

- Этот плач о колониях, закончившийся компрометацией в международном масштабе, этот великодержавный захват Заользья, которое, если бы не Англия с Францией, у нас тот час же отобрали бы, все то предвоенное и послевоенное пустозвонство, ничего не имеющее с действительностью, потому что немцы раздавили бы нас и не поморщились, такой был у них перевес. Или вся эта гротескная история с повторной славянизацией восточной Германии, все это Междуморье, которое у нас попросту распалось. После каждой попытки сделаться сверхдержавой, реальность доказывает нам, что мы стреляем в белый сет, как в копеечку. И показывает, кем мы являемся на самом деле: страной, для Европы довольно большой территориально, но, к сожалению, малой, если речь идет о реальной значимости. Ведь вы же знаете, Россия тоже огромная. И что с того? Мы просто не справляемся с этой своей воображаемой имперскостью, и она тоже всякий раз заканчивается так, как заканчивается. Не какой-то катастрофой, хотя в 1939 году мы были к ней очень близко, а просто тем, что нас садят на место. Вот глядите: в сороковые годы мы были ого-го какой сверхдержавой, допущенной к союзнической сиське, а потом нам моча в голову стукнула, и те же самые союзники начали угрожать нам налетами.

- А сейчас? – спросил я. – Похоже, немного успокоилось.

- Да вы только послушайте публичные дебаты, - ужаснулся Сыробржицкий. – Польша то, Польша сё, мы великая и могущественная страна, мы должны играть большую роль в Европе, Польша вперед, Польша – в бой, с Польшей не брыкаться, повсюду враг, которого необходимо победить, а развернуть крылья нам не дают предатели польской идеи, евреи, украинцы, немцы, черт и дьявол. Знаете ли, эта наша внутренняя потребность быть империей – по-настоящему, на удивление сильна. Вот поглядите на нашу футбольную сборную: уже полтора десятка лет все ее лупят, но все, с каждым матчем ожидают, что она разнесет соперника в пух и прах и сделается чемпионом мира. Мы никак не способны понять, что у нас просто паршивая сборная, и после каждого проигранного матча изумленно мычим: "Ну как такое могло случиться?!".

- И что с того? – заметил я. – Разве плохо иметь амбиции?

- Правильно, - ответил Сыробржицкий. – Только мы все хотим идти коротким путем. Хотели полонизировать восточную Германию, а сами не в состоянии освоить толком Пруссию. Мы хотели иметь колонии, но у нас не было флота и каких-либо морских традиций. У нас даже колониальных потребностей, иных чем престижные, не было, но ведь "мы же держава, и у нас должно быть". Только ведь держава не скулит, что там ей следует, держава сама берет, если ей требуется. Берет, но, прежде всего, способна это удержать. Мы хотели иметь Междуморье, но не имели такой силы притяжения, чтобы Центральная Европа пожелала объединиться вокруг нас, как теперь объединяется вокруг Германии. А когда мы, в конце концов, сделались супердержавой, то за чужие деньги. И не были в состоянии эту взятую в долг великодержавность поднять. Видите ли, державой не становятся только лишь потому, что имеются подобного рода амбиции, ведь это весьма похоже на подростковые мечты о том, чтобы стать рок-звездой. Подросток, возможно, когда-нибудь звездой и сделается, но одних только мечтаний недостаточно, нужно еще тяжело пахать, обладать харизмой и чем-то, что можно предложить миру. Империей страна становится только тогда, когда ее внутренняя сила изливается наружу, когда та уже не вмещается в ее границах, а мы купили тот несчастный Мадагаскар, а туда никто не захотел ехать. Мы хотели полонизировать Германию, а тут – глядите-ка: мы не в состоянии сравниться с той цивилизационной тканью, которую создали они, хотя то было так давно. Сверхдержавой ты становишься лишь тогда, когда суть того, чем являешься, в состоянии влиять на других. Когда ты исходишь наружу. А не тогда, когда ты, словно ребенок, только хочешь – и конец. Необходимо создать собственную, оригинальную структуру. Мощную, сильную, связную, являющуюся вдохновением для остального мира. И с ней идешь к людям, а не с скулежем, чтобы нас признали в качестве державы. В противном случае мы будем только смешными.

- Выходит, нынешняя Польша… - начал было я, но Сыробржицкий прервал меня.

- Нынешняя Польша, - завершил он за меня, - является страной по мере наших возможностей. Настолько и только лишь настолько.



ОТ ПЕРЕВОДЧИКА: Сказка ложь, да в ней намек, добрым молодцам урок. Понятное дело, что автор не мог охватить всех аспектов альтернативной истории Польши; на кое-какие вещи он махнул рукой (например, на позицию СССР, мировых держав), кое-какие вещи сознательно упростил и упустил (например, развитие культуры в альтернативной Польше)… Тем не менее, этот перевод посвящаю всем, кто интересуется историей реальной.

27.03.2018. Переводчик, Марченко Владимир Борисович



Примечания

1

Ца́рство По́льское (польск. Królestwo Polskie, также Конгрессовая Польша или Конгрессовка, от польск. Królestwo Kongresowe, Kongresówka) — территория в Центральной Европе, находившаяся в составе Российской империи по решению Венского конгресса с 1815 по 1915 год. Летом 1915 года, во время Первой мировой войны, оккупирована немецкими и австро-венгерскими войсками. В ноябре 1918 года стала независимым государством. - Википедия

(обратно)

2

Zwrotnicy Czasu - Книжная серия издательства Национальный Центр Культуры, посвященная исключительно альтернативной истории. В серии изданы книги Щепана Твардоха "Вечный Грюнвальд", Мачея Паровского "Буря", Марчина Вольского "Валленрод" и "Одна проигранная битва", "Огонь" Лукаща Орбитовского и др.


(обратно) (обратно)

3

Битва на Бзуре (также битва под Кутно; 9 — 22 сентября 1939 года) — одно из первых крупных сражений Второй мировой войны, происходившее между польскими армиями «Познань» (командующий дивизионный генерал Тадеуш Кутшеба) и «Поморье» (командующий дивизионный генерал Владислав Бортновский (польск. Władysław Bortnowski)) и немецкими 8-й (командующий генерал пехоты Йоханнес Бласковиц) и 10-й (командующий генерал артиллерии Вальтер фон Рейхенау) армиями группы армий «Юг» (командующий генерал-полковник Герд фон Рундштедт). - Википедия

(обратно)

4

Сталин заявил на XVIII съезде партии: „Английская, французская и американская пресса натравливает Советский Союз против Германии, чтобы спровоцировать конфликт... Советский Союз вовсе не собирается таскать для других каштаны из огня...“

(обратно)

5

Восто́чные кре́сы (польск. Kresy Wschodnie, от польского слова "крес" — граница, конец, край (от нем. Kreis — граница, окружность, район) — польское название территорий нынешних западной Украины, Белоруссии и Литвы, некогда входивших в состав межвоенной Польши (с 1918 года по 1939 год); "восточная окраина".

(обратно)

6

Са́мбия (нем. Samland, лит. Semba, польск. Sambia) — историческая область Восточной Пруссии, ныне — в составе Калининградской области. Название происходит от прусского племени самбов. Часто встречаются и другие варианты названия этого региона, а именно "Земланд" и "Замланд", они используются равнозначно.

(обратно)

7

Почему дуться? А поляки у них Вильно оттяпали… В ходе советско-польской войны 19 апреля 1919 года город заняли польские части, 20 июля 1920 года — части Красной Армии. Вскоре после поражения в битве за Варшаву отступающая Красная Армия передала город Литве в соответствии с подписанным 12 июля 1920 года договором между Советской Россией и Литовской Республикой. Польша также признала суверенитет Литвы над Вильнюсом и Виленским краем по Сувалкскому договору, подписанному 7 октября 1920 года. Однако уже 9 октября 1920 года части генерала Л. Желиговского с негласной санкции Ю. Пилсудского заняли Вильнюс и часть Литвы.

(обратно)

8

26 сентября1939 года Управление армейских вооружений для рассмотрения вопроса о способах создания ядерного оружия собрало совещание специалистов в области ядерной физики, на которое были приглашены Пауль Хартек, Ханс Вильгельм Гейгер, Вальтер Боте, Курт Дибнер, а также Карл-Фридрих фон Вайцзеккер и Вернер Гейзенберг. На нём было принято решение засекретить все работы, имеющие прямое или косвенное отношение к урановой проблеме и осуществлению программы, получившей название "Урановый проект" — (нем. Uranprojekt Kernwaffenprojekt). Участники совещания посчитали возможным создание ядерного оружия за 9-12 месяцев. – из Википедии. Как видим, Германия только лишь НАЧИНАЛА работы по этой программы в реальной истории (в июле 1939 года лишь ПЛАНИРОВАЛАСЬ постройка реактора), а что было в альтернативной – бабушка надвое сказала. Так что у США имелись какие-то другие интересы, чтобы влезть в Германию, но никак не ядерная программа. Интересы же понятны: отхапать побольше чего-нибудь такого, что плохо лежит. И, следует учесть, в этой истории США еще не были так экономически и политически сильны, как в реальной истории. – Прим.перевод.

(обратно)

9

Героиня одноименной драмы Юлиуша Словацкого.

(обратно)

10

Повят, повет ( от польск. powiat, рус. дореф. повѣтъ, укр. повіт, белор. павет) — бывшая административно-территориальная единица в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой, нынешняя средняя административно-территориальная единица в Республике Польша. - Википедия

(обратно)

11

Фа́хверк (пол. "mur pruski") — тип строительной конструкции, при котором несущей основой служат вертикально установленные несущие столбы, являющиеся, наряду с распорными наклонными балками, опорной конструкцией здания. – Википедия.

(обратно)

12

Kawalerka – та же однокомнатная квартира, но с отдельной кухней и удобствами.

(обратно)

13

Стани́слав Игна́ций Витке́вич (польск. Stanisław Ignacy Witkiewicz, псевдоним — Витка́ций, Виткацы, польск. Witkacy; 24 февраля 1885, Варшава, Польша — 18 сентября 1939, Великие Озёра, ныне Ровненской области, Украина) — польский писатель, художник и философ. Художественное творчество Виткацы трудно классифицировать, но наиболее близко он подходит к экспрессионизму, нередко его сближают с сюрреализмом. Во многом его творчество близко духу Кафки, хотя без явного пессимизма. Можно считать Виткевича предшественником театра абсурда. Его произведения отличала не только странность и изощрённость, но и стремление отразить новые реалии, новые подходы науки и техники, их воздействие на образ человека. – Из Википедии

(обратно)

14

harhary - ???

(обратно)

15

ЦПО (пол. СОР) = Центральный Промышленный Округ, о нем много будет написано ниже.

(обратно)

16

Пяст Колодзей (Piast Kołodziej), Пяст Колесник – легендарный предок первой королевской польской династии (значение имени "Пяст" неясно, это может быть и кулак, и колесная ступица). – Прим.перевод.

(обратно)

17

От слова "гмина" (gmina) – мельчайшая административная единица в Польше. В чем-то может быть сравнено с "общиной", "громадой". – Прим.перевод.

(обратно)

18

Самые элегантные варшавские рестораны. – Прим.перевод.

(обратно)

19

Винценты Витос, польск. Wincenty Witos (21 января 1874, Вежхославице, ок. Тарнува — 31 октября 1945, Краков) — польский политик. Три раза занимал должность премьер-министра Польши: в 1920—1921, 1923 и 1926 годах. Последнее правительство Витоса было свергнуто во время майского переворота Ю. Пилсудского. – из Википедии

(обратно)

20

Староста (польск. starosta) — должностное лицо в Польше, возглавляющее повят и являющееся главой его самоуправления. Выбирается на должность советом повята (польск. rada powiatu). Всего в Польше 314 старост, по числу имеющихся в стране сельских повятов (городские повяты возглавляет бурмистр или президент города).

С XIV века во времена Польской Короны и позже на территории Польши в составе Речи Посполитой до конца XVIII века, староста был королевским чиновником. Различались несколько видов старост:

   ●  Starosta Generalny (главный староста) — административный чиновник особой территориальной единицы: представитель короля или великого герцога или же непосредственно сама персона.

   ●  Starosta Grodowy (городской староста) — глава повята, отвечающий за финансы, полицию и суды, также ответственный за исполнение судебных приговоров.

   ●  Starosta Niegrodowy (негородской староста) — ответственный за административные единицы Польского королевства.

В 1918—1939 и 1944—1950 годах староста был главой повята, подчиняющийся воеводе. После административной реформы 1999 года старостой считается глава повята, избранный советом повята. – Из Википедии

(обратно)

21

Zaścianek – захолустье, затон, глушь (пол.)

(обратно)

22

Ви́тольд Гомбро́вич (польск. Witold Gombrowicz; 4 августа 1904, деревня Малошице под Опатувом, Польша — 24 июля 1969, Ванс, Франция) — польский писатель. Большинство его произведений гротескны и высмеивают стереотипы польского традиционного историко-национального сознания. - Википедия

(обратно)

23

Wabiarz от wabić – приманивать, завлекать.

(обратно)

24

В 19191923 и в 19441957 годах в Войске Польском хорунжий был самым младшим офицерским званием, подпоручик (введено в 1919 году).

(обратно)

25

Ziemiańska (Земяньская, Помещичья) – второй по популярности элитарный ресторан Варшавы.

(обратно)

26

Когда эта книга писалась, 1 доллар США равнялся 3,3-3,4 польским злотым. Дальше уже считайте сами.

(обратно)

27

Пржодовник (przodownik – ведущий, передовой) – унтер-офицерское звание в довоенной польской полиции; сейчас довоенные звания вновь возвращены.

(обратно)

28

Червонная Русь (Красная Русь, укр. Червона Русь, лат. Russia Rubra) — историческая область в (X) XV-XVIII веках; часть Руси, расположенная на западе современной Украины и востоке и юго-востоке современной Польши. Объединяла Русское воеводство и Белзское воеводство Королевства Польского. Значимыми городами Червонной Руси являлись Львов, Звенигород, Галич, Теребовля, Санок, Кросно, Белз, Замосць, Холм (Хелм), (XI-XII века — Галицкое, Звенигородское, Теребовльское и Белзское княжества; XII—XIV века — Галицко-Волынское княжество). – из Википедии

(обратно)

29

Харцеры (harcerze) – польская разновидность скаутов. Существуют и сейчас, но, похоже, популярность их сделалась ниже.

(обратно)

30

Эндеки = национал-демократы.

(обратно)

31

Сана́ция — обиходное наименование политического движения, возникшего в связи с провозглашением Юзефом Пилсудским лозунга "моральной санации" общественной жизни в Польше, выдвинутого в ходе подготовки и во время майского переворота 1926 года. – из Википедии

(обратно)

32

"Лавковэ гетто" (пол. getto ławkowe) — выделение в аудиториях и учебных помещениях отдельных парт, лавок или мест для национальных меньшинств (чаще всего, евреев, потому и используется термин "гетто").

(обратно)

33

Конфедератка (польск. rogatywka, также krakuska, ułanka, konfederatka) — национальный польский головной убор с четырёхугольным верхом. Схожие головные уборы встречаются у других народов: монголов, калмыков (шапка хаджилга), саамов, народов юго-восточной Европы. – из Википедии

(обратно)

34

Подписана президентом Игнацы Мосьцицким 23 апреля 1935 года.

(обратно)

35

Юзеф Бек — польский государственный деятель, министр иностранных дел Польши в 1932—1939 гг.

(обратно)

36

Суп (национальное блюдо поляков и белорусов) из заквашенной ржаной, овсяной или другой муки. Штука очень вкусная, но ведь любое лакомство можно испоганить…

(обратно)

37

Павяк (Pawiak, по названию находившейся рядом улицы Павей - Павлиньей), уже не существующая варшавская тюрьма, в которой в 1918-1939 годах содержались как уголовные, так и политические заключенные.

(обратно)

38

Основатель и президент компании по производству белья Atlantic еще в 2004 году был в списке самых богатых людей Польши. В 2014 году компания обанкротилась по причине событий в Украине и России.

(обратно)

39

Лу́жица, Ла́узиц (также Лужицкая Сербия; нем. Lausitz, в.-луж. Łužica, н.-луж. Łužyca, польск. Łużyce, чеш. Lužice) — регион, расположенный на территории немецких земель Саксония и Бранденбург и юго-западной Польши (Нижнесилезское воеводство). Подразделяется на долинную и горную части. В каждой части существует свой язык. Столицами являются — города Хотебус (немецк. Котбус) и Будышин (Баутцен). На Лужице наряду с немцами живёт малая славянская народность — лужичане. 40 тыс. лужичан проживают в Верхней Лужице (земля Саксония) и 20 тыс. — в Нижней Лужице (земля Бранденбург). Говорят лужичане на лужицких языках, все владеют немецким. – из Википедии

(обратно)

40

Так это же в альтернативной истории. А в реальной истории (по мнению В.Резуна – Суворова: количество танков в СССР на начало войны составляло 23 тыс., из них сосредоточенных в приграничных районах — 12 тыс.). Похоже, в альтернативной истории у СССР были только тачанки, вот он и не рыпался. – Прим.перевод.

(обратно)

41

Междуморье – Międzymorze. Геополитический проект объединения государств, находящихся между двумя Балтикой, Адриатикой и Черным морем в единый "союз", главенствующую роль в котором играла бы Польша. Кстати, в 2017 году Автор издал книгу "Междуморье", описывающую путешествия по этим странам, рассказы об их прошлом и настоящем.

(обратно)

42

Роберт Дэвид Каплан — известный американский публицист, геополитик, исследователь и влиятельный автор. Родился 23 июня 1952 г. в Нью-Йорке. С марта 2012 по декабрь 2014 гг. исполнял роль «главного геополитического стратега» в частном центре аналитических исследований по вопросам безопасности «Stratfor». Роберт Каплан дважды входил в «100 ведущих мировых мыслителей» по мнению журнала «Foreign Policy».

(обратно)

43

Шволежер (szwoleżer) – легкий кавалерист.

(обратно)

44

Перевод стихотворения сделала Людмила Марченко, за что ей, есссно, благодарность!

(обратно)

45

По-польски "śmigły" – это "гибкий, податливый, шустрый".

(обратно)

46

В реальной истории 5-дневную рабочую неделю (да и то не везде) в Европе начали вводить только после Второй мировой войны. Идея о введении 40-часовой рабочей недели в мире оформилась приблизительно к 1956 году и в начале 60-х была реализована в большинстве европейских стран, — рассказывает Николай Бай, профессор кафедры гражданского права Юридического института РУДН. — Изначально эту мысль предложила Международная организация труда, после чего ведущие и развивающиеся экономики стали применять ее на практике. http://mini.w-o-s.ru/article/10

(обратно)

47

Ага, снопы в июне! Или сельское хозяйство тоже удалось ускорить? А снопы, случаем, не ананасные? – Прим.перевод.

(обратно)

48

"Бежать в Польшу", "убежать в Польшу" – польская идиома, означающая "куда глаза глядят".

(обратно)

49

MDM – Marszałkowska Dzielnica Mieszkaniowa = Маршалковский Жилой Район, самый центр Варшавы.

(обратно)

50

Лазенки – парк с Королевским дворцом (бывшей купальней!), популярное место отдыха варшавян.

(обратно)

51

Кюстин – (Custine) Астольф де (1790-1857), маркиз, французский литератор, монархист. По приглашению императора Николая I посетил Россию. В книге "Россия в 1839" (т. 1-4, 1843; много переизданий в Европе) - восприятие России как страны "варваров" и рабов, всеобщего страха и "бюрократической тирании", книга вызвала поток официозных опровержений. Отношение к ней русской интеллигенции было разноречивым. - Советский Энциклопедический Словарь

(обратно)

52

Саска Кемпа (Saska Kępa). Название этого правобережного района переводится как ‘саксонские кочки’. Но не торопитесь с выводами. Вокруг Саской Кемпы нет болот, да и германоязычной общины тоже не наблюдается. Давным-давно здесь действительно был острова на Висле, но со временем река изменила русло, и остров слился с «материком». Саксонским его называли потому, что в начале XVIII века польский король Август III из саксонской династии Веттинов арендовал эту местность и устраивал здесь гулянья. Если же говорить о сбивающих с толку географических названиях, то Саска Кемпа здесь прямо-таки чемпион: Французская улица (Francuska) переходит в Парижскую (Paryska), пересекает Аллею Соединенных Штатов (Aleja Stanów Zjednoczonych), откуда уже рукой подать до Египетской (Egipska) или Афинской (Ateńska)… http://culture.pl/ru/article/putevoditel-po-neponyatnym-nazvaniyam-varshavskih-rayonov Кстати, как раз в Саской Кемпе проживает замечательный писатель Вальдемар Лысяк, он даже книгу написал "История Саской Кемпы" – Прим.перевод.

(обратно)

53

Очень красивая игра слов. По-польски статья называется: Niepowstanie warszawskie, что можно перевести как "варшавское не-появление", но и как "варшавское не-восстание" – ведь в реальной истории Варшава в значительной степени была разрушена как раз в результате Восстания 1944 года. – Прим.перевод.

(обратно)

54

Жолибож — дзельница Варшавы, расположенная в северо-западной части города на левом берегу Вислы. В настоящее время является самой маленькой по площади дзельницей города. Секерки – дзельница к востоку от парка Лазенки. – Прим.перевод.

(обратно)

55

Вестерпла́тте (нем. Westerplatte) — полуостров на польском побережье Балтийского моря под Гданьском (Данцигом), где в период с 1 по 7 сентября 1939 года гарнизон польского Военно-транзитного склада удерживал оборону против немецких войск. – из Википедии

(обратно)

56

"Prudential" (Пруденшл), варшавский небоскреб, который был возведен в 1931-1933 годах на площади Наполеона (ныне площадь Варшавских повстанцев) в стиле ар-деко для английского страхового агентства "Пркденшл" – из Википедии.

(обратно)

57

Влади́слав Гому́лка (польск. Władysław Gomułka; 6 февраля 1905, Бялобжеги, близ г. Кросно, Королевство Галиции и Лодомерии, Австро-Венгрия — 1 сентября 1982, Варшава, ПНР) — польский партийный и государственный деятель, генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии в 1943—1948, первый секретарь ЦК Польской объединённой рабочей партии (ПОРП) в 1956—1970.

Э́двард Ге́рек (польск. Edward Gierek) (6 января 1913, с. Поромбка, Царство Польское, Российская империя — 29 июля 2001, Цешин, Силезское воеводство, Польша) — польский политический деятель, первый секретарь ЦК ПОРП в 19701980 гг. – из Википедии

(обратно)

58

Заользье (польск. Zaolzie, чеш. Zaolží, Zaolší, нем. Olsa-Gebiet, "За рекой Олше") — восточная часть Тешинской Силезии. В первой половине XX века был спорным регионом между Чехословакией и Польшей, в настоящее время — в составе Чехии (район Карвина и восточная часть района Фридек-Мистек). – из Википедии

(обратно)

59

Фриштат (Frysztat) – часть города Карвина в Тешинской Силезии. До 1948 года – отдельный город.

(обратно)

60

Соле́цтво (польск. Sołectwo) — административная единица в Польше, действующая на территории сельских населённых пунктов. Наряду с оседлем и дзельницей солецтво является подразделением (польск. jednostka pomocnicza) гмины. Во многих случаях солецтво действует на территории одного сельского населённого пункта. Мелкие населённые пункты объединяются в одно солецтво. Большие сельские населённые пункты могут быть разделены на несколько солецтв. Солецтво, не являясь юридическим лицом, имеет свой избирательный орган, называемый советом солецтва (польск. rada sołecka), во главе которого стоит солтыс (польск. sołtys). В польских сельских населённых пунктах, где действует солецтво, дом солтыса отмечен красной табличкой с надписью "SOŁTYS". Аналогичные административные органы в городах называются оседле и дзельница. – из Википедии

(обратно)

61

Прометеи́зм (польск. Prometeizm) — политический проект, представленный польским политическим деятелем Юзефом Пилсудским, позднее ставшим главой Второй Польской республики. Его целью было ослабление и расчленение Российской империи и, впоследствии, Советского Союза с помощью поддержки националистических движений за независимость основных нерусских народов, живших в пределах России и СССР. Прометеизм был комплементарным проектом идее федерации "Междуморье" (польск. Międzymorze) и основывался на ягеллонской линии польской политики. Создателем и душой концепции, был маршал Пилсудский, который в меморандуме от 1904 года к японскому правительству указывал на необходимость использовать в борьбе с Россией многочисленные нерусские народы на берегах Балтийского, Чёрного и Каспийского морей, и обращал внимание на польскую нацию, которая благодаря своей истории, любви к свободе и бескомпромиссному отношению к трём разделившим Польшу империям, без сомнения займёт лидирующее положение и поможет освобождению других угнетённых Россией народов. – Из Википедии

(обратно)

62

Напоминаю: Хотебус - немецкий Котбус, Будышин – немецкий Баутцен.

(обратно)

63

Слово "Инфлянты" (польск. Inflanty) является искажением немецкого названия Ливонии — Livland [Лифлянт]. В 1622—1722 годах северная граница воеводства совпадала с линией польско-шведской границы, впоследствии она же польско-российская.

(обратно)

64

Далма́ция — историческая область на северо-западе Балканского полуострова, на побережье Адриатического моря, на территории современных Хорватии и Черногории.

(обратно)

65

Мельхиор Ванькович (польск. Melchior Wańkowicz); (10 января 1892 ― 10 сентября 1974) ― офицер польской армии, писатель, журналист и издатель. Известен благодаря своим репортажам о сражениях Войска Польского на Западе во время Второй мировой войны, а также благодаря своей книге, повествующей о битве под Монте-Кассино. – из Википедии

(обратно)

66

"Бофорс" — автоматическое зенитное орудие калибра 40 мм, разработанное в 1929—1932 годах шведской фирмой AB Bofors.

(обратно)

67

Яцек Мальчевский (польск. Jacek Malczewski; 14 июля 1854, Радом — 8 октября 1929, Краков) — польский художник, представитель модернизма и символизма в живописи. (…)Исторические работы Я. Мальчевского — о трагической судьбе его Родины, однако художник обращается и к автобиографической, и к символической темам. Мастер написал ряд автопортретов в различных облачениях (как художник, как рыцарь и прочее). Патриот Польши, Мальчевский своим "Польским Гамлетом" создал образ Польши со связанными руками. – из Википедии.

(обратно)

68

Руритания (Ruritania) — распространённое в англоязычном мире нарицательное обозначение типичной центральноевропейской страны с монархической формой правления. Происходит из романа Энтони Хоупа "Узник Зенды" – из Википедии.

(обратно)

69

Герои книги Генрика Сенкевича "В пустыне и джунглях" о приключениях детей: поляка Стася и англичанки Нель в Африке. Можно прочитать саму книгу, а можно и кино глянуть.

(обратно)

70

Мо́риц либо Маури́ций Бе́нёвский (словацк. Móric Beňovský, венг. Benyovszky Móric, 20 сентября 1746, Врбау — 23 марта 1786, Мадагаскар) — венгерско-словацкий авантюрист и путешественник, закончивший свою богатую приключениями жизнь королём Мадагаскара. Обучался военному делу с 10-летнего возраста, в 16 лет поступил на австрийскую военную службу, принимал участие в Семилетней войне (1756—1763), которую окончил в чине гусарского капитана. После войны 17-летний Мориц безуспешно пытался вступить в права наследства, так как отец перед смертью завещал родовое поместье вместо него мужьям своих дочерей. Строптивый сын не смирился с последней волей отца, и с помощью верных слуг выгнал сестёр с их мужьями вон. Родственники добились заступничества императрицы Марии-Терезии. Обвинённый не только в "самоуправстве", но и в "ереси", Бенёвский был лишен наследства и скрылся в Польше, где женился по лютеранскому обряду в селе Вельканоц. Он занялся изучением мореплавания и географии, готовясь отплыть в Индию, но в 1768 году началось восстание Барской конфедерации, и он присоединился к армии повстанцев. Во время боевых действий проявил себя с лучшей стороны и завязал знакомство с Казимиром Пулавским и другими деятелями польского национального движения. При подавлении восстания русскими войсками Бенёвский попал в плен, но был выпущен "под честное слово". Вернувшись в строй и пройдя от Хотина к Станиславову, вновь был взят в плен и интернирован в Киев, а оттуда в Казань, на постой к местному купцу Вислогузову. В ночь на 7 ноября 1769 года Бенёвский, вместе с близким приятелем, шведом Адольфом Винбланом, бежали из Казани. Выкрав документы и подорожную, они смогли беспрепятственно добраться до Санкт-Петербурга. Там Бенёвский попытался договориться с капитаном голландского корабля, выдав себя за английского матроса. Но деньги у беглецов уже закончились, а осторожный голландец, выслушав обещания расплатиться в первом же заграничном порту, предпочёл выдать самозванцев местным властям. В Петропавловской крепости Бенёвский предстал перед следственной комиссией графа Панина. С него взяли подписку "никогда не поднимать оружие против России", а однажды выехав, не возвращаться. Однако, вместо освобождения, 4 декабря 1769 года Бенёвского и Винблана посадили в сани и под конвоем повезли в ссылку на Камчатку, "чтобы сыскивали там пропитание трудом своим". Путешествие через всю Россию длилось около 8 месяцев. Во Владимире к ним присоединили поручика гвардии Панова, капитана Степанова, подпоручика Батурина. В Охотске ссыльных посадили на корабль "Святой Пётр", гружёный товарами для Камчатки. Ещё в порту у Бенёвского возник замысел захватить судно и повернуть к берегам Японии. В заговор удалось вовлечь трёх матросов из ссыльных арестантов: Алексея Андреянова, Степана Львова, Василия Ляпина и штурмана Максима Чурина. Но по пути галиот попал в сильный шторм. Потеряв грот-мачту, 12 сентября 1770 года "Святой Пётр" прибыл в Большерецкий острог. В административном центре Большерецке был казённый командирский дом, в нём помещалась канцелярия коменданта капитана Нилова, церковь, 4 кладовых амбара, 23 купеческих лавки и 41 обывательский дом на 90 "постояльцев" — и 70 человек гарнизона, из которых 40-50 всегда были в разъездах. Помимо обывателей, в Большерецке находилось несколько десятков ссыльных разных чинов и званий — от придворных и гвардейских офицеров до мастеровых и крестьян, живших в условиях относительной свободы — на съёмных квартирах.

Бенёвский быстро сделался "своим человеком" в обществе ссыльных-старожилов. Особенно близко он сошелся с гвардейским поручиком Петром Хрущовым, сосланным за "оскорбление величества", и поселился у него. Именно Хрущов давно разработал план побега с Камчатки на захваченном корабле. Однако захватить корабль и незаметно выйти на нём в море было невозможно.

Бенёвский внёс в план Хрущова радикальные изменения: поднять восстание, арестовать коменданта, нейтрализовать гарнизон, а уже потом подготовить корабль к плаванию и выйти в море. Заговорщики неутомимо искали единомышленников среди ссыльных и местных жителей-камчадалов, но вели себя крайне осторожно. Приятели поддерживали хорошие отношения с комендантом Ниловым — заходили в гости и давали уроки его сыну. Капитан Нилов был неплохим человеком, но сильно пьющим и не придавал значения слухам о готовившемся побеге. Постепенно Бенёвскому удалось вовлечь в заговор значительную часть активного населения острога — около пятидесяти человек, а также зверобоев купца Холодилова. К заговорщикам примкнули местные жители: священник Устюжанинов с сыном, шельмованный казак Рюмин с женой, канцелярист Судейкин и многие другие.

Обывателям заговорщики внушали, что "страдают за великого князя Павла Петровича". В сборнике "Русский архив" за 1885 год сказано: "Бенёвский в особенности показывал какой-то зелёный бархатный конверт, будто бы за печатью его высочества, с письмом к императору римскому о желании вступить в брак с его дочерью и утверждал, что, будучи сослан за сие тайное посольство, он, однако же, умел сохранить у себя столь драгоценный залог высочайшей к нему доверенности, который и должен непременно доставить по назначению".

Весной 1771 года восстание было подготовлено, бунтовщики вооружены пистолетами с достаточным запасом пуль и пороха. Накануне бунта Нилову донесли о готовящихся "беспорядках", он тотчас послал команду солдат, чтобы арестовать Бенёвского, но на этом успокоился и снова напился. Однако ссыльные сами схватили и разоружили солдат. А в три часа ночи c 26 на 27 апреля 1771 года повстанцы ворвались в дом Нилова. Спросонья тот схватил Бенёвского за шейный платок, и чуть было не придушил. На помощь барону поспешил Панов и выстрелом из штуцера смертельно ранил Нилова в голову. Промышленники довершили убийство. В ту же ночь были захвачены канцелярия и склады, а Бенёвский провозглашен «командиром Камчатки». Большерецк был взят без боя, если не считать перестрелку с казаком Черных, укрывшимся в своём доме. Кроме Нилова, больше ни один человек не пострадал.

После похорон коменданта Нилова Бенёвский приказал священнику отворить в церкви царские врата и вынести из алтаря крест и Евангелие — каждый из бунтарей был обязан при всех присягнуть на верность "царевичу Павлу Петровичу". 29 апреля 1771 года на реке Большой построили одиннадцать больших паромов, погрузили на них пушки, оружие, боеприпасы, топоры, железо, столярный, слесарный, кузнечный инструменты, различную материю и холст, деньги из Большерецкой канцелярии в серебряных и медных монетах, пушнину, муку, вино и прочее. В тот же день, в два часа пополудни, паромы отвалили от берега и пошли вниз по течению в Чекавинскую гавань, чтобы подготовить к плаванию галиот «Святой Пётр».

7 мая 1771 года галиот был готов к отплытию. Но еще четыре дня не трогались в путь — Степанов и Бенёвский от имени всех заговорщиков писали "Объявление в Сенат", в котором говорилось о "беззакониях", которые чинили в России императрица Екатерина, её двор и её фавориты. 11 мая «Объявление» было оглашено для всех и подписано грамотными за себя и своих товарищей. В "Объявлении" упоминалось о том, что "законный государь Павел Петрович" неправильно лишён престола, о бедствиях российского народа и "несправедливости" распределения общественных благ, о "гнёте самодержавия" и бюрократического строя, мешающего развитию ремёсел и торговли. Это "Объявление" — уникальное совместное политическое обвинение от имени дворянства и простого народа. Генерал-прокурор, получив это "Объявление" через много месяцев, по повелению Екатерины II собственноручно написал: "Сей пакет хранить в Тайной экспедиции и без докладу её величеству никому не распечатывать. Князь А. Вяземской". Утром 12 мая "Святой Пётр" вышел в море и взял курс на Курильские острова. На его борту было ровно семьдесят человек.

Через пять дней плавания "Святой Пётр" сделал остановку у необитаемого острова из Курильской гряды. На нём запаслись пресной водой, напекли хлеба и сшили английские и голландские флаги. Между тем, штурманские ученики Измайлов и Зябликов и матрос Фаронов попытались обрубить якорный канат и увести захваченный корабль. Бенёвский сначала хотел казнить заговорщиков, но потом изменил своё решение и устроил им публичную порку кошками (плетьми). Герасима Измайлова и камчадалов из Катановского острожка Алексея и Лукерью Паранчиных велено было высадить на остров, оставив им "несколько ржаного провианта".

Пережив шторм, страдая от жары и нехватки пресной воды, галиот в начале июля достиг берегов Японии. Японцы отбуксировали корабль в удобную бухту, привезли воды и риса, но на берег не пустили. Зато беглецов очень хорошо приняли на острове Танао-Сима[2] архипелага Рюкю. Там простояли почти месяц, отдыхая от тяжелого пути.

16 августа 1771 года галиот встал на якорь у острова Формозы (совр. Тайвань). На следующий день часть экипажа, не ожидая неприятностей, отправилась на берег за водой. На берегу на русских напали. Были убиты поручик Панов, матрос Попов и охотник Логинов, несколько человек ранили стрелами. Бенёвский в ярости приказал обстрелять из пушки деревню и потопить проплывавшие мимо лодки. Похоронив погибших на тайваньском берегу, поплыли дальше.

Вскоре вновь попали в шторм, десять дней галиот носило по морю, и никто уже не знал, где находится корабль и куда его несет. Шторм утих, но берегов всё ещё не было видно. Но тут увидели лодку. В ней был китаец, который указал путь, и 23 сентября 1771 года "Святой Пётр" бросил якорь в бухте Макао.

Бенёвский сразу же нанес визит губернатору колонии. Он представился подданным польского короля Стани́слава II, "в научных целях" совершившим путешествие на Камчатку, купившим там торговое судно с русским экипажем. Губернатор поверил, предложил русским на время отдельный дом, познакомил Бенёвского с крупнейшими местными судовладельцами и купцами. За проданную пушнину накупили достаточно еды, сменили изношенную одежду. Однако пребывание в Макао оказалось тяжелым испытанием. Резкая перемена климата и изнурительный морской переход ослабили иммунитет россиян и они стали мишенью тропических болезней, которые унесли пятнадцать жизней. 16 октября 1771 года скончался штурман Максим Чурин. Бенёвский редко бывал с экипажем, почти все время проводил у губернатора и других влиятельных персон. Товарищи не знали, что у него на уме.

Тем временем Бенёвский продал потрёпанный и непригодный к океанскому плаванию "Св. Петр" со всем грузом и имуществом. Узнав об этом, беглецы возмутились, выступил против даже верный швед Винблан. Противоречия, которые накопились за месяцы плавания, вышли наружу, когда отдалилась опасность погони. Бенёвский прибег к помощи губернатора. Винблана и Степанова с сообщниками рассадили по тюрьмам, «покуда не одумаются». Горячие речи и воззвания Бенёвского оказали своё действие. Команда согласилась и далее считать его капитаном. Бенёвский поспешил отплыть из Макао. Сели на китайские джонки, добрались до Кантона, там уже ждали зафрахтованные французские корабли "Дофин" и "Ляверди". 16 марта 1772 года корабли пришли на Иль-де-Франс (Маврикий), запаслись водой. Во французских владениях Бенёвский чувствовал себя в безопасности — Франция в те годы была с Россией в плохих отношениях. Бенёвский встречался с французским губернатором, и тот рассказывал ему о Мадагаскаре. Можно предположить, что именно эти беседы определили всю дальнейшую судьбу неуёмного искателя приключений.

7 июля 1772 года бывшие камчатские острожники благополучно добрались до столицы Маврикия (являвшегося заокеанской колонией Франции), где, как пишет Рюмин, "определена нам была квартира, и пища, и вина красного по бутылке в день". Из 70 человек, отплывших с Камчатки, во Францию прибыли 37 мужчин и 3 женщины.

Бенёвский оставил своих спутников в Порт-Луи, а сам отправился в Париж. Там он стал популярной фигурой в аристократических салонах — романтическим героем и «славным путешественником», вырвавшимся из "страшной Сибири". Естественной реакцией было предложение поступить на французскую службу. Он выступает с проектом завоевания Алеутских, Курильских островов, Формозы. Но министр иностранных дел герцог д'Эгийон и морской министр де Буайн предложили "графу" возглавить другую экспедицию — на Мадагаскар. Бенёвский охотно согласился и вернулся в Порт-Луи. Последнее собрание беглецов было коротким. Каждый уже принял своё решение. 11 человек решили не расставаться с капитаном — семеро рабочих, приказчик Чулошников, матросы Потолов и Андреянов с женой и верный ученик Бенёвского Ваня Устюжанинов. Остальным Бенёвский выписал подорожные до Парижа. Он уже, судя по всему, встречался в Париже с русским резидентом Хотинским и выяснил, что решившим вернуться добровольно в Россию, ничего не грозит.

Екатерина II рассудила, что в этом случае лучше всего проявить милосердие и избежать излишней огласки. К тому же сама невероятность плавания и лишения, выпавшие на долю беглецов, её растрогали. Императрица была в курсе всех дел — недаром, как только журнал путешествия прибыл в Петербург, она немедленно его внимательно прочла.

27 марта 1773 года восемнадцать человек из команды Беневского отправились домой. Они пешком дошли до Парижа, встретились там с русским резидентом и 30 сентября 1773 года увидели форты Кронштадта. Швед Винблан вернулся на родину, несколько русских поступили на французскую военную службу.

В феврале 1774 года Бенёвский высадился на Мадагаскаре, сопровождаемый командой из 21 офицера и 237 моряков. Не встретив серьёзного сопротивления, они приступили к постройке "столицы" острова — города Луибур. В 1776 году 1 октября 62 старейшины местных племён избрали Бенёвского "новым Ампансакабе", то есть верховным властелином Мадагаскара. Влияние новой колонии росло. В порт всё чаще заходили торговые корабли. Это вызывало зависть колониальных властей близлежащих островов Маврикий и Реюньон. Оттуда в Париж посылали негативные реляции о деятельности Бенёвского. К тому же, в 1776 году умер благоволивший барону Людовик XV. Помощь из Франции перестала поступать. В лагере Бенёвского свирепствовали тропические болезни; число европейцев под его начальством сократилось до 63-х. Это вынудило Бенёвского свернуть свою деятельность и вернуться в Париж.

Вопреки ожиданиям, во Франции барона встретили с ещё большим интересом, чем прежде. Людовик XVI жалует ему титул графа, звание бригадного генерала, орден св. Людовика и крупное денежное вознаграждение. Однако, поскольку ожидаемых сокровищ на Мадагаскаре не было обнаружено, версальский кабинет принял решение положить проект его дальнейшего освоения под сукно.

Когда в Европе разгорелась Война за баварское наследство, Бенёвский вновь взялся за оружие на стороне австрийской короны. Это вполне примирило его с венским двором. Более того, императрица Мария Терезия даровала ему титул графа. Вернувшись в наследственный замок в Бецковской Вьеске, Бенёвский пишет мемуары и проект развития австрийской морской торговли в Далмации. Но в середине 1779 года Бенёвский снова возвращается во Францию. Во время пребывания в Париже Бенёвский увлёкся шахматами и на этой почве сблизился с американским посланником Бенджамином Франклином, который впоследствии принимал деятельное участие в воспитании его детей. Услышав об Американской войне за независимость, искатель приключений устремляется в Америку, рассчитывая вместе с Пулавским вновь побороться за идеалы свободы. Он выехал в Америку из Гамбурга вместе с тремя сотнями гусар, завербованными Франклином. Но англичане задержали корабль и высадили добровольцев в Портсмуте. Бенёвскому удалось избежать их участи, но в Америке он оказался без денег, связей и рекомендательных писем. Пулавского он застал уже смертельно раненым. Хирург госпиталя засвидетельствовал потом, что они беседовали о совместной борьбе на полях отчизны и её страданиях. После смерти Пулавского Бенёвскому не оставалось ничего иного, как вернуться в Европу, однако здесь он пробыл недолго и уже в 1781 году предложил свои услуги лично Джорджу Вашингтону. Проект Бенёвского, рукописный вариант которого до сих пор хранится в архивах Госдепартамента США, предусматривал формирование из завербованных в Европе людей «Американского легиона» численностью до нескольких тысяч солдат с кавалерией и артиллерией. Конгресс не успел утвердить проект, 19 октября 1781 года английские войска лорда Корнуоллиса капитулировали.

По-прежнему озабоченный снаряжением экспедиции на Мадагаскар, Бенёвский попытался увлечь своим проектом нового австрийского императора Иосифа II, который выразил своё одобрение, но денег не пообещал. В поисках финансирования в 1783 году Бенёвский отправился в Лондон. Ему удалось увлечь своим предприятием Жана-Гиацинта де Магеллана, учёного, члена Лондонского королевского научного общества, потомка знаменитого мореплавателя. Бенёвский и Магеллан учредили торговую компанию. Чтобы привлечь к проекту американских партнёров, искатель удачи 14 апреля 1784 года уехал в Балтимор, где окончательно оформился англо-американский консорциум.

25 октября 1785 года Бенёвский на американском торговом судне "Лэнтрэпид" вышел в море. Во время тропического шторма его корабль унесло к берегам Бразилии, где понадобилось несколько недель на устранение повреждений. Наконец достигнув Мадагаскара, Бенёвский убедил туземцев изгнать французских представителей с острова и основал новую столицу — город Мавритания, назвав его собственным именем.

С Иль-де-Франса (Маврикия) был отправлен карательный отряд капитана Ларшера. Совершенно случайно французы наткнулись на тайную тропинку, ведущую к Мавритании со стороны суши. Таким образом, утром 23 мая 1786 года отряд Ларшера с тыла неожиданно пошёл на штурм Мавритании, во время которого «король» погиб от шальной пули в самом начале атаки. Похоронен Бенёвский был на Мадагаскаре, рядом с двумя русскими товарищами, вместе с которыми когда-то осуществил побег с Камчатки.

Наибольшую известность Бенёвскому доставили его мемуары, приукрашенные и переведённые на английский язык его товарищем Магелланом. Первое их издание появилось в Лондоне в 1790 году, через пару месяцев в Берлине напечатали немецкое издание. В течение последующего года мемуары были переведены на французский, голландский и шведский, ещё через пару лет — на польский язык.

Книга пользовалась таким грандиозным успехом, что популярный драматург Август фон Коцебу написал на сюжет побега с Камчатки трагикомедию "Граф Бенёвский" (1798). Эта пьеса известна тем, что на её американской премьере в 1814 году впервые прозвучал гимн США. Хотя ещё в 1800 году в Париже давали оперу про похождения Бенёвского, более известна построенная на той же коллизии романтическая опера австрийца Альберта Доплера. В 1826 году оперу о Бенёвском сочинил англичанин Ч. Э. Хорн.

Деятельность Бенёвского на Мадагаскаре подчас трактовалась как попытка реализации утопической программы по образцу "Города Солнца" Томмазо Кампанеллы. Так, в 1928 году Смирнов Н. Г. написал приключенческий роман "Государство Солнца", где Бенёвский (под именем Августа Беспойска) является одним из главных героев. Основные события романа происходят на Камчатке, в Японии, Формозе, Франции и на острове Мадагаскар.

У Юлиуша Словацкого есть поэма под названием "Бенёвский". Одна из улиц мадагаскарской столицы Антананариву носит имя знаменитого словака.

Судьбе Бенёвского посвящен исторический роман российского писателя Валерия Поволяева "Король Красного Острова". – Из Википедии

(обратно)

71

Сhrząszcz brzmi w trzcinie w Szczebrzeszynie [хшõшч бжми ф тшч’ине ф Шчэбжэшыне] "Жук (майский жук, а точнее даже – сверчок) гудит в тростнике в [городе] Щебжешине" – строка из стишка Яна Бжехвы.

(обратно)

72

См. сноску 12.

(обратно)

73

Мягкая сила (англ. soft power) — форма внешнеполитической стратегии, предполагающая способность добиваться желаемых результатов на основе добровольного участия, симпатии и привлекательности, в отличие от "жёсткой силы", которая подразумевает принуждение. По словам введшего этот термин американского политолога Джозефа Ная, язык и культура страны — это "мягкая сила", которая играет ключевую роль в международных отношениях, влияя напрямую, или косвенно, на мировую политику и деловые связи. Впервые термин ввел в оборот профессор Гарвардского университета Джозеф Най в своей книге 1990 года Bound to Lead The Changing Nature of American Power. Одной из предшественниц концепции "мягкой силы" была концепция "культурно-идеологической гегемонии", которая была разработана итальянским философом Антонио Грамши в 1930-х годах в "Тюремных тетрадях". Она получила широкое распространение в кругах западноевропейских и американских неоконсерваторов. – Из Википедии

(обратно)

74

Алекса́ндер Ват (настоящая фамилия Хват, польск. Aleksander Wat, Chwat; 1 мая 1900, Варшава — 29 июля 1967, Париж) — польский писатель, поэт, переводчик; один из создателей польского футуризма. - Википедия

(обратно)

75

Че́слав Ми́лош (польск. Czesław Miłos)</