загрузка...
Перескочить к меню

Антология мировой фантастики. Том 2. Машина времени (fb2)

- Антология мировой фантастики. Том 2. Машина времени (пер. Лев Львович Жданов, ...) (а.с. Антология мировой фантастики (Аванта+)-2) 2.7 Мб, 730с. (скачать fb2) - Рэй Дуглас Брэдбери - Герберт Джордж Уэллс - Владимир Дмитриевич Михайлов - Филип Хосе Фармер - Айзек Азимов

Использовать online-читалку "Книгочей 0.2" (Не работает в Internet Explorer)


Настройки текста:




Том 2
МАШИНА ВРЕМЕНИ

*

© Составление, оформление.

«Издательский центр «Аванта+», 2003

Читатель!

Время. Нечто, казалось бы, самое простое — всем известное, легко измеримое, — то, в чем живем, что, собственно, и определяет жизнь. Время — непостижимо. Мы не знаем — что это. Постоянное — и неудержимо ускользающее. Начавшее существовать одновременно с пространством — или дело обстояло как-то иначе? Возможен ли конец времени? И наконец: можно ли им, временем, овладеть?

В качестве первого рубежа — найти возможность передвигаться в нем по собственному усмотрению. Для начала хотя бы по прямой: вперед — назад, в будущее, опережая течение, — или в прошлое, наперекор волнам; для начала — потому что не сказано, что время обладает лишь одним измерением. После первого рубежа возникнет наверняка и второй: утилизация времени, использование его в качестве сырья или источника энергии, ускорение и замедление…

Наверное, это врожденный инстинкт человека — стремиться овладеть всем, до чего он только может дотянуться. Поверхностью земли. Ее недрами. Воздухом. Атомом и его ядром. Космическим пространством, наконец.

Всем этим серьезно занималась и занимается наука. Всем этим занималась и занимается фантастика, сразу создающая общую картину. Порой — вопреки сегодняшним постулатам. Подобно тому, как атакующие армии не берут приступом укрепленные районы противника, но обтекают их и устремляются дальше.

Фантастика — лучший учитель свободомыслия. Она не признает ограниченной мысли, в какой бы категоричной форме та ни была высказана, на какие авторитеты бы ни опиралась. Она — воздушный десант мысли, выброшенный в глубокий тыл Знания, чтобы создать плацдарм, к которому позже пробьется наука с техникой в своем втором эшелоне.

В тылу Времени мысль десантировалась уже давно — и продолжает наращивать успех. Предлагаемый том — прекрасное тому свидетельство.

А прежде чем начать читать — мой вам совет. 

Никогда не говорите и не думайте: «Этого не может быть!». 

Я давно пришел к выводу: что представимо — то возможно. За пределы возможного нам заглянуть не дано. Даже самой великой фантазии. 

Так что думайте: «МОЖЕТ!». 

Владимир Михайлов 


Герберт Уэллс
МАШИНА ВРЕМЕНИ


© Перевод В. Нифонтова, 2002.


1

Путешественник во Времени (давайте будем называть его так) рассказывал нам нечто непостижимое. Его серые глаза искрились и сияли, а лицо, обычно бледное, покраснело и оживилось. В камине ярко пылал огонь, а мягкий свет электрических лампочек, ввинченных в футляры в виде серебряных лилий, отражался в пузырьках, поднимавшихся со дна наших бокалов. Наши стулья — изобретение хозяина — казалось, мягко охватывали и нежили сидящих, и в комнате царила та блаженная послеобеденная атмосфера, когда мысль изящно скользит, утратив всякие ограничения и определенность. Путешественник во Времени говорил, отмечая самое важное движениями тонкого указательного пальца, пока мы сидели на стульях, лениво удивляясь тому, как он серьезно относится к своему новому парадоксу (так мы это называли) и собственной изобретательности.

— Слушайте меня внимательно. Мне придется опровергнуть пару-тройку представлений, которые признаются почти всеми. Например, геометрия, которую нам преподавали в школе, построена на недоразумении…

— Не слишком ли это серьезная вещь, чтобы с нее начинать? — сказал рыжеволосый Филби, большой спорщик.

— Я и не намерен требовать от вас, чтобы вы согласились со мной, не имея на это достаточно разумных оснований. Но скоро вам придется признать ровно столько, сколько мне от вас будет нужно. Вы, конечно, знаете, что математическая прямая, не имеющая толщины, не существует в реальности. Вас ведь этому учили? Не существует и математической плоскости. Все это просто абстракции, отвлеченные понятия.

— Совершенно верно, — согласился Психолог.

— Точно так же не существует и куба, имеющего только длину, ширину и высоту…

— Здесь я бы с вами поспорил, — заявил Филби. — Несомненно, твердые тела существуют. А все существующие предметы…

— Так думает большинство людей. Но подождите немного. Может ли существовать вневременной куб?

— Что-то я вас не понимаю, — сказал Филби.

— Можно ли признать реальным кубом то, что не существует ни единого мгновения?

Филби погрузился в размышления.

— Следовательно, — продолжал Путешественник во Времени, — каждое реальное тело должно существовать в четырех измерениях: оно должно иметь Длину, Ширину, Высоту и Продолжительность существования. Но вследствие нашей естественной неспособности, о которой я вам сейчас расскажу, мы не ощущаем ничего подобного. Итак, существуют четыре измерения, три из которых мы называем пространственными, а четвертое — временным. Однако существует тенденция проводить неестественную грань между тремя первыми измерениями и последним. Но это лишь потому, что наше сознание от начала жизни и до конца движется рывками лишь в одном-единственном направлении этого самого последнего измерения.

— Это, — произнес Очень Молодой Человек, делая невероятные усилия, чтобы зажечь от лампы свою сигару, — это… все вполне понятно.

— Примечательно, однако, что это постоянно упускают из виду, — продолжал Путешественник во Времени, слегка повеселев. — Некоторые из тех, кто говорит о Четвертом Измерении, сами не знают, о чем говорят. А это всего лишь иной взгляд на Время. Нет никаких различий между Временем и любым из трех измерений Пространства, кроме того что наше сознание движется во Времени. Однако некоторые глупцы неправильно понимают эту мысль. Все вы, разумеется, слышали, что они говорят о Четвертом Измерении?

— Я не слышал, — заявил Провинциальный Мэр.

— Это очень просто. Пространство, как его понимают наши математики, имеет три измерения, которые называются Длиной, Шириной и Высотой, и оно всегда определяется относительно трех плоскостей, расположенных под прямым углом друг к другу. Но некоторые философы задавались вопросом: почему только три измерения, почему не может существовать еще одно направление, находящееся под прямым углом к трем остальным? Они даже пытались создать четырехмерную геометрию. Всего около месяца тому назад профессор Саймон Ньюкомб рассказывал об этом в Нью-Йоркском математическом обществе. Вы знаете, что на плоской поверхности, имеющей только два измерения, можно представить чертеж трехмерного тела, и предполагается, что точно так же при помощи трехмерных моделей можно представить четырехмерный предмет, если овладеть его перспективой. Понимаете?

— Кажется, да, — пробормотал Провинциальный Мэр; нахмурив брови, он углубился в себя и шевелил губами, будто повторяя какие-то заклинания.

— Да, мне кажется, я теперь понял, — произнес он через некоторое время, и его лицо просияло.

— Ну вот, мне хотелось бы рассказать вам, как одно время я занимался четырехмерной геометрией. Некоторые из моих выводов весьма любопытны. Например, вот портрет человека, когда ему было восемь лет, другой — когда ему исполнилось пятнадцать, третий — семнадцать, четвертый — двадцать три и так далее. Все это, очевидно, трехмерные представления его четырехмерного существования, которое представляет собой вполне определенную и неизменную величину.

— Ученые, — продолжал Путешественник во Времени, немного помолчав, чтобы мы лучше усвоили сказанное, — очень хорошо знают, что Время — только разновидность Пространства. Вот перед вами самая обычная диаграмма, кривая погоды. Эта линия, по которой я веду пальцем, показывает колебания барометра. Вчера он держался вот на такой высоте, к вечеру упал, сегодня утром снова поднялся и пополз вверх, пока не дошел вот досюда. Понятно, что ртуть не рисовала этой линии ни в одном из известных нам пространственных измерений. Но она тем не менее все же провела ее, и значит, эта линия была проведена во Времени.

— Но, — сказал Доктор, пристально рассматривая угли в камине, — если Время — всего лишь четвертое измерение Пространства, то почему же на него всегда смотрели как на нечто иное? И почему мы не можем двигаться во Времени точно так же, как движемся в других измерениях Пространства?

Путешественник во Времени улыбнулся.

— Неужели вы так уверены в том, что мы можем свободно двигаться в Пространстве? Мы можем достаточно свободно пойти вправо или влево, назад или вперед, и люди всегда делали это. Я готов признать, что мы свободно движемся в двух измерениях. Ну а как насчет движения вверх и вниз? Нас в этом ограничивает сила тяготения.

— Не совсем, — заметил Доктор. — Ведь существуют же воздушные шары.

— Однако прежде, чем появились воздушные шары, человек не мог свободно передвигаться по вертикали. Все, что он мог — это неуклюже прыгать по неровностям земной поверхности.

— Но все же можно было немного двигаться вверх и вниз, — сказал Доктор.

— Проще, значительно проще и легче вниз, чем вверх!

— Но двигаться во Времени и вовсе невозможно, вы никуда не сможете уйти от настоящего момента.

— Мой дорогой, как раз тут вы и ошибаетесь. В этом ошибался и весь мир. Мы постоянно уходим от настоящего момента. Наша душа, нематериальная и не имеющая размера, с постоянной скоростью движется во Времени от колыбели к могиле. Мы движемся точно так же, как двигались бы вниз, начав свое существование в пятидесяти милях над поверхностью земли.

— Однако главное затруднение состоит в том, — прервал его Психолог, — что, имея возможность перемещаться во всех направлениях Пространства, мы неспособны точно так же перемещаться во Времени!

— В этом-то и заключается суть моего великого открытия. Вы ошибаетесь, утверждая, что мы не можем передвигаться во Времени. Если я, например, очень живо воспроизвожу в памяти какое-либо событие, то при этом я возвращаюсь ко времени его свершения: я как бы мысленно отсутствую в настоящем. Я на миг делаю прыжок в прошлое. Конечно, мы не имеем возможности остаться в прошлом — подобно тому, как дикарь или животное не могут повиснуть в воздухе на высоте шести футов над землей. Но в этом отношении цивилизованный человек превосходит дикаря. Он способен победить силу притяжения, взлетев на воздушном шаре. И почему бы ему не надеяться на то, что в конце концов он сумеет также остановить или ускорить свое движение во Времени? Или даже отправиться в противоположную сторону?

— О, это совершенно невозмо… — начал было Филби.

— Почему же? — спросил Путешественник во Времени.

— Это противоречит здравому смыслу, — ответил Филби.

— Какому смыслу? — сказал Путешественник во Времени.

— Конечно, с помощью всяких аргументов вы можете доказывать, что черное — это белое, — сказал Филби, — но вы никогда не убедите меня в этом.

— Возможно, у меня не получится, — согласился Путешественник во Времени. — Но попытайтесь взглянуть на объект моих исследований с точки зрения четырехмерной геометрии. Давным-давно у меня появилась смутная мечта создать машину…

— Чтобы путешествовать по Времени! — воскликнул Очень Молодой Человек.

— Чтобы двигаться в любом направлении Пространства и Времени по желанию того, кто управляет машиной.

Филби едва сдерживал смех.

— И я подтвердил эту возможность с помощью опыта, — сказал Путешественник во Времени.

— Это было бы весьма удобно для историка, — заметил Психолог. — Можно было бы, например, отправиться в прошлое, чтобы проверить всем известное описание битвы при Гастингсе!

— А вы не думаете, что это могло бы привлечь излишнее внимание? — спросил Доктор. — Наши предки не были склонны терпеть анахронизмы.

— Можно было бы изучать греческий язык, слушая самого Гомера или Платона, — сказал Очень Молодой Человек.

— И конечно, вы провалились бы на экзамене. Ведь немецкие ученые так усовершенствовали древнегреческий язык!

— А будущее! — воскликнул Очень Молодой Человек. — Вы только представьте себе! Можно было бы в настоящем поместить все свои деньги в банк под проценты — и вперед!

— Чтобы в будущем обнаружить общество, — сказал я, — основанное на строго коммунистических началах.

— Это весьма экстравагантная теория!.. — начал было Психолог.

— Да, мне тоже так казалось, но я не говорил об этом до тех пор, пока…

— Пока не смогли проверить это на опыте! — воскликнул я. — И вы можете доказать это?

— Требую опыта! — закричал Филби, который уже устал от рассуждений.

— Да, покажите нам такой опыт, — сказал Психолог. — Хотя, конечно, все это вздор.

Путешественник во Времени, улыбаясь, обвел нас взглядом. Затем все с той же легкой усмешкой, засунув руки в карманы брюк, медленно вышел из комнаты, и мы услышали шарканье его туфель в длинном коридоре, который вел в лабораторию.

Психолог посмотрел на нас.

— Интересно, что он собирается сделать?

— Устроить какой-нибудь трюк или что-то в этом роде, — предположил Доктор, а Филби принялся рассказывать о фокуснике, которого он видел в Барслеме. Однако прежде, чем он завершил свое повествование, Путешественник во Времени вернулся.

Он держал в руке искусно сделанный блестящий металлический предмет размером чуть больше маленьких часов. Предмет был изготовлен из слоновой кости и какого-то прозрачного, как хрусталь, вещества. Теперь я постараюсь быть очень точным в своем рассказе, так как за этим последовали совершенно невероятные и необъяснимые события. Хозяин придвинул один из маленьких восьмиугольных столиков, расставленных по комнате, к камину — так, чтобы две его ножки оказались на каминном коврике. На этот столик он поставил свой механизм. Затем придвинул стул и сел на него. Кроме аппарата, на столе стояла еще и небольшая лампа с абажуром, яркий свет от которой падал на модель. В комнате горело около дюжины свечей: две, в бронзовых подсвечниках, стояли на каминной доске, остальные — в канделябрах; все помещение было великолепно освещено. Я сел в низкое кресло, стоявшее близко к огню, и подвинул его вперед так, что оказался между камином и Путешественником во Времени. Филби уселся позади и смотрел через его плечо. Доктор и Провинциальный Мэр наблюдали справа, а Психолог — слева. Очень Молодой Человек стоял за Психологом. Все мы ощущали сильное беспокойство. Мне кажется невероятным, чтоб при таких условиях нас можно было обмануть при помощи фокуса, каким бы хитрым и искусным он ни был.

Путешественник во Времени посмотрел на нас, затем на свой аппарат.

— Ну? — сказал Психолог.

— Этот маленький механизм — всего лишь модель, — начал Путешественник во Времени, облокотившись на стол и сплетя пальцы над аппаратом. — По ее образу я делаю машину для путешествий во времени. Видите, как необычно она выглядит? Например, эта пластинка странно мерцает, как будто она не совсем реальна…

Он указал на нее пальцем.

— Вот здесь находится маленький белый рычажок, а здесь — другой.

Доктор встал со стула и начал рассматривать модель.

— Великолепно сделано, — сказал он.

— На это ушло два года, — ответил Путешественник во Времени. Затем, после того как мы все по примеру Доктора, осмотрели модель, он сказал: — Теперь мне хотелось бы, чтобы вы поняли: если нажать на этот рычажок, машина начнет скользить в будущее, а второй рычажок вызывает обратное движение. Вот седло, в котором может сидеть путешественник. Сейчас я нажму рычаг — и машина начнет двигаться. Она исчезнет, умчится в будущее и скроется из виду. Осмотрите ее как следует. Осмотрите еще и стол, убедитесь, что это не фокус. Я не собираюсь, потеряв свою модель, получить за это репутацию шарлатана.

Наступило минутное молчание. Психолог, кажется, хотел что-то сказать мне, но передумал. Путешественник во Времени протянул палец к рычагу.

— Нет, — сказал он вдруг. — Дайте-ка мне вашу руку.

Повернувшись к Психологу, он взял его за локоть и попросил вытянуть указательный палец. Получилось так, что Психолог сам отправил модель Машины Времени в ее бесконечное путешествие. Мы все видели, как рычаг повернулся. Я абсолютно уверен, что здесь не было обмана. Подул ветер, и пламя лампы задрожало. Одна из свечей, стоявших на камине, погасла, а маленькая машина закачалась, стала едва видна, показавшись нам каким-то призраком из поблескивавшего хрусталя и слоновой кости, — а затем исчезла! На столе осталась только лампа.

С минуту мы все молчали. Потом Филби выругался.

Психолог оправился от изумления и заглянул под стол. Тут Путешественник во Времени весело рассмеялся.

— Ну как? — спросил он, намекая на сомнения Психолога.

Затем, поднявшись со стула, Путешественник во Времени взял с камина жестянку с табаком и, вернувшись к нам, стал набивать трубку.

Мы переглянулись.

— Послушайте, — сказал Доктор, — неужели вы это серьезно? Неужели вы действительно верите, что ваша машина отправилась в путешествие по Времени?

— Конечно, — ответил Путешественник во Времени, наклоняясь к камину, чтобы поджечь клочок бумаги. Затем, закурив трубку, посмотрел прямо в лицо Психологу. (Психолог, желая показать, что ничуть не взволнован, достал сигару и попытался зажечь ее, позабыв обрезать кончик.) — Скажу более, — продолжал он, — я почти закончил работать над большой машиной… Она там. — Он указал в сторону своей лаборатории. — Когда она будет готова, я намерен совершить путешествие.

— Вы считаете, что эта машина отправилась в будущее? — спросил Филби.

— В будущее или в прошлое — этого я точно не знаю.

Через несколько секунд на Психолога вдруг снизошло озарение.

— Машина должна была отправиться в прошлое, если вообще можно допустить, что она куда-нибудь отправилась, — сказал он.

— Почему? — спросил Путешественник во Времени.

— Потому что если она, не двигаясь в пространстве, отправилась бы в будущее, то все время оставалась бы здесь: ведь и мы движемся туда же!

— Но если бы она отправилась в прошлое, — заметил я, — то мы видели бы ее здесь, когда только пришли в эту комнату и в прошлый четверг, когда были здесь, и в позапрошлый четверг и так далее!

— Это серьезные возражения! — сказал Провинциальный Мэр с видом полного беспристрастия и повернулся к Путешественнику во Времени.

— Нет, — парировал тот и, обращаясь к Психологу, сказал: — Вы сами легко можете это объяснить. Это ниже порога нашего восприятия, неуловимо для чувства.

— Конечно, — ответил Психолог, уверенно обращаясь к нам. — С психологической точки зрения это просто. Я должен был понять сразу. Это великолепно объясняет ваш парадокс. Мы действительно не можем воспринять движение этой машины, подобно тому, как не можем видеть спицу быстро вертящегося колеса или пулю, летящую в воздухе. И если машина движется в будущее со скоростью в пятьдесят или сто раз большей, чем мы сами, если она проходит хотя бы минуту времени, пока мы проходим секунду, то она воспринимается только в одной пятидесятой или одной сотой доле обычного восприятия. Это очень просто. — Он провел рукой по тому месту, где стояла машина. — Видите? — сказал он, посмеиваясь.

Целую минуту, а может, и больше, мы не сводили взгляда с пустого стола. Потом Путешественник во Времени спросил, что мы думаем обо всем этом.

— Это кажется вполне правдоподобным сегодня вечером, — ответил Доктор. — Но давайте подождем до завтрашнего утра. Известное дело — утро вечера мудренее.

— Не хотите ли взглянуть на саму Машину Времени? — спросил Путешественник во Времени.

И взяв в руки лампу, он повел нас по длинному холодному коридору в свою лабораторию. Ясно помню мерцающий свет лампы, силуэт его темной большой головы впереди, пляску наших теней на стенах. Мы шли за ним, озадаченные и недоверчивые, а потом увидели в лаборатории увеличенную копию маленького механизма, недавно исчезнувшего на наших глазах. Некоторые части машины были сделаны из никеля, другие из слоновой кости, а часть их, несомненно, была вырезана из горного хрусталя. В общих чертах машина была готова, лишь на скамье рядом с чертежами лежало несколько прозрачных, причудливо изогнутых стержней, которые, судя по всему, не были окончены. Я взял в руку один из них, чтобы рассмотреть получше. Похоже, он был изготовлен из кварца.

— Послушайте, — сказал Доктор, — неужели вы это серьезно? Или это все же фокус — вроде того привидения, которое вы показывали нам в прошлое Рождество?

— С помощью этой машины, — сказал Путешественник во Времени, держа лампу над головой, — я собираюсь исследовать Время. Понимаете? Еще никогда в своей жизни я не был более серьезен, чем сейчас.

Никто из нас не знал, как следует отнестись к его словам.

Выглянув из-за плеча Доктора, я поймал взгляд Филби. Тот многозначительно подмигнул мне.

2

Думаю, в тот момент никто из нас не поверил в Машину Времени. Дело в том, что Путешественник во Времени принадлежал к числу людей, которые слишком умны, чтобы им можно было верить: всегда казалось, что он себе на уме, и мы постоянно искали в его фальшивой откровенности какую-нибудь заднюю мысль или хитроумную уловку. Если бы ту же самую модель показал нам Филби, объяснив сущность дела теми же словами, мы проявили бы по отношению к нему значительно меньше скептицизма. Мы понимали бы, чем он руководствуется — Филби мог понять любой колбасник. Но характер Путешественника во Времени был слишком сложен, и мы не доверяли ему. Открытия и выводы, которые прославили бы менее умного человека, в его исполнении казались лишь хитрыми трюками. Делать все со слишком большой легкостью — это ошибка. Серьезные, умные люди, воспринимавшие всерьез и его, никогда не были уверены в том, как он себя поведет, и их репутация в его руках напоминала тончайший китайский фарфор, случайно попавший в комнату для детских игр. Именно поэтому, как мне кажется, ни один из нас всю следующую неделю, от четверга до четверга, ни словом не обмолвился о путешествии во времени. Хотя, без сомнения, оно очень заинтересовало нас всех: кажущаяся правдоподобность и вместе с тем практическая невероятность такого путешествия, забавные анахронизмы и то замешательство, которое оно вызвало бы, — все это очень занимало нас. Что же касается меня, то я особенно заинтересовался фокусом с моделью. Помню, я спорил об этом с Доктором, которого встретил в пятницу в Обществе Линнея. Он сказал, что видел нечто подобное в Тюбингене, при этом он предавал большое значение тому, что одна из свечей во время эксперимента погасла. Но как все это было проделано, он объяснить не смог.

В следующий четверг я опять поехал в Ричмонд — так как был одним из наиболее частых и даже постоянных гостей Путешественника во Времени. Немного запоздав, я застал четверых или пятерых своих знакомых уже в гостиной.

Доктор стоял перед камином с листом бумаги в одной руке и часами в другой. Я огляделся в поисках Путешественника во Времени…

— Половина восьмого, — сказал Доктор. — Мне кажется, уже пора обедать.

— А где хозяин? — спросил я.

— А, ведь вы только что пришли? Знаете, это довольно странно. Он, судя по всему, задерживается. В этой записке он просит нас сесть за стол в семь часов — в случае, если не вернется. Обещает объяснить все, когда появится.

— Жаль, если обед будет испорчен, — сказал Редактор одной известной газеты.

Доктор позвонил в колокольчик.

Из гостей, побывавших на предыдущем обеде, кроме меня и Доктора, здесь был только один Психолог. Зато появились новые: Бленк — уже упомянутый мной Редактор, еще один, по виду явно журналист, а также какой-то застенчивый, скромный бородач, которого я не знал и который, насколько я мог заметить, за весь вечер не сказал ни слова. За обеденным столом звучали всевозможные догадки о том, где сейчас хозяин дома. Я полушутя предположил, что он путешествует во времени. Редактор попросил объяснить, что это означает, и Психолог начал нудно рассказывать о «невероятном парадоксе и остроумном фокусе», очевидцами которого мы были ровно неделю назад. Он уже добрался до середины рассказа, когда дверь, ведущая в коридор, медленно и бесшумно отворилась. Я сидел напротив нее, и первым увидел это.

— Привет! — воскликнул я. — Наконец-то! — Дверь распахнулась настежь, и Путешественник во Времени предстал перед нами.

У меня вырвался крик изумления.

— Господи, что с вами случилось? — крикнул Доктор, который тоже его увидел. Все сидевшие за столом повернулись к двери.

Путешественник во Времени в самом деле выглядел странно. Его сюртук был в грязи и пыли, на рукавах виднелись зеленые пятна; всклокоченные волосы показались мне посеревшими — то ли от пыли, то ли оттого, что они внезапно поседели. Лицо его было мертвенно-бледным; на подбородке виднелся темный, едва затянувшийся шрам; взгляд выражал неподдельное страдание и блуждал. На мгновение он остановился в дверях, словно ослепленный светом. Затем вошел в комнату, прихрамывая, как бродяга, который натер ноги. Мы все смотрели на него в ожидании.

Путешественник во Времени молча заковылял к столу и протянул руку к бутылке. Редактор налил шампанского в бокал и пододвинул ему. Он немедленно выпил его до дна, и, казалось, почувствовал себя лучше. Он обвел взглядом стол, и на его лице мелькнуло подобие привычной улыбки.

— Где вы были? — спросил Доктор.

Путешественник во Времени, казалось, не слышал его.

— Не беспокойтесь, — сказал он слегка дрожащим голосом. — Со мной все в порядке.

Он замолчал, еще раз наполнил бокал и снова выпил залпом.

— Хорошо, — сказал он.

Глаза его заблестели, на щеках показался слабый румянец. Путешественник во Времени взглянул на нас с каким-то вялым одобрением, а потом прошелся по теплой и уютной комнате. Затем вновь заговорил, запинаясь и с трудом подыскивая слова.

— Сейчас я хотел бы принять ванну и переодеться, а затем вернусь и все вам расскажу… Только оставьте мне немного от этого куска баранины. Я смертельно хочу мяса.

Он взглянул на Редактора, который редко бывал в его доме, и поздоровался с ним. Редактор что-то спросил у него.

— Подождите немного, — сказал Путешественник во Времени. — Видите, в каком я виде. Через минуту все будет в порядке.

Он поставил бокал на стол и направился к двери, ведущей на лестницу. Я снова обратил внимание на его хромоту и шаркающую походку и, привстав со стула, когда он выходил из комнаты, поглядел на его ноги. На ногах не было ничего, кроме изорванных и окровавленных носков. Дверь за ним закрылась. Я хотел броситься за Путешественником во Времени, но вспомнил, как он ненавидит суету. Некоторое время я не мог собраться с мыслями.

— Удивительное поведение знаменитого ученого, — услышал я вдруг голос Редактора, который по привычке мыслил газетными заголовками. Эти слова вернули меня к ярко освещенному обеденному столу.

— В чем дело? — спросил Журналист. — Он нас разыгрывает? Ничего не понимаю.

Я встретился взглядом с Психологом и прочел отражение собственных мыслей на его лице. Я подумал о путешествии во времени и о самом Путешественнике, который теперь ковылял наверх по лестнице. Похоже, я был единственным, кто заметил его хромоту.

Первым опомнился Доктор. Он позвонил в колокольчик (Путешественник во Времени терпеть не мог, чтобы прислуга находилась в комнате во время обеда) и велел подать горячее.

Проворчав что-то, Редактор занялся обедом, и Молчун-бородач последовал его примеру. Все вернулись к еде. Некоторое время разговор состоял из одних удивленных восклицаний, между которыми царило молчание, а тем временем любопытство Редактора достигло предела.

— Не пополняет ли наш общий друг свой скромный доход, занимаясь нищенством? — начал он снова. — Или у него бывают периоды сумасшествия, как у царя Навуходоносора?

— Я уверен, что это имеет отношение к Машине Времени, — сказал я и продолжил рассказ о нашей предыдущей встрече с того самого места, где остановился Психолог. Новые гости слушали с явным недоверием. Редактор начал возражать.

— Ничего себе путешествие во времени! — воскликнул он. — Не мог же человек покрыться пылью только потому, что запутался в своем парадоксе!

Эта мысль показалась ему забавной, и он принялся острить:

— Неужто в будущем нет платяных щеток?

Журналист тоже ни за что не хотел нам верить и присоединился к Редактору, выдав целую кучу насмешек. Оба они были журналистами нового типа — веселыми молодыми людьми с легким налетом здорового хамства.

— Наш специальный корреспондент сообщает из послезавтрашнего дня! — сказал или, скорее, даже выкрикнул Журналист, как только Путешественник во Времени вернулся. Он был теперь в своем обычном вечернем костюме, и, кроме блуждающего взгляда, во внешности его не осталось никаких следов того, что меня так поразило.

— Знаете ли, — весело сказал Редактор, — эти парни утверждают, что вы побывали в середине будущей недели!.. Не расскажете ли вы нам что-нибудь о нашем премьер-министре? Сколько вы хотите за свою информацию?

Путешественник во Времени молча подошел к оставленному для него месту. Он улыбался своей обычной спокойной улыбкой.

— Где моя баранина? — спросил он. — Какое это удовольствие — снова воткнуть вилку в кусок мяса!

— Рассказывайте! — закричал Редактор.

— К черту все рассказы! — воскликнул Путешественник во времени. — Я хочу есть. Не скажу ни слова, пока не подкреплюсь. Благодарю вас. Передайте-ка мне соль, пожалуйста.

— Одно только слово, — сказал я. — Вы путешествовали во Времени?

— Да, — ответил Путешественник, жуя мясо, и кивнул головой в подтверждение.

— Плачу по шиллингу за строчку вашего рассказа! — крикнул Редактор.

Путешественник во Времени пододвинул к Молчуну свой бокал и постучал по нему пальцем. Молчун, пристально смотревший на него, нервно вздрогнул и налил ему вина.

Всю оставшуюся часть обеда я чувствовал себя неуютно. С трудом мне удавалось удерживаться от вопросов, и уверен, то же самое было со всеми остальными. Журналист пытался поднять настроение, рассказывая анекдоты. Однако Путешественник во Времени полностью погрузился в процесс уничтожения обеда и ел с аппетитом настоящего бродяги. Доктор курил сигару и, прищурившись, наблюдал за ним. Молчун нервно, бокал за бокалом, пил шампанское.

Наконец Путешественник во Времени отодвинул тарелку и оглядел нас.

— Думаю, что я должен извиниться перед вами, — сказал он. — Простите! Я умирал с голоду. Со мной случилось удивительнейшее происшествие.

Он протянул руку за сигарой и обрезал ее конец.

— Перейдемте в курительную. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее над грязными тарелками.

И позвонив прислуге, он повел нас в соседнюю комнату.

— Рассказывали ли вы Бленку, Дэшу и Чоузу о Машине? — спросил он меня, откидываясь на спинку кресла и указывая на троих новых гостей.

— Но ведь это всего-навсего парадокс, — сказал Редактор.

— Сегодня я не в силах спорить. Рассказать не против, но спорить не могу. Я расскажу о том, что со мной случилось, если хотите, но прошу вас не прерывать меня. Мне очень хочется рассказать все. Но, к сожалению, уверен, что мой рассказ покажется вам вымыслом. Что ж! Все-таки это правда — от первого до последнего слова… Сегодня в четыре часа дня я был в своей лаборатории и с тех пор… за три часа прожил восемь дней… Восемь дней, каких не переживал еще ни один человек! Я измучен, но не лягу спать до тех пор, пока не расскажу вам все. Только тогда я смогу заснуть. Не прерывайте меня. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Редактор.

И все мы отозвались, словно эхо:

— Хорошо!

И Путешественник во Времени начал свой рассказ, который я привожу здесь. Сначала он сидел, откинувшись на спинку кресла, и казался весьма утомленным. Потом немного оживился. Пересказывая его историю, я понимаю, что не могу передать ее во всех подробностях и красках. Вероятно, вы прочтете ее с достаточным вниманием, но не увидите бледного искреннего лица рассказчика в ярком кругу света, не услышите интонаций его голоса. Вы не сможете представить себе, как по ходу рассказа изменялось выражение этого лица. Большинство из нас сидело в тени, потому что свечи в курительной комнате не горели, а лампа освещала только лицо Журналиста да ноги Молчуна.

Сначала мы переглядывались. Но вскоре прекратили это и смотрели только на Путешественника во Времени.

3

— В прошлый четверг я уже объяснял некоторым из вас принцип действия Машины Времени и показывал ее, еще не законченную, в мастерской. Там она находится и сейчас. Правда, Машина немного пострадала в ходе путешествия. Один из костяных стержней сломался, а бронзовая полоса погнута, но все остальное в порядке. Я рассчитывал закончить Машину Времени еще в пятницу, но, собрав все, заметил, что одна из никелевых деталей на целый дюйм короче, чем нужно. Пришлось снова ее переделывать, так что эта штука была готова только сегодня. В десять часов утра первая в мире Машина Времени должна была отправиться в путь. В последний раз я осмотрел все винты и, напоследок смазав кварцевую ось, уселся в седло. Думаю, что самоубийца, который подносит револьвер к виску, испытывает точно такое же странное чувство. Одной рукой я взялся за пусковой рычаг, а другой — за тормоз, быстро повернул первый и почти тотчас же второй. Мне показалось, что я покачнулся, испытав кошмарное ощущение падения, но, оглядевшись, увидел свою лабораторию такой же, как и прежде. Произошло ли что-нибудь? На мгновение у меня мелькнула мысль, что мои предшествующие рассуждения оказались просто ошибочными. Я посмотрел на часы. Минуту назад, как мне казалось, часы показывали начало одиннадцатого, а теперь — около половины четвертого!

Я вздохнул и, сжав зубы, повернул пусковой рычаг обеими руками. Лаборатория погрузилась в туман и темноту. Вошла миссис Уотчет и, судя по всему, не замечая меня, направилась к двери, ведущей в сад. Для того чтобы пройти комнату, ей понадобилось, вероятно, около минуты, но мне показалось, что она пронеслась мимо, как ракета. Я нажал на рычаг до отказа. Неожиданно наступила ночь, как будто потушили лампу, но в следующее же мгновение рассвело. Лаборатория становилась все более и более туманной, Вдруг наступила ночь следующего дня, затем снова день, снова ночь и так далее, все быстрее и быстрее. У меня в ушах раздавался шум ветра, и странное, смутное, глухое ощущение наполнило мое сознание.

Боюсь, что не смогу передать вам своеобразных ощущений путешествия во времени. Чтобы понять меня, их надо испытать самому. Они весьма неприятны. Будто мчишься куда-то с головокружительной быстротой. Чувство ужасающего падения не покидает путешественника. Пока я мчался таким образом, ночи сменялись днями, подобные взмахам черных крыльев. Скоро смутные очертания моей лаборатории исчезли, и я увидел солнце, каждую минуту делавшее скачок по небу с востока на запад. Каждая новая минута отмечала наступление нового дня. Я решил, что лаборатория разрушена, а я очутился под открытым небом. Было такое чувство, словно я нахожусь на эшафоте, но я мчался слишком быстро, чтобы подумать о происходящем вокруг. Самая медленная из больных улиток двигалась для меня слишком быстро. Мгновенная смена темноты и света вызывала боль в глазах. В моменты, когда наступала темнота, я видел луну, которая быстро пробегала по небу, меняя фазы от новолуния до полнолуния, и замечал слабое мерцание кружившихся звезд. Я продолжал мчаться, все время набирая скорость, день и ночь слились в сплошную серую пелену; небо приобрело удивительный оттенок, который появляется в ранние сумерки; метавшееся солнце превратилось в сплошную полосу огня, в великолепную арку, соединяющую восток и запад, а луна — в такую же полосу слабого света. Я уже не мог видеть звезд и только изредка замечал то тут, то там светлые круги, вспыхивающие в синеве небес.

Пейзаж вокруг меня был смутным и туманным. Я все еще находился на склоне холма, где и сейчас стоит этот дом, и стена его, серая и расплывчатая, возвышалась надо мной. Я видел, как деревья вырастали и изменяли форму, подобно клубам дыма, они росли, то желтея, то зеленея, увеличивались, дрожали и исчезали. Я видел, как огромные великолепные здания появлялись и таяли, как во сне. Вся поверхность земли изменялась, как бы растекалась и таяла на моих глазах. Маленькие стрелки на круглых циферблатах, показывавшие скорость Машины, крутились все быстрей и быстрей. Скоро я заметил, что полоса, в которую превратилось солнце, колеблется то к северу, то к югу — от летнего солнцестояния к зимнему, то есть я пролетал более года в минуту. И каждую минуту снег покрывал землю и сменялся яркой, но очень недолгой весенней зеленью.

Неприятные ощущения, которые были у меня в начале полета, стали уже не такими острыми. Меня охватило какое-то исступление. Я заметил странное качание машины, объяснить которое не мог. В голове царил хаос, мне казалось, что я схожу с ума, все больше удаляясь в будущее. Я уже не думал об остановке, не думал ни о чем, кроме своих новых ощущений. Вскоре эти ощущения перешли в любопытство, смешанное со страхом. «Какие удивительные достижения прогресса, по сравнению с нашей примитивной цивилизацией, — думал я, — могут открыться передо мной, если я более пристально взгляну на мир, смутно мелькающий сейчас перед моими глазами!» Я видел, как мимо проносились огромные, великолепные сооружения, гораздо более величественные, чем современные, но они, казалось, были сотканы из мерцающего тумана. Я видел, как склон этого холма покрылся пышной зеленью и она оставалась на нем круглый год — летом и зимой. Даже несмотря на туман, царивший в моем сознании, зрелище показалось мне прекрасным. Мне очень захотелось сделать остановку.

Однако особый риск заключался в том, что пространство, где должны были оказаться я и моя Машина, могло быть уже занято. Пока я с огромной скоростью мчался по времени, это не имело значения. Ведь я находился, так сказать, в бесплотном, разжиженном состоянии и, словно пар, скользил между встречавшимися предметами. Но, остановившись, я должен был, молекула за молекулой втиснуться в то, что оказалось бы на моем пути; атомы моего тела должны были войти в такое близкое соприкосновение с атомами этого препятствия, что между теми и другими могла произойти бурная химическая реакция — возможно, мощный взрыв, — после чего и я, и мой аппарат оказались бы вне всех измерений, в неизвестности. Эта возможность не раз приходила мне на ум, пока я собирал машину. Но тогда я считал, что это необходимый риск. Теперь я стоял непосредственно перед лицом опасности и не мог относиться к ней так же легко, как раньше. Дело в том, что абсолютно незнакомый мне мир вокруг, утомительные колебания и дрожание Машины, а главное, непрерывное ощущение падения — все это полностью расстроило мои нервы. Я говорил себе, что уже больше не смогу никогда остановиться, и вдруг, разозлившись, решил это сделать. Как последний глупец, я резко рванул тормоз, машина тут же перевернулась, и я кувырком полетел по воздуху.

Раздались звуки, напоминавшие раскаты грома. На некоторое время я оглох. Потом с трудом сел и осмотрелся. Вокруг меня со свистом падал белый град, а я сидел на мягком дерне перед опрокинутой машиной. Все казалось по-прежнему серым, но вскоре я почувствовал, что шум в ушах прошел. Я еще раз осмотрелся. Я находился, по-видимому, в саду, на лужайке, окруженной кустами рододендронов, лиловые и алые цветы падали на землю под ударами града. Отскакивая от земли, градины ударяли по мне и моей машине. В одно мгновение я промок до костей. «Нечего сказать, очень гостеприимно, — произнес я, — так встречать человека, который промчался сквозь бесчисленное множество лет».

Я подумал, что мокнуть дольше было бы глупо. Встал и осмотрелся. Сквозь стену дождя и града за рододендронами я смутно различил колоссальную фигуру, высеченную, по-видимому, из какого-то белого камня. Больше ничего видно не было.

Трудно описать словами мои ощущения. Когда град стал падать реже, я внимательнее рассмотрел белую фигуру. Она была очень велика — высокий серебристый тополь едва доставал ей до плеч. Высечена она была из белого мрамора и напоминала сфинкса, но крылья его не были сложены, как обычно, нет — он распростер их, словно собирался взлететь. Пьедестал, судя по всему, был сделан из бронзы и позеленел от времени. Лицо изваяния было обращено в мою сторону, его незрячие глаза, казалось, смотрели на меня, а по губам скользила улыбка. Дожди и град за много лет сделали свое дело — скульптура была словно изъедена болезнью. Я стоял и глядел на нее — не знаю, может быть, полминуты, а может, и полчаса. Казалось, сфинкс то приближался, то отступал, в зависимости от того, гуще или реже падал град. Наконец я на минуту отвел от него глаза и увидел, что завеса града прорвалась, небо прояснилось, и вот-вот появится солнце.

Я снова взглянул на белую фигуру сфинкса и неожиданно понял все безрассудство своего путешествия. Что я увижу, когда ненастье полностью рассеется? Ведь люди за это время могли совершенно измениться! Что если повседневная жестокость стала здесь нормой? Что если они совсем утратили людской облик и превратились во что-то нечеловеческое, мерзкое и невообразимо прочее? А может быть, они стали какими-нибудь доисторическими дикими животными, только еще более ужасными и отвратительными в силу своего человекоподобия — мерзкими тварями, которые заслуживают только смерти?

Я увидел вдали какие-то очертания — огромные дома с затейливыми перилами и высокими колоннами. Они отчетливо проступали на фоне лесистого холма, который смутно вырисовывался передо мною сквозь утихающую грозу. Мною вдруг овладел панический страх. Как безумный, я бросился к Машине Времени, чтобы попытаться вновь запустить ее. Тем временем солнечные лучи стали пробиваться сквозь грозовые облака. Серая завеса расплылась и исчезла, словно призрак. Надо мной, в густой синеве летнего неба, растаяло несколько темных туч. Ясно и отчетливо были видны огромные здания, блестевшие после умывшей их грозы и засыпанные белым слоем градин. Я ощущал себя беззащитным в этом неведомом мире. Наверное, так же чувствует себя птичка в небе, видя, как ястреб простирает над ней свои крылья. Мой страх почти достиг уровня настоящего безумия. Я собрался с силами, стиснул зубы, руками и ногами уперся в Машину, чтобы перевернуть ее. Она поддалась моим отчаянным усилиям и перевернулась. При этом она сильно ударила меня по подбородку. Одной рукой держась за сиденье, другой — за рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовый снова взобраться на нее.

Но вместе с возможностью быстрого отступления ко мне снова вернулась смелость. Теперь я смотрел на этот мир далекого будущего скорее с любопытством, чем со страхом. Высоко на стене ближайшего дома, в большом круглом отверстии, я увидел несколько фигур в красивых свободных одеждах.

Затем я услышал приближающиеся голоса. Из-за кустов позади Белого Сфинкса показались головы и плечи бегущих людей. Один из них выскочил на тропинку, ведущую к небольшой лужайке, где стоял я рядом со своей Машиной. Это было маленькое существо, вероятно, не более четырех футов ростом, одетое в пурпурную тунику, перехваченную у талии кожаным ремнем. На ногах у него были не то сандалии, не то деревянные котурны — я в этом плохо разбираюсь. Ноги до колен были обнажены, и голова не покрыта. Увидев все это, я впервые почувствовал, каким теплым был вокруг воздух.

Человек показался мне прекрасным, грациозным, но при этом чрезвычайно хрупким существом. Его залитое румянцем лицо напомнило мне лица больных чахоткой — ту самую «чахоточную красоту», о которой так часто приходится слышать. При виде его я внезапно почувствовал доверие и убрал руку от Машины.

4

В следующий момент мы уже стояли лицом к лицу — я и это хрупкое существо из далекого будущего. Человек смело подошел ко мне и рассмеялся, глядя прямо в глаза. Это полное отсутствие страха сильно поразило меня. Он повернулся к двум другим, подошедшим вслед за ним, и заговорил на странном, очень приятном и певучем языке.

Тем временем подошли другие, и скоро вокруг меня образовалась группа из восьми или десяти очень изящных созданий. Один из них что-то сказал мне. Мне вдруг пришло в голову, что мой голос должен показаться им слишком грубым и резким. Поэтому я лишь покачал головой, указал на свои уши, а потом вновь покачал головой. Существо сделало нерешительный шаг вперед и дотронулось до моей руки. Я почувствовал еще несколько таких же нежных прикосновений к плечам и спине. Они хотели убедиться, что я существую на самом деле. В их движениях не было ничего, что могло бы внушить опасение. Более того, в этих милых маленьких существах было что-то, вызывающее доверие, какая-то грациозная мягкость, какая-то детская непринужденность. К тому же они были такие хрупкие, что, казалось, можно совсем легко в случае нужды разбросать их, как кегли, — целую дюжину сразу. Однако, заметив, что их маленькие розовые ручки принялись ощупывать Машину Времени, я сделал предостерегающее движение. Я вовремя вспомнил то, о чем совершенно забыл, — что она может внезапно исчезнуть, — и поэтому вывинтил, нагнувшись над стержнями, рычажки, приводящие Машину в движение, и положил их в карман. Потом снова повернулся к этим людям, раздумывая, как бы мне с ними объясниться.

Позже, всмотревшись в их черты более внимательно, я подумал, что они почти так же изящны, как дрезденские фарфоровые статуэтки. Их короткие волосы одинаково курчавились, на лицах не было заметно ни малейшего признака растительности, а уши казались удивительно маленькими. Рты у них были крошечными, с ярко-пунцовыми, довольно тонкими губами, маленькие подбородки — остроконечными. Глаза большие и кроткие, но — только не сочтите это моим тщеславием! — в них недоставало выражения того интереса ко мне, какого я мог бы ожидать.

Они больше не делали попыток объясняться со мной и стояли, улыбаясь и переговариваясь друг с другом, как будто нежно воркуя. И тогда я первым начал разговор. Указал рукой на Машину Времени, а потом на себя. После этого, поколебавшись и не зная, как лучше выразить понятие о времени, указал на солнце. Тотчас одно изящное существо в пестром, пурпурно-белом одеянии повторило мой жест и сильно удивило меня, издав громоподобный звук.

Несколько секунд я пребывал в полном изумлении, хотя смысл его жеста был вполне ясен. Неожиданно у меня в голове возник вопрос: может быть, все эти существа — просто дураки? Вы едва ли поймете, как это меня поразило. Я всегда считал, что люди в 802 000 году, куда я попал, продвинутся значительно дальше нас в науке, искусстве и всем остальном. И вдруг один из них задает мне вопрос, который в наше время мог бы задать разве что пятилетний ребенок: он всерьез спрашивает меня, не упал ли я с солнца во время грозы! Кроме того, мне показалась подозрительной эта их яркая одежда, хрупкое, изящное сложение и нежные черты лица. Я почувствовал разочарование. В этот момент мне показалось, что я напрасно трудился над Машиной Времени.

Кивнув головой и указав на солнце, я довольно искусно изобразил гром. Все отскочили от меня на шаг или два, а после присели от страха. Затем один из них, смеясь, подошел ко мне с гирляндой чудесных, совершенно неизвестных мне цветов и обвил ими мою шею. Это сопровождалось мелодичными одобрительными возгласами всех остальных. Затем они принялись рвать цветы и, смеясь, обвивать ими меня, пока я не начал задыхаться. Вы, не видевшие ничего подобного, вряд ли можете представить себе, какие чудесные цветы создала культура невообразимо далекого от нас времени. Кто-то, видимо, подал мысль выставить меня, их игрушку, в таком виде в ближайшем здании. Они повели меня к покрытому трещинами каменному дворцу, мимо сфинкса из белого мрамора, который, казалось, с легкой усмешкой смотрел на мое удивление. Идя рядом с ними, я с трудом удержался от смеха, вспоминая о том, как самоуверенно рассуждал несколько дней назад о серьезности и глубине ума людей будущего.

Здание, куда меня вели, имело гигантский вход да и вообще было колоссальных размеров. Я с интересом рассматривал растущую толпу малюток и большие открытые двери, от которых веяло темнотой и таинственностью. Впечатление от окружающего было таково, словно весь мир покрыт густой порослью красивых кустов и цветов, как давно запущенный, но еще не заросший сорняками сад. Я видел множество высоких стеблей и нежных головок странных белых цветов около фута в диаметре, с прозрачными восковыми лепестками. Они росли дико, среди разнообразных кустарников, но тогда я не смог хорошенько рассмотреть их. Моя Машина Времени осталась брошенной на поляне среди рододендронов.

Арка входа была украшена чудесной резьбой, но и ее тоже я не успел как следует рассмотреть, хотя, когда я проходил под ней, мне показалось, что она сделана в древнефиникийском стиле. Однако меня поразило, что резьба сильно стерта. На пороге меня встретили еще несколько существ в более светлых одеждах, и я вошел внутрь, чувствуя, что в своем неподходящем темном одеянии девятнадцатого века выгляжу экстравагантно, — я был весь увешан гирляндами цветов и окружен волнующейся толпой людей, облаченных в светлые, нежных расцветок одеяния, сиявших белизной обнаженных рук и ног, смеявшихся и мелодично ворковавших.

Большая дверь вела в не менее огромный зал с занавешенными коричневой тканью стенами. Потолок его был затенен, через окна с яркими цветными стеклами лился мягкий, приятный свет. Пол состоял из гигантских блоков какого-то очень твердого белого металла — это были не плитки и не пластинки, а прямо-таки целые глыбы. Однако ноги бесчисленных поколений людей даже в этом металле проделали кое-где довольно глубокие колеи. Посреди зала стояло множество низких столов, сделанных из полированных каменных плит, высотою не больше фута, и на них лежали целые груды плодов. Некоторые казались похожими на огромные ягоды малины, другие — на апельсины, но большая часть была мне совершенно неизвестна.

Между столами оказалось разбросано множество подушек. Мои спутники расселись на них и знаками указали мне сделать то же самое. Отбросив всякие церемонии, они принялись есть плоды — попросту брали их руками и бросали кожуру и огрызки в круглые отверстия по бокам столов. Я последовал их примеру, так как чувствовал сильный голод и жажду. Подкрепившись, я принялся осматривать зал, в который попал.

Что меня особенно поразило, так это его обветшалый вид. Цветные оконные стекла со строго геометрическими узорами, во многих местах были разбиты, а занавеси казались еще тяжелее из-за покрывавшего густого слоя пыли. Мне также бросилось в глаза, что угол мраморного стола, за которым я сидел, был отколот. Тем не менее в целом зал производил вполне приятное и живописное впечатление. Там было около двухсот человек, причем большинство из них, проявляя большой интерес, расселось как можно ближе ко мне, их глазки весело блестели. Все они были одеты в очень мягкие, но прочные шелковистые ткани.

Фрукты, судя по всему, были их единственной пищей. Эти люди далекого будущего были строгими вегетарианцами, и на некоторое время мне пришлось сделаться таким же травоядным, несмотря на потребность в мясе. Впоследствии я выяснил, что лошади, коровы, овцы, собаки к тому времени разделили печальную судьбу ихтиозавров, полностью исчезнув. Однако плоды были просто восхитительны, в особенности один вид, который, по-видимому, созрел как раз во время моего пребывания в будущем, — с мучнистой мякотью, заключенной в трехгранную скорлупу, и именно он стал моей основной пищей. Я был поражен видом удивительных плодов и странных цветов, но лишь позднее понял, откуда они здесь берутся.

Итак, это был мой первый обед в далеком будущем. Слегка утолив голод, я решил сделать смелую попытку научиться языку этих людей. Понятно, что это было необходимо. Плоды показались мне подходящим предметом для того, чтобы начать с них изучать язык, и, взяв один из них, я попробовал объясниться при помощи вопросительных звуков и жестов. Оказалось, что это очень трудно — заставить их понимать себя. Сначала все мои слова и жесты вызывали изумленные взгляды и взрывы смеха, но вдруг одно маленькое белокурое существо вроде бы поняло мои намерения и несколько раз повторило какое-то слово. Все принялись болтать и перешептываться, а потом вместе начали весело обучать меня своему языку. Однако мои первые попытки повторить их короткие слова вызывали только новые взрывы веселья. Несмотря на то, что я брал у них уроки, я все-таки ощущал себя школьным учителем среди детей. Скоро я уже знал десятка два существительных, затем дошел до указательных местоимений и даже до глагола «есть». Но это была трудная работа, быстро наскучившая маленьким существам, и я почувствовал, что они уже избегают моих вопросов. Поэтому пришлось брать уроки понемногу и только тогда, когда мои новые знакомые сами этого хотели. Удавалось это не так уж часто — я никогда не встречал таких беспечных и быстро утомляющихся людей.

Больше всего меня здесь поразило полное отсутствие у людей интереса к чему бы то ни было. Они, словно дети, подбегали ко мне с криками изумления, но потом, быстро осмотрев, уходили в поисках какой-нибудь новой игрушки. Когда обед и одновременно первый урок языка закончились, я впервые заметил, что почти все, кто окружал меня в начале, уже ушли. И, как ни странно, я быстро почувствовал, что и мне эти малыши совершенно не интересны. Как только я перестал чувствовать себя голодным, я снова вышел на яркий солнечный свет. По пути я всюду встречал множество этих маленьких людей будущего, которые какое-то время следовали за мной, смеясь и переговариваясь, а потом, потеряв интерес, предоставляли меня самому себе.

Когда я вышел из зала, снаружи уже царила вечерняя тишина, и все вокруг было окрашено теплыми лучами заходящего солнца. Сначала пейзаж показался мне странным. Все здесь так сильно отличалось от того мира, который я знал, даже цветы. Огромное здание, из которого я вышел, стояло на склоне речной долины, но Темза как минимум на милю передвинулась со своего теперешнего русла. Я решил добраться до вершины холма, лежавшего от меня на расстоянии примерно полутора миль, чтобы с его высоты поглядеть на нашу планету в восемьсот две тысячи семьсот первом году нашей эры. Именно такую дату показывала стрелка на циферблате моей Машины.

По пути я пытался найти хоть какое-нибудь объяснение тому состоянию гибнущего великолепия, в котором я нашел мир, — ведь это была, несомненно, гибель. Немного выше, на холме, я увидел груды гранита, скрепленные полосами алюминия, гигантский лабиринт отвесных стен и кучи расколовшихся на мелкие куски камней, между которыми росли удивительно красивые растения, похожие на крапиву, но их листья были окрашены в чудесный коричневый цвет и не были жгучими. Это оказались руины какого-то огромного здания непонятного предназначения. Здесь мне предстояло пережить весьма своеобразный опыт и сделать одно странное открытие, но об этом я вам расскажу потом — а сейчас все по порядку.

Я присел на склоне холма, чтобы немного отдохнуть, и, оглядевшись, заметил, что совсем не видно маленьких домов. По-видимому, частные дома и частное домашнее хозяйство просто исчезли. То тут, то там среди зелени виднелись огромные здания, похожие на дворцы, — но ни одного домика или коттеджа, которые так характерны для современного английского пейзажа.

«Коммунизм», — подумал я.

Сразу за этой мыслью пришла другая. Я взглянул на полдюжины маленьких фигурок, которые следовали за мной. И вдруг заметил, что на всех этих людях одежда одинакового покроя, у всех них похожие нежные лица без признаков растительности, а конечностям свойственна какая-то девическая округлость. Может показаться странным, что я не заметил этого раньше. Но ведь все вокруг меня было таким необычным! Теперь же я видел это совершенно ясно. Мужчины и женщины будущего не отличались друг от друга ни костюмом, ни телосложением, ни манерами — короче, ни одним из тех признаков, по которым мы привыкли их различать. А дети, казалось, были всего лишь миниатюрными копиями родителей. Я решил, что, видимо, дети этой эпохи отличаются удивительно ранним развитием, по крайней мере, в физическом отношении, и впоследствии мое мнение подтвердилось.

При виде беспечности и безопасности, в которой жили эти люди, сходство полов показалось мне вполне объяснимым: сила мужчины и душевная мягкость женщины, семья, разделение труда, военные нужды — это лишь жестокая необходимость века, управляемого грубой физической силой. Но там, где народонаселение многочисленно и балансирует на грани равновесия, рождение многих детей нежелательно для государства; там, где насилие — редкое явление, а люди чувствуют себя в безопасности, нет почти никакой необходимости в существовании семьи, в разделении полов, которое вызвано всего лишь необходимостью воспитывать детей. Первые признаки этого явления наблюдаются и в наше время, а в том далеком будущем они развились значительно сильнее. Таковы, скажу я вам, были мои тогдашние выводы. Позднее я смог убедиться, как далеки они были от реальности.

Пока я размышлял обо всем этом, мое внимание вдруг привлекла небольшая, приятная на вид постройка, похожая на колодец под куполом. Странно, подумал я, что до сих пор существуют колодцы, но затем снова погрузился в раздумья. До самой вершины холма больше не было никаких зданий, я чувствовал себя великолепно, и, продолжая свою приятную прогулку, скоро остался один — все отстали. Я испытывал странное чувство свободы и близости приключений, когда поднялся на вершину холма.

Там я обнаружил скамью из неизвестного мне желтого металла. В некоторых местах она была разъедена какой-то красноватой ржавчиной и утопала в мягком мхе, а ее подлокотники были отлиты в виде голов грифонов. Я сел на скамью и стал смотреть вдаль, на пейзаж, освещенный лучами догоравшего заката. Это была великолепная, небывалая картина. Солнце только что скрылось за горизонтом, запад горел золотом, в котором виднелись легкие пурпурные и алые полосы. Внизу расстилалась долина, где, словно изогнутая полоса сверкающей стали, лежала Темза. Я уже говорил об огромных старых дворцах, которые были разбросаны среди самой разнообразной зелени. Некоторые уже превратились в руины, другие были еще обитаемы. Тут и там в этом огромном, напоминающем сад пространстве виднелись белые или серебристые изваяния, а кое-где острыми вертикальными линиями вздымались вверх купола и обелиски. Нигде не было изгородей, не было никаких следов частной собственности и признаков земледелия; вся земля превратилась в сад.

Наблюдая все это, я старался понять то, что увидел, и в результате пришел к некоторым выводам. (Позже я понял, что они были односторонними, или, лучше сказать, содержали лишь половину правды.)

Я решил, что вижу человечество в эпоху увядания. Красноватая полоса солнечного заката заставила меня подумать о закате человеческого рода. Впервые я начал осознавать неожиданные последствия, к которым привело развитие нашего общества. Теперь я понимаю, что это были вполне логичные результаты. Сила диктуется необходимостью; жизнь без опасностей ведет к слабости. Стремление к улучшению условий жизни — так называемый прогресс, делающий наш мир все более и более безопасным, — продолжалось все это время и достигло своей кульминации. Триумф человечества над природой был другой стороной прогресса. То, что сейчас кажется всего лишь мечтами, осуществилось в реальности. И итогом было то, что я теперь видел перед собой!

Очевидно, что здравоохранение и земледелие находятся сегодня еще в зачаточном состоянии. Наука объявила войну только малой части человеческих болезней, но она методично и упорно продолжает свою работу. Земледельцы и садоводы тут и там уничтожают сорняки, выращивая лишь немногие полезные растения, а остальным предоставляют право бороться за существование. Мы улучшаем некоторые избранные нами виды растений и животных путем постепенного отбора лучших; мы выводим новый сорт персика, виноград без косточек, более душистый и крупный цветок, более полезную нам породу рогатого скота. Мы улучшаем их постепенно, потому что наши представления об идеале смутны и лишь приблизительны, а знания крайне ограниченны. Природа же слишком робка и неповоротлива в наших неуклюжих руках. Но когда-нибудь мы сможем организовать все лучше. Прогресс не остановишь! Весь мир в конце концов станет разумным, образованным, все будут сотрудничать между собой; это приведет ко все более быстрому и полному покорению природы. В конце концов мы сможем мудро и заботливо установить равновесие животной и растительной жизни для удовлетворения наших потребностей.

Это должно произойти и действительно было сделано за тот отрезок времени, который я преодолел на своей машине. В воздухе уже не было комаров и мошек, а на земле — сорных трав и плесени, всюду росли сочные плоды и красивые душистые цветы; разноцветные бабочки порхали тут и там. Был достигнут идеал профилактической медицины. Болезни перестали существовать. По крайней мере, за время своего пребывания там я не видел даже малейших признаков инфекционных заболеваний. Скажу больше — даже процессы гниения и разложения стали совсем другими.

Была достигнута большая победа и в области социальных отношений. Я увидел человечество живущим в великолепных дворцах, одетым в роскошные одежды и освобожденным от тяжкого труда. Не было даже следов борьбы — ни общественной, ни экономической. Торговля, промышленность, реклама, дорожное движение — все, что составляет основу нашего мира, исчезло. Естественно, что в тот вечер, на фоне золотистого заката, мне показалось, будто я попал в земной рай. Опасность перенаселения исчезла, поскольку численность людей, видимо, перестала увеличиваться.

Однако изменение условий неизбежно влечет за собой приспособление к новой ситуации. Что, в самом деле, движет человеческим умом и энергией, если только вся наша биология не представляет собой сплошного набора ошибок? Труд и свобода! Таковы условия, при которых деятельный, сильный и ловкий выживает, а слабый уходит со сцены; условия, дающие преимущество честному союзу талантливых людей, тем, кто умеет владеть собой, терпеть и действовать решительно. Семья и возникающие на ее основе чувства — ревность, любовь к потомству, родительская самоотверженность — оправданы перед лицом неизбежных опасностей, которым подвергается молодое поколение. Но где теперь эти опасности? Уже сейчас, в наше время проявляется и все более нарастает протест против супружеской ревности, против слепого материнского чувства, против всяческих страстей; все эти чувства сегодня не так необходимы, как это было прежде, — они делают нас несчастными и, будучи остатками первобытной дикости, кажутся несовместимыми с приятной и возвышенной жизнью.

Я размышлял о физической слабости этих маленьких людей, их неразвитых умах, а также об огромных развалинах, которые меня окружали, и все это подтверждало мое предположение о том, что природу удалось покорить окончательно. После битвы наступили покой и блаженство. Человечество было сильным, энергичным, умным, люди употребляли все свои силы на изменение условий своей жизни. А теперь эти измененные условия оказали влияние на человечество.

В новых условиях комфорта и безопасности неутомимость и энергичность, которые в наше время считаются преимуществом, должны были превратиться в недостаток, в слабость. Даже в наши дни некоторые склонности и желания, когда-то необходимые для выживания человека, становятся источником его поражений. Храбрость и воинственность, например, не помогают, а скорее мешают жить цивилизованному человеку. В государстве же, основанном на физическом равновесии и полной безопасности, превосходство — физическое или умственное — было бы совершенно неуместно. Я понял, что на протяжении бесчисленных лет на земле не существовало ни опасности войн, ни насилия, ни диких зверей, ни болезнетворных микробов, требующих мобилизации всех сил организма на борьбу с ними; не существовало и необходимости в тяжком труде. При таких условиях те, кого мы называем слабыми, были точно так же приспособлены, как и сильные. Более того, они оказались даже лучше приспособлены, потому что сильные не могли найти применения кипящей в них энергии. Не было сомнений в том, что удивительная красота виденных мною зданий была результатом последних усилий человечества перед тем, как оно достигло полной гармонии с условиями, в которых жило, — последняя победа, после которой был заключен окончательный мир. Такова неизбежная судьба всякой энергии, оказавшейся в безопасности. Она еще ищет выхода в искусстве, в чувственности, а затем наступают расслабление и упадок.

Даже эти художественные порывы в конце концов должны были заглохнуть, и они почти заглохли в то время, которое я наблюдал. Украшение себя цветами, танцы и пение под солнцем — вот и все, что осталось от духа искусства. Но даже это в конце концов должно было смениться полным бездействием. Все наши чувства и способности могут оставаться острыми только тогда, когда есть точильный камень труда и необходимости, а этот ненавистный камень был наконец-то разбит.

Пока я сидел в сгущающейся тьме, мне казалось, что с помощью подобного простого объяснения я разрешил загадку этого мира и открыл секрет прелестного маленького народа. Возможно, они нашли удобные средства для ограничения рождаемости, и численность населения даже уменьшалась. (Этим вполне можно было объяснить пустоту заброшенных дворцов.) Моя теория была очень проста и правдоподобна — как и большинство ошибочных теорий!

5

Пока я размышлял о слишком полном торжестве человека, из серебряного пятна на северо-востоке неба появилась желтая полная луна. Маленькие светлые фигурки людей внизу перестали появляться, надо мной бесшумно пролетела сова, и я вздрогнул от ночной прохлады. Я решил спуститься с холма и найти место, где можно было бы переночевать.

Я поискал глазами знакомое здание. Мой взгляд пробежал по фигуре Белого Сфинкса на бронзовом пьедестале, и по мере того как восходящая луна светила все ярче, фигура становилась все более четкой. Я мог даже рассмотреть стоявший около нее серебристый тополь. А вот и густые рододендроны, черные при свете луны, и та лужайка. Я снова взглянул на нее. Ужасное подозрение охладило мое самодовольство. «Нет, — решительно сказал я себе, — это не та лужайка».

Но это была та самая лужайка. Бледное, будто изъеденное проказой лицо сфинкса было обращено к ней. Можете ли вы представить себе, что я почувствовал, когда понял, что это именно она! Машина Времени исчезла!

Меня словно ударили хлыстом по лицу — я с ужасом подумал, что никогда не вернусь назад, навеки останусь, беспомощный, в этом чужом новом мире! Сама эта мысль была мучительна. Мое горло сжалось, дыхание пресеклось. В следующий момент я в ужасе огромными прыжками кинулся вниз по склону. Я тотчас упал и поранил лицо, но даже не попытался остановить кровь, вскочил на ноги и снова побежал, чувствуя теплую струйку на щеке и подбородке. Я бежал и все время говорил себе: «Они просто немного передвинули ее, поставили под кустами, подальше от дороги». Но несмотря на это, я бежал изо всех сил. С уверенностью, которая иногда возникает из мучительного страха, я с самого начала знал, что все это самоутешение — вздор; я чувствовал, что Машина унесена куда-то, откуда мне ее не достать. Мне было трудно дышать. От вершины холма до лужайки было около двух миль, но я думаю, что преодолел это расстояние за десять минут. А ведь я вовсе не молод. Я бежал, громко проклиная свою безумную доверчивость, побудившую меня оставить Машину здесь, и задыхался от проклятий. Я громко кричал, но никто мне не ответил. Ни одного живого существа не было видно в лунном свете, заполнявшем все вокруг!

Когда я достиг лужайки, мои худшие опасения подтвердились. От Машины не осталось и следа. Похолодев, смутно осознавая, что происходит, я смотрел на пустую лужайку среди черной чащи кустарников. Потом быстро обежал ее, как будто Машина могла быть спрятана где-нибудь совсем недалеко, и резко остановился, схватившись за голову. Надо мной на бронзовом пьедестале в ярком свете луны возвышался сфинкс, бледный, светящийся, будто пораженный проказой. Казалось, он насмехался надо мной.

Я мог бы утешиться, представив себе, что маленький народец спрятал аппарат под каким-нибудь навесом, если бы не был уверен в том, что у них не хватило бы на это ни сил, ни ума. Нет, меня страшило другое: мысль о том, что мое изобретение было уничтожено какой-то, доселе не принимавшейся мной в расчет силой. Я был уверен только в одном: если в каком-нибудь другом веке не изобрели точно такого же механизма, моя машина не могла бы самостоятельно отправиться в путь. Не зная способа закрепления рычагов — я вам потом его покажу, — нельзя было никоим образом переместить ее отсюда. Ее перенесли, спрятали где-то в пространстве, а не во времени. Но где?

Казалось, я просто обезумел. Помню, как я, будто сумасшедший, метался среди освещенных луной кустов вокруг сфинкса; помню, как вспугнул какое-то белое животное, которое при лунном свете принял за небольшую лань. Помню, как поздно ночью я колотил кулаками по кустам до тех пор, пока не исцарапал все руки о сломанные ветки. Потом, рыдая, в полном изнеможении я побрел к большому каменному зданию. Оно было темным и пустынным, в нем царила мертвая тишина. Я поскользнулся на неровном полу и упал на один из малахитовых столов, чуть не сломав ногу.

Зажег спичку и прошел мимо пыльных занавесей, о которых я уже упоминал.

Там я обнаружил второй большой зал, устланный подушками, на которых спали десятка два маленьких людей. Без сомнения, мое вторичное появление показалось им очень странным — ведь я внезапно вынырнул из ночной тишины с отчаянным криком и с зажженной спичкой в руке. В их времени о спичках давно уже забыли. «Где моя Машина Времени?» — вопил я, как рассерженный ребенок, хватая и тряся их. Вероятно, это их поразило. Некоторые смеялись, другие казались растерянными. Когда я увидел их, стоящих вокруг меня, я понял, что стараться пробудить в этих людях чувство страха — просто глупо. Вспоминая их поведение днем, я понял, что это чувство ими позабыто.

Бросив спичку и сбив с ног кого-то, попавшегося на пути, я снова пробрался по большому обеденному залу и вышел на лунный свет. Я услышал крики ужаса и топот маленьких спотыкающихся ног. Не помню того, что я делал при лунном свете. Вероятно, я совершенно обезумел от неожиданной потери. Я чувствовал себя безнадежно отрезанным от своих современников, странным животным в неведомом мире. В бреду я бросался то туда, то сюда, плача и проклиная Бога и судьбу. Помню ужасающую усталость после того, как ночь ушла. Я рыскал в самых невероятных местах, ощупью пробирался среди озаренных луной развалин, натыкаясь в темных углах на странных белых существ, а потом упал на землю около сфинкса и рыдал в полном отчаянии. Я ничего не чувствовал, кроме ужаса. Потом я уснул, а когда проснулся, уже совсем рассвело, и вокруг меня по траве, на расстоянии протянутой руки, весело и без страха прыгала стайка воробьев.

Я сел, овеваемый свежестью утра, стараясь вспомнить, как попал сюда и почему ощущаю только ужасающее одиночество и отчаяние. Вдруг я отчетливо вспомнил все, что произошло. Но при свете дня у меня хватило сил спокойно взглянуть в лицо обстоятельствам. Я осознал всю дикую нелепость своего вчерашнего поведения и принялся рассуждать. «Предположим самое худшее, — сказал я себе. — Предположим, что Машина утеряна навсегда и, может быть, даже уничтожена. Из этого следует только то, что я должен быть терпеливым и спокойным, изучить образ жизни этих людей, добыть необходимые материалы и инструменты; в конце концов я, может быть, сумею сделать новую Машину». Это теперь была моя единственная надежда, правда, очень слабая, — но она все же лучше отчаяния. И, в конце концов, меня окружал прекрасный и интересный мир.

«И, кстати, вполне вероятно, что моя машина просто где-нибудь спрятана. Значит, я должен спокойно и терпеливо искать, где она находится, и постараться взять ее силой или хитростью». С этими мыслями я встал на ноги и осмотрелся вокруг в поисках места, где можно было бы искупаться. Я чувствовал себя утомленным, мое тело одеревенело и покрылось грязью. Утренняя свежесть вызвала у меня желание тоже стать чистым и свежим. Волнение истощило меня. Когда я принялся размышлять о своем положении, то удивился тому, как вчера вел себя. Я тщательно исследовал лужайку. Некоторое время ушло на расспросы проходивших мимо маленьких людей. Никто не понимал моих жестов: одни тупо смотрели на меня, другие принимали мои слова за шутку и смеялись. Мне стоило огромных усилий удержаться и не броситься с кулаками на этих весельчаков. Это, конечно, было бы крайне глупо, но сидевший во мне дьявол страха и слепого раздражения еще был силен и пытался овладеть мною.

Мне очень помогла густая трава. На полпути между пьедесталом сфинкса и моими следами, там, где я возился с опрокинутой Машиной, на земле виднелась свежая борозда. Были заметны и другие знаки: странные узкие отпечатки, похожие, как мне показалось, на следы ленивца. Это заставило меня более внимательно осмотреть пьедестал. Он, как я, кажется, уже упоминал, был сделан из бронзы. Но это была не простая плита — с обеих сторон пьедестал был отделан довольно красивыми панелями. Я подошел и постучал по ним. Пьедестал был пуст внутри. Внимательно осмотрев панели, я понял, что они не составляют единого целого со всей конструкцией. На них не было ни ручек, ни замочных скважин, но, вероятно, они открывались изнутри, если играли роль дверей. Во всяком случае, одно стало мне ясно. Не нужно было особенно раздумывать, чтобы понять, что моя Машина Времени находилась внутри пьедестала. Но как она попала туда — это еще оставалось загадкой.

Я увидел головы двух людей в оранжевой одежде, шедших ко мне сквозь кусты, над которыми возвышалось несколько цветущих яблонь. Улыбаясь, я повернулся к ним и помахал рукой. Они подошли, и я, указав им на бронзовый пьедестал, постарался объяснить, что хотел бы его открыть. Однако при первом же моем жесте они повели себя очень странно. Не знаю, смогу ли я объяснить вам, какое выражение появилось на их лицах. Представьте себе, что вы сделали крайне неприличный жест перед благовоспитанной дамой — и вот таким был бы ее ответный взгляд. Они ушли, как будто я их чрезвычайно грубо оскорбил. Я попытался подозвать к себе миловидное существо в белой одежде, но с тем же результатом.

Поведение этих людей привело к тому, что мне стало стыдно. Но, как вы понимаете, мне нужна была Машина Времени, и я сделал еще одну попытку обратиться к человеку в белом. Малыш с отвращением отвернулся от меня, как и все остальные, и я окончательно потерял терпение. В три прыжка я очутился около него и, захлестнув его шею полой его же одежды, потащил к сфинксу. Но тут на его лице я увидел такой ужас и отвращение, что мне ничего не оставалось, как отпустить его.

Но я еще не считал положение безвыходным, поэтому стал бить кулаками по бронзовым панелям. Мне показалось, что внутри что-то зашевелилось — послышался звук, похожий на хихиканье, — но я решил, что это мне лишь почудилось. Тогда я подобрал у реки большой камень, вернулся назад и принялся колотить им, пока не расплющил одно из украшений, а зеленая короста не стала осыпаться на землю. Маленькие существа, должно быть, слышали грохот на расстоянии мили вокруг, но у меня ничего не вышло. Я видел целую толпу их на склоне холма, они украдкой смотрели на меня. Злой и усталый, я присел на землю и осмотрелся. Но я не мог долго сидеть на месте без дела, для этого я был слишком европейцем по натуре. Я мог годами трудиться над разрешением какой-нибудь проблемы, но сидеть двадцать четыре часа в полном бездействии — это было совсем не то, к этому я не привык.

Довольно скоро я встал и начал бесцельно бродить среди кустарников, а потом направился к холму. «Терпение, — сказал я себе. — Если хочешь вернуть свою Машину, оставь сфинкса в покое. Если ты думаешь, что они не хотят отдать тебе ее, вовсе не обязательно портить их бронзовые панели; если же все не так плохо, ты получишь ее, как только найдешь способ попросить об этом. Нет никакого смысла, находясь здесь, в незнакомом мире, в одиночку пытаться решить эту загадку. Так можно и с ума сойти. Изучи этот мир. Познай их нравы, наблюдай за ними, не спеши с выводами! В конце концов ты во всем разберешься!» Мне ясно представилась вся потрясающая ирония ситуации, в которую я попал: я подумал, что потратил годы напряженной учебы и труда, чтобы попасть в будущее, а сейчас единственное, чего мне хочется, — как можно быстрее выбраться отсюда. Я своими руками загнал себя в самую сложную и безвыходную ловушку, какая когда-либо была создана человеком. Я сам был во всем виноват и не мог помочь себе ни в чем. Я громко расхохотался.

Войдя в зал огромного дворца, я заметил, что маленькие люди избегают меня. Может быть, мне это только казалось, но я решил, что их отчуждение могло быть связано с моей попыткой открыть бронзовые двери. Я ясно чувствовал, что они избегали меня. Но постарался не придавать этому значения, не пытался более заговаривать с ними, и через день-другой все пошло своим чередом. Насколько было возможно, я продолжал изучать их язык, а время от времени, когда удавалось, производил исследования. Может быть, их язык был слишком прост или я что-то упускал в нем, но, по-моему, он почти исключительно состоял из существительных и глаголов. Отвлеченных понятий было мало или, скорее, совсем не было, а слова, имеющие переносный смысл, почти не употреблялись. Фразы обыкновенно были весьма просты и состояли всего из двух слов, и мне не удавалось ни высказать, ни уловить ничего, кроме простейших предложений. Мысли о моей Машине Времени и о тайне бронзовых дверей под сфинксом я запрятал в самый дальний уголок памяти — до тех пор, пока накопившиеся знания не приведут меня к разгадке естественным путем. Однако некое чувство, которое каждому из вас будет понятно, все время удерживало меня поблизости от места моего прибытия.

Насколько я мог убедиться, весь окружавший меня мир был столь же богатым и роскошным, как и долина Темзы. С вершины каждого нового холма, на который я взбирался, я видел множество великолепных зданий, бесконечно разнообразных по строительному материалу и стилю; видел повсеместно те же чащи вечнозеленых растений, те же цветущие деревья и высокие папоротники. Там и тут серебром блестела зеркальная гладь воды, а вдали возвышались волнистые гряды холмов, растворяясь в прозрачной дымке. Мое внимание довольно быстро привлекли круглые колодцы, как мне показалось, чрезвычайно глубокие. Один из них располагался на склоне холма, у тропинки, по которой я поднимался во время своей первой прогулки. Подобно другим колодцам, он был причудливо отделан по краям бронзой и защищен от дождя небольшим куполом. Сидя около этих сооружений и глядя вниз, в непроглядную тьму, я не мог увидеть в них отблеска воды или отражения зажигаемых мной спичек. Но оттуда постоянно слышался какой-то грохот: «тук, тук, тук», как будто работала какая-то огромная машина, а по тому, как колебалось пламя спички, я смог убедиться, что в колодцы постоянно поступает свежий воздух. Более того, я бросил в «пасть» одного из них кусочек бумаги, и, вместо того, чтобы медленно скользить, он быстро полетел вниз и тотчас исчез.

Через некоторое время я заметил некую связь между этими колодцами и высокими башнями, стоявшими тут и там на склонах холмов; над ними можно было заметить массы колеблющегося воздуха, вроде тех, что наблюдаются в жаркий день над берегом моря. Сопоставив увиденное, я пришел к выводу, что все это составляет обширную систему какой-то загадочной подземной вентиляции. Сначала я подумал, что она служит каким-нибудь санитарным целям этого народца. Такое заключение казалось очевидным, но потом выяснилось, что оно было совершенно неправильным.

Вообще я должен признать, что за время своего пребывания в будущем я очень мало узнал относительно водоснабжения, средств связи, путей сообщения и тому подобных жизненных удобств. В некоторых фантастических произведениях и рассказах о грядущих временах, которые я читал, мне встречалось множество подробностей насчет домов, общественного порядка и тому подобного. Можно легко придумать сколько угодно всяких подробностей, если весь этот мир находится лишь в голове автора, но настоящему путешественнику во времени такое почти недоступно. Представьте себе негра, который прямо из Центральной Африки попал в Лондон, а потом вернулся в свое племя. Что он сможет рассказать о железнодорожных компаниях, общественных движениях, телефонной и телеграфной связи, службах перевозки и почтовых учреждениях? А ведь мы, конечно, весьма охотно согласились бы все ему объяснить! Но даже и то, что он узнает из наших рассказов, сможет ли он передать своим друзьям, не совершившим такого путешествия, и как он заставит их поверить? Учтите при этом, что негр сравнительно недалеко отстоит от белого человека нашего времени, а пропасть между мною и людьми Золотого века просто громадна! Я чувствовал существование многого, что было скрыто от моих глаз, и это давало мне надежду; но, помимо общего впечатления какой-то механической организации всего общества, боюсь, я смогу рассказать вам лишь немногое.

Я нигде не видел следов погребений, к примеру, не встретил даже подобия крематория или чего-нибудь, похожего на могилу. Однако было весьма возможно, что кладбища (или крематории) оказались просто-напросто где-нибудь за пределами моих странствий. Это был один из тех вопросов, которые я сразу поставил перед собой и разрешить поначалу не мог. Такая ситуация удивила меня и подтолкнула к дальнейшим наблюдениям, поразившим меня еще сильнее: среди людей будущего совсем не было старых и немощных.

Должен сознаться, что мои первоначальные теории о механической цивилизации и упадке человечества не особенно долго удовлетворяли меня. Но пока я не мог придумать ничего другого. Впрочем, у меня уже возникали некоторые трудности. К примеру, все большие дворцы, которые я исследовал, служили исключительно жилыми помещениями — это были огромные столовые и спальни. Я не видел нигде машин или каких-либо других приспособлений. Тем не менее на этих людях была прекрасная одежда, которую надо было обновлять, а их сандалии, хоть и без всяких украшений, были довольно сложны в изготовлении. В любом случае эти вещи нужно было сделать. А маленький народец совершенно не проявлял никаких наклонностей к созданию чего бы то ни было. Здесь не было ни мастерских, ни лавок, вообще ни малейших следов торговли. Все свое время люди будущего проводили в играх, купании, эротических забавах, поедании фруктов и сне. Я не мог понять, на чем держалось такое общество.

Но вернемся к Машине Времени: кто-то, мне неведомый, спрятал ее в пустом пьедестале Белого Сфинкса. Зачем? Я этого даже представить себе не мог! Вдобавок — безводные колодцы, башни, над которыми колеблется воздух… Я чувствовал, что не нахожу ключа ко всем этому. Я чувствовал… как бы вам это лучше объяснить? Представьте себе, что вы нашли где-то надпись на хорошем английском языке, где понятные слова перемешаны с совершенно вам незнакомыми. Вот как на третий день моего пребывания там я воспринимал мир восемьсот две тысячи семьсот первого года!

В этот день я нашел себе в некотором роде друга. Случилось так, что, когда я смотрел на группу маленьких людей, купавшихся в реке на мелководье, кого-то из них схватила судорога, и маленькую фигурку понесло по течению. Течение оказалось довольно быстрым, но в общем-то даже средний пловец мог бы легко с ним справиться. Чтобы дать вам некоторое понятие о странной психике этих существ, я скажу лишь, что никто из них не сделал ни малейшей попытки спасти малютку, которая с криками тонула на их глазах. Увидев это, я быстро сбросил одежду, побежал вниз по реке, вошел в воду и, схватив несчастную, легко вытащил ее на берег. Небольшое растирание привело ее в чувство, я с удовольствием увидел, что она чувствует себя достаточно неплохо, и сразу же оставил ее. Я был такого невысокого мнения о ней и ей подобных, что не ожидал никакой благодарности. Однако в этом случае я ошибся.

Это было утром. После полудня, возвращаясь к месту своих исследований, я снова встретил ту же маленькую женщину — она подбежала ко мне с громкими криками радости и преподнесла огромную гирлянду цветов, видимо, приготовленную специально для меня. Это показалось мне заслуживающим внимания. Вероятно, тогда я чувствовал себя слишком одиноким. Но как бы то ни было, я, насколько сумел, высказал ей свою благодарность. Мы вместе сели в небольшой каменной беседке, обмениваясь улыбками. Дружеские чувства этого маленького существа радовали меня, как радовала бы привязанность ребенка. Мы обменялись цветами, и она целовала мои руки. Я отвечал ей тем же. Потом я попробовал заговорить и узнал, что ее зовут Уина. Я не понимал, что могло бы означать это имя, но мне казалось, что ей оно подходит. Таково было начало нашей странной дружбы, которая продолжалась неделю, а как окончилась — об этом я вам еще расскажу!

Она во всем была похожа на ребенка. Ей постоянно хотелось быть со мной. Уина сопровождала меня повсюду, так что вскоре мне захотелось утомить ее ходьбой и бросить, не обращая внимания на ее жалобные крики. Зато проблема, думал я, будет решена. Я не для того попал в будущее, говорил я себе, чтобы заниматься жалким флиртом. Однако ее отчаяние в этом случае было слишком велико, а в ее восклицаниях, когда она начала отставать, звучало исступление, и в конце концов ее привязанность тронула меня — я вернулся, и с этих пор она стала доставлять мне столько же забот, сколько и удовольствия. Все же она оказалась для меня большим утешением. Сначала я думал, что она испытывала ко мне лишь простую детскую привязанность. И только потом, когда было уже слишком поздно, я ясно понял, чем я сделался для нее и чем стала она для меня. Уже потому, что эта малышка проявляла ко мне нежность и заботу, я, возвращаясь к Белому Сфинксу, чувствовал, будто возвращаюсь домой, и добравшись до вершины холма, быстро отыскивал глазами знакомую фигурку в бело-золотой одежде.

Это от нее я узнал, что чувство страха все же не исчезло в этом мире. Днем она ничего не боялась и испытывала ко мне полное доверие. Более того, однажды у меня возникло глупое желание напугать ее страшными гримасами, но она лишь весело рассмеялась. Зато Уина боялась темноты, густых теней и черных предметов. Темнота была для нее совершенно непереносимой вещью. Она испытывала настолько сильные эмоции, что это вновь заставило меня наблюдать и размышлять. Я выяснил, между прочим, что с наступлением темноты маленькие люди собирались в больших зданиях и спали все вместе. Войти к ним ночью означало вызвать среди них смятение и панику. Я ни разу не видел, чтобы с наступлением темноты кто-нибудь вышел на воздух или спал под открытым небом. И все же я был таким идиотом, что не обращал на это внимания и, несмотря на страдания Уины, продолжал спать один.

Это ее очень беспокоило, но в конце концов привязанность ко мне взяла верх, и все пять ночей за время нашего знакомства, считая и самую последнюю ночь, она спала со мной, положив голову на мое плечо. Но, рассказывая о ней, я отклоняюсь от главной темы.

Кажется, в ночь накануне ее спасения я проснулся на рассвете. Ночь прошла отвратительно, мне снился очень неприятный сон — будто бы я утонул в море, и морские анемоны касались щупальцами моего лица. Я вдруг проснулся, и мне почудилось, что какое-то сероватое животное выскочило из комнаты. Я попытался снова заснуть, но чувствовал тревогу и беспокойство. Был тот ранний час, когда предметы только начинают выступать из темноты, а все вокруг кажется бесцветным и нереальным, несмотря на резкость контуров. Я встал и, пройдя по каменным плитам большого зала, вышел наружу. Желая извлечь хоть какую-нибудь пользу из случившегося, я решил посмотреть на восход солнца.

Луна закатывалась, ее последние лучи и первые проблески наступающего дня смешивались в ужасающий полусвет. Кусты были черными, как чернила, земля — темно-серой, а небо — бесцветным и туманным. На вершине холма, как мне показалось, появились привидения. Поднимаясь по его склону, я три раза видел смутные белые фигуры. Дважды мне почудилось, что я заметил какое-то одинокое белое обезьяноподобное существо, которое быстро бежало к вершине холма, а один раз около руин я увидел их целую толпу — они тащили какой-то темный предмет. Двигались они быстро. Я не понял, куда потом исчезли существа. Казалось, будто они скрылись в кустах. Все вокруг было еще смутным, понимаете? Меня охватило неопределенное предрассветное ощущение холода, которое вам всем, вероятно, знакомо. Я не доверял своим глазам.

Когда небо на востоке посветлело, и лучи дня возвратили всему миру обычные краски и цвета, я тщательно обследовал местность. Но нигде не нашлось и следов тех белых фигур. По-видимому, это была просто игра теней. «Может быть, это привидения, — сказал я себе. — Интересно, из какого они времени..» Я подумал так потому, что вспомнил любопытный вывод Гранта Аллена. Он говорил, что если б каждое умирающее поколение оставляло после себя привидения, то в конце концов мир переполнился бы ими. Согласно этой теории, их должно было накопиться бесчисленное множество за восемьсот тысяч прошедших лет, и потому не было ничего удивительного, что я увидел сразу четырех. Эта шутливая мысль меня, конечно, не успокоила, и я все утро думал о белых фигурках, пока появление Уины не вытеснило их из моей головы. Непонятным образом призраки ассоциировались у меня с белым животным, которое я вспугнул при первых поисках Машины Времени. Уина на время отвлекла меня. Однако скоро белые фигуры снова завладели моими мыслями.

Кажется, я уже говорил, что климат Золотого века значительно теплее нашего. Причину объяснить не берусь. Может быть, Солнце стало горячее, или Земля приблизилась к нему. Принято считать, что Солнце постепенно будет охлаждаться. Однако люди, незнакомые с такими идеями, как теория Дарвина-младшего, забывают, что планеты должны одна за другой приблизиться к центральному светилу и в конце концов упасть на него. После каждой такой катастрофы Солнце будет светить с обновленной энергией; и весьма возможно, что эта судьба постигла тогда одну из планет. Какова бы ни была причина, факт остается фактом: Солнце грело значительно сильнее, чем сейчас.

В одно жаркое утро — насколько помню, четвертое по моем прибытии, — когда я собирался укрыться от жары и яркого света в гигантских руинах (недалеко от большого дворца, где я спал и ел), со мной случилось странное происшествие: карабкаясь среди каменных груд, я наткнулся на узкую галерею, частично заваленную глыбами. После ослепительного дневного света галерея показалась мне совершенно темной. Я вошел в нее на ощупь, потому что от солнечного света перед глазами у меня плыли цветные пятна. Вдруг я остановился, как зачарованный. Из темноты на меня, отражая проникающий в галерею дневной свет, смотрела пара блестящих глаз.

Древний инстинктивный страх перед дикими животными охватил меня. Я сжал кулаки и уставился в светящиеся глаза. Мне было страшно оглянуться. На мгновение в голову пришла мысль о той, казалось, абсолютной безопасности, в которой жили люди будущего. И почти одновременно я вспомнил их загадочный страх перед темнотой. Пересилив свой ужас, я шагнул вперед и заговорил. Должен признать, что мой голос был слишком резким и дрожал. Я протянул руку и коснулся чего-то мягкого. В то же мгновение блестящие глаза метнулись в сторону, и нечто белое промелькнуло мимо. Сердце у меня ушло в пятки, я повернулся и увидел маленькое обезьяноподобное существо с опущенной вниз головой, бежавшее по освещенному пространству. Оно налетело на гранитную глыбу, шатнулось в сторону и в одно мгновение скрылось в черной тени под другой грудой каменных обломков.

Мое впечатление о нем было, конечно, неполным, однако я заметил, что оно казалось грязно-белым, со странными большими серовато-красными глазами; его голова и спина были покрыты светлой мягкой шерстью. Однако, как я уже сказал, оно слишком быстро убежало, и мне не удалось его отчетливо рассмотреть. Не могу даже сказать, бежало ли существо на четырех лапах или же просто у него были слишком длинные руки. После минутного замешательства я бросился ко второй груде обломков. Сначала я не мог ничего найти, но скоро в кромешной темноте наткнулся на один из тех круглых безводных колодцев, о которых я уже говорил. Только этот колодец был наполовину прикрыт упавшей колонной. Мне в голову неожиданно пришла одна мысль. Не могла ли эта тварь спуститься в колодец? Я зажег спичку и, взглянув вниз, увидел маленькое белое создание с большими блестящими глазами, которое удалялось, глядя на меня. Меня охватила дрожь отвращения. Это было нечто вроде человекообразного паука. Существо спускалось вниз по стене колодца, и теперь я заметил множество металлических скоб для рук и ног, образовавших нечто вроде лестницы. Но в этот момент догоревшая спичка обожгла мне пальцы и, выпав, потухла. Когда же я зажег другую, маленькое чудовище уже исчезло.

Не знаю, долго ли я просидел, всматриваясь в глубину колодца. Тем не менее прошло достаточно времени, прежде чем я пришел к заключению, что виденное мною существо тоже было человеком. Истина открылась передо мной: человек перестал быть одним видом и разделился на два — изящные дети Верхнего мира не были единственными нашими потомками. Нет, это белесое отвратительное ночное существо, которое промелькнуло передо мной, также было наследником прошедших веков.

Я подумал о воздухе, который дрожал над колодцами и о своей теории подземной вентиляции. Теперь я начал подозревать их истинное значение. Но какую роль, хотелось бы понять, мог играть этот лемур в моей схеме сбалансированной организации человечества? Каково было его отношение к безмятежному существованию прекрасных жителей Верхнего мира? Что скрывалось там, на дне этого колодца? Я присел на его край, убеждая себя, что мне нечего бояться и что я должен спуститься туда, чтобы получить ответ на все мои вопросы. Однако я все равно боялся это сделать! Пока я колебался, двое прекрасных наземных жителей, увлеченных любовной игрой, пробежали мимо меня через освещенное пространство. Мужчина преследовал женщину, бросая в нее на бегу цветами.

Они, казалось, очень огорчились, обнаружив, что я заглядываю в колодец, опираясь на упавшую колонну. Очевидно, здесь было принято не замечать эти отверстия — как только я указал на колодец и попытался задать вопросы на их языке, их смущение стало еще заметнее, и они отвернулись от меня. Но мои спички заинтересовали их, и мне пришлось сжечь несколько штук, чтобы позабавить эту пару. Я вновь попытался узнать что-нибудь про колодцы, и опять потерпел неудачу. Тогда, оставив их в покое, я решил вернуться к Уине и выяснить все у нее. В моем сознании происходил переворот, появлялись новые, пока еще нечеткие идеи. У меня уже явно был ключ, чтобы понять значение этих колодцев, а также вентиляционных башен и таинственных привидений, не говоря уже о бронзовых дверях и о судьбе, постигшей Машину Времени! Одновременно я чувствовал, что скоро смогу разрешить ту экономическую проблему, которая до сих пор приводила меня в недоумение.

Моя новая теория теперь выглядела так. Ясно, что второй вид людей живет под землей. Три различных обстоятельства привели меня к такому заключению: прежде всего, они редко появлялись на поверхности земли, по-видимому, вследствие давней привычки к подземному существованию. На это указывала их блеклая окраска, присущая животным, обитающим в темноте, — вспомните, например, о белых рыбах, которые живут в пещерах штата Кентукки. Глаза, отражающие свет, — это тоже характерная черта ночных животных, таких, например, как кошки или совы. И наконец, явное замешательство при дневном свете, поспешное неуклюжее бегство в темноту, особая манера опускать на свету лицо — это подкрепляло мою догадку о крайней чувствительности сетчатки их глаз.

Земля под моими ногами, видимо, была изрыта туннелями, в которых обитала новая раса. Существование вентиляционных башен и колодцев по склонам холмов — всюду, кроме долины реки, — показывало, что туннели образуют огромную, разветвленную сеть. Разве не естественно было предположить, что в искусственном Подземном мире шла работа, необходимая для благосостояния дневной расы? Мысль эта была настолько правдоподобна, что я тотчас принял ее и стал размышлять дальше, отыскивая причину разделения человечества. Боюсь, что вы с недоверием отнесетесь к моей теории, но что касается меня самого, то я в скором времени убедился, насколько она была близка к истине.

Мне казалось ясным, что постепенное углубление теперешнего социального различия между Капиталистом и Рабочим было ключом к разгадке. Это покажется вам ироническим преувеличением, но ведь уже теперь существуют обстоятельства, которые указывают на такую возможность. Все чаще проявляется тенденция использовать подземные пространства для нужд цивилизации, которой не нужны изящества: существует, например, подземная железная дорога в Лондоне, строятся новые электрические подземные дороги и туннели, существуют подземные мастерские и рестораны, причем они растут и множатся. Я думаю, эта тенденция все усиливалась, и промышленность в конце концов совсем исчезла с поверхности земли. Все глубже и глубже под землю уходили мастерские, где рабочим приходилось проводить все больше времени, и наконец… Даже теперь — разве искусственные условия жизни какого-нибудь ист-эндского рабочего не отрезают его фактически от поверхности земли?

А тенденция, характерная для богатых людей и вызванная все большей утонченностью жизни, — тенденция расширять пропасть между ними и оскорбляющей их грубостью бедняков тоже ведет к захвату привилегированными сословиями все большей и большей части поверхности земли. В окрестностях Лондона и других больших городов уже, наверное, добрая половина самых красивых мест недоступна для посторонних! А неуклонно расширяющаяся пропасть между богатыми и бедными, результат продолжительности и дороговизны высшего образования, а также стремление богатых к утонченным привычкам — разве не приведет это к тому, что соприкосновение между классами станет все менее частым? В конце концов на земной поверхности должны будут остаться только имущие, наслаждающиеся удовольствиями и красотой, а под землей окажутся все неимущие — рабочие, приспособившиеся к подземным условиям труда. А очутившись там, они, без сомнения, должны будут платить имущим за вентиляцию своих жилищ. Если же они откажутся от этого, то умрут с голода или задохнутся. Неприспособленные и бунтовщики просто вымрут. Мало-помалу при установившемся равновесии такого порядка вещей уцелевшие неимущие приспособятся к условиям подземной жизни и сделаются такими же счастливыми, на свой собственный лад, как и жители Верхнего мира. Как мне казалось, утонченная красота одних и бесцветная бледность других имели вполне естественное происхождение.

Окончательный триумф человечества, о котором я мечтал, принял теперь в моих глазах совершенно иной вид. Это не был триумф морального прогресса и всеобщего сотрудничества, который я воображал себе. Нет, я увидел настоящую аристократию, вооруженную новейшими знаниями и потрудившуюся для логического завершения современной индустриальной системы. Ее победа была не только победой над природой, но также и победой над людьми. Такова была моя теория на этот момент. У меня не было проводника, как в книгах об Утопии. Может быть, мое объяснение абсолютно неверно. Но все же я и сейчас думаю, что оно самое правдоподобное. Однако даже эта, по-своему законченная цивилизация давно прошла свой зенит и клонилась к упадку. Чрезмерная безопасность жителей Верхнего мира привела их к постепенной дегенерации, к общему вырождению, уменьшению роста, сил и умственных способностей. Это я видел достаточно четко. Что произошло с Подземными Жителями, я еще не знал, но все увиденное мной показывало, что «морлоки», как их называли обитатели Верхнего мира, ушли еще дальше от нынешнего человеческого типа, чем «элои» — прекрасная наземная раса.

Теперь я все больше беспокоился. Зачем морлоки похитили мою Машину Времени? Теперь я был уверен, что это именно они похитили ее. И почему элои, если они здесь господствуют, не могут возвратить ее мне? Почему они так панически боятся темноты? Я попытался было расспросить о Подземном мире Уину, но меня снова ждало разочарование. Сначала она не понимала моих вопросов, а затем просто отказалась отвечать. Она так дрожала, как будто этот разговор был для нее невыносим. Когда я начал слишком резко настаивать, она расплакалась. Это были единственные слезы, которые я увидел в Золотом веке, кроме тех, что пролил сам. Я тотчас перестал мучить ее расспросами о морлоках и постарался, чтобы с лица Уины исчезли эти следы человеческих чувств. Через минуту она улыбалась и хлопала в ладоши, когда я торжественно зажег перед ней спичку.

6

Это может показаться вам странным, но прошло целых два дня, прежде чем я решился продолжать свои изыскания в новом направлении. Я ощущал необъяснимый страх перед этими белыми фигурами. Они походили на почти обесцвеченных червей и другие создания, хранящиеся в спирту в зоологических музеях. А прикоснувшись к ним, я почувствовал какой-то отвратительный холод! Этот страх отчасти объяснялся и моей симпатией к элоям, чье отвращение к морлокам стало передаваться и мне.

В следующую ночь я спал крайне плохо. Вероятно, мое здоровье несколько расстроилось. Недоумение и сомнение угнетали меня. Пару раз я пережил необъяснимое чувство ужаса. Помню, я тихонько пробрался в большую залу, где, освещенные луной, спали маленькие люди, в том числе и Уина, и их присутствие успокоило меня. Мне тогда еще пришло в голову, что через несколько дней луна будет в последней четверти и наступят темные ночи, когда должны участиться появления этих белых лемуров, новых страшных паразитов, пришедших на смену старым. В последние два дня меня не оставляло тревожное чувство человека, уклоняющегося от исполнения неизбежного долга. Я был уверен, что смогу вернуть Машину Времени, только проникнув в тайну Подземного мира. Однако я все еще не решался встретиться с этой тайной лицом к лицу. Будь у меня товарищ, все было бы по-другому. Но я был так ужасно одинок, что даже сама мысль спуститься в темную глубину колодца была невыносима. Не знаю, поймете ли вы мое состояние, но я отнюдь не чувствовал себя в безопасности.

Вероятно, это беспокойство и ощущение страха заставляли меня уходить все дальше и дальше на разведку. Продвигаясь на юго-запад, к возвышенности, которая сейчас называется Ком-Вуд, я заметил далеко впереди, там, где в девятнадцатом веке находился городок Бэнстид, большое зеленое здание, совершенно непохожее по стилю на дома, виденные мной до сих пор. Размеры его превосходили самые огромные дворцы, а фасад был отделан в восточном духе; выкрашенный блестящей бледно-зеленой краской с голубоватым оттенком, он напоминал дворец из китайского фарфора. Такое своеобразие во внешнем виде невольно наводило на мысль о его особом предназначении, и я намеревался получше осмотреть дворец. Однако впервые я увидел его после долгих и утомительных скитаний, когда день клонился к вечеру; поэтому решил отложить осмотр до следующего дня и вернулся домой, к ласкам маленькой Уины. На следующее утро я ясно понял, что мое любопытство относительно Зеленого Фарфорового Дворца было чем-то вроде самообмана, изобретенного для того, чтобы еще на день отложить то, чего я так боялся. Без дальнейших проволочек я решил пересилить себя и в то же утро спуститься в один из колодцев. Я направился к ближайшему из них, расположенному возле кучи гранитных и алюминиевых обломков.

Маленькая Уина бежала рядом. Она протанцевала вслед за мной до самого колодца, но когда увидела, что я перегнулся через край и смотрю вниз, пришла в ужасное волнение. «Прощай, маленькая Уина», — сказал я, целуя ее, а затем, отпустив свою спутницу и перегнувшись через стенку, принялся ощупывать металлические скобы. Я делал это торопливо, опасаясь, что решимость меня покинет. Уина сначала смотрела на меня с изумлением. Потом она издала жалобный крик, бросилась ко мне и принялась оттаскивать прочь своими маленькими ручками. Мне кажется, ее поступок и побудил меня действовать решительно. Я оттолкнул ее, может быть, немного резко и быстро спустился в шахту колодца. Взглянув вверх, я увидел полное отчаяния лицо Уины и улыбнулся, чтобы успокоить ее. Но тотчас же вслед за тем я должен был обратить все свое внимание на скобы, которые прогибались под моим весом.

Мне нужно было спуститься на глубину примерно двухсот ярдов. Так как металлические скобы, расположенные по бокам колодца, были приспособлены для спуска небольших существ, то очень скоро я почувствовал усталость. И не только усталость! Одна скоба неожиданно согнулась под моей тяжестью, и я едва не полетел вниз, в темноту. С минуту я висел на одной руке и после этого не решался более останавливаться для отдыха. Скоро я ощутил жгучую боль в руках и спине, но все же продолжал спускаться так быстро, как только мог. Посмотрев наверх, я увидел в отверстии колодца голубой кружок неба, в котором виднелась одна звезда. Головка Уины казалась на фоне неба темным круглым пятнышком. Внизу все громче раздавался грохот машин. Все, кроме небольшого кружка вверху, было черным. Когда я снова поднял голову, Уина уже исчезла.

Мной овладела мучительная тревога. В голове даже мелькнула мысль вернуться наверх и оставить Подземный мир в покое. Но все-таки, несмотря ни на что, я продолжал спускаться вниз. Наконец, не знаю через сколько времени, я с облегчением увидел или, скорее, почувствовал справа от себя небольшое отверстие в стене колодца. Проникнув в него, я убедился, что это вход в узкий горизонтальный туннель, где я смог бы прилечь и отдохнуть. Это было просто необходимо. Руки ныли, спину ломило, я дрожал от ужаса, думая, что могу упасть вниз. К тому же меня угнетала непроницаемая темнота. Вокруг раздавался гул машин, накачивавших в глубину воздух.

Не знаю, долго ли я там пролежал. Очнулся я от мягкого прикосновения к моему лицу. Вскочив в темноте, я торопливо зажег спичку и разглядел три сутуловатые белые фигуры, которые быстро отступили при виде огня. Морлоки, как я уже говорил, проводили всю жизнь в темноте, и поэтому их глаза были необычайно велики и очень чувствительны, они не могли вытерпеть света моей спички и отражали его, как зрачки глубоководных океанских рыб. Я не сомневался, что они видели меня в этой густой темноте, и отпугивал их только свет. Едва я зажег новую спичку, они обратились в бегство и исчезли в туннелях, откуда сверкали только их блестящие, чужие глаза.

Я попытался заговорить с ними, но их язык, вероятно, отличался от языка наземных жителей, так что мне пришлось положиться на собственные силы, и снова у меня мелькнула мысль бежать, бросив исследование. Но я сказал себе: «Надо довести дело до конца» и, двигаясь ощупью по туннелю, заметил, что с каждым шагом гул машин становится все громче. Внезапно стены раздвинулись, я вышел на открытое место и, чиркнув спичкой, понял, что нахожусь в просторной сводчатой пещере. Моя спичка быстро погасла, и я не успел все рассмотреть как следует.

Разумеется, мои воспоминания весьма смутны. В темноте проступали контуры огромных машин, отбрасывавших при свете спички причудливые тени, в которых укрывались бледные, едва различимые морлоки. Было душно, в воздухе чувствовался слабый запах свежепролитой крови. Чуть подальше, примерно в середине пещеры, стоял небольшой, видимо, обеденный стол из белого металла, где лежали куски свежего мяса. Оказалось, что морлоки были плотоядными! Помню, уже тогда я с изумлением подумал: что за домашнее животное сохранилось от прежних времен? Все было видно очень смутно; тяжелый запах, громадные контуры машин, отвратительные фигуры, притаившиеся в тени и ожидающие темноты, чтобы приблизиться ко мне! Догоревшая спичка обожгла мне пальцы и упала на землю, тлея красной точкой в непроглядном мраке.

С тех пор я много раз думал, как плохо подготовился к такому исследованию. Отправляясь в путешествие на Машине Времени, я испытывал нелепую уверенность в том, что люди будущего смогли опередить нас во всех отношениях. Я пришел к ним без оружия, без лекарств, без табака — а временами мне так хотелось курить, — и даже спичек у меня было слишком мало. Ах, если б я только сообразил захватить фотоаппарат! Можно было бы запечатлеть этот Подземный мир и потом, на досуге, спокойно рассмотреть его. Теперь же я стоял там, вооруженный лишь тем, чем снабдила меня природа, — руками, ногами и зубами; только это да всего четыре спички, оставшиеся у меня.

Я побоялся идти дальше, в темный проход между машинами, и только при последней вспышке зажженной спички увидел, что коробок почти опустел. До этой минуты мне и в голову не приходило, что нужно беречь спички. Я истратил почти половину своего запаса, удивляя наземных жителей, для которых огонь был диковинкой. Теперь же, когда у меня осталось только четыре спички, а сам я очутился во тьме, я снова почувствовал, как тонкие пальцы ощупывают мое лицо, и меня поразил какой-то особенно неприятный запах. Мне казалось, что я ощущаю дыхание целой толпы этих ужасных существ.

Я почувствовал, как чьи-то руки осторожно пытаются отнять у меня спичечную коробку, а другие тянут меня за одежду. Мне было неприятно ощущать присутствие невидимых созданий. В темноте я впервые ясно осознал, что не могу понять их побуждений и поступков. Я крикнул изо всех сил. Морлоки отскочили, но тотчас же я снова почувствовал их приближение. На этот раз они смелее хватали меня и обменивались какими-то странными звуками. Я задрожал, опять крикнул, еще громче. Однако в этот раз они уже не так испугались и почти сразу вернулись, издавая странные звуки, похожие на тихий смех. Меня охватил самый настоящий ужас. Я решил зажечь еще одну спичку и бежать под защитой ее света. Сделав это, я вынул из кармана кусок бумаги, поджег его и отступил назад в узкий туннель. Но едва я вошел туда, мой факел погас от сквозняка и стало слышно, как морлоки зашуршали в туннеле, словно сухие листья на ветру, а их шаги зазвучали негромко и часто, как капли дождя…

Тут же меня схватили сразу несколько рук, пытаясь втащить назад в пещеру. Я зажег еще спичку и помахал ею прямо перед их подслеповатыми физиономиями. Вы едва ли можете себе представить, какими омерзительно нечеловеческими были эти бледные лица без подбородков, с большими, лишенными век красновато-серыми глазами, дико смотревшие на меня в своем слепом отупении! Впрочем, сами понимаете, я недолго разглядывал их. Я опять отступил и, едва догорела вторая спичка, зажег третью. Она почти догорела, когда мне удалось добраться до шахты колодца. Я прилег, у меня кружилась голова от стука огромного насоса внизу. Затем я вроде бы нащупал скобы, но тут меня схватили за ноги и потащили обратно. Я зажег последнюю спичку, но она тотчас погасла. Однако, ухватившись за скобы и рассыпая ногами пинки, я высвободился из цепких объятий морлоков и стал быстро взбираться по стене колодца. Они же стояли внизу и, моргая, смотрели на меня. Все, кроме одной маленькой твари, которая какое-то время следовала за мной и чуть не сорвала с меня башмак в качестве трофея.

Подъем показался мне бесконечным. Преодолевая последние двадцать или тридцать футов, я чувствовал смертельную тошноту. Только невероятным усилием я овладел собой. Последние несколько ярдов оказались ужасны. Больше не было сил. Несколько раз у меня начинала кружиться голова. Падение казалось неминуемым. Сам не знаю, как добрался до отверстия колодца и, шатаясь, вылез на солнечный свет. Я упал ничком. Даже земля показалась мне здесь чистой и благоуханной. Помню, как Уина целовала мои руки и лицо, а вокруг меня раздавались голоса других элоев. После же я на некоторое время потерял сознание.

7

Теперь я оказался в еще худшем положении, чем прежде. Если не считать минут отчаяния в ночь, когда я лишился Машины Времени, меня все время ободряла надежда на возможность бегства, однако новые открытия пошатнули ее. До сих пор я видел препятствие лишь в детской непосредственности маленького народа и в каких-то неведомых мне силах, понять которые, казалось, было равносильно тому, чтобы их преодолеть. Теперь появилось новое обстоятельство — отвратительные морлоки, нечто нечеловеческое и враждебное. Я почти инстинктивно ненавидел их. Прежде я чувствовал себя в положении человека, упавшего в яму: думал только о том, как бы из нее выбраться. Теперь же я ощущал себя зверем, попавшим в ловушку и чующим, что враг близко.

Враг, о котором я говорю, может вас удивить — темнота перед новолунием. Уина внушила мне этот страх несколькими, поначалу непонятными словами о Темных Ночах. Теперь нетрудно было догадаться, что означало приближение Темных Ночей. Луна убывала, темнота становилась все более непроницаемой. Теперь я хоть отчасти понял причину ужаса жителей Верхнего мира перед темнотой. Я спрашивал себя, что за мерзости проделывали морлоки в ночи перед новолунием. Теперь я был окончательно убежден, что моя гипотеза о господстве элоев над морлоками полностью неверна. Конечно, раньше жители Верхнего мира были привилегированным классом, а морлоки — их рабочими-слугами, но это давным-давно ушло в прошлое. Обе разновидности людей, возникшие в результате эволюции общества, переходили или уже перешли к совершенно иным отношениям. Подобно династии Каролингов, элои переродились в прекрасные ничтожества. Они все еще владели поверхностью земли, тогда как морлоки, жившие в продолжение бесчисленных поколений под землей, в конце концов стали совершенно неспособны выносить дневной свет. Морлоки по-прежнему делали одежду для элоев и заботились об их повседневных нуждах, но лишь вследствие старой привычки работать на них. Они делали это, скорее всего, бессознательно, как конь бьет копытом или охотник радуется убитой им дичи: старые, давно исчезнувшие отношения все еще накладывали свою печать на человечество. Но ясно, что изначальные отношения двух рас стали прямо противоположными. Неумолимая Немезида неслышно приближалась к изнеженным счастливцам. Много веков назад, за тысячи и тысячи поколений, человек лишил своего ближнего солнечного света. А теперь этот ближний стал совершенно неузнаваем! Отныне элои начали заново учить уроки жизни. Они вновь познакомились с чувством страха. Я неожиданно вспомнил о мясе, которое заметил в Подземном мире. Не знаю, почему мне это пришло в голову: это было не следствие моих мыслей, а как бы вопрос извне. Я попытался припомнить, как выглядело мясо. Оно уже тогда показалось мне каким-то знакомым, но чем именно — я понять не мог.

Маленький народ был беспомощен в присутствии существ, наводивших на него непреодолимый страх, но я был не таков. Я был сыном века расцвета человеческой расы, когда страх перестал сковывать человека и таинственность потеряла свои чары. Во всяком случае, я мог защищаться. Без промедления я решил найти себе оружие и безопасное место для сна. Имея такое убежище, я мог бы сохранить некоторую долю той уверенности, которой я лишился, узнав, какие существа угрожали мне по ночам. Я знал, что не засну до тех пор, пока мой сон не будет защищен. Я содрогнулся при мысли, что эти твари уже не раз рассматривали меня спящим.

Весь день я бродил по долине Темзы, но не нашел убежища, которое казалось бы надежным. Здания и деревья казались легко доступными для таких ловких, умеющих хорошо лазать существ, какими были морлоки, судя по их колодцам. И тут я вспомнил о высоких башенках и гладких стенах Зеленого Фарфорового Дворца. В тот же вечер, посадив Уину, как ребенка, к себе на плечо, я отправился по холмам на юго-запад. Я полагал, что до Зеленого Дворца семь или восемь миль, но, вероятно, до него были все восемнадцать. В первый раз я увидел это место в пасмурный день, когда расстояния кажутся меньше. Теперь же, когда я двинулся в путь, у меня к тому же оторвался каблук, а в ногу впивался гвоздь — это были старые башмаки, которые я носил только дома, — поэтому я хромал. Солнце уже давно село, когда показался дворец, вырисовывавшийся черным силуэтом на бледном фоне неба.

Уина была в восторге, когда я понес ее на плече, но потом она решила сойти на землю и семенила рядом, перебегая то на одну, то на другую сторону за цветами и засовывая их в мои карманы. Карманы всегда поражали Уину, и в конце концов она решила, что это своеобразные вазы для цветов. Во всяком случае, она их использовала для этой цели… И кстати!.. Переодеваясь, я нашел…

(Путешественник во Времени замолчал, опустил руку в карман и положил перед нами на столик два увядших цветка, напоминавших крупные белые мальвы. Потом продолжил рассказ.)

Землю уже окутала вечерняя тишина, а мы еще шли по холмам к Уимблдону. Уина все больше уставала и хотела вернуться в здание из серого камня. Однако я указал на видневшиеся вдалеке башенки Зеленого Дворца и постарался объяснить ей, что там мы найдем убежище, спасемся от ее страха.

Знакома ли вам мертвая тишина, которая наступает перед сумерками? Не шевелятся даже листья на деревьях. На меня эта вечерняя тишина всегда навевала какое-то неясное чувство ожидания. Небо было чистое, высокое и ясное; только на западе виднелось несколько полос легких облачков. Однако к этому гнету вечернего ожидания примешивался теперь страх. В тишине мои чувства как будто сверхъестественно обострились. Мне чудилось, что я могу ощущать пещеры в земле у себя под ногами, могу чуть ли не видеть морлоков, кишащих в своем подземном муравейнике в ожидании темноты. Мне казалось, что они приняли мое вторжение за объявление войны. И зачем они украли мою Машину Времени?

Мы продолжали идти в вечерней тишине, а сумерки тем временем все сгущались. Голубая даль померкла, одна за другой стали загораться звезды. Земля под ногами становилась плохо различимой, деревья — черными. Страх и усталость овладевали Уиной. Я взял ее на руки, успокаивая и лаская. По мере наступления темноты она все крепче прижималась лицом к моему плечу. По длинному склону холма мы спустились в долину, и тут я чуть не свалился в маленькую речку. Перейдя ее вброд, я взобрался на противоположный склон долины, прошел мимо множества домов, а затем — статуи, изображавшей, как мне показалось, некое подобие фавна, но только без головы. Здесь росли акации. Морлоков не было видно. Но ведь ночь только начиналась, и самые темные часы перед восходом ущербной луны, были еще впереди.

С вершины следующего холма я увидел густую чащу, которая тянулась широкой и черной полосой. Я остановился в нерешительности. Лесу не было видно конца ни справа, ни слева. Чувствуя себя усталым — у меня сильно болели ноги, — я снял с плеча Уину и сел на землю. Я не видел Зеленого Дворца и сомневался, в правильном ли направлении мы движемся. Взглянув на лесную чащу, я невольно подумал о том, что могло скрываться в ее глубине. Под густо переплетенными ветвями деревьев, должно быть, не видно даже звезд. Если б в лесу меня и не подстерегала опасность — та опасность, мысль о которой я гнал от себя, — там все же было достаточно корней, чтобы споткнуться, и стволов, чтобы расшибить себе лоб.

К тому же я был слишком измучен волнениями этого дня, а поэтому решил не идти в лес, а провести ночь на холме.

Уина уже крепко спала, и это меня очень обрадовало. Укутав ее своей курткой, я сел рядом с ней и стал ждать восхода луны. На склоне холма было тихо и пустынно, но из лесной тьмы доносились временами какие-то шорохи, которые явно производили живые существа. Надо мной сияли звезды, ночь была очень ясная. Звездное мерцание успокаивало меня. На небе не было знакомых созвездий: они приняли новые очертания благодаря тем медленным перемещениям звезд, которые становятся ощутимы только по истечении сотен человеческих жизней. Один Млечный Путь, казалось, остался тем же потоком звездной пыли, что и в наше время. На юге сияла какая-то очень яркая, неизвестная мне красная звезда, она была ярче даже Сириуса. И среди мерцающих точек мягко и ровно сияла одна большая планета, словно спокойно улыбающееся лицо старого друга.

При свете звезд заботы и горести земной жизни показались мне ничтожными. Я подумал о том, как бесконечно далеки звезды, как медленно они движутся из неведомого прошлого в будущее. Подумал об огромных кругах, которые описывает в пространстве земная ось. Всего сорок раз описала она этот круг за восемьсот тысяч лет, которые я преодолел. И за это время вся общественная деятельность, все традиции, вся сложная организация, все национальности, все языки, вся литература, все человеческие стремления и даже само воспоминание о Человеке, каким я его знал, исчезли. Зато появились хрупкие существа, забывшие о своем высоком происхождении, и белесые твари, от которых я бежал в ужасе. Я думал и о том Великом Страхе, который разделил две разновидности человеческого рода, и впервые с содроганием понял, что за мясо я видел в Подземном мире. Нет, это было бы слишком ужасно! Я взглянул на маленькую Уину, спавшую рядом со мной, на ее личико, беленькое и ясное, как звездочка в небе, и попытался отбросить эту страшную мысль.

Всю долгую ночь я старался не думать о морлоках и убивал время, пытаясь найти в путанице звезд следы старых созвездий. Небо было совершенно чистым, виднелись только несколько легких облачков. По всей видимости, время от времени я ненадолго засыпал. Когда такое бдение окончательно утомило меня, в восточной части неба показался слабый свет, подобный зареву бесцветного пожара, и вскоре появился белый тонкий серп убывающей луны. А следом, настигая и затопляя его своим сиянием, блеснули первые лучи утренней зари, сначала бледные, но потом с каждой минутой все более наливавшиеся теплыми алыми красками. Ни один морлок не приблизился к нам; в эту ночь я даже не видел никого из них. Со светом наступающего дня все ночные страхи стали казаться почти смешными. Я встал и почувствовал, что моя нога в башмаке без каблука распухла у лодыжки, а пятка болела; я сел на землю, снял башмаки и отшвырнул их прочь.

Я разбудил Уину, и мы пошли вниз, в лес, зеленый и приветливый, а не черный и зловещий, как ночью. Мы нашли несколько плодов и позавтракали. Потом встретили несколько прекрасных маленьких существ, которые смеялись и танцевали на солнышке, как будто в природе никогда не существовало ночей. Но тут я снова вспомнил о том мясе, которое видел. Теперь мне стало окончательно ясно, что это было за мясо, и я всем сердцем пожалел о слабом ручейке, оставшемся на земле от некогда могучего потока человечества. Ясно, что когда-то давно, века назад, пища у морлоков иссякла. Возможно, некоторое время они питались крысами и прочими паразитами. Даже в наше время человек гораздо менее разборчив в пище, чем когда-то, — значительно менее разборчив, чем обезьяна. Предубеждение против человеческого мяса — не слишком глубоко укоренившийся инстинкт. И эти бесчеловечные потомки людей… Ну вы понимаете!

Я постарался взглянуть на дело с научной точки зрения. Во всяком случае, морлоки были менее человекоподобны и еще дальше от нас, чем наши предки-каннибалы, жившие три или четыре тысячи лет назад. А высокоразвитый ум, который сделал бы такое положение вещей невыносимым, в будущем окончательно исчез. «О чем мне беспокоиться, — думал я. — Этиэлои — просто откормленный скот, который разводят и отбирают себе в пищу муравьеподобные морлоки, — вероятно, они даже следят, чтобы элои были хорошо откормлены…» А маленькая Уина тем временем танцевала около меня!

Я попытался подавить охвативший меня ужас и подумал, что такое положение вещей — суровая кара за человеческий эгоизм. Люди хотели жить в роскоши засчет тяжкого труда своих собратьев и оправдывались необходимостью. А теперь, когда настали иные времена, та же необходимость повернулась к ним другой стороной. Я, подобно Карлейлю, даже пытался возбудить в себе презрение к этой жалкой, упадочной аристократии. Но это мне не удалось. Несмотря на их умственное вырождение, элои все же сохранили в своей внешности слишком много человеческого, они были мне симпатичны, и я невольно сочувствовал им, разделяя их унижение и страх.

У меня пока не было никаких идей насчет того, что нужно делать. Прежде всего я хотел найти безопасное убежище и раздобыть металлическое или каменное оружие. Это было просто необходимо. Затем я надеялся обнаружить средства для добывания огня, чтобы иметь факел, так как знал, что это лучшее оружие против морлоков. А еще я хотел сделать какое-нибудь механическое приспособление, чтобы выломать бронзовые двери в пьедестале Белого Сфинкса. Я намеревался создать таран. Я был уверен, что если войду в эти двери, неся с собой факел, то найду Машину Времени и смогу вырваться из этого ужасного мира. Я не думал, что у морлоков хватило бы сил утащить мою Машину куда-нибудь очень далеко. Уину я решил забрать в наше время. Обдумывая эти планы, я продолжал идти к тому зданию, которое, как мне казалось, могло стать нашим жилищем.

8

Около полудня мы дошли до Зеленого Дворца и обнаружили, что он опустошен и почти разрушен изнутри. В окнах торчали осколки стекол, а большие куски зеленой облицовки отвалились от проржавевшего металлического каркаса. Дворец стоял на высоком травянистом склоне, и, посмотрев на северо-восток, я изумился, увидев большой эстуарий или, скорее, бухту, там, где, по моим соображениям, раньше находились Уондсворт и Бэттерси. Я еще подумал о том, что же произошло теперь с существами, населяющими морские глубины, но долго размышлять об этом не стал.

Материал, из которого был построен дворец, в самом деле оказался фарфором, и вдоль его фасада я увидел надпись, сделанную неизвестными мне буквами. Мне пришла в голову нелепая мысль, что Уина может разобрать ее, но тут же оказалось, что она понятия не имеет о письме. Она всегда казалась мне более человеком, чем была на самом деле — может быть, потому, что ее привязанность ко мне была такой человеческой.

За огромными поломанными створчатыми дверями, распахнутыми настежь, мы увидели вместо обычного зала длинную галерею с рядом окон. С первого же взгляда я понял, что перед нами музей. Паркетный пол покрывал густой слой пыли, и такой же серый покров лежал на разнообразных предметах, в беспорядке валявшихся повсюду. Среди прочего посреди зала я увидел нечто странное и высохшее — это была нижняя часть огромного скелета. По форме ног я определил, что это вымершее животное наподобие мегатерия. Рядом в густой пыли валялись его череп и кости верхних конечностей, но в одном месте, где крыша протекала, кости почти полностью рассыпалась. Еще в галерее стоял огромный скелет бронтозавра. Мое предположение о том, что это музей, подтвердилось. По бокам галереи находилось то, что я принял сначала за покосившиеся полки, но, стерев с них слой пыли, убедился, что это стеклянные витрины, такие же, как в наше время. Вероятно, они были герметически закупорены, судя по некоторым прекрасно сохранившимся экспонатам.

Ясно, что мы оказались среди развалин огромного музея, подобного Южно-Кенсингтонскому, но относившегося к более поздним временам. Здесь был палеонтологический отдел с чудесной коллекцией окаменелостей, однако неизбежное разрушение, утратившее благодаря уничтожению бактерий и грибков большую часть своей силы, все же верно, хотя и медленно продолжало свою работу. В разных местах я находил следы посещения музея маленьким народом: кое-где попадались редкие ископаемые, разломанные на куски или нанизанные на тростник. В некоторых местах витрины были сорваны — я решил, что это сделали морлоки. Дверец был пуст. Слой пыли заглушал звук наших шагов. Пока я с изумлением осматривался, ко мне подошла Уина, которая до тех пор забавлялась тем, что катала морского ежа по наклонному стеклу витрины, тихонько взяла меня за руку и встала рядом.

Я был так поражен видом этого разрушающегося памятника века разума, что не подумал о той пользе, какую мог бы из него извлечь. Даже мысль о Машине Времени вылетела у меня из головы.

Судя по размерам, Зеленый Дворец должен был заключать в себе не только палеонтологический отдел: вероятно, тут были и исторические отделы и библиотека. Для меня это было бы интереснее, чем геологические древности. Принявшись за дальнейшие исследования, я обнаружил вторую, короткую галерею, пересекавшую первую. По-видимому, это был минералогический отдел, и вид куска серы навел меня на мысль о порохе. Но я не мог отыскать селитры или каких-нибудь нитратов. Без сомнения, они разложились много сотен лет назад. Но сера не выходила у меня из головы и заставляла постоянно размышлять. Все остальное здесь мало меня интересовало, хотя, пожалуй, этот отдел сохранился лучше всего. Я не специалист по минералогии, и поэтому отправился дальше, в полуразрушенное крыло здания, параллельное первой галерее, через которую я вошел.

Судя по обстановке, этот отдел был посвящен естественной истории, но все в нем изменилось до неузнаваемости. Несколько съежившихся и почерневших останков того, что было чучелами зверей, высохшие коконы в банках, некогда заполненных спиртом, темная пыль, оставшаяся от засушенных растений, — вот и все, что я здесь нашел! Я пожалел об этом; было бы интересно проследить медленные, терпеливые усилия, благодаря которым была достигнута полная победа над живой природой. Затем мы попали в огромную, но очень плохо освещенную галерею, ее пол постепенно понижался, хотя и под небольшим углом, с того конца, где мы стояли. С потолка свешивались белые шары; некоторые из них были треснутыми или разбитыми вдребезги, и у меня невольно возникла мысль, что это помещение когда-то освещалось искусственным светом. Тут я почувствовал себя в своей стихии, потому что по обе стороны от меня поднимались остовы огромных машин, по большей части сильно поврежденные и поломанные; некоторые, однако, были еще сравнительно целы. Вы знаете, у меня слабость к машинам; мне захотелось подольше остаться здесь, тем более что многое поразило меня новизной и непонятностью. Я мог строить лишь самые неопределенные догадки относительно целей, которым они служили. Мне казалось, что если я разрешу загадку их предназначения, то найду могущественное оружие для борьбы с морлоками.

Вдруг Уина прижалась ко мне. Это было так неожиданно, что я был просто потрясен. Если бы не она, я, по всей вероятности, не обратил бы внимания на покатость пола. Конец галереи, откуда я вошел, поднимался довольно высоко над землей и освещался через немногие узкие окна. Однако по мере того, как мы шли дальше, склон холма подступил к окнам, постепенно заслонив их, так что наконец осталась только щель, как в Лондоне в полуподвалах, и через нее просачивалась лишь едва заметная полоска света. Я медленно шел вперед, с любопытством рассматривая машины, и это занятие совершенно поглотило меня. Поэтому я не заметил постепенного ослабления света, пока наконец возрастающий страх Уины не привлек моего внимания. Только тогда я заметил, что галерея уходит в непроглядную темноту. Остановившись в нерешительности и осмотревшись вокруг, я увидел, что слой пыли здесь был тоньше и лежал неровно. Еще дальше, в темноте, на пыльном полу как будто виднелись небольшие узкие следы. Я почувствовал, что морлоки находятся где-то поблизости и решил, что даром теряю время на осмотр машин. Уже перевалило далеко за полдень, а я все еще не имел оружия, убежища и средств для добывания огня. Вдруг далеко в глубине темной галереи я услышал тот же особенный шорох, тот же странный шум, что и тогда, в глубине колодца.

Я взял Уину за руку Но внезапно мне в голову пришла новая мысль, я оставил Уину и направился к машине, из которой торчал рычаг, вроде тех, что употребляются на железнодорожных стрелках. Взобравшись на подставку и ухватившись обеими руками за рычаг, я навалился на него. Уина, оставшись одна в проходе, принялась хныкать. Я рассчитал правильно: рычаг сломался после минутного усилия, и я вернулся к Уине с палицей в руке, достаточно надежной, чтобы проломить череп любому морлоку, попавшемуся нам на пути. А мне ужасно хотелось убить хотя бы одного! Быть может, вам это желание уничтожить одного из наших потомков покажется бесчеловечным. Но к этим отвратительным существам невозможно было относиться по-человечески. Только мое нежелание оставить Уину и уверенность, что может пострадать Машина Времени, если я вздумаю удовлетворять свою жажду убийства, удержали меня от попытки тотчас же спуститься по галерее вниз и начать истребление копошившихся там тварей.

И вот, держа палицу в правой руке, а левой обнимая Уину, я вышел из этой галереи и направился в другую — с виду еще большую, — которую я сначала принял за военную часовню с изорванными знаменами. Однако скоро в этих коричневых и черных, будто обгорелых лоскутьях, которые висели по стенам, я узнал остатки истлевших книг. Они давно рассыпались на куски, в них не осталось даже следов букв. Лишь кое-где валялись покоробившиеся корешки и треснувшие металлические застежки, достаточно красноречиво свидетельствовавшие о своем назначении. Будь я писателем, при виде всего этого я, возможно, пустился бы философствовать о тщете всякого честолюбия. Но меня всего сильнее поразила потеря колоссального труда, о которой говорили эти груды истлевшей бумаги. Должен сознаться, что в ту минуту я вспомнил о журнале «Философские записки» и о своих собственных семнадцати статьях по оптике.

Поднявшись по широкой лестнице, мы попали в новое помещение, которое было некогда отделом прикладной химии. У меня была надежда найти здесь что-нибудь полезное. За исключением одного угла, где обвалилась крыша, галерея прекрасно сохранилась. Я подходил к каждой уцелевшей витрине. Наконец в одной из них, закупоренной воистину герметически, я нашел коробку спичек. Горя от нетерпения, я испробовал одну из них. Спички оказались вполне пригодными: они даже не отсырели. Я повернулся к Уине. «Танцуй!» — воскликнул я на ее языке. Теперь у нас было оружие против существ, которых мы так боялись. И вот в этом заброшенном музее, на густом ковре пыли, к величайшему восторгу Уины я принялся исполнять замысловатый танец, весело насвистывая песенку «Шотландия». Это был частью канкан, частью полонез, частью вальс и частью мое собственное изобретение. Вы же знаете, что я действительно изобретателен.

Эта коробка спичек, сохранившаяся в течение стольких лет вопреки разрушительному действию времени, была необычайной и счастливой случайностью. К своему удивлению, я сделал еще одну неожиданную находку — камфору. Я нашел ее в запечатанной банке, которую, как я думаю, случайно закупорили герметически. Сначала я принял вещество за парафин и разбил банку. Но запах камфоры не оставлял никаких сомнений. Среди общего разрушения это летучее вещество пережило, возможно, многие тысячи столетий. Она напомнила мне об одном рисунке, сделанном чернилами, приготовленными из ископаемого белемнита, погибшего и ставшего окаменелостью миллионы лет тому назад. Я хотел было выбросить камфору, как вдруг вспомнил, что она легко воспламеняется и горит ярким пламенем, так что из нее можно сделать отличную свечку. Я положил камфору в карман. Зато я нигде не нашел взрывчатых веществ или каких-либо других средств, чтобы взломать бронзовые двери. Железный рычаг был пока что самым полезным орудием, на которое я здесь наткнулся Тем не менее я вышел из галереи воодушевленным.

Не могу пересказать всего, что я увидел за этот долгий день. Пришлось бы сильно напрягать память, чтобы по порядку рассказать обо всем. Помню галерею со ржавым оружием и свои размышления: не выбрать ли мне топор или саблю вместо железного рычага? Но я не мог унести и то и другое, а железный лом был более пригоден для штурма бронзовых дверей. Я видел множество ружей, пистолетов и винтовок. Почти все они были изъедены ржавчиной, хотя некоторые, сделанные из какого-то неизвестного металла, отлично сохранились. Однако патроны и порох давно рассыпались в пыль. Один угол галереи был совершенно разрушен; вероятно, это произошло в результате взрыва экспонатов. В другом месте оказалась большая коллекция идолов: полинезийских, мексиканских, греческих, финикийских, — короче собранных со всех концов земли. И здесь, уступив непреодолимому желанию, я написал свое имя на носу каменного уродца из Южной Америки, особенно меня поразившего.

К вечеру мое любопытство ослабело. Одну за другой проходил я галереи, пыльные, безмолвные, часто разрушенные, все содержимое которых представляло собой груды обугленных обломков. В одном месте я наткнулся на модель рудника, а затем, совершенно случайно, нашел в плотно закупоренной витрине два динамитных патрона. «Эврика!» — воскликнул я с радостью и разбил стекло. Но вдруг меня одолели сомнения. Я остановился в раздумье. Выбрав маленькую боковую галерею, я произвел опыт. Никогда в жизни я не ощущал такого разочарования, как в те пять-десять минут, пока ждал взрыва и ничего не дождался. Без сомнения, это были муляжи, я мог бы догадаться уже по их виду. В ином случае я тотчас бы кинулся к Белому Сфинксу, отправил его одним взрывом в небытие вместе с его бронзовыми дверями и, надо полагать, уже никогда не получил бы обратно Машину Времени.

Насколько я могу припомнить, мы вышли в маленький открытый дворик внутри дворца. Среди зеленой травы росли три фруктовых дерева. Там мы отдохнули и подкрепились. Приближался закат, и я принялся обдумывать наше положение. Ночь надвигалась, а безопасное убежище все еще не было найдено. Но теперь меня это мало беспокоило. В мои руки попала лучшая защита от морлоков: спички! А на случай, если бы понадобился яркий свет, в кармане была камфора. Самое лучшее, казалось мне, — провести ночь на открытом месте под защитой костра. Утром же я хотел приняться за розыски Машины Времени. Единственным средством для этого, правда, был железный лом. Но теперь я иначе относился к бронзовым дверям. Ведь до сих пор я не хотел их ломать, не зная, что находится по другую сторону. Однако они не казались мне очень прочными, и я надеялся, что легко взломаю их при помощи рычага.

9

Мы вышли из Зеленого Дворца, когда солнце еще не спряталось за горизонтом. Я решил на следующий день, рано утром, вернуться к Белому Сфинксу, а пока, до наступления темноты, рассчитывал пробраться через лес, задержавший нас по пути сюда. В этот вечер я надеялся пройти как можно больше, а затем, разведя костер, лечь спать под его защитой. По дороге я собирал сучья и сухую траву и скоро набрал целую охапку. С этим грузом мы шли медленнее, чем я предполагал, и к тому же Уина очень устала. Мне тоже страшно хотелось спать; когда мы дошли до леса, наступила полная темнота. Из страха перед ней Уина хотела остаться на склоне холма, но чувство опасности толкало меня вперед, вместо того чтобы остановиться. Я не спал всю прошлую ночь и два дня находился в лихорадочном состоянии. Я чувствовал, как ко мне подбирается сон, а вместе с ним и морлоки.

Пока мы стояли в нерешительности, я увидел сзади на темном фоне кустов три фигуры, пригнувшиеся к земле. Нас окружали высокая трава и мелкий кустарник, так что мы не могли чувствовать себя в безопасности. Чтобы пересечь лес, надо было, по моим расчетам, пройти около мили. Если бы нам удалось выйти на открытый склон, то, как мне казалось, мы нашли бы там безопасное место для отдыха. Я думал, что спичками и камфорой можно будет освещать дорогу среди деревьев. Но чтобы зажигать спички, я должен был бросить сучья, набранные для костра; нехотя мне все же пришлось это сделать. И тут у меня возникла мысль, что я могу позабавить наших друзей, если подожгу брошенный хворост. Позже я понял, какое это было безумие, но тогда подобный маневр показался мне отличным прикрытием нашего отступления.

Не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь над тем, какой редкостью бывает пламя в умеренном климате, там, где нет человека. Солнечный жар почти не способен зажечь какое-нибудь дерево даже в том случае, если капли росы, словно зажигательные стекла, собирают его лучи, как это иногда происходит в тропиках. Молния убивает, но редко служит причиной пожара. Гниющая растительность тлеет от теплоты внутренних химических реакций, но не загорается. А в этот период упадка было позабыто само искусство добывания огня. Красные языки, лизавшие груду хвороста, были для Уины чем-то совершенно новым и поразительным.

Она хотела подбежать и поиграть с пламенем. Вероятно, Уина даже бросилась бы в огонь, не помешай я ей сделать это. Я схватил ее и, несмотря на сопротивление, увлек за собой в лес. Некоторое время костер освещая нам дорогу. Потом, оглянувшись назад, я увидел сквозь частые стволы деревьев, как занялись ближние кустарники и пламя, змеясь, поползло вверх по холму. Я засмеялся и снова повернулся к темным деревьям за моей спиной. Там царил полнейший мрак, а Уина судорожно прижималась ко мне. Однако мои глаза быстро освоились с темнотой, и я достаточно хорошо видел, чтобы не натыкаться на стволы. Над головой было черно, и только кое-где сияли клочки серого неба. Я не зажигал спичек, потому что руки были заняты. На левой сидела малышка Уина, а в правой я держал лом.

Некоторое время я не слышал ничего, кроме треска веток под ногами, легкого шелеста ветра, своего дыхания и биения сердца в ушах. Затем я услышал позади какой-то стук или топот. Тем не менее я продолжал идти вперед. Топот становился все громче, и вместе с ним долетали странные звуки, которые я уже слышал в Подземном мире. Очевидно, за нами гнались морлоки. Буквально в следующее мгновение я почувствовал, как кто-то дернул меня за одежду, а потом за руку. Уина задрожала и притихла.

Именно сейчас необходимо было зажечь спичку. Но чтобы достать ее, я должен был опустить Уину на землю. Я так и сделал, но пока рылся в кармане, около моих ног в темноте началась возня. Уина молчала, и лишь морлоки что-то бормотали. Чьи-то маленькие мягкие руки скользнули по моей спине и даже прикоснулись к шее. Спичка чиркнула и зашипела. Я подождал, пока она не разгорелась, и после этого увидел белые спины убегавших в чащу морлоков. Вынув из кармана кусок камфоры, я приготовился его зажечь, как только начнет гаснуть спичка. Я посмотрел на Уину. Она лежала ничком, обхватив мои ноги, совершенно неподвижно. Со страхом я наклонился к ней. Казалось, она едва дышала. Я поджег кусок камфоры и бросил его на землю. Расколовшись, он ярко запылал, отгоняя от нас морлоков и ночные тени. Я встал на колени и поднял Уину. Из леса позади нас слышалось бормотание огромной толпы.

Скорее всего, Уина лишилась чувств. Я осторожно положил ее на плечо, встал и собрался идти дальше, но вдруг с ужасом осознал всю опасность нашего положения. Совершая маневры со спичками и с Уиной, я несколько раз повернулся и теперь не имел ни малейшего понятия, куда идти. Может быть, я опять шел назад, к Зеленому Дворцу. Меня прошиб холодный пот. Нужно было что-то срочно предпринять. Я решил развести костер и остаться там, где мы были. Положив все еще неподвижную Уину на покрытый мхом пень, я стал торопливо собирать сучья и листья, пока догорал кусок камфоры. Вокруг меня, подобно рубинам, в темноте светились глаза морлоков.

Камфора в последний раз вспыхнула и погасла. Я зажег спичку и увидел, как два белые существа, приближавшиеся к Уине, быстро отбежали в сторону. Одно из них было так ослеплено светом, что натолкнулось на меня, и я почувствовал, как от удара моего кулака хрустнули его кости. Существо закричало от ужаса, сделало, шатаясь, несколько шагов и упало. Я зажег второй кусок камфоры и продолжал собирать хворост для костра. Скоро я заметил, что листья здесь совершенно сухие, так как со времени моего прибытия, то есть уже целую неделю, не было дождя. Я перестал разыскивать хворост и начал прыгать и обламывать нижние ветви деревьев. Скоро разгорелся дымный костер из свежего дерева и сухих сучьев, и я сберег остаток камфоры. Я вернулся назад, где рядом с моим железным ломом лежала Уина. Всеми силами я старался привести ее в чувство, но она лежала словно мертвая. Я не мог даже понять — дышала она или нет.

Внезапно мне пахнуло дымом прямо в лицо. Моя голова, и без того тяжелая от запаха камфоры, отяжелела еще больше. По моим расчетам костра должно было хватить примерно на час. Смертельно усталый, я присел на землю. Среди деревьев носился какой-то непонятный сонливый шепот. Мне показалось, что на секунду я уснул. Но теперь вокруг меня была темнота, и руки морлоков касались моего тела. Стряхнув с себя их цепкие пальцы, я принялся искать в кармане спички, но их там не оказалось! Морлоки снова окружили меня со всех сторон. В одну секунду я сообразил, что случилось. Я заснул, а костер погас. Меня охватил смертельный ужас. Лес, казалось, был наполнен запахом гари. Меня схватили за шею, за волосы и за руки, пытались повалить. Ужасны были во тьме прикосновения этих мягкотелых созданий, облепивших меня. Мне казалось, будто я попал в какую-то чудовищную паутину. Морлоки пересилили меня, и я упал. Я почувствовал, что острые зубы впились мне в шею. Я перевернулся, и в то же мгновение моя рука нащупала железный рычаг. Это придало мне силы. Стряхнув с себя всю кучу человекообразных крыс, я вскочил и, размахнувшись рычагом, принялся бить им, стараясь попасть по их головам. Я ощущал, как под моими ударами обмякали их тела, слышал, как хрустели кости, и на некоторое время освободился от них.

Странное возбуждение, которое, говорят, так часто приходит во время боя, охватило меня. Я знал, что мы оба с Уиной погибли, но решил сделать так, чтобы морлоки дорого заплатили за свой завтрак. Я стоял, опираясь спиной о дерево, и размахивал перед собой железной палицей. Лес оглашали громкие вопли морлоков. Прошла минута. Голоса их звучали также пронзительно, но движения становились все быстрее. Однако ни один не подходил ко мне близко. Я все время стоял на месте, стараясь хоть что-то разглядеть в темноте. Неожиданно у меня появилась надежда. Может быть, морлоки испугались? И тут произошло нечто необычайное. Казалось, окружающий меня мрак начал проясняться. Я стал смутно различать фигуры морлоков, трое корчились у моих ног, а остальные непрерывным потоком бежали в глубь леса. Спины их казались уж не совсем белыми, а слегка красноватыми. Застыв в недоумении, я увидел красную полосу между деревьями, освещенными сиянием звезд. В этот момент я понял, откуда взялся запах гари и однообразный шорох, перешедший постепенно в страшный рев и красное зарево, обратившее в бегство морлоков.

Отступив от дерева и оглянувшись назад, я увидел между черными стволами пламя лесного пожара. Меня догонял мой первый костер. Я искал Уину, но ее нигде не было… Свист и шипение позади, треск горевших ветвей — все это не оставляло времени для размышлений. Схватив лом, я побежал за морлоками. Пламя следовало за мной по пятам и, пока я бежал, обогнало меня справа, так что я был вынужден броситься влево. Наконец я выбежал на небольшую поляну, причем один из морлоков, ослепленный, наткнулся на меня и промчался мимо прямо в огонь.

После этого я увидел самое невероятное и ужасное зрелище из всех, что мне пришлось наблюдать в будущем. От огненного зарева стало светло, как днем. Посреди моря огня возвышался холмик, на вершине которого рос полузасохший боярышник. А дальше, в лесу, бушевали желтые языки пламени, и холм со всех сторон был окружен огненной стеной. На склоне холма толпилось около тридцати или сорока морлоков. Ослепленные огнем и обезумевшие от жары, они метались и натыкались в замешательстве друг на друга. Я забыл об их слепоте и, как только они приближались ко мне, в безумном страхе принимался яростно наносить удары, убив одного и искалечив нескольких. Но, увидев, как один морлок ощупью пробирался в багровом свете среди кустов боярышника, и услыхав его стоны, я убедился в полной беспомощности морлоков и больше никого не трогал.

Временами некоторые из них натыкались на меня и так дрожали от ужаса, что я сразу уступал им дорогу. Один раз, когда пламя немного угасло, я испугался, что эти гнусные существа меня заметят. Я даже подумывал о том, не убить ли мне нескольких из них, прежде чем это случится. Однако пламя снова ярко вспыхнуло, и я оставил эту затею. Я бродил среди этих тварей по холму, избегая столкновений, и старался найти хоть какие-нибудь следы Уины. Но Уина исчезла.

Я присел наконец на вершине холма и стал рассматривать это необычайное сборище слепых существ, бродивших ощупью и перекликавшихся нечеловеческими голосами при вспышках пламени.

Громадные клубы дыма плыли по небу, и сквозь зарево изредка проглядывали звезды, такие далекие, как будто они принадлежали иной вселенной. Два или три морлока сослепу наткнулись на меня, и я, задрожав, отогнал их ударами кулаков.

Почти всю ночь, как мне кажется, продолжался этот кошмар. Я кусал себе руки и кричал, испытывая страстное желание проснуться. Я бил кулаками по земле, вставал, потом садился, бродил взад-вперед и снова опускался на землю. Я тер глаза и умолял Бога дать мне очнуться от этого кошмара. Три раза я видел, как обезумевшие морлоки, опустив головы, кидались в огонь. Наконец над утихшим пламенем пожара, клубами дыма, почерневшими стволами деревьев и жалким остатком этих мерзких существ сверкнули первые лучи солнца.

Я снова принялся искать Уину, но ее нигде не было. Видимо, ее маленькое тельце осталось в лесу. Все же, как я подумал, она, по крайней мере, избежала той ужасной участи, которая была ей уготована. При этой мысли я чуть снова не принялся за избиение беспомощных отвратительных созданий, но сдержал себя. Холмик, как я уже сказал, был чем-то вроде острова в лесу. С его вершины сквозь пелену дыма я теперь смог разглядеть Зеленый Дворец и определить путь к Белому Сфинксу. Когда окончательно рассвело, я покинул проклятых морлоков, все еще стонавших и бродивших ощупью по холму. Я обмотал ноги какой-то травой и по дымящемуся пеплу, меж черных стволов, среди которых еще трепетал огонь, поплелся туда, где была спрятана Машина Времени. Шел я медленно, потому что выбился из сил и хромал. Я чувствовал себя глубоко несчастным, вспоминая об ужасной смерти бедной Уины. Это было настоящей катастрофой. Теперь, когда я сижу здесь, в привычной обстановке, это кажется мне скорее тяжелым сном, чем настоящей утратой. Но в то утро я снова стал совершенно, ужасно одинок. Я вспомнил о своем доме, об этом очаге, о вас, друзья мои, и меня охватила мучительная тоска.

Идя по дымящемуся пеплу под ясным утренним небом, я сделал неожиданное открытие. В кармане брюк оказалось несколько спичек. По-видимому, коробка разломилась, прежде чем ее у меня похитили.

10

В восемь или девять часов утра я добрался до скамьи из желтого металла, откуда в первый вечер после моего прибытия осматривал окружающий мир. Я не мог удержаться и горько посмеялся над своей самоуверенностью, вспомнив, к каким необдуманным выводам я пришел в тот вечер.

Передо мной была та же дивная картина, та же роскошная растительность, те же чудесные дворцы и величественные руины, та же серебристая гладь реки, катившей свои воды среди плодородных берегов. Под деревьями мелькали яркие одежды очаровательно-прекрасных маленьких людей. Некоторые из них купались на том месте, где я спас Уину, и это причинило мне душевную боль. Однако над всем этим чудесным зрелищем, подобно черным пятнам, поднимались купола, прикрывавшие колодцы, которые вели в Подземный мир. Я понял теперь, что маскировала красота жителей Верхнего мира. Их день был столь же радостным, как у скота, пасущегося в поле. Подобно скоту, они не знали ни врагов, ни повседневной нужды. И таков же был их конец.

Мне стало горько при мысли о том, как кратковременно было торжество человеческого разума. Человеческий род совершил самоубийство. Люди упорно стремились к благосостоянию и довольству, к обществу без конфликтов, лозунгом которого была обеспеченность и стабильность, — и они достигли цели, но только чтобы прийти к такому концу… Жизнь и собственность были теперь почти в полной безопасности. Богатый знал, что его благосостояние и комфорт неприкосновенны, а бедный довольствовался тем, что ему были обеспечены жизнь и труд. Без сомнения, в этом прекрасном мире не было ни безработицы, ни нерешенных социальных проблем. И великий покой последовал за всем этим.

Таков закон природы, который мы обычно упускаем из виду — гибкость ума является наградой за пережитые опасности, тревоги и превратности жизни. Существо, живущее в совершенной гармонии с окружающими условиями, превращается в простой механизм. Природа не прибегает к разуму до тех пор, пока ей служат привычка и инстинкт. Там, где нет перемен, нет и разума. Им обладают только те существа, которые сталкиваются с нуждами и опасностями.

Таким путем, как мне кажется, человек Верхнего мира и пришел к своей беспомощной красоте, а человек Подземного мира — к своей чисто механической промышленности. Но даже для этого уравновешенного положения вещей при всем его внешнем совершенстве недоставало одного — полной неизменности. С течением времени запасы Подземного мира истощились. Матушка Нужда, сдерживаемая в продолжение нескольких тысячелетий, появилась снова и начала свою работу снизу. Жители Подземного мира, имея дело со сложными машинами, что, кроме навыков, требовало все же работы мысли, невольно удержали в озверелой душе больше человеческой энергии, чем жители земной поверхности. И когда обычная пища пришла к концу, они обратились к тому, чего долго не допускали старые привычки. Вот как все представилось мне, когда я в последний раз смотрел на мир восемьсот две тысячи семьсот первого года. Мое объяснение, может быть, ошибочно, поскольку смертным свойственно ошибаться. Но таково мое мнение, и я его высказал.

После трудов, волнений и страха последних дней, несмотря на тоску по бедной Уине, эта скамья, мирный пейзаж и солнечный свет показались мне прекрасными. Я очень устал, меня клонило ко сну, и, вяло размышляя, я вскоре задремал. Поймав себя на этом, я не стал противиться и, растянувшись на земле, погрузился в долгий сон.

Я проснулся незадолго до заката. Теперь я уже не боялся, что морлоки схватят меня во сне. Потянувшись, я сошел с холма и направился к Белому Сфинксу. В одной руке я держал лом, другой нащупывал спички в кармане.

Однако меня ждала большая неожиданность. Подойдя к Белому Сфинксу, я увидел, что бронзовые двери открыты. Обе их половинки были утоплены в специальных пазах.

Я ненадолго остановился перед ними, не решаясь войти.

Внутри оказалось небольшое помещение, и в углу на возвышении стояла Машина Времени. Рычаги от нее лежали у меня в кармане. Итак, после всех приготовлений к штурму Белого Сфинкса меня ожидала покорная капитуляция. Я отбросил свой лом, почти сожалея о том, что не пришлось им воспользоваться.

Но в ту минуту, когда я уже наклонился, чтобы войти, у меня мелькнула внезапная мысль, и я остановился у входа. Я сразу понял нехитрый замысел морлоков. С трудом удерживаясь от смеха, я перешагнул через бронзовый порог и направился к Машине Времени. К своему удивлению, я увидел, что она тщательно смазана и вычищена. Позже мне даже пришло в голову, что морлоки разбирали Машину на части, стараясь понять ее назначение.

Теперь я стоял и смотрел на свою Машину, испытывая удовольствие при одном прикосновении к ней, и как раз тут случилось то, чего я ожидал. Бронзовые панели вдруг скользнули вверх и с грохотом закрылись. Я попался и оказался в полной темноте. Так думали морлоки. Эта мысль опять вызвала у меня веселый смех.

Я уже слышал, как они бежали ко мне со своим противным бормотанием. Я хладнокровно чиркнул спичкой. Мне оставалось лишь укрепить рычаги и умчаться от них, подобно призраку. Но я упустил из виду одно обстоятельство. Это были отвратительные спички, зажигающиеся только о коробок.

Вообразите, как быстро исчезло мое спокойствие. Маленькие твари уже окружали меня. Кто-то из них прикоснулся ко мне. Отбиваясь рычагами, я полез в седло Машины. Меня схватила чья-то рука, потом другая. Мне пришлось с трудом вырывать рычаги из цепких пальцев и одновременно ощупывать гнезда, в которых они крепились. Один раз морлоки вырвали у меня один из рычагов. Когда он выскользнул из моих рук, мне пришлось, чтобы найти его на полу в темноте, отбиваться от них головой, и я слышал, как черепа морлоков трещали под моими ударами. Мне кажется, эта схватка была еще упорнее, чем сражение в лесу. И она была последней.

В конце концов я смог укрепить рычаги и повернул их. Цепкие руки соскользнули с моего тела. Темнота исчезла из моих глаз. Вокруг не было ничего, кроме туманного света и шума, о которых я уже вам рассказывал.

11

Я уже говорил вам о тех болезненных и неприятных ощущениях, которые вызывает путешествие во времени. На этот раз я к тому же плохо сидел в седле, неловко свесившись. Какое-то время я провисел таким образом, не замечая, как Машина дрожит и раскачивается. Когда я пришел в себя и посмотрел на циферблаты, то был поражен. На одном из них отмечались дни, на другом тысячи, на третьем миллионы и на четвертом миллиарды дней. Оказалось, вместо того, чтобы повернуть рычаги назад, я привел их в действие так, что Машина помчалась вперед. Взглянув на указатели, я увидел, что стрелка, отмечающая тысячи дней, двигалась с быстротой секундной стрелки, — я уносился в будущее.

Я двигался вперед, а тем временем все вокруг начало принимать какой-то необыкновенный вид. Дрожащая серая пелена стала темнее. Потом снова (хотя я все еще продолжал двигаться с невероятной скоростью) начались мерцающие смены ночи и дня, обычно указывавшие на не слишком быстрое движение машины, причем это чередование становилось все медленнее и отчетливее. Вначале я очень удивился. День и ночь не так быстро сменяли друг друга, как раньше. Солнце тоже постепенно замедляло свое движение по небу, пока мне не показалось, что сутки тянутся целое столетие. В конце концов над землей повисли сумерки, которые лишь временами прерывались ярким светом мчавшейся по темному небу кометы. Полоса от Солнца над горизонтом исчезла. Солнце больше не закатывалось — оно просто поднималось и опускалось на западе, становясь все более огромным и кровавым. Луна исчезла бесследно. Звезды, двигавшиеся по круговым орбитам, превратились из сплошных полосок света в отдельные, едва ползущие по небу точки. Наконец, перед тем, как я остановился, Солнце, кровавое и огромное, неподвижно застыло над горизонтом; оно походило на огромный купол, горевший тусклым светом и на мгновения полностью потухавший. Один раз оно запылало прежним своим ярким огнем, но быстро вновь приобрело угрюмо-красный цвет. Из того, что Солнце перестало всходить и закатываться, я сделал вывод, что периодическое торможение наконец завершилось. Земля перестала вращаться, отныне она была обращена к Солнцу одной стороной, точно так же, как в наше время обращена к Земле Луна. Вспомнив о своем предыдущем стремительном падении, я осторожно стал замедлять движение. Стрелки крутились все медленнее, пока наконец та, что указывала тысячи дней, не замерла неподвижно, а та, что указывала дни, перестала очерчивать сплошной круг. Я еще больше замедлил движение, и передо мной стали смутно вырисовываться очертания пустынного берега.

Я очень осторожно остановился и, не слезая с Машины Времени, огляделся. Небо перестало быть голубым. На северо-востоке оно походило на чернила, и из глубины этого мрака ярким и неизменным светом сияли бледные звезды. Прямо над моей головой небо было цвета красного дерева и без звезд, а к юго-востоку оно светлело и становилось пурпурным; там, рассеченное линией горизонта, кровавое и бездвижное, гигантской горой застыло Солнце. Скалы вокруг меня были темно-коричневыми, и единственным признаком жизни, который я заметил сначала, была растительность, покрывавшая юго-западные выступы на скалах. Эта густая, пышная зелень походила на лесные мхи или пещерные лишайники — растения, которые обитают в постоянной полутьме.

Машина теперь стояла на крутом берегу. К юго-западу до самой линии горизонта под бледным небом расстилалось море. Не было ни прибоя, ни волн, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветра. Только слабая ровная зыбь была заметна на поверхности воды, море будто тихо дышало, сохраняя признаки своей вечной жизни. Вдоль берега, там, где вода отступила, виднелась толстая соляная корка, розовая из-за того, что отражала свет этого неестественного неба. Голова у меня была словно налита свинцом, и я заметил, что дыхание мое участилось. Это напомнило мне мою единственную попытку восхождения на гору, и я осознал, что воздух стал более разреженным, чем прежде.

Вдруг я услышал пронзительный писк и вдали, на туманном берегу, увидел нечто похожее на огромную белую бабочку, которая взлетела и, описав несколько неровных кругов, исчезла за холмами. Звук, который она издала, был таким зловещим, что я невольно вздрогнул и покрепче уселся в седле. Оглядевшись снова, я увидел, как то, что я сначала принял за красноватую скалу, стало медленно приближаться ко мне. Это было чудовищное существо, походившее на краба. Представьте себе краба размером с этот стол, со множеством медленно шевелящихся ног, с огромными клешнями, с длинными, как хлысты, щупальцами и выпуклыми глазами, сверкающими по обе стороны отливающего металлом лба! Его спина была вся в отвратительных буграх и выступах, местами ее покрывал зеленоватый налет. Я заметил, как шевелятся и дрожат многочисленные щупальца у его пасти.

В ужасе глядя на это подползающее чудище, я вдруг почувствовал легкое прикосновение к щеке. Казалось, будто на нее села муха. Я попробовал отогнать ее взмахом руки, но ощущение сразу же возобновилось. Почти одновременно я почувствовал такое же прикосновение возле уха. Дрожа от страха, я обернулся и увидел, что это было щупальце другого чудовищного краба, очутившегося у меня за спиной. Его свирепые глаза вращались, рот был раскрыт в предвкушении добычи, огромные, неуклюжие клешни, покрытые слизью водорослей, нацелились прямо на меня! В одно мгновение я схватился за рычаг, и чудовищ отделил от меня целый месяц. Но я все еще находился на том же берегу и, как только остановился, снова увидел тех же самых чудовищ. Они ползали взад и вперед под мрачным небом, среди скользкой зелени мхов и лишайников.

Не могу передать вам, какое страшное запустение царило в мире. На востоке — багровое небо, на севере — темнота, мертвое соленое море и каменистый берег, по которому медленно ползали мерзкие чудовища. Ядовито-зеленые лишайники, разреженный воздух, вызывающий боль в легких, — все это производило ужасное впечатление! Я перенесся на столетие вперед и увидел все то же багровое солнце — только немного больше и тусклее, — тот же умирающий океан, тот же серый холодный воздух и тех же ракообразных, ползающих среди красных скал и зеленых лишайников. А на западе, над самым горизонтом, я увидел бледный серп, напоминавший огромную нарождающуюся луну.

Так я продолжал передвигаться по времени огромными прыжками, каждый в тысячу лет и больше, увлеченный судьбой Земли, и в почти гипнотическом состоянии наблюдая, как Солнце на западе становится все более огромным и тусклым. Наконец, примерно через тридцать миллионов лет огромный красный купол Солнца заслонил собой десятую часть потемневшего неба. Я остановился, так как многочисленные крабы уже исчезли. Красноватый же берег казался безжизненным и был покрыт лишь бледными мхами и лишайниками. Местами виднелись пятна снега. Я ощущал ужасный холод. Редкие белые хлопья медленно падали на землю. На северо-востоке, под звездами, усеявшими траурное небо, блестел снег и высились иззубренные вершины красновато-белых гор. Прибрежную полосу моря сковал лед, и на воде были видны огромные ледяные глыбы; однако большая часть соленого океана, кровавого от лучей негаснущего заката, еще не замерзла.

Я огляделся в поисках каких-нибудь животных. Смутное опасение все еще удерживало меня в седле Машины. Однако ни в небе, ни на море, ни на земле не было признаков жизни. Лишь зеленые водоросли на скалах показывали, что жизнь еще не совсем угасла. Море отступило от прежних берегов, обнажив песчаное дно. Мне показалось, что на отмели что-то движется, но когда я вгляделся пристальнее, то ничего не заметил; я решил, что зрение подвело меня и это был просто черный камень. На небе горели яркие звезды, и мне показалось, что они почти перестали мерцать. Вдруг я увидел, что диск Солнца на западе стал менять свои очертания. На его краю показалась какая-то трещина или впадина, которая все более увеличивалась. С минуту я в ужасе смотрел, как на Солнце наползала темнота, а потом понял, что начинается затмение. Наверное, Луна или Меркурий проходили перед солнечным диском. Разумеется, прежде всего я подумал о Луне, но позже решил, что в действительности очень близко к Земле перед Солнцем прошла одна из крупных планет нашей системы.

Тьма надвигалась быстро. Восточный ветер налетал холодными порывами, и в воздухе еще гуще закружились снежные хлопья. С моря до меня донеслись всплески волн. Но кроме этих мертвенных звуков, ничего не было — в мире царила тишина. Невозможно описать это жуткое безмолвие. Все звуки жизни: блеяние овец, пение птиц, жужжание насекомых, движение и суета, которые нас окружают, — все отошло в прошлое. Мрак сгущался, снег падал гуще, белые хлопья плясали у меня перед глазами, мороз усиливался. Белые вершины далеких гор одна за другой погружались в темноту. Ветер перешел в настоящий ураган. Черная тень приблизилась ко мне. Через мгновение на небе остались только бледные звезды, а вокруг была непроглядная тьма. Небо стало совершенно черным.

Ужас перед безбрежной тьмой охватил все мое существо. Пронизывающий холод и боль при дыхании стали невыносимы. Я дрожал и чувствовал сильную тошноту. Затем, подобно раскаленной дуге, на небе снова появилось солнце. Я слез с Машины, чтобы прийти в себя. Голова у меня кружилась, и не было сил даже подумать об обратном путешествии. Измученный и растерянный, я внезапно снова увидел на отмели, среди красноватой морской воды, какое-то движение. Теперь сомневаться не приходилось. Это оказалось нечто круглое, величиною с футбольный мяч, а может быть, и больше, и с него свисали длинные щупальца. Мяч казался черным на колыхавшейся кроваво-красной воде, и передвигался резкими скачками. Я почувствовал, что начинаю терять сознание. Однако ужас при мысли, что я могу беспомощно упасть на землю в этой далекой и страшной полутьме, заставил меня забраться в седло.

12

И тогда я отправился назад. Долгое время я лежал без чувств на Машине. Опять начались мерцающие смены дней и ночей, снова Солнце заблестело золотом, а небо — прежней голубизной. Я дышал с большей свободой. Внизу подо мной быстро изменялись очертания земли. Стрелки на циферблатах вертелись в обратную сторону. Наконец я вновь увидел неясные очертания зданий периода упадка человечества. Они изменялись, исчезали, появлялись другие. Когда стрелка, показывавшая миллионы дней, остановилась на нуле, я уменьшил скорость. Я начал узнавать знакомую архитектуру наших домов. Стрелка, отмечавшая тысячи дней, возвращалась ко времени отправления, ночь и день сменяли друг друга все медленней. Стены лаборатории снова сомкнулись вокруг меня. Я осторожно замедлил движение Машины.

Мне пришлось пронаблюдать странное явление. Я уже говорил, что, когда отправился в путь и еще не развил большой скорости, через комнату промчалась миссис Уотчет, двигаясь, как мне показалось, с быстротой ракеты. Когда же я возвращался, то снова миновал минуту, в которую она проходила по лаборатории. Однако теперь каждое ее движение было обратным. Сперва открылась дверь в дальнем конце комнаты, потом, пятясь, появилась миссис Уотчет и исчезла за дверью, в которую прежде вошла. Незадолго перед этим мне показалось, что я вижу Хилльера, но он мелькнул мгновенно, будто вспышка.

Я остановил Машину и снова увидел свою любимую лабораторию, инструменты и приборы — в том же виде, в каком я их оставил. Полностью разбитый, я сошел с Машины и присел на скамью. Дрожь пробежала по моему телу. Затем понемногу я начал приходить в себя. Лаборатория была той же, что всегда. Мне казалось, что я спал и все это мне приснилось.

Но нет, совершенно точно нет! Машина Времени отправилась в путешествие из юго-восточного угла лаборатории, а вернулась в северо-западный. Она остановилась напротив той стены, у которой вы ее видели. Точно такое же расстояние было от лужайки до пьедестала Белого Сфинкса, в котором морлоки спрятали мою Машину.

Некоторое время мое сознание пребывало в состоянии застоя. Наконец я встал и прошел сюда по коридору, хромая. Пятка моя еще болела, к тому же я был весь перепачкан грязью. На столе у двери я увидел номер «Pall Mall Gazette». Она была сегодняшняя, а взглянув на часы, я увидел, что было около восьми. Потом я услышал ваши голоса и звон тарелок Я не сразу решился войти: я был слишком слаб и утомлен! Но затем я почувствовал приятный запах еды и открыл дверь. Остальное вы знаете. Я умылся, пообедал и рассказал вам свою историю.

— Я знаю, — сказал Путешественник во Времени, помолчав, — все это кажется совершенно невероятным. Для меня же самое невероятное состоит в том, что я сижу здесь, в этой знакомой комнате, вижу ваши дружелюбные лица и рассказываю вам про свои приключения.

Он взглянул на Доктора.

— Нет, я не надеюсь, что вы поверите мне. Примите мой рассказ за ложь, за пророчество… Считайте, что я увидел это во сне, у себя в лаборатории. Представьте, что я раздумывал о будущем человечества и придумал эту сказку. Отнеситесь к моим уверениям в ее достоверности как к простой уловке, к желанию придать ей побольше интереса. Но даже относясь к моей истории как к выдумке, что вы обо всем этом думаете?

Он вынул изо рта трубку и начал по старой привычке нервно постукивать ею о прутья каминной решетки. С минуту все молчали. Затем послышался скрип стульев и шарканье ног по полу. Я отвел глаза от лица Путешественника во Времени и посмотрел на его слушателей. Они сидели в тени, а блики от огня в камине скользили по их лицам. Доктор пристально вглядывался в лицо рассказчика. Редактор, закурив шестую сигару, уставился на ее кончик Журналист вертел часы в руках. Остальные, насколько помню, сидели неподвижно.

Глубоко вздохнув, Редактор поднялся с места.

— Какая жалость, что вы не пишете статей, — сказал он, кладя руку на плечо Путешественника во Времени.

— Вы не верите?

— Ну, видите ли…

— Я и не надеялся.

Путешественник во Времени повернулся к нам.

— Где спички? — спросил он.

Он зажег спичку и, раскурив трубку, сказал:

— По правде говоря… я и сам себе верю с трудом, но все же…

Его глаза с немым вопросом устремились на белые увядшие цветы, лежавшие на столе. Затем он повернул руку, в которой держал трубку, и посмотрел на едва затянувшиеся шрамы на пальцах.

Доктор встал, подошел к лампе и начал рассматривать цветы.

— Какие странные пестики у этих растений, — сказал он.

Психолог наклонился вперед и протянул руку к одному из цветков.

— Ручаюсь головой, что уже четверть первого, — сказал Журналист. — Как же мы доберемся домой?

— На станции полно свободных кэбов, — сказал Психолог.

— Странная вещь, — произнес Доктор. — Я не могу определить вид этих цветов. Не позволите ли мне взять их с собой?

На лице Путешественника по Времени мелькнула нерешительность.

— Разумеется, нет, — наконец сказал он.

— Серьезно, где вы их взяли? — спросил Доктор.

Путешественник во Времени приложил руку ко лбу. Казалось, он старается сосредоточиться на какой-то мысли, которая только что пришла ему в голову.

— Их положила мне в карман Уина, когда я путешествовал во времени.

Он оглядел комнату.

— Все плывет у меня в глазах Эта комната, вы и вся знакомая обстановка не вмещаются в моей голове. Строил ли я когда-нибудь Машину Времени или ее модель? Может быть, это был сон? Говорят, вся жизнь — только сон. К тому же скверный, жалкий, короткий сон, но другой все равно не приснится. Бред какой-то. И откуда взялся этот сон?.. Я должен посмотреть на мою Машину. Существует ли она?..

Он схватил лампу и пошел по коридору. Пламя колебалось и временами вспыхивало красным. Мы последовали за Путешественником во Времени. Освещенная трепещущим пламенем лампы, низкая, изуродованная, погнутая, перед нами предстала та же самая Машина из бронзы, черного дерева, слоновой кости и прозрачного блестящего кварца. Я дотронулся до нее. Она была здесь, ощутимая и реальная. Темные пятна покрывали слоновую кость, а на нижние части налипли клочья травы и мха. Одна из металлических полос была погнута.

Поставив лампу на скамью, Путешественник во Времени потрогал поврежденную полосу.

— Все ясно, — сказал он. — То, что я вам рассказал, правда. Простите, что я привел вас сюда, на холод…

Он взял лампу. Никто не сказал ни слова, и мы молча вернулись в курительную.

Провожая нас, Путешественник во Времени помог Редактору надеть пальто. Доктор посмотрел Путешественнику в лицо и неуверенно сказал, что он переутомлен, чем вызвал у того громкий смех. Помню, как Путешественник во Времени, стоя в дверях, крикнул нам вслед несколько раз: «Спокойной ночи!».

Я ехал в одном кэбе с Редактором. По его словам, услышанный нами рассказ был «эффектным вымыслом». Что касается меня, то я не мог сделать никаких заключений. Этот рассказ был невероятным и фантастическим, но тон рассказчика казался слишком искренним и правдивым. Почти всю ночь я не спал и думал об услышанном. На другое утро я решил снова увидеть Путешественника во Времени. Мне сказали, что он в лаборатории. Я бывал у него в доме и поэтому пошел прямо туда. Однако лаборатория была пуста. На минуту я остановился перед Машиной Времени и дотронулся рукой до рычага. В тот же миг она, вроде бы такая тяжелая и устойчивая, заколыхалась, как лист от порыва ветра. Это потрясло меня, и в голове мелькнуло забавное воспоминание о том, как в детстве мне запрещали трогать разные вещи. Я пошел обратно. Пройдя по коридору, в курительной я столкнулся с Путешественником во Времени. Он собирался уходить. В одной руке он держал небольшой фотографический аппарат, в другой — сумку. При виде меня Путешественник рассмеялся и протянул для пожатия локоть.

— Я очень занят, хочу опять побывать там, — сказал он.

— Значит, это правда? — спросил я. — Вы действительно путешествуете во времени?

— Да, действительно и несомненно.

Он посмотрел мне в глаза. На его лице отразилась нерешительность.

— Мне нужно всего полчаса, — сказал он. — Я знаю, зачем вы пришли, и это очень мило с вашей стороны. Посмотрите пока журналы. Если вы подождете до завтрака, я докажу вам возможность путешествия во времени, доставлю образцы и все прочее… Вы позволите мне уйти?

Я согласился, не осознав всего значения его слов. Он кивнул и вышел в коридор. Я услышал, как хлопнула дверь лаборатории, сел и начал читать газету. Что он собирается делать до завтрака? Взглянув на одно из объявлений, я внезапно вспомнил, что в два часа обещал встретиться с Ричардсоном по делам издательства. Я посмотрел на часы и понял, что опаздываю. Я встал и двинулся по коридору, чтобы сказать об этом Путешественнику во Времени.

Взявшись за ручку двери, я услышал короткое восклицание, треск и удар. Когда же я открыл дверь, то очутился в водовороте воздуха и услышал звук разбитого стекла. Путешественника во Времени в лаборатории не было. Мне почудилось, что передо мной промелькнула неясная, похожая на призрак фигура человека, сидевшего верхом на вращающейся массе из черного дерева и бронзы. Фигура была настолько призрачной, что скамья позади нее, где лежали чертежи, была видна совершенно отчетливо. Однако едва я успел протереть глаза, как это видение исчезло. Пропала и Машина Времени. Дальний угол лаборатории был пуст, и там виднелось легкое облако оседающей пыли. Одно из стекол окна оказалось разбито.

Я стоял в изумлении. Я видел, что случилось нечто необычное, но не мог понять, что именно. Пока я стоял, дверь, ведущая в сад, открылась, и на пороге показался слуга.

Мы посмотрели друг на друга. В голове у меня мелькнула внезапная мысль.

— Скажите, мистер… вышел из двери? — спросил я.

— Нет, сэр, никто не выходил. Я думал, он здесь.

Я все понял. Рискуя рассердить Ричардсона, я остался ждать возвращения Путешественника во Времени, дожидаться его нового, может быть, еще более странного рассказа и образцов и фотографий, которые он мне обещал. Теперь я подозреваю, что никогда его не дождусь. Прошло три года со времени его исчезновения, и все знают, что он не вернулся.

ЭПИЛОГ

У нас нет выбора — нам остается лишь гадать. Вернется ли когда-нибудь Путешественник во Времени? Может быть, он унесся в прошлое и попал к дикарям палеолита? Или в пучину мелового моря? Или оказался среди чудовищных ящеров и огромных земноводных юрского периода? Может быть, и сейчас — если слово «сейчас» здесь допустимо — он бродит в одиночестве по какому-нибудь кишащему плезиозаврами коралловому рифу или по пустынным берегам морей триасового периода? А может быть, он отправился в будущее, в эпоху расцвета человеческой расы, в один из менее отдаленных веков, когда люди еще оставались людьми, но уже разрешили все сложнейшие вопросы и общественные проблемы, доставшиеся им в наследство от нашего времени? Сам я не могу поверить, что наш век, век только что начавшихся исследований, бессвязных теорий и разногласий по основным вопросам науки и жизни оказался кульминационным пунктом развития человечества! Так, по крайней мере, я думаю. Что же до него, то он придерживался другого мнения. Мы не раз спорили с ним об этом еще до того, как была сделана Машина Времени, и он всегда скептически относился к прогрессу человечества. Развивающаяся цивилизация представлялась ему в виде беспорядочной груды материала, которая в конце концов должна рухнуть и задавить строителей. Но если это и так, все же нам ничего не остается, как продолжать жить, думая, что этого не произойдет. Для меня будущее неведомо, наполнено загадками и только кое-где освещено его удивительным рассказом. В утешение я храню два странных белых цветка, засохших и блеклых, с хрупкими лепестками, как доказательство того, что даже в то время, когда исчезли сила и интеллект человека, благодарность и нежность продолжали жить в его сердце.

1895

Кэмпбелл Джон
СУМЕРКИ


© Перевод И. Гонтова, 2002


— Поговорим о попутчиках, — сказал Джим Бенделл с несколько смущенным видом. — На днях я подобрал одного человека, и он не походил на обычного парня. — Джим рассмеялся, но как-то неестественно. — Он рассказывал невероятные вещи. Большинство из них ведь говорит только о том, как потеряли хорошую должность и теперь стремятся найти работу на Западе. Они не знают, сколько народу живет здесь. Они думают, что эта огромная прекрасная страна необитаема.

Джим Бенделл — агент по продаже недвижимости, и я понял, о чем пойдет речь дальше. Это его излюбленная тема, знаете ли. Он действительно обеспокоен положением с земельными участками в нашем штате. И при этом любит порассуждать о нашем прекрасном крае, хотя никогда не уезжает далеко от города. Пустыня его пугает. Так что я поспешил вернуть его к начавшемуся было рассказу.

— И что он заявлял? Будто он старатель, который не может найти земли для изысканий?

— Это не смешно, Барт. Нет, он даже ничего не заявлял. Он не заявлял — просто рассказывал. Видишь ли, он не говорил, что это правда, он только рассказывал. Это не дает мне покоя. Я знаю, что это не может быть правдой, но как он это рассказывал. О, я не знаю…

Я понял, что он в затруднении. Джим Бенделл обычно говорил на очень чистом английском — и всерьез гордился этим. Если он запинается, то, значит, по-настоящему обеспокоен. Как в тот раз, когда принял гремучую змею за палку и хотел положить в огонь.

Джим продолжал:

— И еще его странная одежда. Она выглядела как серебряная, но была легкой как шелк И в ночи она немного светилась.

Я подобрал его в сумерках. Именно «подобрал». Он лежал в десяти футах от обочины Южной Дороги. Сначала я подумал, что кто-то сбил его и не остановился. Видишь ли, было не очень хорошо видно. Я поднял его, положил в машину и тронулся. Мне надо было проехать еще три сотни миль, и я рассчитывал оставить его в Уоррен Спринге, у доктора Вэнса. Но он пришел в себя через пять минут и открыл глаза. Он огляделся вокруг, рассмотрел машину, потом взглянул на Луну.

— Слава Богу! — сказал он, и только затем посмотрел на меня. Это привело меня в шок Он был красив. Нет, он был прекрасен.

Нет, даже не так. Он был восхитителен. В нем было шесть футов и два дюйма, как мне кажется, волосы коричневые с красно-золотистым оттенком. Они напоминали тонкую проволоку, но курчавились и изгибались. Его лоб был широк, вдвое шире, чем мой. Черты лица оказались изящными, но потрясающе выразительными, глаза были серые, почти стального цвета и куда больше моих. Его костюм напоминал купальный в паре с пижамными брюками. Руки — длинные и загорелые, как у индейца. Но он был белым, а загар — скорее золотистый, чем коричневый.

Но он был великолепен. Самый чудесный человек, которого я когда-нибудь видел.

— Хеллоу! — сказал я. — Попали в аварию?

— Нет. Не в этом времени, во всяком случае.

И голос его тоже был восхитителен. Это был необычный голос. Он звучал, подобно органу, но только исходил из уст человека.

— Мой разум еще не пришел в норму. Я проводил эксперимент. Назовите мне сегодняшнюю дату, день и год. Тогда посмотрим… — продолжил он.

— Что?.. 9 декабря, 1932, — сказал я.

Это явно не обрадовало его. Кривая усмешка пробежала по лицу.

— Больше тысячи, — произнес он задумчиво. — Не так плохо по сравнению с семью миллионами. Я не могу жаловаться.

— Семью миллионами чего?

— Лет, — сказал он спокойно. Будто это вовсе и не трогало его. — Однажды я проводил эксперимент. Или хотел провести его. Или проведу его. Эксперимент в 3059 году. Я исследовал пространство. Время здесь не причем, я уверен. Это было пространство. Я почувствовал, что попал в это поле, но не смог вырваться наружу.

Поле гамма-Эйч 481, интенсивностью 935 по шкале Пеллмана. Оно засосало меня, но затем я вырвался. Я думаю, что оно сделало небольшой разрыв в пространстве, в том месте, где будет находиться Солнечная система. Оно забросило меня в будущее через высшие измерения, эффективно превысив скорость света.

Он не рассказывал это мне, понимаешь. Он будто размышлял или бредил. А затем снова осознал, что я рядом.

— Я не мог настроить их инструменты, семь миллионов лет эволюции изменили все. И поэтому немного промахнулся. Я живу в 3059 году. Но расскажите мне, какое самое значительное научное изобретение существует в ваше время?

Он поразил меня так, что я ответил прежде, чем подумал.

— О, телевидение, я полагаю. Радио. И самолеты.

— Радио — хорошо. Здесь должны быть инструменты.

— Но подождите, кто вы?

— А… Извините. Я забыл. — Извинение слышалось в его музыкальном голосе. — Я Арес Сен Кенлин. А вы?

— Джеймс Уотерс Бенделл.

— Уотерс — что это значит? Я не могу распознать.

— Что… Это имя, естественно. Почему вы должны распознавать его?

— Я понял — у вас нет классификации. «Сен» означает «ученый».

— Откуда вы взялись, мистер Кенлин?

— Откуда взялся? — Он улыбнулся, и голос его был тих и мягок. — Я пришел из пространства, отделенного от этого семью миллионами лет. Или больше. Они потеряли счет годам, эти люди. Машины ликвидировали все казавшиеся излишними службы. Поэтому не знаю — в каком точно году я был. Но до этого, моим домом был Нева-Сити в 3059 году.

Вот тогда я подумал, что он, псих.

— Я был экспериментатором, — продолжил он. — Ученым, как я уже сказал. Мой отец тоже был ученым, но в области человеческой генетики. Я сам оказался его экспериментом. Он доказал свою правоту, и весь мир последовал за ним. Я был первым из новой расы.

— Новая раса! О, святые небеса… Какой же… Какой же будет…

— Каков будет конец? Я почти его видел. Я видел их — маленьких людей, недоумевающих, потерянных. И машины.

— Может ли это быть? И ничего нельзя изменить?

— Слушайте. Я спою песню.

Он запел. После этого он уже мог дальше не рассказывать мне об этих людях. Я все понял. Я услышал их голоса, их странные, скрипучие, неанглийские слова. Я смог почувствовать их недоумение, их затухающие желания. Все звучало в минорном ключе, как мне кажется. Песня звала, звала и спрашивала, и безнадежно искала ответ. И сквозь нее слышался шум и рокот неизвестных, забытых машин.

Машин, которые никогда не останавливались. Потому что однажды их запустили, а теперь маленькие люди забыли — как можно остановить их. И все, что они могли, — смотреть на них, слушать и поражаться. Они не умели больше читать или писать, и язык тоже изменился, видишь ли, так что звуковые записи предков ничем не могли им помочь.

Но песня продолжалась, и в ней зазвучало удивление. Они смотрели в пространство и видели теплые, дружественные звезды — так далеко. Девять планет они исследовали и населили. Но глядя в бесконечные расстояния, они не видели других рас, новой жизни.

И сквозь все это — два мотива. Машины. Тоже недоумевающие и полностью забытые. И, может быть, еще что-то. Что?

Эта песня обдала меня холодом. Ее нельзя слушать людям нашего времени. Песня убивала нечто. Она убивала надежду. После этой песни я поверил ему.

Когда он закончил петь, то молчал некоторое время. Он будто пребывал в шоке.

— Вы не поймете, — продолжил он. — Но я в самом деле видел их. Они стояли вокруг, маленькие потерянные люди с огромными головами. Однако эти головы были пусты. Они имели машины, которые думали, но никто не использовал их давным-давно и не знал, как их остановить. И не только в этом было их несчастье. Они имели чудесные мозги. Гораздо лучше ваших или моих. Но прошли, должно быть, миллионы лет с тех пор, как они пользовались ими, и они просто разучились думать. Дружелюбный маленький народ. Это было единственное, что у них осталось.


Когда я очутился в этом поле, оно захватило меня, подобно гравитационному полю, прижимающему космический транспорт к планете. Оно всосало меня, а затем выплюнуло. Только с другой стороны — более чем на семь миллионов лет в будущем. Вот где я оказался. Это должна была бы быть та же самая точка на поверхности Земли, но я не знал, так ли это.

Была ночь, и я увидел город неподалеку. Луна уже поднялась, и все виделось очень ясно. Видите ли, за семь миллионов лет человек изменил околоземное пространство, очистив его от астероидов и тому подобного космического мусора, чтобы свободно двигаться по космическим линиям. К тому же семь миллионов лет — достаточно долгий срок, чтобы позиции небесных тел изменились естественным путем. Теперь Луна находилась на пятьдесят тысяч миль дальше. И она вращалась вокруг своей оси. Я лежал в молчании и наблюдал за ней. Даже звезды изменились.

Над городом летали воздушные корабли. Назад и вперед, двигаясь как по проволоке — только по силовой проволоке, естественно. Нижняя часть города была залита светом, напоминавшим сияние ртутных ламп. Сине-зеленым. Я понял, что люди не живут здесь, свет был неприятен для глаз. Вершина городских зданий была едва освещена.

Затем я увидел, как нечто спустилось на город с неба. Оно было ярко освещено. Огромный шар, который опустился в центр большой черно-серебряной массы, находившейся в городе.

Не знаю почему, но я осознавал, что город пуст. (Странно, что я смог это сообразить, ведь никогда раньше я не видел опустевших городов.) Однако я прошел пятнадцать миль и ступил на его улицы. Здесь были видны машины — ремонтные машины, скорее всего. Они работали, так как не могли понять, что нет необходимости в функционировании города, и не могли поэтому остановиться. Я нашел такси, которое выглядело достаточно привычно. И верно — у него было ручное управление, с которым я мог справиться.

Я не знаю, как давно город опустел. Позже некоторые из людей в других городах говорили, что это случилось сто пятьдесят тысяч лет назад. Другие утверждали, что больше — триста тысяч. Триста тысяч лет нога человека не ступала на мостовые этого города. Но такси было в отличном состоянии и работало. Оно было чистым, так же как и весь город — чист и в полном порядке. Я решил подъехать к ресторану, потому что сильно проголодался. Но еще больше я хотел поговорить с людьми. Однако здесь никого не было.

В ресторане можно было выбрать любые блюда, и я сделал заказ. Как я думаю, еде тоже было триста тысяч лет, но машины обслужили меня. Они спокойно работали, по-прежнему делая вещи синтетические, но превосходные. Когда строители создавали эти города, они забыли одну вещь. Невозможно создать ничего, что будет необходимо вечно.

Потом мне понадобилось шесть месяцев, чтобы подготовить мое возвращение в прошлое. И в течение всего этого времени машины действовали так же слепо, с невообразимым совершенством, которое их создатели вложили в них. Совершенством, сохранившимся после смерти их создателей и сыновей создателей, и даже когда сыновья их сыновей перестали использовать эти машины.

Когда Земля замерзнет и Солнце умрет, машины будут работать. Когда Земля начнет разрушаться, эти совершенные, безупречные машины попытаются починить ее…

Я покинул ресторан и поехал по городу на такси. У машины был небольшой электрический мотор, но энергия к нему, я уверен, подавалась из огромного центрального излучателя. К этому моменту я уже твердо осознал, что нахожусь далеко в будущем. Город был разделен на две секции, а секции на множество уровней, где машины слаженно работали, издавая низкий мурлыкающий звук, эхом распространявшийся вокруг, подобно нескончаемой песни энергии. Металлические корпуса в других местах отзывались на этот звук, передавали его, мурлыкали в унисон. Это было легкое, успокаивающее и утешающее пение.

Здесь было не менее тридцати уровней над землей и более двадцати под ней — прочные блоки металлических стен, металлические этажи, металлические, стеклянные и силовые машины. И единственное освещение — сине-зеленое сияние ртутных ламп. Лучи ламп были обогащены высококвантовой энергией, со стимулированием атомов щелочных металлов к фотоэлектрической активности. Или подобная технология еще не известна ученым ваших дней? Я забыл.

Но создатели города использовали этот свет, потому что многие из работающих машин должны были видеть. И все машины были чудесны. Пять часов я бродил по просторным энергетическим площадям на обширных уровнях, наблюдая за ними, и оттого что они двигались, вели свою механическую псевдожизнь, я почувствовал себя менее одиноким.

Использовавшийся машинами энергетический генератор, как я увидел, был основан на изобретении, которое некогда сделал я сам. Они преобразовывали энергию из материи, я уверен, и поэтому думаю, что они смогут работать еще бесчисленное количество лет.

Самый нижний блок города был целиком заполнен машинами. Тысячами. Но большая часть из них стояла в бездействии. Я отыскал телефонный аппарат, но он молчал. В городе не было жизни. Правда, когда я нажал маленькую кнопку рядом с экраном на стене комнаты, машины начали работать, не останавливаясь. Они были готовы, хотя в этом не было никакой необходимости. Люди знают, как умирать, и будут умирать, но машины — нет.

Наконец я поднялся на вершину города, на высший уровень. Здесь находился рай.

Кустарники, деревья и трава освещались легким сиянием, казалось, возникавшим из воздуха. Сияние распространялось в пространстве — легкий серебряный и одновременно чуть розовый свет, и сады были освещены им. Люди выращивали здесь растения пять миллионов лет или больше. А потом они их забросили на два миллиона лет. Но машины не забыли о растениях. Сейчас машин не было видно, но я знал, что днем они придут и будут работать в этих садах, сохраняя рай для своих мертвых хозяев.

В пустыне за городом было прохладно и очень сухо. Здесь же воздух был легким, теплым и свежим; в нем ощущался аромат цветов, который люди совершенствовали сотни и тысячи лет.

Затем где-то зазвучала музыка. Она звенела в воздухе, мягко распространяясь вокруг. Луна только зашла, и после ее исчезновения ушло и розовато-серебристое сияние, а музыка стала громче.

Она шла отовсюду и ниоткуда. Она проникала внутрь меня. Я не знаю, как это делалось. И не знаю, как вообще такая великолепная музыка могла возникнуть.

Дикари создают музыку слишком простую, чтобы она была прекрасной, но она может взволновать. Полудикари пишут музыку прекрасно простую и просто прекрасную. Ваши негритянские мелодии просто превосходны. Негры не только слышат музыку, они ощущают ее своей кровью. Полуцивилизованные народы создали великие музыкальные произведения. Но то, что я слышал, было выше любого из них. Это была вершина в развитии музыки.

Я всегда считал музыкальные сочинения своего времени прекрасными. Но то, что сейчас звучало в воздухе было песней достигшей зрелости расы, песней человечества в эпоху его триумфа. Величественные звуки гремели вокруг, они звали меня за собой, показывали то, что лежало впереди, и уносили туда.

А затем звуки погасли в воздухе, и я вновь увидел опустевший город. Машины забыли, о чем эта песня. Их хозяева тоже — давным-давно.

Я вошел в один из заброшенных домов. Полуосвещенный дверной проем был едва виден, но когда я подошел к нему, светильник, не работавший триста тысяч лет, загорелся зелено-белым светом, похожим на мерцание светлячка. Я перешагнул через порог комнаты, и внезапно что-то случилось с воздухом за дверью — он стал непрозрачным как молоко. Все в комнате, казалось, было сделано из металла и камня. Камень походил на застывшую смолу с поверхностью, напоминавшей вельвет, а металл выглядел как серебро и золото. Здесь был ковер на полу из материала, похожего на тот, в который я одет, но более плотного и мягкого. Диваны стояли по всей комнате, низкие и покрытые тем же мягким металлическим материалом. И они тоже были черные, золотые и серебряные.

Я никогда не видел ничего подобного. И не увижу в дальнейшем, я думаю. И ни мой, ни ваш язык не смог бы все это толком описать.

Строители этого города имели полное право создать и исполнять ту песню окончательного триумфа, триумфа покорителей девяти планет и пятнадцати обитаемых лун.

Но здесь их больше не было, и я решил уйти. Я отправился дальше и увидел телефонный пункт, где вскоре обнаружил карту. Старый мир изменился мало. Семь или даже семьдесят миллионов лет почти ничего не значили для старой матушки Земли. Она будет успешно существовать, пока будут приходить в негодность чудесные города машин. Она будет существовать сотни и тысячи миллионов лет после того, как они вообще исчезнут.

Я пытался дозвониться до различных городов, обозначенных на карте. (Систему связи я понял, как только испробовал центральный аппарат.)

Я позвонил один раз, два, три, дюжину… Йок-Сити, Ланон-Сити, Пари, Шкаго, Сингпор и другие. Я начал подозревать, что нет больше людей на Земле. Меня потрясло то, что только машины отвечали мне в каждом городе. Только они были даже в более обширных городах, нежели Нева-Сити, откуда я звонил. Это ведь был маленький город. Йок-Сити, например, достигал более чем восьмиста километров в диаметре.

В каждый город я звонил по нескольким служебным номерам. Наконец я позвонил в Сан-Фриско. Внезапно раздался отвечающий голос, а затем появилось изображение человека на маленьком мерцающем экране. Я мог видеть, как человек изумленно посмотрел на меня. Затем он попытался заговорить. Я ничего не понял, естественно. Я могу понимать вашу речь, а вы — мою, потому что от вашего времени дошли многочисленные записи и они повлияли на наш язык.

Кое-что, конечно, изменилось. Названия городов, в частности. Это произошло потому, что они многосложные и часто использовались. Люди стремились упростить их, сократить. Я нахожусь в Не-ва-де — так вы говорите? Мы говорим только Нева. И Йок-Сити. Но Огайо и Айова произносятся по-прежнему Через тысячу лет изменения были небольшими, потому что оставались записи.

Но прошло уже семь миллионов лет, люди забыли о старых книгах и документах, перестали их использовать, и язык изменился до такой степени, что они не могли прочитать никаких записей. И они не записывают ничего нового, конечно же.

Некоторые люди пытались возродить прошлое расы и изучить его, но неудачно. Древние записи можно перевести, только если известны базовые правила. И вот голоса прошлого ушли — когда раса забыла законы науки и принципы работы мозга.

Его речь была так странна для меня, слушавшего по телефону. Его голос был высок, слова — плавные, тон — мягкий. Когда он говорил, это больше походило на песню. Он разволновался и позвал других людей. Я не мог понять их, но знал, где они были. И я хотел отправиться к ним.

Итак, я решил покинуть райские сады, но, готовясь уйти, посмотрел на небо. Странно мерцающие звезды тускнели и гасли. Только одна звезда светилась на привычном месте — Венера. Теперь она сияла золотым светом. Вспомнив о том, как я в первый раз разглядывал эти чужие небеса, я понял, что первое впечатление было ошибочным. Звезды были абсолютно иными.

В мое время и в ваше тоже Солнечная система — это одинокий странник, который движется по перекрестку галактических путей. Звезды, которые вы видите ночью, — это звезды из движущихся скоплений. Фактически наша система проходит сквозь сердце скопления Большой Медведицы. Около полудюжины звездных групп располагаются в пределах пятисот световых лет вокруг нас.

Но за семь миллионов лет Солнце покинуло эту группу. Для глаз наблюдателя небеса были почти пусты. Только кое-где мерцали одинокие звезды. Да широкой полосой пересекала черное небо лента Млечного Пути. Небеса были пустынны.

И это было то, что также отразилось в песнях людей будущего и тенью легло на их сердца. Одиночество — даже без знакомых, дружелюбных звезд. От нас звезды находятся в полудюжине световых лет. В будущем же люди говорили мне, что измерили расстояние до ближайшей звезды и поняли, что она находится в ста пятидесяти световых годах от них. Она сияла сверхъестественным светом. Ярче, чем даже Сириус в наших небесах. И она казалась совсем чужой, потому что была бело-голубым сверхгигантом. Наше Солнце могло бы служить этой звезде спутником.

Я стоял и наблюдал, как умирает розовато-серебряное сияние светильников и могущественные кроваво-красные лучи Солнца появляются над горизонтом. Я видел звезды после того, как оказался в миллионах лет от своего времени, но в первый раз увидел поднимающееся Солнце. И его нездоровый красный свет заставил меня подумать, что оно тоже умирает.

И вот Солнце появилось, кроваво-красное и огромное. Оно поднималось выше, свет менялся, и через полчаса на небе сиял привычный желто-золотой диск.

Он не изменился за все прошедшие годы.

И было бы безумием думать иначе. Семь миллионов лет — если это ничто для Земли, то что могло произойти с Солнцем? Более двух тысяч тысяч тысяч раз оно поднималось на небо, с тех пор, как я последний раз видел его восход. Две тысячи тысяч тысяч дней. Прошло множество лет, но я не мог отметить никаких изменений.

Вселенная движется медленно. Одна только жизнь непродолжительна, одна только жизнь меняется легко. Восемь коротких миллионов лет. Восемь дней жизни Земли — и раса умирает. После нее останутся машины. Но и они умрут, даже если и не понимают этого. Так я считал. Возможно, я что-то изменил. Я расскажу вам об этом. Позже.


Когда Солнце поднялось высоко, я осмотрел небо и землю с высоты в пятьдесят этажей. Я хотел отправиться к границе города.

Машины давно выровняли поверхность пустыни. Вдалеке широкая серая линия пересекала землю с запада на восток. Я видел, что она слабо сверкает под лучами Солнца, — это была дорога для наземных машин. Но на ней не было движения.

Я увидел воздушный корабль, летевший с востока. Он двигался с легкостью, сопровождаемый звуком, напоминающим детский плач; и он увеличивался на глазах, словно раздувающийся шар. Корабль оказался просто огромным, когда сел на большую посадочную площадку в городе. Затем я услышал лязг и ворчание машин, разгружавших доставленные материалы. Одни машины заказывали материалы. Другие поставляли их из соседних городов. Грузовые машины доставляли материалы сюда.

Сан-Фриско и Джексвилль были двумя городами в Северной Америке, где еще обитали люди. Но машины работали и во всех других городах, потому что не могли остановиться. Никто не отдавал им такого приказа.

Затем высоко над городом, над его центральной частью появились три небольших розовых сферы. Как и у грузового корабля, у них не было заметно двигателя. В небе же, подобно черной звезде в голубом небе, внезапно возникла маленькая луна. Три сферы встретили ее высоко в воздухе. Затем они вместе опустились в центр города, где я их уже не мог видеть.

Это был грузовой транспорт с Венеры. Я уверен, что еще один, только прилетевший с Марса, я видел ночью.

Я пошел прочь, надеясь обнаружить что-нибудь вроде летающего такси. Но ничего похожего найти так и не смог. Я обыскал верхние уровни, где видел брошенные воздушные корабли, но они либо оказывались слишком большими для меня, либо у них просто не было приборов управления.

Наступил полдень, и я снова поел. Еда была все так же хороша.

Мне стало казаться, что этот город засыпан прахом человеческих надежд. Надежд не одной-единственной расы, белой, желтой или черной, но надежд всего человечества. Я хотел покинуть этот город. Однако я боялся ехать по наземной дороге на такси — я слишком хорошо понимал, что оно подпитывается от некоего источника энергии в городе и наверняка остановится через несколько миль.

Было уже далеко за полдень, когда я обнаружил маленький ангар возле одной из стен пустого города. В нем находились три корабля. Поиски же я начал с нижних уровней секции для людей. Здесь были рестораны, магазины и театры. Я вошел в одно здание, и в этот миг зазвучала легкая музыка, и на экране передо мной появился цвет.

Это опять была триумфальная песня возмужавшей расы, только сопровождавшаяся изображением и светом. Песнь расы, которая шла вперед в течение пяти миллионов лет, пока ее путь не оборвался, а сама она не остановилась и не умерла. И города ее тоже умерли — но не остановились. Я поспешил уйти оттуда — и песня, которая не звучала триста тысяч лет, умерла за моей спиной.

Но все-таки я нашел ангар. Это явно было частное владение. Три воздушных корабля. Один был, должно быть, пятидесяти футов в длину и пятнадцати в диаметре. Это была яхта, космическая яхта, возможно. Другой — также пятидесяти футов в длину и пяти в диаметре. Это был, наверное, воздушный корабль для всей семьи. И наконец, третий был небольшим аппаратом, менее десяти футов длиной и двух в диаметре. Очевидно, я должен был использовать его.

Корабль был снабжен перископическим устройством, дававшим мне возможность глядеть как назад, так и по направлению движения. Из окна можно было смотреть вниз. И отдельный аппарат управлял картой на экране — холодном ровном стекле. На карте крестик отмечал мое положение.

Я потратил полчаса, чтобы разобраться в устройстве машины. Ее создатели были людьми, обладавшими познаниями пяти миллионов лет развития науки и превосходными машинами своего времени. Я ведь хорошо знаю принципы механики и правила работы различных механизмов. Но здесь не было проводов, только бледные лучи, которые пульсировали так легко, что их пульсацию трудно было заметить. Они сияли так в течение трехсот тысяч лет. А возможно, и больше.

Я сел в машину, шесть лучей безостановочно замерцали вокруг, и дрожь пробежала по моему телу В этот момент я понял, что машина построена на принципах нейтрализации гравитации. Я надеялся только на то, что уже работал с похожими пространственными полями, вроде того, что открыл перед катастрофой.

Но за прошедшие миллионы лет люди построили совершенные и бессмертные машины. Вес моего тела включил механизмы корабля, и они приготовились к работе. Затем искусственная гравитация, равная земной, охватила меня.

Машина была готова. Она была полностью заправлена и автоматически оснащена всем необходимым. Эти машины — они ведь были почти живыми существами. Робот-механик осматривал их, снабжал необходимым, ремонтировал, когда это было нужно. Если же этого не делалось, как я понял позднее, они автоматически отправлялись в службу обмена и заменялись на точно такие же машины.

Корабль спокойно ждал старта. Управление было простым, очевидным. Рычаг, находившийся слева, при движении вперед направлял машину по курсу, а при движении назад — в обратную сторону. Справа был укреплен горизонтальный, вращающийся стержень. Если вы поворачивали его налево, корабль шел налево, если направо — то направо. Поднимите его — и поднимется корабль, опустите — опустится и он.

Я легко коснулся рычага, и пол ушел вниз. Я передвинул другой, и корабль быстро двинулся через раскрывшиеся ворота. Движение машины было плавным, не чувствовалось даже воздушных колебаний. На приборной доске появилось изображение моей позиции, но я не мог его расшифровать. Карта же не двигалась, как я надеялся до этого. Но все же я начал путешествие на запад.

Я почти не чувствовал ускорения этой замечательной машины. Поверхность просто внезапно ушла вниз, и в один момент город исчез. Карта теперь быстро двигалась, и я понял, что улетаю на юго-восток. Я повернул слегка севернее и сверился с компасом. Затем окончательно скорректировал курс, и корабль полетел вперед.

Я настолько заинтересовался картой и компасом, что был почти испуган резким звонком, после которого помимо моей воли машина поднялась и повернула к северу. Оказывается, на моем пути была гора, я ее не заметил, но корабль отреагировал.

Я также обнаружил кое-что, первоначально меня не заинтересовавшее, — две маленькие ручки, управлявшие картой. Я стал вращать одну из них, раздалось звяканье, и ход машины изменился. В один момент скорость упала, и корабль лег на новый курс. Я пытался повернуть его направо, но приборы управления не реагировали.

Все дело было в карте. Она следовала за курсом или курс следовал за ней — все равно. Я сдвинул карту, и машина взяла контроль за полетом на себя. Здесь была маленькая кнопка, я нажал ее, но не знаю — когда. В конце концов я справился с управлением, но только когда мы остановились в семи дюймах от земли среди руин огромного города — Сакраменто, скорее всего.

Я разобрался с настройкой карты, установил курс на Сан-Фриско, и корабль опять полетел. Он развернулся среди масс разрушенного камня, нацелился и двинулся вперед — похожая на пулю, самоконтролирующаяся стрела.

Корабль не опустился на землю, когда достиг Сан-Фриско. Просто раздался гул, и зазвучала легкая музыка. Дважды. Затем он остановился. Я ждал и осматривался кругом.

Здесь были люди. Я впервые видел людей этого времени. Это были маленькие человечки, растерянные, гномоподобные, с огромными непропорциональными головами. Но они не вызывали отвращения.

Меня поразили их глаза. Они были громадны, и когда человечки смотрели на меня, в них чувствовалась сила, но сила слишком глубоко спящая и даже не пытающаяся проснуться.

Я перешел на ручное управление и приземлился. Но как только я вышел, корабль поднялся и улетел. Здесь, оказывается, существовала система автоматической парковки. Корабль прибыл в общественный ангар, недалеко, где его обслужили и припарковали. Существовала и система заказа кораблей — я мог позвонить и вызвать его.

Собравшиеся вокруг меня человечки стали переговариваться друг с другом. (Их речь напоминала пение.) К ним неторопливо подходили все новые и новые люди. Мужчины и женщины, но я не заметил ни стариков, ни слишком молодых. Позже я узнал, что с молодыми здесь обращались с особой осторожностью, следили за каждым их шагом и охраняли от любых опасностей.

Но на это были свои веские причины. Люди будущего жили потрясающе долго. Некоторые проживали более трех тысяч лет. Затем просто умирали. Они не становились при этом стариками, и никто не знал, почему их настигает смерть. Сердце останавливалось, мозг переставал работать — и все заканчивалось. А дети появлялись в будущем очень редко, и поэтому с ними обращались так осторожно. В городе в течение месяца рождался один ребенок на сто тысяч жителей. Человеческая раса постепенно становилась стерильной.

Говорил ли я вам, что люди в будущем были страшно одиноки? Их одиночество было безнадежным. Видите ли, прежде чем человечество достигло зрелости, оно уничтожило все формы жизни, мешавшие ему. Болезнетворные бактерии. Вредных насекомых. Затем вообще всех насекомых и, наконец, хищных животных.

Равновесие в природе нарушилось настолько, что она просто умерла. Произошло то же, что и с машинами. Люди запустили их — и уже не могли выключить. Люди начали уничтожать жизнь — и уже не смогли остановиться. Сначала они уничтожили сорняки всех сортов, затем множество форм безобидных растений. Затем травоядных: оленей, антилоп, кроликов и лошадей. Те стали угрозой, так как пытались пастись на создаваемых машинами посадках зерновых для людей. Люди ведь тогда еще питались натуральными продуктами.

Вы понимаете меня. Все вышло из-под контроля. И в конце концов люди убили даже обитателей моря — скорее, из самообороны. Без наземных существ, питавшихся с ними, морские твари размножились без предела. Но вот пришло время, когда синтетическая пища заменила натуральную. Воздух подвергся очищению от всякой жизни примерно через два с половиной миллиона лет после нашего времени. От всякой, даже микроскопической жизни.

После этого и воды Земли были очищены. Так пришел конец жизни в океанах. Исчезли микроорганизмы, которые жили за-счет бактериальных форм, и мелкие рыбы, питавшиеся микроорганизмами, и рыбы побольше, что пожирали мелких, и огромные рыбы, поедавшие больших, — вся цепочка была уничтожена. Моря стали безжизненными в течение одного поколения. Это прибавило тысячу пятьсот лет жизни людям. Исчезли даже морские растения.

И вот на всей Земле отныне существовал только человек и живые организмы, которым он покровительствовал, — декоративные растения и один вид домашних животных, живших теперь почти столько же, сколько их хозяева. Собаки. Они были замечательными животными. Человек достиг своей зрелости, и теперь его друг-животное, друг, что сопровождал его тысячи тысячелетий до ваших дней и моих и продолжал сопровождать четыре тысячи тысячелетий до дней расцвета человечества, стал разумным.

В древнем музее — в чудесном месте, где среди прочего сохранялись и тела величайших представителей человеческой расы, рождавшихся и умиравших на протяжении пяти с половиной миллионов лет, — в этом музее, теперь пустынном, я увидел чучело одного из таких псов. Его череп был почти так же велик, как и мой. Люди будущего создали простейшие наземные машины, которыми собаки могли управлять, и проводили гонки, в которых участвовали эти разумные псы.

Так человечество достигло зрелости. Этот период продолжался целый миллион лет. В течение этого времени человек настолько ушел вперед, что собаки перестали быть его друзьями. Все меньше и меньше в них нуждались. Но когда миллион лет прошел и род человеческий стал клониться к упадку, собаки уже исчезли. Они вымерли.

И вот отныне в Солнечной системе не было форм жизни, которых люди могли бы сделать своими наследниками. Раньше, когда одна цивилизация гибла, на ее прахе рождалась другая. Теперь же не было ни других цивилизаций, ни других рас, ни даже других видов, кроме некоторых уцелевших растений. Однако человек был слишком стар, чтобы дать разум и возможность передвижения растениям. Но он сохранил лучшие из них.

Другие миры люди заселили в течение миллиона лет. Каждая планета и каждая луна системы были освоены человечеством. Но теперь только на планетах жили люди, спутники опустели. Плутон был оставлен еще до моего прибытия, и теперь люди уходили с Нептуна, двигаясь к Солнцу и своей родной планете. Большинство этих странных, спокойных людей в первый раз видело планету, давшую жизнь человеческой расе.

Едва я вышел из корабля и стал осматриваться вокруг, я понял, — почему человеческая раса умирает. Я смотрел на лица этих людей и читал на них ответ. Одно-единственное качество покинуло их великий разум — более великий, чем ваш или мой. Я просил одного из людей будущего помочь мне в решении некоторых проблем. В пространстве, видите ли, существует двадцать координат, десять из них равны нулю, шесть имеют фиксированные значения и еще четыре представляют собой изменяющиеся, хорошо знакомые нам измерения пространства-времени. Это значило, что мне надо произвести интегрирование не второго, третьего или четвертого — но десятого порядка.

Это могло задержать меня надолго. Я никогда не решил бы эту задачу сам. Я не мог использовать математические машины будущего, а мои, естественно, остались в прошлом, в семи миллионах лет отсюда. Но один из людей будущего заинтересовался и помог мне. Его звали Рео Лантал. Он рассчитывал интегралы четвертого и пятого порядка с переменными экспоненциальными пределами в уме!

Но только когда я просил его. Потому что одна вещь, делавшая человека великим, покинула людей. Когда я посмотрел в их лица и глаза после приземления, я понял это. Они только глядели вокруг, слегка интересовались странно выглядевшим чужаком и уходили. Они пришли посмотреть на прибытие корабля. Редкое событие, видите ли. И они лишь дружелюбно приветствовали меня. Они не любопытствовали! Человечество утратило инстинкт любопытства.

О нет, не целиком! Их поражали машины, они восторгались звездами. Но больше ничто их не интересовало. Любопытство не окончательно покинуло людей будущего. Но оно умирало. Шесть коротких месяцев я прожил среди них. И за это время я узнал больше, нежели они за две или даже три тысячи лет жизни среди машин.

Можете представить, какое ощущение безнадежности охватило меня? Я, человек, влюбленный в науку, считавший ее средством спасения и возвышения людей, видел чудесные машины, продукт зрелости человечества, забытыми и заброшенными. Чудесные, превосходные машины, которые защищали и хранили этих маленьких, добродушных человечков, чувствовавших себя такими одинокими!

Они просто потерялись среди машин. Город поразительными развалинами возвышался над ними, обступал их со всех сторон. Он казался совершенно непонятным явлением, частью природного мира. Он словно и не был построен когда-то; он просто был. Точно так же, как горы, пустыни и вода в морях.

Вы не понимаете — как вы можете понять, что машины существовали дольше, чем все то время, что прошло от зарождения человеческой расы до наших дней? Разве мы знаем легенды наших предков? Помним ли мы их знания о лесе или пещерах? Секрет обработки камня до острого бритвенного лезвия? Секрет выслеживания и убийства саблезубого тигра да еще способ не быть убитым им самим?

Они оказались в подобном положении, потому что прошло слишком много времени, язык слишком изменился и из поколения в поколение о них заботились машины.

Да, внешне планета Плутон была пустынна — но там были обширные шахты, где добывались металлы; машины продолжали функционировать. Их работа охватывала всю Солнечную систему. Единая система превосходных машин.

Но люди будущего еще знали, что если совершить ряд операций, то получится определенный результат. Точно также, как люди средних веков знали, что если взять некоторый материал, например, дерево, и поджечь его, то оно сгорит и возникнет тепло. При этом они не знали, что дерево начнет окисляться с выделением тепла и образованием двуокиси углерода и воды. Точно так же люди будущего не понимали, как действуют машины, что кормили, одевали и перевозили их.

Я провел у людей будущего три дня. И затем отправился в Джексвилль. Потом — в Йок-Сити. Он был огромен. Все, что находилось на севере от Бостона и на юге до Вашингтона, — все теперь называлось Йок-Сити.

(— Я не поверил, когда он сказал это, — произнес задумчиво Джим. Я понял, в чем было дело. Практичный Джим прикидывал возможность покупки земли в тех местах. С расчетом, что она вырастет в цене. Я знаю Джима. Ему казалось, что семь миллионов лет мало чем отличаются от семи сотен и его отдаленные потомки еще смогут эти земли выгодно продать.)

— Как бы то ни было, — продолжал Джим, — он сказал, что это случилось потому, что города слишком разрослись. Бостон рос на юг. Вашингтон — на север. И Йок-Сити — во все стороны. А города, находившиеся между ними, были просто поглощены.

И это была одна огромная машина, продолжал странник по времени. Она содержала себя в полном порядке и чистоте. Здесь была и транспортная система, доставившая меня с севера на юг города за три минуты. (Я засек время.) Машины научились создавать безопасное ускорение.

Затем я отправился на одном из громадных космических лайнеров на Нептун. Некоторые из них еще летали. И некоторые люди — тоже.

Корабль был огромен. Должно быть, его использовали как грузовик. Он медленно отплывал от Земли, огромный металлический цилиндр в три четверти мили длиной, в четверть мили диаметром. За пределами атмосферы корабль стал разгоняться. Я мог видеть уменьшающуюся Землю. Я летал однажды на одном из наших лайнеров к Марсу, и в 3048 году он вез меня пять дней. Во время полета на лайнере будущего уже за полчаса Земля стала похожа на звезду, рядом с которой светилась другая, маленькая, тускловатая звездочка. Через час корабль пролетел мимо Марса. Восемь часов спустя мы высадились на Нептуне. Находившийся здесь город назывался М’Рин. Он был больше, чем Йок-Сити в мое время, но при этом совершенно безлюдным.

Планета была темной и холодной, ужасающе холодной. С ее поверхности Солнце смотрелось как маленький, бледный диск, негреющий и почти не дающий света. Но город оказался вполне комфортабельным. Воздух был свеж, прохладен и насыщен запахом цветов. И вся огромная металлическая конструкция города слегка содрогалась от шума мощных машин, построивших и обслуживавших его.

Я изучил и расшифровал древние записи, так как уже знал и древние языки, к которым они восходили, и язык эпохи, когда человечество умирало. Поэтому и сумел узнать, что город был построен через три миллиона семьсот тридцать тысяч сто пятьдесят лет после моего рождения. И с того времени его машин не касалась рука человека.

Но воздух здесь был по-прежнему превосходен. И теплое, серебристо-розовое сияние висело в воздухе, заменяя любую иллюминацию.

Я посетил несколько других городов, где еще жили люди. И там, на окраине человеческих владений, я услышал песню. Песнь Стремлений, как я ее назвал. И другую — Песню Забытых Воспоминаний. Слушайте.

(— Он запел новую песню. Я попробую повторить ее, — сказал Джим.

Нотки неуверенности так странно звучали в его голосе, но в этот момент я его хорошо понимал. Я-то сам сидел рядом с обычным человеком, а Джим общался лицом к лицу со странником во времени и вслушивался в его музыкальный голос. Теперь я понимал, что подразумевал Джим, утверждая: Он не был обычным человеком. Обычный человек не смог бы придумать такую песню. Это правда. Когда Джим запел, я почувствовал нечто большее, чем просто глубокую печаль. Я ощущал, как его разум ищет что-то, что он забыл, пытается вспомнить то, что должен был помнить, и стремится узнать то, что знал некогда… И я чувствовал — это нечто навсегда ускользнуло от него.

Но вот он издал звук, похожий на расстроенное всхлипывание — и песня кончилась. Однако уже под самый конец Джим пропел еще несколько нот. У него не было хорошего музыкального слуха — но прозвучавшее оказалось слишком мощным, чтобы просто его забыть. Это были только несколько невнятных нот. Джим не обладает сильным воображением, я уверен, потому что, когда странник во времени пел ему, он мог бы сойти с ума. Это не должен был слышать современный человек; это не предназначено для него. Вы слышали когда-нибудь разрывающие сердце крики некоторых животных, так похожие на человеческие? Или вопли безумцев? Сумасшедших, которых смертельно мучают?

Подобному здесь было не место. Песня заставляла вас чувствовать то, что ощущал поющий. В ней была заключена сущность последнего крушения человечества. Каждый ведь готов посочувствовать тому, кто потерпел поражение, несмотря на все усилия. Теперь же я слышал песню о том, как все человечество старалось изо всех сил и все же проиграло. И знал, что не будет возможности отыграться — потому что не будет продолжения игры.

— Он сказал, — продолжал Джим, — что некоторое время жить в будущем было еще интересно. Особенно наблюдать за машинами, которые не могли остановиться. Но под конец и он не выдержал.)

Я осознал, сказал странник, что не могу жить здесь дальше. В это время человек на Земле вымирал, тогда как я начал жить в эпоху подъема юной расы. Люди будущего смотрели на меня с тем же безнадежным удивлением, с каким взирали на звезды и машины. Они знали, кто я такой, но это их мало интересовало.

Я начал готовиться к возвращению.

Это заняло шесть месяцев. Я уже говорил, что это было тяжело, так как существовавшие тогда приборы мне не подходили. Но как бы то ни было, я все же нашел нужные инструменты. Ведь машины продолжали использовать и создавать их.

И Рео Лантал помог мне, чем сумел. Я все-таки вернулся назад.

И я сделал одну вещь перед самым отбытием, нечто, что может помочь людям будущего. Я, может, еще попробую вернуться туда. Только чтобы посмотреть — что вышло из задуманного мной.

Я же говорил, что они имели машины, способные мыслить? Но что те остановились давным-давно и никто не знал, как запустить их вновь?

Я обнаружил кое-какие записи и смог расшифровать их. После этого я запустил одну из мыслящих машин и поставил перед ней великую задачу. Машина была подготовлена исключительно для ее решения. Она будет работать над этим вопросом не только тысячу, но даже и миллион лет, если будет нужно.

Затем я включил еще пять таких машин, соединив их вместе, как предписывали инструкции.

Они должны были попытаться привить другим машинам кое-что из утраченного человеком. Это звучит комично. Но подождите смеяться. И представьте Землю такой, какой я видел ее с наземного уровня Нева-Сити. Перед тем как Рео Лантал щелкнул переключателем, отправляя меня в прошлое.

Сумерки — солнце уже село. Пустыня вокруг сияет таинственными, изменчивыми цветами. Огромные металлические корпуса машин, стеной окружающие город людей, разрушенные шпили и башни, огромные деревья, покрытые цветами… Серебристо-розовое свечение в райских садах наверху.

Весь гигантский город содрогается от деятельности совершенных и бессмертных машин, построенных три миллиона лет назад. Мертвый город. Люди, которые здесь жили, надеялись, строили, давно умерли, оставив все маленьким человечкам, способным лишь удивленно смотреть вокруг да поддерживать полузабытые традиции людского товарищества. Они бродили по пустынным городам, построенным их предками, зная о них меньше, чем знают машины.

И песни. Они лучше всего рассказывали о случившемся. Маленькие, потерявшие надежду, потрясенные люди среди непонятных, слепых машин, которые работают уже три миллиона лет — и неизвестно, когда остановятся. Машины были смертны — но не умирали и не останавливались.

Но я вызвал к жизни другие машины, поставив перед ними задачу, которую они со временем выполнят.

Я приказал мыслящим аппаратам создать машину, которой будет присуще то, что человечество утратило.

Машину, обладающую любопытством.

А после мне захотелось покинуть их и отправиться назад как можно быстрее. Я родился в полдень человеческой расы. Я не мог жить в меркнущем и умирающем сиянии окончательного заката человечества.

И вот я вернулся. Немного дальше, чем следовало. Но скоро я доберусь и до своего времени.


— Ну вот и вся его история, — сказал Джим. — Он не утверждал, что это правда, — и вообще больше ничего не сказал. Однако он заставил меня так глубоко задуматься, что я даже не увидел, как он ушел в Рено, где мы остановились заправиться. И он не был обычным человеком, — повторил Джим слегка вызывающим тоном.

Как вы понимаете, Джим сделал вид, что не верит рассказу странника. Но он поверил. Это ясно из того, как упорно он заявлял, что его попутчик — не обычный человек.

И он не был таковым. Я верю, что он жил и умер в тридцать первом веке. И я думаю, что он действительно видел сумерки человечества.

1934

Брэдбери Рэй
И ГРЯНУЛ ГРОМ


© Перевод Л. Жданова, 1963


Объявление на стене расплылось, словно его затянуло пленкой скользящей теплой воды; Экельс почувствовал, как веки, смыкаясь, на долю секунды прикрыли зрачки, но и в мгновенном мраке горели буквы:

A/О САФАРИ ВО ВРЕМЕНИ

ОРГАНИЗУЕМ САФАРИ В ЛЮБОЙ ГОД ПРОШЛОГО

ВЫ ВЫБИРАЕТЕ ДОБЫЧУ

МЫ ДОСТАВЛЯЕМ ВАС НА МЕСТО

ВЫ УБИВАЕТЕ ЕЕ

В глотке Экельса скопилась теплая слизь; он судорожно глотнул. Мускулы вокруг рта растянули губы в улыбку, когда он медленно поднял руку, в которой покачивался чек на десять тысяч долларов, предназначенный для человека за конторкой.

— Вы гарантируете, что я вернусь из сафари живым?

— Мы ничего не гарантируем, — ответил служащий, — кроме динозавров. — Он повернулся. — Вот мистер Тревис, он будет вашим проводником в Прошлое. Он скажет вам, где и когда стрелять. Если скажет «не стрелять», значит — не стрелять. Не выполните его распоряжения, по возвращении заплатите штраф — еще десять тысяч, кроме того, ждите неприятностей от правительства.

В дальнем конце огромного помещения конторы Экельс видел нечто причудливое и неопределенное, извивающееся и гудящее, переплетение проводов и стальных кожухов, переливающийся яркий ореол — то оранжевый, то серебристый, то голубой, гул был такой, словно само Время горело на могучем костре, словно все годы, все даты летописей, все дни свалили в одну кучу и подожгли.

Одно прикосновение руки — и тотчас это горение послушно даст задний ход. Экельс помнил каждое слово объявления. Из пепла и праха, из пыли и золы восстанут, будто золотистые саламандры, старые годы, зеленые годы, розы усладят воздух, седые волосы станут черными, исчезнут морщины и складки, все и вся повернет вспять и станет семенем, от смерти ринется к своему истоку, солнца будут всходить на западе и погружаться в зарево востока, луны будут убывать с другого конца, все и вся уподобится цыпленку, прячущемуся в яйцо, кроликам, ныряющим в шляпу фокусника, все и вся познает новую смерть, смерть семени, зеленую смерть, возвращение в пору, предшествующую зачатию. И это будет сделано одним лишь движением руки…

— Черт возьми, — выдохнул Экельс; на его худом лице мелькали блики света от Машины. — Настоящая Машина времени! — Он покачал головой. — Подумать только. Закончись выборы вчера иначе, и я сегодня, быть может, пришел бы сюда спасаться бегством. Слава богу, что победил Кейт. В Соединенных Штатах будет хороший президент.

— Вот именно, — отозвался человек за конторкой. — Нам повезло. Если бы выбрали Дойчера, не миновать нам жесточайшей диктатуры. Этот тип против всего на свете — против мира, против веры, против человечности, против разума. Люди звонили нам и справлялись — шутя, конечно, а впрочем… Дескать, если Дойчер будет президентом, нельзя ли перебраться в 1492 год. Да только не наше это дело — побеги устраивать. Мы организуем сафари. Так или иначе, Кейт — президент, и у вас теперь одна забота…

— …убить моего динозавра, — закончил фразу Экельс.

— Tyrannosaurus rex. Громогласный Ящер, отвратительнейшее чудовище в истории планеты. Подпишите вот это. Что бы с вами ни произошло, мы не отвечаем. У этих динозавров зверский аппетит.

Экельс вспыхнул от возмущения.

— Вы пытаетесь испугать меня?

— По чести говоря, да. Мы вовсе не желаем отправлять в прошлое таких, что при первом же выстреле ударяются в панику. В том году погибли шесть руководителей и дюжина охотников. Мы предоставляем вам случай испытать самое чертовское приключение, о каком только может мечтать настоящий охотник. Путешествие на шестьдесят миллионов лет назад и величайшая добыча всех времен! Вот ваш чек. Порвите его.

Мистер Экельс долго смотрел на чек. Пальцы его дрожали.

— Ни пуха, ни пера, — сказал человек за конторкой. — Мистер Тревис, займитесь клиентом.

Неся ружья в руках, они молча прошли через комнату к Машине, к серебристому металлу и рокочущему свету.

Сперва день, затем ночь, опять день, опять ночь; потом день — ночь, день — ночь, день. Неделя, месяц, год, десятилетие! 2055 год. 2019,1999! 1957! Мимо! Машина ревела.

Они надели кислородные шлемы, проверили наушники.

Экельс качался на мягком сиденье — бледный, зубы стиснуты. Он ощутил судорожную дрожь в руках, посмотрел вниз и увидел, как его пальцы сжали новое ружье. В машине были еще четверо. Трэвис — руководитель сафари, его помощник Лесперанс и два охотника — Биллингс и Кремер. Они сидели, глядя друг на друга, а мимо, точно вспышки молний, проносились годы.

— Это ружье может убить динозавра? — вымолвили губы Экельса.

— Если верно попадешь, — ответил в наушниках Тревис. — У некоторых динозавров два мозга: один в голове, другой ниже по позвоночнику. Таких мы не трогаем. Лучше не злоупотреблять своей счастливой звездой. Первые две пули в глаза, если сумеете, конечно. Ослепили, тогда бейте в мозг.

Машина взвыла. Время было словно кинолента, пущенная обратным ходом. Солнца летели вспять, за ними мчались десятки миллионов лун.

— Господи, — произнес Экельс. — Все охотники, когда-либо жившие на свете, позавидовали бы нам сегодня. Тут тебе сама Африка покажется Иллинойсом.

Машина замедлила ход, вой сменился ровным гулом. Машина остановилась.

Солнце остановилось на небе.

Мгла, окружавшая Машину, рассеялась, они были в древности, глубокой-глубокой древности, три охотника и два руководителя, у каждого на коленях ружье — голубой вороненый ствол.

— Христос еще не родился, — сказал Тревис. — Моисей не ходил еще на гору беседовать с богом. Пирамиды лежат в земле, камни для них еще не обтесаны и не сложены. Помните об этом. Александр, Цезарь, Наполеон, Гитлер — никого из них нет.

Они кивнули.

— Вот, — мистер Тревис указал пальцем, — вот джунгли за шестьдесят миллионов две тысячи пятьдесят пять лет до президента Кейта.

Он показал на металлическую тропу, которая через распаренное болото уходила в зеленые заросли, извиваясь между огромными папоротниками и пальмами.

— А это, — объяснил он, — Тропа, проложенная здесь для охотников Компанией. Она парит над землей на высоте шести дюймов. Не задевает ни одного дерева, ни одного цветка, ни одной травинки. Сделана из антигравитационного металла. Ее назначение — изолировать вас от этого мира прошлого, чтобы вы ничего не коснулись. Держитесь Тропы. Не сходите с нее. Повторяю: не сходите с нее. Ни при каких обстоятельствах! Если свалитесь с нее — штраф. И не стреляйте ничего без нашего разрешения.

— Почему? — спросил Экельс.

Они сидели среди древних зарослей. Ветер нес далекие крики птиц, нес запах смолы и древнего соленого моря, запах влажной травы и кроваво-красных цветов.

— Мы не хотим изменять Будущее. Здесь, в Прошлом, мы незваные гости. Правительство не одобряет наши экскурсии. Приходится платить немалые взятки, чтобы нас не лишили концессии. Машина времени — дело щекотливое. Сами того не зная, мы можем убить какое-нибудь важное животное, пичугу, жука, раздавить цветок и уничтожить важное звено в развитии вида.

— Я что-то не понимаю, — сказал Экельс.

— Ну так слушайте, — продолжал Тревис. — Допустим, мы случайно убили здесь мышь. Это значит, что всех будущих потомков этой мыши уже не будет — верно?

— Да.

— Не будет потомков от потомков от всех ее потомков! Значит, неосторожно ступив ногой, вы уничтожаете не одну и не десяток, и не тысячу, а миллион — миллиард мышей!

— Хорошо, они сдохли, — согласился Экельс. — Ну и что?

— Что? — Тревис презрительно фыркнул. — А как с лисами, для питания которых нужны были именно эти мыши? Не хватит десяти мышей — умрет одна лиса. Десятью лисами меньше — подохнет от голода лев. Одним львом меньше — погибнут всевозможные насекомые и стервятники, сгинет неисчислимое множество форм жизни. И вот итог: через пятьдесят девять миллионов лет пещерный человек, один из дюжины, населяющей весь мир, гонимый голодом, выходит на охоту за кабаном или саблезубым тигром. Но вы, друг мой, раздавив одну мышь, тем самым раздавили всех тигров в этих местах. И пещерный человек умирает от голода. А этот человек, заметьте себе, не просто один человек, нет! Это целый будущий народ. Из его чресел вышли бы десять сыновей. От них произошло бы сто — и так далее, и возникла бы целая цивилизация. Уничтожьте одного человека — и вы уничтожите целое племя, народ, историческую эпоху. Это все равно что убить одного из внуков Адама. Раздавите ногой мышь — это будет равносильно землетрясению, которое исказит облик всей земли, в корне изменит наши судьбы. Гибель одного пещерного человека — смерть миллиарда его потомков, задушенных во чреве. Может быть, Рим не появится на своих семи холмах. Европа навсегда останется глухим лесом, только в Азии расцветет пышная жизнь. Наступите на мышь — и вы сокрушите пирамиды. Наступите на мышь — и вы оставите на Вечности вмятину величиной с Великий Каньон. Не будет королевы Елизаветы, Вашингтон не перейдет Делавер. Соединенные Штаты вообще не появятся. Так что будьте осторожны. Держитесь тропы. Никогда не сходите с нее!

— Понимаю, — сказал Экельс. — Но тогда, выходит, опасно касаться даже травы?

— Совершенно верно. Нельзя предсказать, к чему приведет гибель того или иного растения. Малейшее отклонение сейчас неизмеримо возрастет за шестьдесят миллионов лет. Разумеется, не исключено, что наша теория ошибочна. Быть может, мы не в состоянии повлиять на Время. А если и в состоянии — то очень незначительно. Скажем, мертвая мышь ведет к небольшому отклонению в мире насекомых, дальше — к угнетению вида, еще дальше — к неурожаю, депрессии, голоду, наконец, к изменениям социальным. А может быть, итог будет совсем незаметным — легкое дуновение, шепот, волосок, пылинка в воздухе, такое, что сразу не увидишь. Кто знает? Кто возьмется предугадать? Мы не знаем — только гадаем. И покуда нам не известно совершенно точно, что наши вылазки во Времени для истории — гром или легкий шорох, надо быть чертовски осторожным. Эта Машина, эта Тропа, ваша одежда, вы сами, как вам известно, — все обеззаражено. И назначение этих кислородных шлемов — помешать нам внести в древний воздух наши бактерии.

— Но откуда мы знаем, каких зверей убивать?

— Они помечены красной краской, — ответил Тревис. — Сегодня, перед нашей отправкой, мы послали сюда на Машине Лесперанса. Он побывал как раз в этом времени и проследил за некоторыми животными.

— Изучал их?

— Вот именно, — отозвался Лесперанс. — Я прослеживаю всю их жизнь и отмечаю, какие особи живут долго. Таких очень мало. Сколько раз они спариваются. Редко… Жизнь коротка. Найдя зверя, которого подстерегает смерть под упавшим деревом или в асфальтовом озере, я отмечаю час, минуту, секунду, когда он гибнет. Затем стреляю красящей пулей. Она оставляет на коже красную метку. Когда экспедиция отбывает в Прошлое, я рассчитываю все так, чтобы мы явились минуты за две до того, как животное все равно погибнет. Так что мы убиваем только те особи, у которых нет будущего, которым и без того уже не спариться. Видите, насколько мы осторожны?

— Но если вы утром побывали здесь, — взволнованно заговорил Экельс, — то должны были встретить нас, нашу экспедицию! Как она прошла? Успешно? Все остались живы?

Тревис и Лесперанс переглянулись.

— Это был бы парадокс, — сказал Лесперанс. — Такой путаницы, чтобы человек встретил самого себя, время не допускает. Если возникает такая опасность, Время делает шаг в сторону. Вроде того, как самолет проваливается в воздушную яму. Вы заметили, как Машину тряхнуло перед самой нашей остановкой? Это мы миновали самих себя по пути обратно в Будущее. Но мы не видели ничего. Поэтому невозможно сказать, удалась ли наша экспедиция, уложили ли мы зверя, вернулись ли мы — вернее, вы, мистер Экельс, — обратно живые.

Экельс бледно улыбнулся.

— Ну все, — отрезал Тревис. — Встали!

Пора было выходить из Машины.

Джунгли были высокие, и джунгли были широкие, и джунгли были навеки всем миром. Воздух наполняли звуки, словно музыка, словно паруса бились в воздухе — это летели, будто исполинские летучие мыши из кошмара, из бреда, махая огромными, как пещерный свод, серыми крыльями, птеродактили. Экельс, стоя на узкой Т]ропе, шутя прицелился.

— Эй, бросьте! — скомандовал Тревис. — Даже в шутку не цельтесь, черт бы вас побрал! Вдруг выстрелит…

Экельс покраснел.

— Где же наш Tyrannosaurus rex?

Лесперанс взглянул на свои часы.

— На подходе. Мы встретимся ровно через шестьдесят секунд. И ради бога — не прозевайте красное пятно. Пока не скажем, не стрелять. И не сходите с Тропы. Не сходите с тропы!

Они шли навстречу утреннему ветерку.

— Странно, — пробормотал Экельс. — Перед нами — шестьдесят миллионов лет. Выборы прошли. Кейт стал президентом. Все празднуют победу. А мы — здесь, все эти миллионы лет словно ветром сдуло, их нет. Всего того, что заботило нас на протяжении нашей жизни, еще нет и в помине, даже в проекте.

— Приготовиться! — скомандовал Тревис. — Первый выстрел ваш, Экельс. Биллингс — второй номер. За ним — Кремер.

— Я охотился на тигров, кабанов, буйволов, слонов, но видит бог: это совсем другое дело, — произнес Экельс. — Я дрожу, как мальчишка.

— Тихо, — сказал Тревис.

Все остановились.

Тревис поднял руку.

— Впереди, — прошептал он. — В тумане. Он там. Встречайте Его Королевское Величество.

Безбрежные джунгли были полны щебета, шороха, бормотанья, вздохов.

Вдруг все смолкло, точно кто-то затворил дверь.

Тишина.

Раскат грома.

Из мглы ярдах в ста впереди появился Tyrannosaurus rex.

— Силы небесные, — пролепетал Экельс.

— Тсс!

Оно шло на огромных, лоснящихся, пружинящих, мягко ступающих ногах.

Оно на тридцать футов возвышалось над лесом — великий бог зла, прижавший хрупкие руки часовщика к маслянистой груди рептилии. Ноги — могучие поршни, тысяча фунтов белой кости, оплетенные тугими каналами мышц под блестящей морщинистой кожей, подобной кольчуге грозного воина. Каждое бедро — тонна мяса, слоновой кости и кольчужной стали. А из громадной вздымающейся грудной клетки торчали две тонкие руки, руки с пальцами, которые могли подобрать и исследовать человека, будто игрушку. Извивающаяся змеиная шея легко вздымала к небу тысячекилограммовый каменный монолит головы. Разверстая пасть обнажала частокол зубов-кинжалов. Вращались глаза — страусиные яйца, не выражая ничего, кроме голода. Оно сомкнуло челюсти в зловещем оскале. Оно побежало, и задние ноги смяли кусты и деревья, и когти вспороли сырую землю, оставляя следы шестидюймовой глубины. Оно бежало скользящим балетным шагом, неправдоподобно уверенно и легко для десятитонной махины. Оно настороженно вышло на залитую солнцем прогалину и пощупало воздух своими красивыми чешуйчатыми руками.

— Господи! — Губы Экельса дрожали. — Да оно, если вытянется, луну достать может.

— Тсс! — сердито зашипел Тревис. — Он еще не заметил нас.

— Его нельзя убить. — Экельс произнес это спокойно, словно заранее отметал все возражения. Он взвесил показания очевидцев и вынес окончательное решение. Ружье в его руках было словно пугач. — Идиоты, и что нас сюда принесло… Это же невозможно.

— Молчать! — рявкнул Тревис.

— Кошмар…

— Кру-гом! — скомандовал Тревис. — Спокойно возвращайтесь в Машину. Половина суммы будет вам возвращена.

— Я не ждал, что оно окажется таким огромным, — сказал Экельс. — Одним словом, просчитался. Нет, я участвовать не буду.

— Оно заметило нас!

— Вон красное пятно на груди!

Громогласный Ящер выпрямился. Его бронированная плоть сверкала, словно тысяча зеленых монет. Монеты покрывала жаркая слизь. В слизи копошились мелкие козявки, и все тело переливалось, будто по нему пробегали волны, даже когда чудовище стояло неподвижно. Оно глухо дохнуло. Над поляной повис запах сырого мяса.

— Помогите мне уйти, — сказал Экельс. — Раньше все было иначе. Я всегда знал, что останусь жив. Были надежные проводники, удачные сафари, никакой опасности. На сей раз я просчитался. Это мне не по силам. Признаюсь. Орешек мне не по зубам.

— Не бегите, — сказал Лесперанс. — Повернитесь кругом. Спрячьтесь в Машине.

— Да. — Казалось, Экельс окаменел. Он поглядел на свои ноги, словно пытался заставить их двигаться. Он застонал от бессилия.

— Экельс!

Он сделал шаг — другой, зажмурившись, волоча ноги.

— Не в ту сторону!

Едва он двинулся с места, как чудовище с ужасающим воем ринулось вперед. Сто ярдов оно покрыло за четыре секунды. Ружья взметнулись вверх и дали залп. Из пасти зверя вырвался ураган, обдав людей запахом слизи и крови. Чудовище взревело, его зубы сверкали на солнце.

Не оглядываясь, Экельс слепо шагнул к краю Тропы, сошел с нее и, сам того не сознавая, направился в джунгли; ружье бесполезно болталось в руках. Ступни тонули в зеленом мху, ноги влекли его прочь, он чувствовал себя одиноким и далеким от того, что происходило за его спиной.

Снова затрещали ружья. Выстрелы потонули в громовом реве ящера. Могучий хвост рептилии дернулся, точно кончик бича, и деревья взорвались облаками листьев и веток Чудовище протянуло вниз свои руки ювелира — погладить людей, разорвать их пополам, раздавить, как ягоды, и сунуть в пасть, в ревущую глотку! Глыбы глаз очутились возле людей. Они увидели свое отражение. Они открыли огонь по металлическим векам и пылающим черным зрачкам.

Словно каменный идол, словно горный обвал, рухнул Tyrannosaurus rex.

Рыча, он цеплялся за деревья и валил их. Зацепил и смял металлическую Тропу. Люди бросились назад, отступая. Десять тонн холодного мяса, как утес, грохнулись оземь. Ружья дали еще залп. Чудовище ударило бронированным хвостом, щелкнуло змеиными челюстями и затихло. Из горла фонтаном била кровь. Где-то внутри лопнул бурдюк с жидкостью, и зловонный поток захлестнул охотников. Они стояли неподвижно, облитые чем-то блестящим, красным.

Гром смолк.

В джунглях воцарилась тишина. После обвала — зеленый покой. После кошмара — утро.

Биллингс и Кремер сидели на Тропе; им было плохо. Тревис и Лесперанс стояли рядом, держа дымящиеся ружья и чертыхаясь.

Экельс, весь дрожа, лежал ничком в Машине Времени. Каким-то образом он выбрался обратно на Тропу и добрел до Машины.

Подошел Тревис, глянул на Экельса, достал из ящика марлю и вернулся к тем, что сидели на Тропе.

— Оботритесь.

Они стерли со шлемов кровь. И тоже принялись чертыхаться. Чудовище лежало неподвижно. Гора мяса, из недр которой доносилось бульканье, вздохи — это умирали клетки, органы переставали действовать, и соки в последний раз текли по своим ходам, все отключалось, навсегда выходя из строя. Точно вы стояли возле разбитого паровоза или закончившего рабочий день парового катка — все клапаны открыты или плотно зажаты. Затрещали кости: вес мышц, ничем не управляемый — мертвый вес, — раздавил тонкие руки, притиснутые к земле. Колыхаясь, оно приняло покойное положение.

Вдруг снова грохот. Высоко над ними сломался исполинский сук. С гулом он обрушился на безжизненное чудовище, как бы окончательно утверждая его гибель.

— Так. — Лесперанс поглядел на часы. — Минута в минуту. Это тот самый сук, который должен был его убить. — Он обратился к двум охотникам: — Фотография трофея вам нужна?

— Что?

— Мы не можем увозить добычу в Будущее. Туша должна лежать здесь, на своем месте, чтобы ею могли питаться насекомые, птицы, бактерии. Равновесие нарушать нельзя. Поэтому добычу оставляют. Но мы можем сфотографировать вас возле нее.

Охотники сделали над собой усилие, пытаясь думать, но сдались, тряся головами.

Они послушно дали отвести себя в Машину. Устало опустились на сиденья. Тупо оглянулись на поверженное чудовище — немой курган. На остывающей броне уже копошились золотистые насекомые, сидели причудливые птицеящеры.

Внезапный шум заставил охотников оцепенеть: на полу Машины, дрожа, сидел Экельс.

— Простите меня, — сказал он.

— Встаньте! — рявкнул Тревис.

Экельс встал.

— Ступайте на Тропу, — скомандовал Тревис. Он поднял ружье. — Вы не вернетесь с Машиной. Вы останетесь здесь!

Лесперанс перехватил руку Тревиса.

— Постой…

— А ты не суйся! — Тревис стряхнул его руку — Из-за этого подонка мы все чуть не погибли. Но главное даже не это. Нет, черт возьми, ты погляди на его башмаки! Гляди! Он соскочил с Тропы. Понимаешь, чем это нам грозит? Один бог знает, какой штраф нам прилепят! Десятки тысяч долларов! Мы гарантируем, что никто не сойдет с Тропы. Он сошел. Идиот чертов! Я обязан доложить правительству. И нас могут лишить концессии на эти сафари. А какие последствия будут для Времени, для Истории?!

— Успокойся, он набрал на подошвы немного грязи — только и всего.

— Откуда мы можем знать? — крикнул Тревис. — Мы ничего не знаем! Это же все сплошная загадка! Шагом марш, Экельс!

Экельс полез в карман.

— Я заплачу сколько угодно. Сто тысяч долларов!

Тревис покосился на чековую книжку и плюнул.

— Ступайте! Чудовище лежит возле Тропы. Суньте ему руки по локоть в пасть. Потом можете вернуться к нам.

— Это несправедливо!

— Зверь мертв, ублюдок несчастный. Пули! Пули не должны оставаться здесь, в Прошлом. Они могут повлиять на развитие. Вот вам нож. Вырежьте их!

Джунгли опять пробудились к жизни и наполнились древними шорохами, птичьими голосами. Экельс медленно повернулся и остановил взгляд на доисторической падали, глыбе кошмаров и ужасов. Наконец, словно лунатик, побрел по Тропе.

Пять минут спустя он, дрожа всем телом, вернулся к Машине; его руки были по локоть красны от крови. Он протянул вперед обе ладони. На них блестели стальные пули. Потом он упал. Он лежал там, где упал, недвижимый.

— Напрасно ты его заставил это делать, — сказал Лесперанс.

— Напрасно! Об этом рано судить. — Тревис толкнул неподвижное тело. — Не помрет. Больше его не потянет за такой добычей. А теперь, — он сделал вялый жест рукой, — включай. Двигаемся домой.


1492. 1776.1812.

Они умыли лицо и руки. Они сняли заскорузлые от крови рубахи, брюки и надели все чистое. Экельс пришел в себя, но сидел молча. Тревис добрых десять минут в упор смотрел на него.

— Не глядите на меня, — вырвалось у Экельса. — Я ничего не сделал.

— Кто знает.

— Я только соскочил с Тропы и вымазал башмаки глиной. Чего вы от меня хотите? Чтобы я вас на коленях умолял?

— Это не исключено. Предупреждаю вас, Экельс, может еще случиться, что я вас убью. Ружье заряжено.

— Я не виноват. Я ничего не сделал.

1999. 2000.2055.

Машина остановилась.

— Выходите, — скомандовал Тревис.

Комната была такая же, как прежде. Хотя нет, не совсем такая же… Тот же человек сидел за той же конторкой. Нет, не совсем тот же человек, и конторка не та же.

Тревис быстро обвел помещение взглядом.

— Все в порядке? — буркнул он.

— Конечно. С благополучным возвращением!

Но настороженность не покидала Тревиса. Казалось, он проверяет каждый атом воздуха, придирчиво исследует свет солнца, падающий из высокого окна.

— О’кей, Экельс, выходите. И больше никогда не попадайтесь мне на глаза.

Экельс будто окаменел.

— Ну? — поторопил его Тревис. — Что вы там такое увидели?

Экельс медленно вдыхал воздух — с воздухом что-то произошло, какое-то химическое изменение, настолько незначительное, неуловимое, что лишь слабый голос подсознания говорил Экельсу о перемене. И краски — белая, серая, синяя, оранжевая, на стенах, мебели, в небе за окном — они… они… да: что с ними случилось? А тут еще это ощущение. По коже бегали мурашки. Руки дергались. Всеми порами тела он улавливал нечто странное, чужеродное. Будто где-то кто-то свистнул в свисток, который слышат только собаки. И его тело беззвучно откликнулось. За окном, за стенами этого помещения, за спиной человека (который был не тем человеком) у перегородки (которая была не той перегородкой) — целый мир улиц и людей. Но как отсюда определить, что это за мир теперь, что за люди? Он буквально чувствовал, как они движутся там, за стенами, — словно шахматные фигурки, влекомые сухим ветром…

Зато сразу бросалось в глаза объявление на стене, объявление, которое он уже читал сегодня, когда впервые вошел сюда. Что-то в нем было не так.

A/О СОФАРИ ВОВРЕМЕНИ

АРГАНИЗУЕМ СОФАРИ ВЛЮБОЙ ГОД ПРОШЛОГО

ВЫ ВЫБЕРАЕТЕ ДАБЫЧУ

МЫ ДАСТАВЛЯЕМ ВАС НАМЕСТО

ВЫ УБЕВАЕТЕ ЕЕ

Экельс почувствовал, что опускается на стул. Он стал лихорадочно скрести грязь на башмаках. Его дрожащая рука подняла липкий ком.

— Нет, не может быть! Из-за такой малости… Нет!

На комке было отливающее зеленью, золотом и чернью пятно — бабочка, очень красивая… мертвая.

— Из-за такой малости! Из-за бабочки! — закричал Экельс.

Она упала на пол — изящное маленькое создание, способное нарушить равновесие, повалились маленькие костяшки домино… большие костяшки… огромные костяшки, соединенные цепью неисчислимых лет, составляющих Время. Мысли Экельса смешались. Не может быть, чтобы она что-то изменила. Мертвая бабочка — и такие последствия? Невозможно!

Его лицо похолодело. Непослушными губами он вымолвил:

— Кто… кто вчера победил на выборах?

Человек за конторкой хихикнул.

— Шутите? Будто не знаете! Дойчер, разумеется! Кто же еще? Уж не этот ли хлюпик Кейт? Теперь у власти железный человек! — Служащий опешил. — Что это с вами?

Экельс застонал. Он упал на колени. Дрожащие пальцы протянулись к золотистой бабочке.

— Неужели нельзя, — молил он весь мир, себя, служащего, Машину, — вернуть ее туда, оживить ее? Неужели нельзя начать все сначала? Может быть…

Он лежал неподвижно. Лежал, закрыв глаза, дрожа, и ждал. Он отчетливо слышал тяжелое дыхание Тревиса, слышал, как Тревис поднимает ружье и нажимает курок.

И грянул гром.

1952

Роберт Шекли
ВОР ВО ВРЕМЕНИ


© Перевод Б. Клюевой, 1984


Томас Элдридж сидел один в своем кабинете в Батлер Холл, когда ему послышался какой-то шорох за спиной. Даже не послышался — отметился в сознании. Элдридж в это время занимался уравнениями Голштеда, которые наделали столько шуму несколько лет назад, — ученый поставил под сомнение всеобщую применимость принципов теории относительности. И хотя было доказано, что выводы Голштеда совершенно ошибочны, сами уравнения не могли оставить Томаса равнодушным.

Во всяком случае, если рассматривать их непредвзято, что-то в них было — странное сочетание временных множителей с введением их в силовые компоненты. И…

Снова ему послышался шорох, и он обернулся.

Прямо у себя за спиной Элдридж увидел огромного детину в ярко-красных шароварах и коротком зеленом жилете поверх серебристой рубашки. В руке он держал какой-то черный квадратный прибор. Весь вид гиганта выражал по меньшей мере недружелюбие.

Они смотрели друг на друга. В первый момент Элдридж подумал, что это очередной студенческий розыгрыш: он был самым молодым адъюнкт-профессором на кафедре Карвеллского технологического, и студенты в виде посвящения всю первую неделю семестра подсовывали ему то тухлое яйцо, то живую жабу.

Но посетитель отнюдь не походил на студента-насмешника. Было ему за пятьдесят, и настроен он был явно враждебно.

— Как вы сюда попали? — спросил Элдридж. — И что вам здесь нужно?

Визитер поднял брови.

— Будешь запираться?

— В чем?! — испуганно воскликнул Элдридж.

— Ты что, не видишь, что перед тобой Виглан? — надменно произнес незнакомец. — Виглан. Припоминаешь?

Элдридж стал лихорадочно припоминать, нет ли поблизости от Карвелла сумасшедшего дома; все в Виглане наводило на мысль, что это сбежавший псих.

— Вы, по-видимому, ошиблись, — медленно проговорил Элдридж, подумывая, не позвать ли на помощь.

Виглан затряс головой.

— Ты Томас Монро Элдридж, — раздельно сказал он. — Родился 16 марта 1926 года в Дарьене, штат Коннектикут. Учился в Нью-Йоркском университете. Окончил cum laude[1]. В прошлом, 1953 году получил место в Карвелле. Ну как, сходится?

— Действительно, вы потрудились ознакомиться с моей биографией. Хорошо, если с добрыми намерениями, иначе мне придется позвать полицию.

— Ты всегда был наглецом. Но на этот раз тебе не выкрутиться. Полицию позову я.

Он нажал на своем приборе одну из кнопок, и в комнате тут же появились двое. На них была легкая оранжево-зеленая форма, металлические бляхи на рукаве свидетельствовали о принадлежности их владельцев к рядам блюстителей порядка. Каждый держал по такому же, как у Виглана, прибору, с той лишь разницей, что на их крышках белела какая-то надпись.

— Это преступник, — провозгласил Виглан. — Арестуйте вора!

У Элдриджа все поплыло перед глазами: кабинет, репродукции с картин Гогена на стенах, беспорядочно разбросанные книги, любимый старый коврик на полу. Элдридж моргнул несколько раз — в надежде, что это от усталости, от напряжения, а лучше того — во сне.

Но Виглан, ужасающе реальный Виглан никуда не сгинул! Полисмены тем временем вытащили наручники.

— Стойте! — закричал Элдридж, пятясь к столу. — Объясните, что здесь происходит?

— Если настаиваешь, — произнес Виглан, — сейчас я познакомлю тебя с официальным обвинением. — Он откашлялся. — Томасу Элдриджу принадлежит изобретение хроноката, которое было зарегистрировано в марте месяце 1962 года, после…

— Стоп! — остановил его Элдридж. — Должен вам заявить, что до 1962 года еще далеко.

Виглана это заявление явно разозлило.

— Не пыли! Хорошо, если тебе так больше нравится, ты изобретешь катв 1962 году Это ведь как смотреть — с какой временной точки.

Подумав минуту-другую, Элдридж пробормотал:

— Так что же выходит… выходит, вы из будущего?

Один из полицейских ткнул товарища в плечо.

— Ну дает, а? — восторженно воскликнул он.

— Ничего спектаклик, будет что порассказать, — согласился второй.

— Конечно, мы из будущего, — сказал Виглан. — А то откуда же?.. В 1962 ты изобрел — или изобретешь — хронокат Элдриджа, тем самым сделав возможными путешествия во времени. На нем ты отправился в Первый сектор будущего, где тебя встретили с подобающими почестями. Затем ты разъезжал по всем трем секторам Цивилизованного времени с лекциями. Ты был героем, Элдридж. Детишки мечтали вырасти такими, как ты. И всех нас ты обманул, — осипшим вдруг голосом продолжал Виглан. — Ты оказался вором — украл целую кучу ценных товаров. Этого от тебя никто не ожидал. При попытке арестовать тебя ты исчез.

Виглан помолчал, устало потирая рукой лоб.

— Я был твоим другом, Том. Именно меня ты первым повстречал в нашем секторе. Сколько кувшинов флокаса мы с тобой осушили! Я устроил тебе путешествия с лекциями по всем трем секторам… И в благодарность за все ты меня ограбил! — Лицо его стало жестким. — Возьмите его, господа.

Пока Виглан произносил обвинительную речь, Элдридж успел разглядеть, что было написано на крышках приборов. Отштампованная надпись гласила: «Хронокат Элдриджа, собственность полиции департамента Искилл».

— У вас имеется ордер на арест? — спросил один из полицейских у Виглана.

Виглан порылся в карманах.

— Кажется, не захватил с собой. Но вам же известно, что он вор!

— Это все знают, — ответил полицейский. — Однако по закону мы не имеем права без ордера производить аресты в доконтактном секторе.

— Тогда подождите меня, — сказал Виглан. — Я сейчас.

Он внимательно посмотрел на свои наручные часы, пробормотал что-то о получасовом промежутке, нажал кнопку и… исчез.

Полицейские уселись на тахту и стали разглядывать репродукции на стенах.

Элдридж лихорадочно пытался найти какой-то выход. Не мог он поверить во всю эту чепуху. Но как заставить их выслушать себя?

— Ты только подумай: такая знаменитость и вдруг — мошенник! — сказал один из полицейских.

— Да все эти гении ненормальные, — философски заметил другой. — Помнишь танцора — как откалывал штугги! — а девчонку убил! Он-то уж точно был гением, даже в газетах писали.

Первый полицейский закурил сигару и бросил спичку на старенький красный коврик.

Ладно, решил Элдридж, видно, все так и было, против фактов не попрешь. Тем более что у него самого закрадывались подозрения насчет собственной гениальности.

Так что же все-таки произошло?

В 1962 году он изобретет машину времени.

Вполне логично и вероятно для гения.

И совершит путешествие по трем секторам Цивилизованного времени.

Естественно, коль скоро имеешь машину времени, почему ею не воспользоваться и не исследовать все три сектора, может быть, даже и Нецивилизованное время.

А затем вдруг станет… вором!

Ну нет! Уж это, простите, никак не согласуется с его принципами.

Элдридж был крайне щепетильным молодым человеком; самое мелкое жульничество казалось ему унизительным. Даже в бытность студентом он никогда не пользовался шпаргалками, а уж налоги выплачивал все до последнего цента.

Более того, Элдридж никогда не отличался склонностью к приобретению вещей. Его заветной мечтой было устроиться в уютном городке, жить в окружении книг, наслаждаться музыкой, солнцем, иметь добрых соседей и любить милую женщину.

И вот его обвиняют в воровстве. Предположим, он виноват, но какие мотивы могли побудить его к подобным действиям? Что с ним стряслось в будущем?

— Ты собираешься на слет винтеров? — спросил один полицейский другого.

— Пожалуй.

До него, Элдриджа, им и дела нет. По приказу Виглана наденут на него наручники и потащат в Первый сектор будущего, где бросят в тюрьму.

И это за преступление, которое он еще должен совершить.

Тут Элдридж и принял решение.

— Мне плохо, — сказал он и стал медленно валиться со стула.

— Смотри в оба — у него может быть оружие! — закричал один из полицейских.

Они бросились к нему, оставив на тахте хронокаты. Элдридж метнулся к тахте с другой стороны стола и схватил ближайшую машинку. Он успел сообразить, что Первый сектор — неподходящее для него место, и нажал вторую кнопку слева. И тут же погрузился во тьму.

Открыв глаза, Элдридж обнаружил, что стоит по щиколотку в луже посреди какого-то поля, футах в двадцати от дороги. Воздух был теплым и на редкость влажным.

Он выбрался на дорогу. По обе стороны террасами поднимались зеленые рисовые поля. Рис? В штате Нью-Йорк? Элдридж припомнил разговоры о намечавшихся климатических изменениях. Очевидно, предсказатели были не так далеки от истины, когда сулили резкое потепление. Будущее вроде бы подтверждало их теории.

С Элдриджа градом катил пот. Земля была влажной, как после недавнего дождя, а небо — ярко-синим и безоблачным.

Но где же фермеры? Взглянув на солнце, которое стояло прямо над головой, он понял, что сейчас время сиесты. Впереди, на расстоянии полумили виднелось селение. Элдридж соскреб грязь с ботинок и двинулся в сторону строений.

Однако что он будет делать, добравшись туда? Как узнать, что с ним приключилось в Первом секторе? Не может же он спросить у первого же встречного: «Простите сэр, я из 1954 года, вы не слышали, что тогда происходило?..».

Следует все хорошенько обдумать. Самое время изучить и хронокат. Тем более что он сам должен изобрести его… Нет, уже изобрел… не мешает разобраться хотя бы в том, как он работает.

На панели имелись кнопки первых трех секторов Цивилизованного времени. Была и специальная шкала для путешествий за пределы Третьего сектора, в Нецивилизованное время. На металлической пластинке, прикрепленной в уголке, выгравировано: «Внимание! Во избежание самоуничтожения между прыжками во времени соблюдайте паузу не менее получаса!».

Осмотр аппарата много не дал. Если верить Виглану, на изобретение хроноката у него ушло восемь лет — с 1954 по 1962 год. За несколько минут в устройстве такой штуки не разберешься.

Добравшись до первых домов, Элдридж понял, что перед ним небольшой городок. Улицы словно вымерли. Лишь изредка встречались одинокие фигуры в белом, не спеша двигавшиеся под палящими лучами. Элдриджа порадовал консерватизм в их одежде: в своем костюме он вполне мог сойти за сельского жителя.

Внимание Элдриджа привлекла вывеска «Городская читальня».

Библиотека. Вот где он может познакомиться с историей последних столетий. А может, обнаружатся и какие-то материалы о его преступлении?

Но не поступило ли сюда предписание о его аресте? Нет ли между Первым и Вторым секторами соглашения о выдаче преступников?

Придется рискнуть.

Элдридж постарался поскорее прошмыгнуть мимо тощенькой серолицей библиотекарши прямо к стеллажам.

Вскоре он нашел обширный раздел, посвященный проблемам времени, и очень обрадовался, обнаружив книгу Рикардо Альфредекса «С чего начинались путешествия во времени». На первых же страницах говорилось о том, как в один из дней 1954 года в голове молодого гения Томаса Элдриджа из противоречивых уравнений Голштеда родилась идея. Формула была до смешного проста — Альфредекс приводил несколько основных уравнений. До Элдриджа никто до этого не додумался. Таким образом, Элдридж, по существу, открыл очевидное.

Элдридж нахмурился — недооценили. Хм, «очевидное»! Но так ли уж это очевидно, если даже он, автор, все еще не может понять сущности открытия!

К 1962 году хронокат был изобретен. Первое же испытание прошло успешно: молодого изобретателя забросило в то время, которое впоследствии стало известно как Первый сектор.

Элдридж поднял голову, почувствовав устремленный на него взгляд. Возле стеллажа стояла девочка лет девяти, в очечках, и не спускала с него глаз. Он продолжал чтение.

Следующая глава называлась «Никакого парадокса». Элдридж наскоро пролистал ее. Автор начал с хрестоматийного парадокса об Ахилле и черепахе и расправился с ним с помощью интегрального исчисления. Затем он логически подобрался к так называемым парадоксам времени, с помощью которых путешественники во времени убивают своих пра-пра-прадедов, встречаются сами с собой и тому подобное. Словом, на уровне древних парадоксов Зенона. Дальше Альфредекс доказывал, что все парадоксы времени изобретены талантливыми путаниками.

Элдридж не мог разобраться в сложных логических построениях этой главы, что его особенно поразило, так как именно на него без конца ссылался автор.

В следующей главе, носившей название «Авторитет погиб», рассказывалось о встрече Элдриджа с Вигланом, владельцем крупного спортивного магазина в Первом секторе. Они стали большими друзьями. Бизнесмен взял под свое крыло застенчивого молодого гения, способствовал его поездкам с лекциями по другим секторам времени. Потом…

— Прошу прощения, сэр, — обратился к нему кто-то.

Элдридж поднял голову. Перед ним стояла серолицая библиотекарша. Из-за ее спины выглядывала девочка-очкарик, которая не скрывала довольной улыбки.

— В чем дело? — спросил Элдридж.

— Хронотуристам вход в читальню запрещен, — строго заявила библиотекарша.

«Понятно, — подумал Элдридж — Ведь хронотурист может запросто прихватить охапку ценных книг и исчезнуть вместе с ней. И в банки хронотуристов, скорее всего, тоже не пускают».

Но вот беда — расстаться с книгой для него было смерти подобно.

Элдридж улыбнулся и продолжал глотать строчку за строчкой, будто не слышал.

Выходило, что молодой Элдридж доверил Виглану все свои договорные дела, а также все права на хронокат, получив в виде компенсации весьма незначительную сумму.

Ученый подал на Виглана в суд, но дело проиграл. Он подал на апелляцию — безрезультатно. Оставшись без гроша в кармане, злой до чертиков, Элдридж встал на преступный путь, похитив у Виглана…

— Сэр, — настаивала библиотекарша, — если вы даже и глухи, вы все равно сейчас же должны покинуть читальню. Иначе я позову сторожа.

Элдридж с сожалением отложил книгу и поспешил на улицу, шепнув по пути девчонке: «Ябеда несчастная».

Теперь-то он понимал, почему Виглан рвался арестовать его: важно было подержать Элдриджа за решеткой, пока идет следствие.

Однако что могло толкнуть его на кражу?

Сам факт присвоения Вигланом прав на изобретение можно рассматривать как достаточно убедительный мотив, но Элдридж чувствовал, что это не главное. Ограбление Виглана не сделало бы его счастливее и не поправило бы дел. В такой ситуации он, Элдридж, мог и кинуться в бой, и отступиться, не желая лезть во все дрязги. Но красть — нет уж, увольте.

Ладно, он успеет разобраться. Скроется во Втором секторе и постарается найти работу. Мало-помалу…

Двое сзади схватили его за руки, третий отнял хронокат. Все было проделано так быстро и ловко, что Элдридж не успел и рта раскрыть.

— Полиция. — Один из мужчин показал ему значок. — Вам придется пройти с нами, мистер Элдридж.

— Но за что?! — возмутился арестованный.

— За кражи в Первом и Втором секторах.

Значит, и здесь, во Втором, он успел отличиться. В полицейском отделении его провели в маленький захламленный кабинет. Капитан полиции, стройный лысеющий веселый человек, выпроводил из кабинета подчиненных и предложил Элдриджу стул и сигарету.

— Итак, вы Элдридж, — произнес он.

Элдридж холодно кивнул.

— Еще мальчишкой много читал о вас, — сказал с грустью по старым добрым временам капитан. — Вы мне представлялись героем.

Элдридж подумал, что капитан, пожалуй, лет на пятнадцать старше его, но не стал заострять на этом внимания. В конце концов, ведь именно его, Элдриджа, считают специалистом по парадоксам времени.

— Всегда полагал, что на вас повесили дохлую кошку, — продолжал капитан, вертя в руках тяжелое бронзовое пресс-папье. — Да никогда я не поверю, чтобы такой человек, как вы, — и вдруг вор. Тут склонны были считать, что это темпоральное помешательство…

— И что же? — с надеждой спросил Элдридж.

— Ничего похожего. Смотрели ваши характеристики — никаких признаков. Странно, очень странно. Ну, к примеру, почему вы украли именно эти предметы?

— Какие?

— Вы что, не помните?

— Совершенно, — сказал Элдридж. — Темпоральная амнезия.

— Понятно, понятно, — сочувственно заметил капитан и протянул Элдриджу лист бумаги. — Вот, поглядите.





— Что все это значит? — недоумевал капитан. — Укради вы миллион — это было бы понятно, но вся эта ерунда!

Элдридж покачал головой. Ознакомление со списком не внесло никакой ясности. Ну, многозарядные ручные пистолеты — это куда ни шло! Но зеркальца, спасательные пояса, картофель и вся прочая, как справедливо окрестил ее капитан, ерунда?

Все это никак не вязалось с натурой самого Элдриджа. Он обнаружил в себе как бы две персоны: Элдриджа I — изобретателя хроноката, жертву обмана, клептомана, совершившего необъяснимые кражи, и Элдриджа II — молодого ученого, настигнутого Вигланом. Об Элдридже I он ничего не помнит. Но ему необходимо узнать мотивы своих поступков, чтобы понять, за что он должен понести наказание.

— Что произошло после моих краж? — спросил Элдридж.

— Этого мы пока не знаем, — сказал капитан. — Известно только, что, прихватив награбленное, вы скрылись в Третьем секторе. Когда мы обратились туда с просьбой о вашей выдаче, они ответили, что вас у них нет. Тоже — своя независимость… В общем, вы исчезли.

— Исчез? Куда?

— Не знаю. Могли отправиться в Нецивилизованное время, что за Третьим сектором.

— А что такое «Нецивилизованное время»? — спросил Элдридж.

— Мы надеялись, что вы-то о нем нам и расскажете, — улыбнулся капитан. — Вы единственный, кто исследовал Нецивилизованные сектора.

Черт возьми, его считают специалистом во всем том, о чем он сам не имеет ни малейшего понятия.

— В результате я оказался теперь в затруднительном положении, — сказал капитан, искоса поглядывая на пресс-папье.

— Почему же?

— Ну, вы же вор. Согласно закону я должен вас арестовать. А с другой стороны, я знаю, какой хлам вы, так сказать, заимствовали. И еще мне известно, что крали-то вы у Виглана и его дружков. И наверное, это справедливо… Но, увы, закон с этим не считается.

Элдридж с грустью кивнул.

— Мой долг — арестовать вас, — с глубоким вздохом сказал капитан. — Тут уж ничего не поделаешь. Как бы мне ни хотелось этого избежать, вы должны предстать перед судом и отбыть положенный тюремный срок — лет двадцать, думаю.

— Что?! За кражу репеллента и морковных семян?

— Увы, по отношению к хронотуристам закон очень строг.

— Понятно, — выдавил Элдридж.

— Но, конечно, если… — в задумчивости произнес капитан, — если вы вдруг сейчас придете в ярость, стукнете меня по голове вот этим пресс-папье, схватите мой личный хронокат — он, кстати, в шкафу на второй полке слева — и таким образом вернетесь к своим друзьям в Третий сектор, тут уж я ничего поделать не смогу.

— А?

Капитан отвернулся к окну. Элдриджу ничего не стоило дотянуться до пресс-папье.

— Это, конечно, ужасно, — продолжал капитан. — Подумать только, на что способен человек ради любимого героя своего детства. Но вы-то, сэр, безусловно, послушны закону даже в мелочах, это я точно знаю из ваших психологических характеристик.

— Спасибо, — сказал Элдридж.

Он взял пресс-папье и легонько стукнул им капитана по голове. Блаженно улыбаясь, капитан рухнул под стол. Элдридж нашел хронокат в указанном месте и настроил его на Третий сектор.

Нажатие кнопки — и он снова окунулся во тьму.

Когда Элдридж открыл глаза, вокруг была выжженная бурая равнина. Ни единого деревца, порывы ветра швыряли в лицо пыль и песок Вдали виднелись какие-то кирпичные здания, вдоль сухого оврага протянулась дюжина лачуг. Он направился к ним.

«Видно, снова произошли климатические изменения», — подумал Элдридж. Неистовое солнце так иссушило землю, что даже реки высохли. Если так пойдет и дальше, понятно, почему следующие сектора называют Нецивилизованными. Возможно, там и людей-то нет.

Он очень устал. Весь день, а то и пару тысячелетий — смотря откуда вести отсчет — во рту не держал и маковой росинки. Впрочем, спохватился Элдридж, это не более чем ловкий парадокс; Альфредекс с его логикой от него не оставил бы камня на камне.

К черту логику. К черту науку, парадоксы и все с ними связанное. Дальше бежать некуда. Может, найдется для него место на этой пыльной земле. Народ здесь, должно быть, гордый, независимый; его не выдадут. Живут они по справедливости, а не по законам. Он останется тут, будет трудиться, состарится и забудет Элдриджа I со всеми его безумными планами.

Подойдя к селению, Элдридж с удивлением заметил, что народ собрался, похоже, приветствовать его. Люди были одеты в свободные длинные одежды, подобные арабским бурнусам — от этого палящего солнца в другой одежде не спасешься.

Бородатый старейшина выступил вперед и мрачно склонил голову.

— Правильно гласит старая пословица: сколько веревочка ни вейся, конец будет.

Элдридж вежливо согласился.

— Нельзя ли получить глоток воды? — спросил он.

— Верно говорят, — продолжал старейшина, — преступник, даже если перед ним вся Вселенная, обязательно вернется на место преступления.

— Преступления? — не удержался Элдридж, ощутив неприятную дрожь в коленях.

— Преступления, — подтвердил старейшина.

— Поганая птица в собственном гнезде гадит! — крикнул кто-то из толпы.

Люди засмеялись, но Элдриджа этот смех не порадовал.

— Неблагодарность ведет к предательству, — продолжал старейшина. — Зло вездесуще. Мы полюбили тебя, Томас Элдридж Ты явился к нам со своей машинкой, с награбленным добром в руках, и мы приняли тебя и твою грешную душу. Ты стал одним из нас. Мы защищали тебя от твоих врагов из Мокрых Миров. Какое нам было дело, что ты напакостил им? Разве они не напакостили тебе? Око за око!

Толпа одобрительно зашумела.

— Но что я сделал? — спросил Элдридж.

Толпа надвинулась на него, он заметил в руках дубинки.

Но мужчины в синих балахонах сдерживали толпу, видно, без полиции не обходилось и здесь.

— Скажите мне, что же все-таки я вам сделал? — настаивал Элдридж, отдавая по требованию полицейских хронокат.

— Ты обвиняешься в диверсии и убийстве, — ответил старейшина.

Элдридж в ужасе поглядел вокруг. Он убежал от обвинения в мелком воровстве из Первого сектора во Второй, где его моментально схватили за то же самое. Надеясь спастись, он перебрался в Третий сектор, но и там его разыскивали, однако уже как убийцу и диверсанта.

— Все, о чем я когда-либо мечтал, — начал он с жалкой улыбкой, — это жизнь в уютном городке, со своими книгами, в кругу добрых соседей…

Он пришел в себя на земляном полу маленькой кирпичной тюрьмы. Сквозь крошечное оконце виднелась тонкая полоска заката. За дверью слышалось странное завывание, не иначе там пели песни.

Возле себя Элдридж обнаружил миску с едой и жадно набросился на неизвестную пищу. Напившись воды, которая оказалась во второй посудине, он, опершись спиной о стену, с тоской наблюдал, как угасает закат.

Во дворе возводили виселицу.

— Тюремщик! — позвал Элдридж.

Послышались шаги.

— Мне нужен адвокат.

— У нас нет адвокатов, — с гордостью возразили снаружи. — У нас есть справедливость. — И шаги удалились.

Элдриджу пришлось пересмотреть свой взгляд на справедливость без закона. Звучало это неплохо, но на практике…

Он лежал на полу, прислушиваясь к тому, как смеются и шутят те, кто сколачивал виселицу, — сумерки не прекратили их работу.

Видно, он задремал. Разбудил его щелчок ключа в замочной скважине. Вошли двое. Один — немолодой мужчина с аккуратно подстриженной бородой; второй — широкоплечий загорелый человек одного возраста с Элдриджем.

— Вы узнаете меня? — спросил старший.

Элдридж с удивлением рассматривал незнакомца.

— Я ее отец.

— А я жених, — вставил молодой человек, угрожающе надвигаясь на Элдриджа.

Бородатый удержал его.

— Я понимаю твой гнев, Моргел, но за свои преступления он ответит на виселице!

— На виселице? Не слишком ли это мало для него, мистер Беккер? Его бы четвертовать, сжечь и пепел развеять по ветру!

— Да, конечно, но мы люди справедливые и милосердные, — с достоинством ответил мистер Беккер.

— Да чей вы отец?! — не выдержал Элдридж. — Чей жених?

Мужчины переглянулись.

— Что я такого сделал?! — не успокаивался Элдридж.

И Беккер рассказал.

Оказалось, Элдридж прибыл к ним из Второго сектора со всем своим награбленным барахлом. Здесь его приняли как равного. Это были прямые и бесхитростные люди, унаследовавшие опустошенную и иссушенную землю. Солнце продолжало палить нещадно, ледники таяли, и уровень воды в океанах все поднимался.

Народ Третьего сектора делал все, чтобы поддерживать работу нескольких заводиков и электростанций. Элдридж помог увеличить их производительность. Предложил новые, простые и недорогие способы консервации продуктов. Вел он изыскания и в Нецивилизованных секторах. Словом, стал всенародным героем, и жители Третьего сектора любили и защищали его.

И за все добро Элдридж отплатил им черной неблагодарностью. Он похитил прелестную дочь Беккера. Эта юная дева была обручена с Моргелом. Все было готово к свадьбе. Вот тут-то Элдридж и обнаружил свое истинное лицо: темной ночью он засунул девушку в адскую машину собственного изобретения, девушка пропала, а от перегрузки вышли из строя все электростанции.

Убийство и умышленное нанесение ущерба.

Разгневанная толпа не успела схватить Элдриджа: он сунул кое-что из своего барахла в мешок, схватил аппарат и исчез.

— И все это сделал именно я? — задохнулся Элдридж.

— При свидетелях, — подтвердил Беккер. — Что-то из твоих вещей еще осталось у нас в сарае.

Элдридж опустил глаза.

Теперь он знал о своих преступлениях и в Третьем секторе.

Однако обвинение в убийстве не соответствовало действительности. Очевидно, он создал настоящий хроноход-тяжеловес и куда-то отправил девушку без промежуточных остановок, как того требовало пользование портативным аппаратом. Но ведь здесь никто этому не поверит. Эти люди понятия не имеют о habeas corpus[2].

— Зачем ты это сделал? — спросил Беккер.

Элдридж пожал плечами и безнадежно покачал головой.

— Разве я не принял тебя как сына? Не спас тебя от полиции Второго сектора? Не накормил, не одел? Да ладно, — вздохнул Беккер. — Свою тайну ты откроешь утром палачу.

С этими словами он подтолкнул Моргела к двери, и они вышли.

Имей Элдридж при себе оружие, он бы застрелился. Все говорило о том, что в нем гнездятся самые дурные наклонности, о которых он и не подозревал. Теперь его повесят.

И все-таки это несправедливо. Он был лишь невинным свидетелем, всякий раз нарывающимся на последствия своих прошлых — или будущих — поступков. Но об истинных мотивах этих поступков знал только Элдридж I, и ответ держать мог только он.

Будь он вором на самом деле, какой смысл красть картошку, спасательные пояса, зеркальца или что-то подобное?

Что он сделал с девушкой?

Какие цели преследовал?

Элдридж устало прикрыл глаза, и его сморил тревожный сон.

Проснулся он от ощущения, что кто-то находится рядом, и увидел перед собой Виглана с хронокатом в руках.

У Элдриджа не было сил даже удивляться. С минуту он смотрел на своего врага, потом произнес.

— Пришел поглазеть на мой конец?

— Я не думал, что так получится, — возразил Виглан, вытирая пот со лба. — Поверь мне, Томас, я не хотел никакой казни.

Элдридж сел и в упор посмотрел на Виглана.

— Ведь ты украл мое изобретение?

— Да, — признался Виглан. — Но я сделал это ради тебя. Доходами я бы поделился.

— Зачем ты его украл?

Виглан был явно смущен.

— Тебя нисколько не интересовали деньги.

— И ты обманом заставил меня передать права на изобретение?

— Не сделай этого я, то же самое непременно сделал бы кто-то другой. Я только помогал тебе — ведь ты же человек не от мира сего. Клянусь! Я собирался сделать тебя своим компаньоном. — Он снова вытер пот со лба. — Но я понятия не имел, что все может обернуться таким образом!

— Ты ложно обвинил меня во всех этих кражах, — сказал Элдридж.

— Что? — Казалось, Виглан искренне возмущен. — Нет, Том. Ты в самом деле совершил эти кражи. И вплоть до сегодняшнего дня это было просто мне на руку.

— Лжешь!

— Не за этим я сюда пришел! Я же сознался, что украл твое изобретение.

— Тогда почему я крал?

— Мне кажется, это связано с какими-то твоими дурацкими планами относительно Нецивилизованных секторов. Однако дело не в этом. Слушай, не в моих силах избавить тебя от обвинений, но я могу забрать тебя отсюда.

— Куда? — безнадежно спросил Элдридж. — Меня ищут по всем секторам.

— Я спрячу тебя. Вот увидишь… Отсидишься у меня, пока за давностью дело не прекратится. Никому не придет в голову искать тебя в моем доме.

— А права на изобретение?

— Я их оставлю при себе. — Тон Виглана стал вкрадчиво-доверительным. — Если я их верну, меня обвинят в темпоральном преступлении. Но я поделюсь с тобой. Тебе просто необходим компаньон.

— Ладно, пойдем-ка отсюда, — предложил Элдридж.

Виглан прихватил с собой набор отмычек, с которыми управлялся подозрительно ловко. Через несколько минут они вышли из тюрьмы и скрылись в темноте.

— Этот хронокат слабоват для двоих, — прошептал Виглан. — Как бы прихватить твой?

— Он, наверное, в сарае, — отозвался Элдридж.

Сарай не охранялся, и Виглан быстро справился с замком. Внутри они нашли хронокат Элдриджа И и странное, нелепое имущество Элдриджа I.

— Ну, двинулись, — сказал Виглан.

Элдридж покачал головой.

— Что еще? — с досадой спросил Виглан. — Слушай, Том, я понимаю, что не могу рассчитывать на твое доверие. Но, истинный крест, я предоставлю тебе убежище. Я не вру.

— Да я верю тебе. Но все равно не хочу возвращаться.

— Что же ты собираешься делать?

Элдридж и сам раздумывал над этим. Он мог либо вернуться с Вигланом, либо продолжать свое путешествие в одиночестве. Другого выбора не было. И все же, правильно это или нет, он останется верен себе и узнает, что натворил там, в своем будущем.

— Я отправлюсь в Нецивилизованные сектора, — решил Элдридж.

— Не делай этого! — испугался Виглан. — Ты можешь кончить полным самоуничтожением.

Элдридж уложил картофель и пакетики с семенами. Потом сунул в рюкзак микрофильмы, банки с репеллентом и зеркальца, а сверху пристроил многозарядные пистолеты.

— Ты хоть представляешь, на что тебе весь этот хлам?

— Ни в малейшей мере, — ответил Элдридж, застегивая карман рубашки, куда положил пленки с записями симфонической музыки. — Но ведь для чего-то все это было нужно…

Виглан тяжело вздохнул.

— Не забудь выдерживать тридцатиминутную паузу между хронотурами, иначе будешь уничтожен. У тебя есть часы?

— Нет. Они остались в кабинете.

— Возьми эти. Противоударные, для спортсменов. — Виглан надел Элдриджу часы. — Ну, желаю удачи, Том. От всего сердца!

— Спасибо.

Элдридж перевел рычажок на самый дальний из возможных хронотуров в будущее, усмехнулся и нажал кнопку.

Как всегда, на какое-то мгновение наступила темнота, и тут же сковал испуг — он ощутил, что находится в воде.

Рюкзак мешал выплыть на поверхность. Но вот голова оказалась над водой. Он стал озираться в поисках земли.

Земли не было. Только волны, убегающие вдаль к горизонту.

Элдридж ухитрился достать из рюкзака спасательные пояса и надуть их. Теперь он мог подумать о том, что стряслось со штатом Нью-Йорк.

Чем дальше в будущее забирался Элдридж, тем жарче становился климат. За неисчислимые тысячелетия льды, по-видимому, растаяли, и большая часть суши оказалась под водой.

Значит, не зря он взял с собой спасательные пояса. Теперь он твердо верил в благополучный исход своего путешествия. Надо только полчаса продержаться на плаву.

Но тут он заметил, как в воде промелькнула длинная черная тень. За ней другая, третья.

Акулы!

Элдридж в панике стал рыться в рюкзаке. Наконец он открыл банку с репеллентом и бросил ее в воду. Оранжевое облако расплылось в темно-синей воде.

Через пять минут он бросил вторую банку, потом третью. Через шесть минут после пятой банки Элдридж нажал нужную кнопку и тут же погрузился в ставшую уже знакомой тьму. На этот раз он оказался по колено в трясине. Стояла удушающая жара, и туча огромных комаров звенела над головой. С трудом выбравшись на земную твердь, он устроился под хилым деревцем, чтобы переждать свои тридцать минут. В этом будущем океан, как видно, отступил, и землю захватили первобытные джунгли. Есть ли тут люди?

Но вдруг Элдридж похолодел. На него двигалось громадное чудовище, похожее на первобытного динозавра. «Не бойся, — старался успокоить себя Элдридж, — ведь динозавры были травоядными». Однако чудище, обнажив два ряда превосходных зубов, приближалось к Элдриджу с довольно решительным видом. Тут мог спасти только многозарядный пистолет. И Элдридж выстрелил.

Динозавр исчез в клубах дыма. Лишь запах озона убеждал, что это не сон. Элдридж с почтением взглянул на оружие. Теперь он понял, почему у него такая цена.

Через полчаса, истратив на собратьев динозавра все заряды во всех четырех пистолетах, Элдридж снова нажал на кнопку хроноката.

Теперь он стоял на поросшем травой холме. Неподалеку шумел сосновый бор.

При мысли, что, может быть, это и есть долгожданная цель его путешествия, у Элдриджа быстрее забилось сердце.

Из леса показался приземистый мужчина в меховой юбке. В руке он угрожающе сжимал неоструганную палицу. Следом за ним вышли еще человек двадцать таких же низкорослых коренастых мужчин. Они шли прямо на Элдриджа.

— Привет ребята, — миролюбиво обратился он к ним. Вождь ответил что-то на своем гортанном наречии и жестом предложил приблизиться.

— Я принес вам благословенные плоды, — поспешил сообщить Элдридж и вытащил из рюкзака пакетики с семенами моркови.

Но семена не произвели никакого впечатления ни на вождя, ни на его людей. Им не нужен был ни рюкзак, ни разряженные пистолеты. Не нужен им был и картофель. Они угрожающе уже почти сомкнули круг, а Элдридж все никак не мог сообразить, чего они хотят.

Оставалось протянуть еще две минуты до очередного хронотура, и, резко повернувшись, он кинулся бежать.

Дикари тут же устремились за ним. Элдридж мчался, петляя среди деревьев, словно гончая. Несколько дубинок просвистели над его головой.

Еще минута!

Он споткнулся о корень, упал, пополз, снова вскочил на ноги. Дикари настигали.

Десять секунд. Пять. Пора! Он коснулся кнопки, но пришедшийся по голове удар свалил его наземь.

Когда он открыл глаза, то увидел, что чья-то дубинка оставила от хроноката кучу обломков.

Проклинающего все на свете Элдриджа втащили в пещеру. Два дикаря остались охранять вход.

Снаружи несколько мужчин собирали хворост. Взад-вперед носились женщины и дети. Судя по всеобщему оживлению, готовился праздник.

Элдридж понял, что главным блюдом на этом празднестве будет он сам.

Элдридж пополз в глубь пещеры, надеясь обнаружить другой выход, однако пещера заканчивалась отвесной стеной. Ощупывая пол, он наткнулся на странный предмет.

Ботинок!

Он приблизился с ботинком к свету. Коричневый кожаный полуботинок был точь-в-точь таким же, как и на нем. Действительно, ботинок пришелся ему по ноге. Явно это был след его первого путешествия.

Но почему он оставил здесь ботинок?

Внутри что-то мешало. Элдридж снял ботинок и в носке обнаружил скомканную бумагу. Он расправил ее. Записка была написана его почерком:

«Довольно глупо, но как-то надо обратиться к самому себе. Дорогой Элдридж? Ладно, пусть будет так.

Так вот, дорогой Элдридж, ты попал в дурацкую историю. Тем не менее не тревожься. Ты выберешься из нее. Я оставляю хронокат, чтобы ты переправился туда, где тебе надлежит быть.

Я же сам включу хронокат до того, как истечет получасовая пауза. Это первое уничтожение, которое мне предстоит испытать на себе. Полагаю, все обойдется, потому что парадоксов времени не существует.

Я нажимаю кнопку».

Значит, хронокат где-то здесь!

Он еще раз обшарил всю пещеру, но ничего, кроме чьих-то костей, не обнаружил.

Наступило утро. У пещеры собралась вся деревня. Глиняные сосуды переходили из рук в руки. Мужская часть населения явно повеселела.

Элдриджа подвели к глубокой нише в скале. Внутри нее было что-то вроде жертвенного алтаря, украшенного цветами. Пол устилал собранный накануне хворост.

Элдриджу жестами приказали войти в нишу.

Начались ритуальные танцы. Они длились несколько часов. Наконец последний танцор свалился в изнеможении. Тогда к нише приблизился старец с факелом в руке. Размахнувшись, он бросил пылающий факел внутрь. Элдриджу удалось его поймать. Но другие горящие головни посыпались следом. Вспыхнули крайние ветки, и Элдриджу пришлось отступить внутрь, к алтарю.

Огонь загонял его все глубже. В конце концов, задыхаясь и исходя слезами, Элдридж рухнул на алтарь. И тут рука его нашарила какой-то предмет.

Кнопки?

Пламя позволило рассмотреть. Это был хронокат, тот самый хронокат, который оставил Элдридж I. Не иначе, ему здесь поклонялись.

Мгновение Элдридж колебался: что на этот раз уготовано ему в будущем? И все же он зашел достаточно далеко, чтобы не узнать конец.

Элдридж нажал кнопку.

…И оказался на пляже. У ног плескалась вода, а вдаль уходил бесконечно голубой океан. Берег покрывала тропическая растительность.

Услышав крики, Элдридж отчаянно заметался. К нему бежали несколько человек.

— Приветствуем тебя! С возвращением!

Огромный загорелый человек заключил Элдриджа в свои объятия.

— Наконец-то ты вернулся! — приговаривал он.

— Да, да… — бормотал Элдридж.

К берегу спешили все новые и новые люди. Мужчины были высокими, бронзовокожими, а женщины на редкость стройными.

— Ты принес? Ты принес? — едва переводя дыхание, спрашивал худой старик.

— Что именно?

— Семена и клубни. Ты обещал их принести.

— Вот. — Элдридж вытащил свои сокровища.

— Спасибо тебе, как ты думаешь…

— Ты же, наверное, устал? — пытался отгородить его от наседавших людей гигант.

Элдридж мысленно пробежал последние день или два своей жизни, которые вместили тысячелетия.

— Устал, — признался он. — Очень.

— Тогда иди домой.

— Домой?

— Ну да, в дом, который ты построил возле лагуны. Разве не помнишь?

Элдридж улыбнулся и покачал головой.

— Он не помнит! — закричал гигант.

— А ты помнишь, как мы сражались в шахматы? — спросил другой мужчина.

— А наши рыбалки?

— А наши пикники, праздники?

— А танцы?

— А яхты?

Элдридж продолжал отрицательно качать головой.

— Это было, пока ты не отправился назад, в свое собственное время, — объяснил гигант.

— Отправился назад? — переспросил Элдридж.

Тут было все, о чем он мечтал. Мир, согласие, мягкий климат, добрые соседи. А теперь и книги, и музыка. Так почему же он оставил этот мир?

— А меня-то ты помнишь? — выступила вперед тоненькая светловолосая девушка.

— Ты, наверное, дочь Беккера и помолвлена с Моргелом. Я тебя похитил.

— Это Моргел считал, будто я его невеста, — возмутилась она. — И ты меня не похищал. Я сама ушла, по собственной воле.

— А, да-да, — сказал Элдридж, чувствуя себя круглым дураком. — Ну конечно же… Как же, очень рад встрече с вами… — совсем уж глупо закончил он.

— Почему так официально? — удивилась девушка. — Мы ведь, в конце концов, муж и жена. Надеюсь, ты привез мне зеркальце? — Вот тут Элдридж расхохотался и протянул девушке рюкзак.

— Пойдем домой, дорогой, — сказала она.

Он не знал имени девушки, но она ему очень нравилась.

— Боюсь, что не сейчас, — проговорил Элдридж, посмотрев на часы. Прошло почти тридцать минут. — Мне еще кое-что нужно сделать. Но я скоро вернусь.

Лицо девушки осветила улыбка.

— Если ты говоришь, что вернешься, то я знаю, так оно и будет. — И она поцеловала его.

Привычная темнота вновь окутала Элдриджа, когда он нажал на кнопку хроноката.

Так было покончено с Элдриджем II.

Отныне он становился Элдриджем I и твердо знал, куда направляется и что будет делать.

Он вернется сюда в свое время и остаток жизни проведет в мире и согласии с этой девушкой, в кругу добрых соседей, среди своих книг и музыки.

Даже к Виглану и Альфредексу он не испытывал теперь неприязни.

1952

Альфред Бестер
ВЫБОР


© Перевод В. Баканова, 1988


Эта история — предупреждение пустым фантазерам, подобным вам, мне или Адьеру.


Не можно ли вы потратить на одна чашка кофе, достопочтенный сэр? Я есть несчастный голодающий организм.


Днем Адьер был статистиком. Он занимался средними величинами и распределениями, гомогенными группами и случайными отборами. Ночью же Адьер погружался в сложные и тщательно продуманные фантазии. Либо он переносился на сотню лет назад, не забыв, разумеется, прихватить энциклопедии, бестселлеры и таблицы с результатами скачек; либо воображал себя в Золотом веке совершенства далекого будущего. Пока вы и я, и Адьер очень похожи.


Не можно ли пожертвовать одна чашка кофе, дражайшая мадам? Для благословенная щедрость. Я признателен.


В понедельник Адьер ворвался в кабинет своего шефа, размахивая кипой бумаг.

— Глядите, мистер Гранд! Я открыл нечто!..

— О черт, — отозвался Гранд. — Какие могут быть открытия во время войны?

— Я поднимал материалы Внутреннего департамента… Вам известно, что численность нашего населения увеличилась? На 3,0915 процента.

— Это невозможно. Мы потеряли столько, что… Должно быть, где-то вкралась ошибка, — пробормотал Гранд, пролистав бумаги. — Проверьте.

— Есть, сэр, — затараторил Адьер, покидая кабинет. — Я знал, что вы заинтересуетесь, сэр. Вы образцовый статистик, сэр.

Во вторник Адьер обнаружил отсутствие связи между отношением «рождаемость-смертность» и ростом населения. Адьер представил данные шефу, заработал похлопывание по спине и отправился домой, к новым фантазиям: проснуться через миллион лет, узнать разгадку тайны и остаться там, в будущем, припав к лону земли и всяким другим, не менее прекрасным лонам.

В среду Адьер выяснил, что в окрестностях Вашингтона численность населения упала на 0,0029 процента. Это было неприятно, и ему пришлось искать прибежища в мечтах о Золотом веке королевы Виктории, в котором он изумил и покорил мир потоком романов, пьес и стихов, позаимствованных у Шоу, Голсуорси и Уайльда.


Одна чашка кофе, благородный сэр?! Я есть бедная личность, нуждающаяся в жалость.


В четверг Адьер проверил Филадельфию. Прирост на 0,0959 процента! Так!.. Литл-Рок — 1,1329. Сент-Луис — 2,092. И это несмотря на полное уничтожение района Джефферсона, происшедшее из-за досадной ошибки военного компьютера.

— Боже мой! — воскликнул Адьер, дрожа от возбуждения. Чем ближе к центру страны, тем больше прирост численности. Но ведь именно центр пострадал сильнее всего! В чем же дело?

Этой ночью он лихорадочно метался между прошлым и будущим, а следующим днем по имеющимся данным начертил на карте останков США концентрические окружности, цветами обозначая плотность населения. Красный, оранжевый, желтый, зеленый и синий круги образовали идеальную мишень, в центре которой оказался Канзас.

— Мистер Гранд! — вскричал Адьер в высокой статистической страсти. — Ответ таится в Канзасе!

— Поезжайте туда и добудьте этот ответ, — велел Гранд, и Адьер удалился.


Можно ли уделить цена один кофе, почтенная мисс? Я есть изголодный организм, требующий к себе питания.


Поездки в те дни, надо вам сказать, были связаны с немалыми трудностями. Корабль, шедший в Чарлстон (в северных штатах железных дорог не осталось), налетел на мину. Семнадцать часов Адьер держался в ледяной воде, бормоча сквозь зубы:

— Если бы я только родился на сто лет раньше!

Очевидно, эта форма молитвы оказалась действенной. Его подобрал тральщик и доставил в Чарлстон. Там Адьер получил почти смертельную дозу радиоактивного облучения в результате рейда, не повредившего, по счастью, железнодорожного полотна. Он лечился весь путь: Бирмингем (бубонная чума), Мемфис (отравленная вода), Литл-Рок (карантин) и, наконец, Лайонесс, штат Канзас.

Выплески лавы из шрамов на земле; выжженные дороги; тучи сажи и нейтрализующих веществ; радиоактивное свечение в темноте.

После беспокойной ночи в гостинице Адьер направился в местный Статистический центр, вооруженный до зубов всякого рода документами. Увы, центр не был вооружен данными. Снова досадная ошибка военных. Центра просто не существовало.

Весьма раздраженный, Адьер направил стопы в Медицинское Бюро, предполагая получить сведения о рождаемости у практикующих врачей. Бюро было на месте, и был даже акушер, который и сообщил Адьеру, что последнего врача забрали в армию восемь месяцев назад. Возможно, в тайну посвящены повивальные бабки, но их списков не имеется. Придется ходить от двери к двери, интересуясь у каждой дамы, не практикует ли она это древнее занятие.

Адьер вернулся в гостиницу и на клочке оберточной бумаги написал: «Столкнулся с дефицитом информации. Ждите дальнейших сообщений». Он засунул послание в алюминиевую капсулу, прикрепил ее к единственному выжившему почтовому голубю и с молитвой выпустил его. Потом сел у окна и загрустил.

Его внимание привлекло странное зрелище. На площадь внизу только что прибыл автобус из Канзаса. Эта старая колымага со скрежетом затормозила, с большим трудом открылись двери, и вышел одноногий мужчина с забинтованным обожженным лицом — очевидно, состоятельный фермер, который мог позволить себе приехать в поисках медицинского обслуживания. Автобус развернулся для обратного пути в Канзас и дал гудок Тут-то, собственно, и началось странное.

Из ниоткуда… абсолютно ниоткуда… появилась толпа людей. Они выходили из переулков, из-за развалин… они заполнили всю площадь. Здоровые, веселые, счастливые, они болтали и смеялись, забираясь в автобус. Они походили на туристов — с сумками и рюкзаками, ящиками, картонками и даже с детьми. Через две минуты автобус был полон. Когда он тронулся, из салона грянула песня, и эхо ее еще долго блуждало среди разрушенных зданий и груд камней.

— Будь я проклят, — пробормотал Адьер.

Он не видел беззаботной улыбки больше двух лет. Он не слышал веселого пения больше трех лет. Это было жутко. Это было невообразимо.

— Эти люди не знают, что идет война? — спросил он себя.

И чуть погодя:

— Они выглядят здоровыми. Почему они не на службе?

И наконец:

— Кто они?

Ночью Адьер спал без сновидений.


Не может ли добрейший сэр потратить одна чашка кофе? Я инороден и слаб голодом.


Ранним утром Адьер за непомерную плату нанял машину, выяснил, что бензин нельзя купить ни за какие деньги, и раздобыл хромую лошадь. Увы, опросы населения ничего не дали. Он вернулся как раз к отходу автобуса в Канзас.

Снова орда веселых людей заполнила площадь. Снова старенький автобус затрясся по разбитой дороге. Снова тишину разорвало громкое пение.

— Будь я трижды проклят, — тяжело прохрипел Адьер. — Шпионы?

В ту ночь он был секретным агентом Линкольна, предвосхищающим каждое движение Ли, перехитряющим Джексона и Джонсона.

На следующий день автобус увез очередную партию таинственных весельчаков.

И на следующий.

И на следующий.

— Четыреста человек за пять дней, — подсчитал Адьер. — Район кишит шпионами!

Он начал бродить по улицам, стараясь выследить беззаботных туристов. Это было трудно. Местные жители ничего о них не знали и ими не интересовались. В те дни думали лишь о том, как выжить.

— Все сходится. Лайонесс покидает восемьдесят человек в день. Пятьсот в неделю. Двадцать пять тысяч в год. Возможно, это и есть ключ к тайне роста населения.

Адьер потратил двадцать пять долларов на телеграмму шефу. Телеграмма гласила:


«ЭВРИКА, Я НАШЕЛ»


Не можно потратить на одна одинокая чашка кофе, бесценная мадам? Я есть не бродяга, но лишенный человек.


Счастливый шанс представился на следующий день. Как обычно, подъехал автобус, но на этот раз толпа собралась слишком большая. Трое не влезли. Вовсе не обескураженные, они отошли, замахали руками, выкрикивая напутствия отъезжающим, затем повернулись и пошли по улице.

Адьер стрелой выскочил из номера и следовал за ними через весь город, на окраину, по пыльной проселочной дороге, пока они не свернули и не скрылись в старом амбаре.

— Ага! — сказал Адьер.

Он сошел на обочину и присел на неразорвавшийся снаряд. Ага — что? Ясно только, где искать ответ.

Сумерки сгустились в кромешную тьму, и Адьер осторожно двинулся вперед. В этот момент его схватили за руки, к лицу прижали что-то мягкое…


Одна одинокая чашка кофе для бедный несчастливец, достойный сэр. Щедрость благословит.


Адьер пришел в себя на койке в маленькой комнате. Рядом, за столом сидел и деловито писал седовласый джентльмен с резкими чертами лица. На краю стола находился радиоприемник.

— П-послушайте, — слабо начал Адьер.

— Одну минутку, мистер Адьер, — вежливо сказал джентльмен и что-то сделал с радиоприемником. В центре комнаты над круглой медной плитой возникло сияние, сгустившееся в девушку — нагую и очаровательную. Она подскочила к столу, засмеялась и затараторила:

— Вл-ни-тк-ик-тл-нк.

Джентльмен улыбнулся и указал на дверь.

— Пойдите разрядитесь.

Девушка моментально выбежала.

— Вы шпионы! — обвинил Адьер. — Она говорила по-китайски!

— Едва ли. Скорее, это старофранцузский. Середина пятнадцатого века. Простите.

Он снова включил радио. Теперь свечение породило голого мужчину, заговорившего с отчаянной медлительностью: —Мууу, фууу, блууу, уауу, хаууу, пууу.

Джентльмен указал на дверь; мужчина вышел, еле переставляя ноги.

— Мне кажется, — дружелюбно продолжил седовласый джентльмен, — что это влияние потока времени. Двигаясь вперед, вместе с ним, они ускоряются; идя против его течения назад — тормозятся. Разумеется, этот эффект через несколько минут исчезает.

— Что?! — выдохнул Адьер. — Путешествие во времени?

— Нуда… Вот ведь интересно. Люди привыкли рассуждать о путешествии во времени. Как оно будет использовано в археологии, истории и так далее. И никто не видел истинного его назначения… Терапия.

— Терапия? Медицина?

— Да. Психологическое лечение для тех неприспособленных, которым не помогают другие средства. Мы позволяем им эмигрировать. Бежать. Наши станции расположены через каждые четверть века.

— Не понимаю…

— Вы попали в иммиграционное бюро.

— О господи! — Адьер подскочил на койке. — Ответ к загадке! Сюда прибывают тысячи… Откуда?

— Из будущего, разумеется. Перемещение во времени стало возможным лишь с… э, скажем, с 2505 года.

— Но те, замедленные… Вы говорили, что они идут из прошлого.

— Да, однако первоначально-то они из будущего. Просто решили, что зашли слишком далеко. — Седовласый джентльмен задумчиво покачал головой. — Удивительно, какие ошибки совершают люди. Абсолютно утрачивают контакт с реальностью. Знал я одного… его не устраивало ничто другое, кроме времен королевы Елизаветы. «Шекспир, — говорил он. — Испанская армада. Дрейк и Рэли. Самый мужественный период истории. Золотой век». Я не смог его образумить, и вот… Выпил стакан воды и умер. Тиф.

— Можно ведь сделать прививки…

— Все было сделано. Но болезни тоже меняются. Старые штаммы исчезают, новые появляются… Извините.

Из свечения вышел мужчина, что-то протараторил и выскочил за дверь, чуть не столкнувшись с обнаженной девушкой, которая заглянула в комнату, улыбнулась и произнесла со странным акцентом:

— Простите, мистер Джеллинг, кто этот только что вышедший джентльмен?

— Питерс.

— Из Афин?

— Совершенно верно.

— Что, не понравилось?

— Трудно без водопровода.

— Да, через некоторое время начинаешь скучать по современной ванной… Где мне взять одежду? Или здесь уже ходят нагими?

— Подойдите к моей жене. Она вам что-нибудь подберет.

В комнату вошел «замедленный» мужчина. Они с девушкой взглянули друг на друга, засмеялись, поцеловались и, обнявшись, ушли.

— Да, — произнес Джеллинг. — Выясняется, что жизнь — это сумма удобств. Казалось бы, что такое водопровод по сравнению с древнегреческими философами? Но потом вам надоедает натыкаться на великих мудрецов и слушать, как они распространяются про избитые истины. Вы начинаете скучать по удобствам и обычаям, которых раньше не замечали.

— Это поверхностный подход, — возразил Адьер.

— Вот как? А попробуйте жить при свечах, без центрального отопления, без холодильника, без самых простых лекарств… Или, наоборот, проживите в будущем, в колоссальном его темпе.

— Вы преувеличиваете, — сказал Адьер. — Готов поспорить, что существуют времена, где я мог бы быть счастлив. Я…

— Ха! — фыркнул Джеллинг. — Великое заблуждение. Назовите такое время.

— Американская революция.

— Э-ээ! Никакой санитарии. Никакой медицины. Холера В Филадельфии, малярия в Нью-Йорке. Обезболивания не существует. Смертная казнь за сотни малейших проступков и нарушений. Ни одной любимой книги или мелодии.

— Викторианская эпоха.

— У вас все в порядке с зубами и зрением? Очков мы с вами не пошлем. Как вы относитесь к классовым различиям? Ваше вероисповедание? Не дай вам бог принадлежать к меньшинству. Ваши политические взгляды? Если сегодня вы считаетесь реакционером, те же убеждения сделают вас опасным радикалом сотню лет назад. Вряд ли вы будете счастливы.

— Я буду в безопасности.

— Только если будете богаты, а деньги мы с вами послать не можем. Нет, Адьер, бедняки умирали в среднем в сорок лет в те дни… уставшие, изможденные. Выживали только привилегированные, а вы будете не из их числа.

— С моими-то знаниями?

Джеллинг кивнул.

— Ну вот, добрались до этого. Какие знания? Смутные представления о науке? Не будьте дураком, Адьер. Вы пользуетесь ее плодами, ни капли не представляя сущности.

— Я мог бы специально подготовиться и изобрести… радио, например. Я сделал бы состояние на одном радио!

Джеллинг улыбнулся.

— Нельзя изобрести радио, пока не сделаны сотни сопутствующих открытий. Вам придется создавать целый мир. Нужно изобрести и научиться изготавливать вакуумные диоды, гетеродинные цепи и так далее. Вам придется для начала получить электрический ток, построить электростанции, обеспечить передачу тока, получить переменный ток Вам… Но зачем продолжать? Все очевидно. Сможете вы изобрести двигатель внутреннего сгорания, когда еще не имеют представления о переработке нефти?

— Боже мой! — простонал Адьер. — Я и не думал… А книги? Я мог бы запомнить…

— И что? Опередить автора? Но публику вы тоже опередите. Книга не станет великой, пока читатель не готов понять ее. Она не станет доходной, если ее не будут покупать.

— А если отправиться в будущее?

— Я же объяснил вам. Те же проблемы, только наоборот. Мог бы древний человек выжить в двадцатом веке? Остаться в живых, переходя улицу? Водить автомобиль? Разговаривать на ином языке? Думать на этом языке? Приспособиться к иным темпу и идеям? Никогда. Сможете вы приспособиться к тридцатому веку? Никогда.

— Интересно, — сердито сказал Адьер. — Если прошлое и будущее настолько неприемлемы, зачем же путешествуют эти люди?

— Они не путешествуют, — ответил Джеллинг. — Они бегут.

— От кого?

— От своего времени.

— Почему?

— Оно им не нравится.

— Куда же они направляются?

— Куда угодно. Все ищут свой Золотой век Бродяги!.. Вечно недовольны, вечно в пути… Половина попрошаек, которых вы видели, наверняка лодыри, застрявшие в чужом времени.

— Значит, те, кто специально приезжает сюда… думают, что попали в Золотой век?!

— Да.

— Но это безумие! — вскричал Адьер. — Неужели они не видят: руины? радиация? война? истерия? Самый ужасный период в истории!

Джеллинг поднял руку.

— Так кажется вам. Представители каждого поколения твердят, что их время — самое тяжелое. Но поверьте моему слову: когда бы и как бы вы ни жили, где-то обязательно найдутся люди, уверенные, что вы живете в Золотом веке.

— Будь я проклят, — проговорил Адьер.

Джеллинг пристально посмотрел на него.

— Будете, — мрачно сказал он. — У меня для вас плохие новости, Адьер. Мы не можем позволить вам остаться здесь — надо хранить тайну.

— Я могу говорить везде.

— Да, но в чужом времени никто не обратит на вас внимания. Вы будете иностранцем, чудаком…

— А если я вернусь?

— Вы не можете вернуться без визы, а я вам ее не дам. Если вас это утешит, то знайте, что вы не первый, кого мы так высылаем. Был, помню, один японец…

— Значит, вы отправите меня…

— Да. Поверьте, мне очень жаль.

— В прошлое или в будущее?

— Куда хотите. Выбирайте.

— Почему такая скорбь? — напряженно спросил Адь-ер. — Это же грандиозное приключение! Мечта моей жизни!

— Верно. Все будет чудесно.

— Я могу отказаться, — нервно сказал Адьер.

Джеллинг покачал головой.

— В таком случае вас придется усыпить. Так что лучше выбирайте сами.

— Я счастлив сделать такой выбор!

— Разумеется. У вас правильное настроение, Адьер.

— Мне говорили, что я родился на сто лет раньше.

— Всем обычно это говорят… Или на сто лет позже.

— Мне говорили и это.

— Что ж, подумайте. Что вы предпочитаете — прекрасное будущее или поэтическое прошлое?

Адьер начал раздеваться, раздеваться медленно, как делал каждую ночь перед тем, как предаться фантазиям. Но сейчас фантазии предстояло воплотиться, и момент выбора страшил его. Еле переставляя ноги, он взошел на медный диск, на вопрос Джеллинга пробормотал свое решение и исчез из этого времени навсегда.

Куда? Вы знаете. Я знаю. Адьер знает. Он ушел в Землю Наших Дорогих Мечтаний. Он скрылся в прибежище Наших Снов. И почти тут же понял, что покинул единственное подходящее для себя место.

Сквозь дымку лет все времена, кроме своего собственного, кажутся золотыми и величественными. Мы жаждем будущего, мы томимся по прошлому и не осознаем, что выбора нет. Что день сегодняшний, плохой или хороший, горький, тяжелый или приятный, спокойный или тревожный, — единственный день для нас. Ночные мечты — предатели, и мы все — соучастники собственного предательства.


Не можно потратить цена одна чашка кофе, достойный сэр? Нет, сэр, я не есть попрошайная личность. Я есть изголодный японский странник оказаться в этот ужасный год. Почетный сэр! Ради вся святая милость! Один билет в город Лайонесс. Я хочу на колени молить виза. Я хочу в Хиросима, назад, в 1945-й. Я хочу домой.

1952

Джон Уиндэм
ХРОНОКЛАЗМ


© Перевод Д. Володихина, 2002


Сначала я о Тавии услышал и уж потом только составил знакомство. Один раз утром в Плайтоне, на Хай-стрит, ко мне подошел немолодой, совершенно незнакомый джентльмен. Как-то он поклонился… по-иностранному. Потом шляпу снял и вежливо представился:

— Меня зовут Доналд Гоби, доктор Гоби. Я буду весьма признателен вам, сэр Джералд, если вы сможете потратить на разговор со мной несколько минут вашего драгоценного времени. Прошу простить за беспокойство, однако дело достаточно серьезное и весьма срочное.

Я смотрю на него с опаской.

— Здесь какая-то ошибка. Я не дворянин, и уж тем более нет у меня никакого титула.

Он выглядел озадаченным.

— О, простите. Меня ввело в заблуждение… необыкновенное сходство… Я был абсолютно уверен в том, что вы — сэр Джералд Лэттери.

Тут уж я растерялся.

— Точно, я Джералд Лэттери, но мистер, и никак не сэр.

— Господи! — смутился он. — Разумеется! Кажется, я глупо себя веду. Есть ли здесь… — он огляделся. — Есть ли здесь место, где мы могли бы спокойно поговорить?

Я было заколебался, но ненадолго. Ясно, что я разговаривал с хорошо воспитанным, образованным человеком. Может, юрист? Попрошайничать такой не станет и ничего в том же роде не отчубучит… Мы были как раз у «Быка», и я предложил зайти. Там почти пусто. Выпить он не захотел. В общем, садимся мы.

— Отлично. В чем дело, доктор Гоби? — я спросил.

Мой собеседник, сбитый с толку и смущенный, молчит. Потом вроде собрал мозги в кучку. Говорить начал, а сам решительным таким сделался:

— Сэр Джералд… э-э, мистер Лэттери… это связано с Тавией. Я полагаю… вы, вероятнее всего, не представляете… э-э-э к чему может привести ситуация в целом… Дело не только в моей личной ответственности, как вы понимаете… Более всего меня тревожат непредсказуемые последствия. Поверьте, она должна вернуться, прежде чем начнутся очень крупные неприятности. Просто обязана, мистер Лэттери!

Я гляжу на него. Серьезно говорит, это видно. И, главное, расстроенный такой.

— Однако, доктор Гоби… — я начал было.

— Я способен понять, что это может значить для вас, сэр, тем не менее я умоляю вас повлиять на нее. Не ради меня и не ради ее семьи, но ради всех нас. Следует проявить величайшую осторожность; осложнения непредсказуемы. Необходимо поддерживать общую гармонию, порядок. Упади одно-единственное зерно мимо назначенного ему места, и что из этого выйдет? Кто в состоянии предвидеть? Молю, уговорите ее…

О чем бы ни шла речь, он был совершенно выбит из колеи. Я вежливо так прерываю его.

— Минутку, доктор Гоби! Боюсь, произошла ошибка. Не имею ни малейшего представления, о чем это вы.

Джентльмен напротив посмотрел на меня оценивающе.

— Вы?! Вы… — Он застыл, как громом пораженный. — Неужели вы еще не встретились с Тавией?

— Именно так, насколько я понимаю. Никогда не слышал ни о какой Тавии.

Он так потерялся. Прямо жалко его. Ну, я говорю, может, все-таки выпить? Головой качает, не хочет он. Ладно, потихоньку оживать начал.

— О, простите. Произошла ошибка. Примите мои извинения, мистер Лэттери. Боюсь, вы сочли меня легкомысленным человеком. Трудно объяснить… Прошу вас, забудьте. Забудьте обо всем.

Он удалился, печальный такой. А я, хоть и был самую малость озадачен этим разговором, через день-другой думать о нем забыл. Как мой странный собеседник и просил…

По крайней мере, я был уверен, что забыл.


…Разумеется, я не знал, что это Тавия, когда увидел ее спустя пару лет.

Я как раз вышел из «Быка». На Хай-стрит была куча народу. Я хотел сесть в машину, уже взялся за ручку дверцы… И тут чувствую: кто-то на той стороне улицы остановился и смотрит на меня. Внимательно так смотрит. Ну и я тоже глаза поднял. И увидел ее! Мы с ней взглядами встретились. Карие у нее глаза…

Высокая, стройная, выглядит отлично — не то чтоб симпатичная, а гораздо лучше. Я смотрю и смотрю. На ней самая обыкновенная твидовая юбка и джемпер — темно-зеленый, вязаный. Туфли чудные: на низком каблуке, но богатые такие… будто с другого человека сняты. Что-то там еще не так было, но тогда я не понял — что именно. Только потом до меня дошло. Прическа у нее, подходящая, кстати, прическа, но уж больно странная. Ну, допустим, парикмахер тебе волосы заплетет хоть так, хоть эдак — на тысячу ладов. Но когда на толпу смотришь, есть нечто общее, какой-то стиль. Причем для каждого времени — свой. Возьмите фотку, которую сделали тридцать лет назад, поглядите — понятно же сразу! Так вот, у девушки и прическа, и туфли не соответствовали всему остальному.

Чуток она постояла, как замороженная, вся такая неулыбчивая. Затем вроде собралась улицу перейти, а сама как будто еще не проснулась. Шажок сделала. Тут стали бить часы на Маркет Холл. Она поглядела на них, чего-то перепугалась и понеслась по тротуару, как Золушка, за последним автобусом.

Никогда я ее раньше не видел. Это точно. Сажусь в машину, думаю: с кем-то это меня перепутали.

На другой день бармен из «Быка» наливает мне пива и как раз говорит:

— Искала вас одна молоденькая, мистер Лэттери. Я показал, где вы обычно сидите… Не нашла?

Я покачал головой.

— Кто такая?

— Она не назвалась… — И тут он описал мне ее. Точь-в-точь та девушка вчерашняя. В смысле, с другой стороны улицы.

Я говорю ему:

— Видел ее разок через улицу. Знать бы, кто она.

— Она-то вроде бы знает вас. Спросила: «Это был мистер Лэттери?». Я ответил: «Да, он». Она закивала, подумала немножко и опять спрашивает: «Он ведь живет в Бэгфорд-хаусе?». «Почему? — говорю. — Нет, мисс, там живет майор Флэкен. А мистер Лэттери живет в Чэтком-коттедже». Она интересуется, где это. Я рассказал ей. Надеюсь, все в порядке? По-моему, она очень миленькая.

Я его успокоил:

— Адрес! Его где угодно можно узнать. Забавно, что она заговорила о Бэгфорд-хаусе. Были бы у меня деньги, я бы поселился именно там.

— Тогда вам стоит поторопиться. Старый майор одной ногой в могиле…

Ну и все. Зачем бы ей адрес мой ни понадобился, она им не воспользовалась. Вся эта история вылетела у меня из головы.

Прошел месяц, и я вновь ее увидел. Я тогда разок или два в неделю ездил верхом с одной девушкой… А потом отвозил ее на машине домой. Звали девушку Марджори Крэншоу. Мы как раз ездили по узким улочкам, там едва-едва разъедутся два автомобиля. Вот завернул я за угол, и тут пришлось резко тормознуть: встречная машина встала посреди дороги. Пешехода объезжала. Ну, проехала она мимо, и тут я гляжу на этого самого пешехода. Она! Незнакомка та самая. Она узнала меня и вроде хотела подойти, поговорить. Дернулась, короче, в мою сторону. Но видит: Марджори со мной рядом. И вот она отошла с таким видом, будто разговор у нее в планы не входил. Ну а я что? Я с места тронул.

— Ого! — Это Марджори. Голосок у нее такой был, мол, кто это тут, к чему бы это, и какой-то провизг в ее «ого» мне послышался.

Я ответил в смысле — откуда мне знать?

— Она-то точно тебя знает, — говорит мне Марджори. Недоверчивая такая.

Мне ее тон не понравился. Какое ей дело? Молчу. Но она не отстает:

— Я ее раньше не встречала.

— Может, курортница, — я говорю. — Тут их полно.

— Не убедил. А как она на тебя смотрела!

— Я, по-твоему, вру?

— А что я такого спросила?

— На что ты вообще намекаешь? Ты, пожалуй, иди. Тут знаешь… уже недалеко.

— Извини, помешала. И тут, конечно, слишком тесно, чтобы развернуть машину Очень жаль! — Вышла и добавила: — Пока, мистер Лэттери.

А девушки уже и след простыл. Развернуться бы можно, после перебранки с Марджори я даже как-то заинтересовался ею. Спасибо ей большое! Знаете, так бывает: на вас давит какой-то груз… Давит, давит, а вы об этом и не подозреваете. Вы еще не поняли, что у вас на плечах груз. И вдруг он — раз! И пропал. Туг вы и понимаете как раз: был же какой-то груз.

В третий раз мы встретились совсем по-другому.

У меня был коттедж в Девоншире. Он стоял в маленькой лесистой долине. Там было еще четыре коттеджа, мой самый дальний, в низинке, на нем как раз дорога обрывалась. С обеих сторон — крутые холмы с вереском. Ручей. По берегам ручья — пастбища. Раньше вся долина была покрыта лесом, теперь осталось несколько рощиц.

Один раз днем я вышел на огород, посмотреть — бобы взошли или нет? Слышу: кто-то идет. Ветки под ногами трещат. С первого взгляда я эти чудесные волосы узнал. Ну, уставились мы друг на друга, как раньше.

— Э-э… привет, — я говорю.

Не отвечает. Все смотрит на меня. Потом спрашивает:

— Тут еще кто-нибудь есть?

Я осмотрелся.

— Никого не вижу.

Она вылезла из кустов. Осторожно так. Все оглядывалась кругом. Вот как она была одета в первый раз, когда я ее увидел, так и явилась. Волосы растрепаны. Туфли для нашей местности совсем не подходят.

Она выдавила:

— Я…

Сверху, с другого конца лощины, послышались голоса каких-то мужчин. Девушка в испуге замерла.

— Ой! Они идут. Спрячь меня куда-нибудь побыстрее.

Ну, я потянул было:

— Э-э…

— Быстрее же! Они идут. — Очень она боялась и торопилась.

— Может, в дом зайдем? — И веду ее туда.

Она зашла и закрыла дверь на засов.

— Не дайте им поймать меня! Очень вас прощу! — она прямо взмолилась.

— В чем дело? И кто это — «они»?

Не отвечает. Осмотрелась, увидела телефон.

— Вызовите полицию! Скорее вызовите полицию!

Я не тороплюсь реагировать.

— У вас вообще-то есть какая-нибудь полиция?

— Понятно, есть у нас полиция, но..

— Тогда звоните. Пожалуйста!

— Но послушайте… — начал я.

Она стиснула руки.

— Тогда вы должны им позвонить. Да пожалуйста же! Быстрее.

Она просто с ума сходила от страха.

— Отлично. Могу и позвонить. Сами будете объясняться. — И поднимаю трубку.

У нас местность сельская, соединяют не сразу, приходится подождать. Она нервничает, пальцы — в клинче. Наконец меня соединили.

— Алло, — я говорю, — полиция Плайтона?

— Полиция Плайтона… — мне отвечают. И тут я слышу за дверью: гравий скрипит, кто-то подошел и постучался. Настойчиво так Я девушке трубку отдал и к двери подхожу.

— Не пускайте их! — она говорит. И к трубке поворачивается.

Я колебался. В дверь начали просто дубасить. Не отвечать невозможно.

Завел к себе девицу, заперся — и ага? Третий раз ломанулись, и я открыл.

Ну и мужик! Я оторопел. Аж попятился при виде стоявшего на крыльце мужчины. Нет, лицо у него было нормальное. Обычное лицо. Лет двадцать пять человеку… Зато костюмчик его! Я как-то не готов был увидеть такое. В таком на лыжах катаются! Все облегающее, жакет до бедер, пуговки стеклянные… А у нас тут Дартмур, самое лето. Я взял себя в руки и спрашиваю, мол, что надо? Ноль внимания. Смотрит мне за спину, на девушку.

— Тавия, — говорит, — поди сюда!

Она продолжает лопотать по телефону, торопится. Молодой человек сделал шаг вперед.

— Стоять! — я ему. — В чем дело?

Он взглянул на меня.

— Да ты не поймешь. — И рукой так это меня отстраняет.

Зачем он так сказал?!

Я ему двинул в живот, а когда он сложился пополам, вышиб наружу и захлопнул дверь.

— Сейчас они приедут, — сказала у меня за спиной девушка. — Едет полиция!

— Хорошо бы ты все-таки объяснила… — начал я.

Тут она показала на окно.

— Смотри!

Я повернулся. А там, на дорожке, еще один человек, совершенно того же вида, что и парень, который хрипел у меня под дверью. Я снял со стены ружье 12-го калибра и зарядил его. Стою лицом к двери и говорю девушке:

— Открой дверь и встань за ней.

Видно было, как сомнения ее гложут, но она послушалась.

За дверью один чужак наклонился над вторым. И третий к дому шагает. Увидели они мое ружье и одеревенели.

— А ну убирайтесь отсюда! Либо будете разговаривать с полицией! Ну, что делать-то будем?

— Но вы не поняли. Это чрезвычайно важно… — начал было один.

— Ладно. Оставайтесь здесь. Полиции расскажете, как это важно. — И показываю девушке: дверь закрывай.

Через окно мне видно было, как двое чужаков помогают идти своему побитому товарищу.


Полицейские держались неласково. Так это без особого желания записали показания о чужаках и холодно удалились. А девушка тут как тут.

Меньше, чем она сообщила полиции, сказать просто невозможно: трое странно одетых мужчин пристали к ней, и она попросила меня помочь. Полицейские предложили подбросить ее до Плайтона, но она не захотела.

— Теперь, может быть, расскажешь, что за чертовщина творится?

Она глядит на меня долгим таким взглядом, и чем-то она недовольна. То ли загрустила, то ли разочаровалась в чем-то. Чуть не плачет. Потом девушка тихо сказала:

— Я получила твое письмо… и теперь… я сожгла свои корабли.

Я сел напротив нее, достал курево и задымил. Потом тупо повторил за ней:

— Ты… э-э… получила мое письмо… и теперь ты… э-э… сожгла корабли?

— Да, — она говорит. Обвела взглядом комнату… На что тут смотреть-то? Добавила: — А теперь ты меня знать не желаешь… — И давай реветь.

Я смотрел на нее с полминуты совершенно беспомощно. Затем сходил на кухню, поставил чайник… Пусть-ка придет в себя. Вся моя родня считает чай отличным средством. Возвращаюсь с чайником и чашками. Она вроде успокоилась. Смотрит на незажженный камин. Я чиркнул спичкой. Когда в камине запылал огонь, девушка уставилась на него, как ребенок, которому сделали подарок.

— Прелестно, — сказала она так, будто я чудо какое-то совершил. Снова окинула комнату взглядом и повторила: — Прелестно!

— Хочешь разлить чай? — Она не пожелала и только с интересом поглядывала, как я это делаю.

— Чай… У камина!

Точно. И что?

— Пора бы нам познакомиться. Меня зовут Джералд Лэттери.

— Разумеется, — кивнула она. Такого ответа я не ждал, но тут она добавила: — Октавия Лэттери. Или просто Тавия.

— Тавия?.. — Вроде что-то знакомое, но… — Мы родственники?

— Да… Ужасно дальние. — Она как-то чудно посмотрела на меня. — Бог мой! До чего же трудно… м-м…

Вот-вот опять расплачется.

— Тавия?.. — Что-то припоминалось. Вдруг у меня перед глазами встал тот самый… пожилой. Почему бы нет? — Был тут один. Как его звали-то? Доктор. Доктор… Боги? Или наподобие того.

Девушка моя замерла.

— Гоби? Нет?

— Верно. О какой-то Тавии он меня спрашивал. Часом не о тебе?

— Он здесь? — Она зыркнула по углам, будто доктор Гоби мог там прятаться.

Я объяснил, что дело было два года назад. Она успокоилась.

— Глупый дядюшка Доналд! Это в его стиле! И ты, конечно, ничего не понял?

— Как и сейчас. Вообще-то и дядя мог потерять голову, когда ты пропала.

— Да. Наверное, он еще очень расстроится…

— Расстроился. Два года назад, — я освежил ее память.

— И ты ведь так ничего и не понял?

— Слушай! Столько народу мне говорит: «Не понял! Не понял!». Это единственная вещь, которую я и так уже понял.

— Ладно. Мне стоит объяснить… Только с чего начать?

Я дал ей поразмыслить, не стал перебивать. В конце концов она спросила:

— Ты веришь в предопределение?

— Не думаю.

— Нет-нет. Я не так начала. Скорее… не предопределение, а влечение… когда к чему-нибудь очень тянет… Знаешь ли, я всегда считала эту эпоху самой необычной и самой интересной… И кроме того, в это время жил единственный знаменитый человек в нашей семье. Вот я и сочла твой век чарующим. У вас его, наверное, назвали бы романтическим.

— Сам век или то, что ты о нем думаешь?.. — Но она не обратила внимания на мои слова и продолжала:

— Мое воображение рисовало мне целые флоты маленьких смешных леталок. На войне они храбро набрасывались на цель, как Давид на Голиафа. А еще колоссальные неуклюжие корабли, медленно плывшие в одиночестве, но в конце концов все-таки доплывавшие до цели. И никого не волновало, что они тащатся так медленно! И чудные черно-белые фильмы! И лошади на улицах! И старомодные трясучие двигатели внутреннего сгорания! И камины, которые топят углем! И потрясающие бомбежки. И поезда, которые ходят по рельсам! И телефоны с этими их проводами! И… и… еще много всякого. Сколько необычного можно было испытать на себе! Побывать, скажем, в настоящем театре, на какой-нибудь премьере Шоу или Кауэрда! Или заполучить только что отпечатанную книжку Т. С. Элиота! Или увидеть королеву, проезжающую мимо… наверное, чтобы открыть Парламент! Потрясающее время! Просто чудесное.

— Заслушаться можно. Сам-то я про наше время иначе думаю…

— О! Разумеется! Так и должно быть. Ты все видишь изнутри и не можешь абстрагироваться. Взглянуть со стороны. Пожил бы ты у нас, увидел бы, до чего все скучно, серо и монотонно!

Тут я малость опешил:

— Не понял… Где, ты говоришь, пожить?

— Ну, у нас. В нашем столетии, в двадцать втором. А, ну ты ж ничего не знаешь… Какая я дурочка!

Я сосредоточился на процессе подливания чая.

— Боже! Я знала, что будет трудно, — она говорит. — Правда же, трудно, да?

— Понятно, трудно.

Она — опять весла на воду, брызги в стороны.

— Отчего я занялась историей? Мне хотелось погрузиться в какую-нибудь эпоху. Ну а потом я получила твое письмо на день рождения и выбрала середину двадцатого века как тему для специализации. В смысле, я писала по нему дипломную работу. И конечно, я продолжала его исследовать и после выпуска.

— Э-э… мое письмо это все наделало?

— Но ведь был только один способ, да? Как мне еще-то было подобраться к машине времени? Сначала следовало попасть в историческую лабораторию. И все равно не видать мне машины времени, как своих ушей, не будь я лаборанткой у дядюшки Доналда.

— Машина времени — э? — Я уцепился за соломинку в этой чертовой каше — Что за штуковина?

Она воззрилась на меня такая вся удивленная.

— Ну это… машина времени. Чтобы изучать историю.

— Опять не понял. Ты бы еще сказала: «Делать историю!».

— Ой, нет. Это запрещено. Это уже уголовщина.

— Так, — я сказал. — Теперь насчет письма…

— Ну… я о нем рассказала, иначе никак не объяснишь… Но вы его еще не написали… выходит, получается маленькая путаница.

— Маленькая путаница — это слабо сказано. Мне бы как-то поконкретнее. Вот, например, я вроде бы написал… напишу… письмо. О чем?

Так сурово она на меня посмотрела! А потом стала куда-то в сторону пялиться. Вся краской залилась до корней волос. Потом заставила-таки свои глаза смотреть на меня. В зрачках — огонь. Посиял-посиял… и погас. Она уронила лицо в ладони и зарыдала.

— Ты меня не любишь. Ты не любишь меня! Лучше бы мне сюда не приходить! Лучше бы мне умереть!


— Знаешь, она прямо-таки фыркала на меня! — Тавия мне говорит.

— Ну, вот она удалилась, а с ней и моя репутация, — я говорю. — Отличная работница эта миссис Тумс, но ужасно строгая тетка. Она ведь и от места может отказаться.

— Из-за одного моего присутствия? Вот глупость!

— Наверное, у вас другие нравы…

— Но куда мне деваться? Ваших денег у меня всего несколько шиллингов, да и пойти не к кому.

— Откуда миссис Тумс об этом знать?

— Но мы же… В смысле, мы же не…

— Ночь и цифра два. У нас этого более чем достаточно. Вообще одной цифры два хватает.

— А, помню. Испытательного срока не было. То есть… его нет. Жесткая у вас система. Вроде лотереи — что выпало, с тем и живи.

— Ну… вроде того.

— До чего тупы эти старые обычаи, но… если приглядеться… есть в них шарм. — Тут она посмотрела на меня оч-чень задумчиво. — Ты вот…

— Нет, сначала ты, — я напомнил, — поподробнее объяснишь мне всю вчерашнюю дьявольщину.

— Не веришь мне?

— Знаешь, просто дух захватывает, — признал я. — Но потом я присмотрелся, вроде все верно, никто так сыграть не смог бы.

Хмурится.

— Ты такой любезный! Да я середину двадцатого знаю вдоль и поперек. Это специальность моя!

— Да помню я! Только яснее от этого не становится… Все историки на чем-нибудь да специализируются, но они же туда не… ныряют.

Ее чуть удар не хватил.

— То есть как? Очень даже ныряют. Разумеется. Иначе как работать дипломированному историку?

— Многовато у тебя этих «разумеется»… — я ей говорю. — Давай-ка начнем сначала. Вот хотя бы это мое письмо… ладно, черт с ним, пусть будет не письмо… — По лицу видно, как ей худо сделалось от одного упоминания о клятом письме. — Ты, стало быть, работала у дяди в лаборатории с какой-то машиной времени. Это… что? Нечто вроде магнитофона?

— Да Боже, нет! Нет-нет-нет! Больше похоже на шкаф. Ты туда влезаешь и переносишься в другие места и времена.

— Ого! То есть ты туда забрался в каких-нибудь две тысячи сто каких-то, а выбрался в тысяча девятьсот каких-то?

— В любой точке прошлого, — подтвердила она. — Только не всем это можно. Надо быть настоящим специалистом, иметь лицензию… В Англии всего шесть машин времени и около сотни во всем мире. К ним допускают с ба-альшими строгостями. Когда появились первые машины, никто знать не знал, какие будут сложности… Но потом историки стали сверять материал, полученный в путешествиях, и данные письменных источников по тем эпохам. Выяснилось много забавного! Еще до Христа какой-то грек Гиерон демонстрировал в Александрии простенькую модель паровой турбины; Архимед при осаде Сиракуз применял нечто наподобие напалма; Леонардо да Винчи рисовал парашюты, когда с ними еще неоткуда было десантировать; Эрик Рыжий каким-то неписаным путем открыл Америку задолго до Колумба; Наполеон очень интересовался подводными лодками, ну и так далее… В общем, ясно: кое-кто неосторожно использовал машину и наплодил хроноклазмы.

— Наплодил… что?

— Хроноклазмы. Это когда события пошли не так или не тогда, как и когда надо. Кто-то был неосторожен или наговорил лишнего. Вроде бы ничего особенно страшного не случилось. Правда, возможно, ход истории несколько раз изменял течение, и люди пишут очень умные труды, чтобы показать, как это происходило. Но любому понятно, какая чудовищная опасность тут заключена. Ты только представь себе: кто-нибудь безответственно показал Наполеону, как делать двигатели внутреннего сгорания, плюс как строить подводные лодки; это же приведет к неописуемым последствиям! Чтобы пресечь новое вмешательство в прошлое, Совет по Истории строго запретил соваться к машинам времени всем, кому не выдана лицензия.

— Погоди, погоди! — я ей говорю. — Ведь что было, то было… Ну… например, я здесь… вот. Я ж не могу перестать быть, если какой-нибудь придурок слазит в прошлое и угробит моего дедулю.

— Если бы он это сделал, тебя бы тут не было. Сколько угодно можно было болтать, что прошлого не изменишь, пока мы не научились менять прошлое. Теперь нам следует быть необыкновенно осторожными. Прежде всего историку следует волноваться по этому поводу. Вопросом как это происходит занимаются специалисты по высшей математике. Одним словом, теперь никого так просто к машине не подпустят. Сначала надо пройти специальное обучение, сдать тесты, обеспечить надежные гарантии. Ну и несколько лет посидеть на испытательном сроке… И только потом выдают лицензию. Тогда ты можешь отправиться в то время, которое тебя интересует, и понаблюдать вволю. Но только понаблюдать! В этом деле строгость исключительная.

Я раскинул мозгами обо всем об этом.

— Ты только не обижайся… Ведь все их строгости ты только что поломала. Так?

— Нарушаю. То-то они за мной и пришли.

— Накроется твоя лицензия, если они тебя поймают?

— Боже! Да у меня ее никогда не было. Я сюда попала… «зайцем». Забралась в машину, когда в лаборатории никого не было. Лаборатория-то — дядюшки Доналда, а это сильно все облегчает! Пока меня не взяли с поличным, я всегда могла сделать вид, будто дядя мне поручил что-то там сделать у самой машины. Кстати, я должна была раздобыть здешнюю одежду. А услугами особых костюмеров-для-историков воспользоваться просто не могла. Так что я срисовала кое-какие вещи в музее, а потом сама их сшила в точности так., да? Ведь все точно? Все в порядке?

— У тебя, считай, получилось. Только с обувью малость… не того.

Она поглядела себе на ноги.

— Вот я и боялась… Я не нашла ничего подходящего в точности… — огорчилась она. — Я даже несколько раз сюда ненадолго забегала. Надолго нельзя: здесь истратишь час — там тоже уйдет час. А мне машину настолько занимать нельзя. Вчера один человек сунулся в лабораторию, как раз когда я возвращалась. Он только посмотрел на мои тряпки и сразу все понял. Что мне было делать? Я запрыгнула в машину — иначе у меня потом не было бы никаких шансов… Они там, разумеется, за мной, переодеться не успели. В общем, ты видел.

— И думаешь, вернутся? — я спрашиваю.

— Нуда. Только оденутся в соответствии с эпохой.

— Что они сделают-то? Стрелять будут или как?

Она покачала головой.

— О, только не это. Жуткий выйдет хроноклазм, особенно если они кого-нибудь подстрелят.

— Ты — здесь у нас. Из-за одного этого хроноклазмы каскадами пойдут. Что хуже?

— Я полностью скомпенсирована. В смысле, все мои действия. Я же посмотрела!

Прозвучало как-то невпечатляюще. Да.

— Им тоже нужно посмотреть все про меня, тогда бы они меньше дергались. — И тут она быстренько заговорила о другом: — У вас ведь принято на свадьбах… наряжаться? Надевать нечто особенное?

Похоже, эта тема куда сильнее щекотала ей нервы.


— М-м… — Тавия бормочет. — Мне нравится, как устроен брак в двадцатом веке.

— Для меня он тоже прибавил в ценности — а все из-за тебя, киска, — я ей отвечаю.

Чистая правда, кстати. За последний месяц брак в моих глазах просто круто попер в гору. Сам не ожидал!

— Вот ты мне скажи, это правда или нет… в двадцатом веке у супругов обязательно должна быть одна огромная кроватища? А, дорогой?

Любопытно ей!

— Без вариантов, киска. — И голос у меня такой весь твердый. Как скала.

— Забавно. Не особенно гигиенично, разумеется, но очень мило.

Сидим, размышляем на эту тему.

— Да и фыркать она на меня перестала…

— Киска… тебя, можно сказать, сертифицировали. На сертифицированное фыркать нельзя, — я говорю.

Мы поболтали о наших делах. Потом я ей заявляю:

— Вроде, киска, те парни, которые так хотели тебя сцапать, нам больше не помеха. Давненько их не было. Сто раз бы заглянули, если бы ты для них была настоящим шилом в заднице.

Она головой качает — в смысле, «нет».

— Надо и дальше быть начеку. Странно, конечно… Может, дядюшка Доналд что-то напутал: он, бедняга, с техникой не в ладах. Помнишь, как он промазал на два года? От нас ничего не зависит. Нам остается ждать и смотреть в оба.

У меня шарики-ролики в мозгах уже в другую сторону крутились.

— Придется работенку искать. Рискованно будет тебе одной… сама понимаешь.

— Работенку? — Она задергалась.

— На меня одного денег хватало. На двоих — не хватит. Любая жена рассчитывает на приличный уровень. Ну и… если с ума не сходить, конечно, — имеет право. Короче, моих деньжат маловато будет.

— Не волнуйся на этот счет, — успокаивает. — Изобретешь что-нибудь.

— Я? И-зо-бре-ту?

— Ну да. В радио ты вроде разбираешься?

— Курсы по радарным установкам — времен службы в ВВС.

Тут она аж подскочила.

— А! ВВС! — воскликнула она в экстазе. — Класс! Ты сражался во Второй мировой войне! Может, ты еще Монти знал? Или Айка? Или еще кого-нибудь из тех потрясающих людей?

— Лично не знал. Другой род войск, крошка.

— Какая жалость! Все так любят Айка… Ладно, давай о деле поговорим. Все, что тебе надо, — это принести специальную радиотехническую литературу. Ну и электротехническую еще. А я уж тебе покажу, чего наизобретать.

— Ты покажешь?.. То есть? Понял. А в целом это как — нормально, по-твоему?

Как-то меня сомнения взяли.

— Почему бы нет? Наизобретал же кто-то все эти вещи, иначе как бы я их в школе проходила?

— Э-э… тут бы надо не торопясь пораскинуть мозгами…


…Чистое совпадение. То есть могло быть чистым совпадением. С тех пор как мы с Тавией познакомились, я все совпадения под подозрением держу. Как бы там ни было, однажды утречком посмотрела моя жена в окно и говорит:

— Гляди-ка, дорогой, кто-то нам из-за деревьев машет.

Точно. Машут палкой с носовым платком на конце. Беру бинокль. В бинокль видно: сидит в кустах какой-то старикан. Даю бинокль Тавии. Она как завопит:

— Боже! Дядя Доналд! — И потом добавляет: — Может, нам поговорить с ним? Он как будто один.

Ну, я вышел, иду по тропинке к зарослям, машу в ответ. Он вылезает оттуда, дубину свою тащит наподобие флага. Лепечет что-то. Я едва-едва услышал:

— Не стреляйте!

Развожу руки, показываю, мол, никакого оружия. За мной и Тавия вышла. Подходим ближе. Этот старый хрыч палку перекладывает в другую руку, шляпу снимает, кланяется так вежливенько.

— О, сэр Джералд! Чувствительно рад видеть вас вновь.

— Да он не сэр Джералд, дядя. Он мистер Лэттери, — Тавия говорит.

— Боже! Опять я говорю глупости. Мистер Лэттери, — он отвечает, — я уверен, вы обрадуетесь, когда узнаете, что рана пустячная.

Болезненная, но не опасная. Несчастному придется провести некоторое время лежа на животе, не более того.

— Какому несчастному?

До чего тупая у меня, наверное, рожа была в тот момент! Ни в сказке сказать.

— Тому, которого вы подстрелили днем раньше.

— Под-стре-лил?

— Наверное, днем позже! — окрысилась моя Тавия. — Дядя, совсем ты не ладишь с машиной!

— Но в общих-то чертах мне все понятно, душа моя. Только вот эти кнопочки… многовато их там наделали.

— Неважно. Раз уж ты сюда заявился, не пойти ли нам в дом? — она спрашивает. — А платок спрячь в карман.

Вот чудило! Заходит старый хрыч в дом, глазами зыркает туда-сюда: все ли аутентично? Садимся. И тут Тавия сказала:

— Прежде всего ты должен знать, дядя Доналд, что я стала женой Джералда. Вот так. Женой мистера Лэттери.

Доктора Гоби чуть удар не хватил.

— Женой? — повторил он. — Но с какой целью?

— Боже мой! — Тавия набралась терпения и все-таки принялась объяснять: — Я его люблю, он любит меня. Вот мы и поженились. Тут поступают именно так.

— Э? Э? Да… — Доктор Гоби потряс головой, будто отгонял дурной сон или нечистую силу. — Я, разумеется, знаю, до какой степени сентиментальными люди были в двадцатом веке. Но ты-то зачем… э-э… обаборигенилась? То есть отувременилась.

— А мне нравится, — отвечает моя Тавия.

— Девицы и должны быть романтичными. Но подумала ли ты о затруднениях, которые одно твое присутствие может причинить сэру Дже… э-э… мистеру Лэттери?

— От неприятностей я его начисто избавила, дядя. На неженатых тут фыркают. Мы поженились, и все фырканье сошло на нет.

— Имеется в виду не то время, пока ты здесь, а то, когда тебя здесь уже не будет. У них множество правил по поводу констатации смерти или исчезновения и тому подобное… Одним словом, бесконечные сложности. Ему просто не дадут жениться ни на ком другом.

— Я уверена, что ему и не захочется. Дорогой, разве не так?

— Конечно, не захочется, — запротестовал я.

— Уверен?

— Киска, — я говорю, а сам уже ухватил ее за руку, — да хоть бы все женщины этой паршивой планетки…

…Чуть погодя доктор Гоби начал кашлять исключительно громко. Напоминает, старый хрыч, о своем присутствии.

— Истинная цель моего визита — убедить мою племянницу вернуться. Сейчас же! Факультет в величайшей тревоге, лично я попал под удар. Руководство считает необходимым вернуть ее немедленно, пока мы не нанесли какого-нибудь серьезного ущерба… Любой хроноклазм отзывается в веках чудовищным эхом. Каждую секунду эта эскапада Тавии может обернуться настоящей катастрофой. Мы все буквально дрожим от страха.

— Жаль, что ты попал под удар, дядя, но я не вернусь. Тут я по-настоящему счастлива.

— Но, душа моя, подумай о хроноклазмах! Я вскакиваю по ночам от одной мысли…

— Милый дядя, да это ерунда по сравнению с теми хроноклазмами, которые обрушатся на всех, если я сейчас вернусь. Ты должен понять, что мне никак нельзя возвращаться. Понять и объяснить это другим.

— Никак нельзя? — одеревенело переспросил доктор Гоби.

— Никак! Загляните же вы наконец в источники! Вот только заглянете и увидите, что мой супруг… слово-то до чего забавное, неуклюжее и старомодное… А мне от него так приятно! У этого слова весьма древние лингвистические истоки…

— Мне кажется, ты хотела рассказать, почему тебе нельзя возвращаться, — влез доктор Гоби.

— Ой, да. Ну, вы увидите в источниках, что он для начала разработал связь для подводников, а потом изобрел криволинейную передачу. За это его и возвели в рыцарское звание.

— Все это мне отлично известно, Тавия. Я пока не понимаю только…

— Думаю, ты должен понять, дядя. Как, черт побери, он все это наизобретает, если я ему не расскажу и не покажу, что к чему? Вот заберешь ты меня отсюда, и тогда никто всего этого не изобретет. Представь себе последствия!

На доктора Гоби напал столбняк.

— Да… — говорит. — Да-да… Отчего же я сам не додумался?

— Кроме того, — добила его моя Тавия, — Джералду ненавистна сама мысль, что я пропаду. Разве не так, дорогой!

— Понятно, я… — Но этот самый доктор Гоби встал, и я тут же заткнулся.

— М-да, — говорит. — Кажется, отсрочка действительно необходима. Я сообщу им это. Но это всего-навсего отсрочка.

Вроде уходит старый хрыч. К двери пошел. Нет, еще что-то ему понадобилось, развстался в дверях.

— И все-таки, душа моя, пока ты тут, сохраняй величайшую осторожность. Тебе придется столкнуться со сложными и деликатными проблемами. Страшно подумать, какая неразбериха может выйти из твоего легкомыслия. Допустим, ты станешь собственной прародительницей…

— Не работает, дядюшка. Я ведь из боковой линии. Припоминаешь?

— Действительно. Какая удача! Итак, я говорю до свидания — тебе и сэру… э-э… мистеру Лэттери. — Голосом, мерзавец, нажал на слово «свидания». — Я верю, что мы еще встретимся — в конце концов, приятно побывать здесь не только в амплуа наблюдателя.

— Вот я и говорю. Обалдеть можно! — согласилась моя Тавия.

Он только головой покачал — сама общественная нравственность.

— Боюсь, душа моя, ты не слишком глубоко изучила эпоху. Использованное тобой выражение принадлежит более позднему периоду, да и тогда его чуждались воспитанные люди.


Пальбой мы позабавились неделю спустя. Трое придурков прикинулись простыми работягами и уже хотели было к нам ломануться. Но Тавия одного узнала в бинокль. Я выскочил с ружьем, и они порскнули от меня в кусты, как зайцы. Но один поймал-таки задницей хорошую порцию дроби. Пришлось ему скакать на одной ножке.

Больше нас не трогали. Чуть погодя я занялся связью для подводников. Оказалось, просто аж до тупости… конечно, если принцип тебе ясен. Подал заявку на патент. Мы перешли ко второй работе — криволинейной передаче.

Тавия меня торопила.

— Веришь ли, я не знаю, сколько нам отпущено, дорогой. С тех пор как я здесь очутилась, я стараюсь вытащить из памяти дату твоего письма, но ничего не получается, хотя точно помню — ты ее подчеркнул. В твоей биографии говорится, будто твоя первая жена тебя бросила. Слово-то какое чудовищное — «бросила»! Разве я могу бросить тебя, мой любимый! Там, правда, не говорится, когда эта беда стряслась. Приходится торопить тебя. Если ты не успеешь доработать свое изобретение, случится чудовищный хроноклазм.

Тут она заговорила совсем иначе. Грустно так. Моя Тавия!

— Вообще-то хроноклазм все равно будет. Я беременна.

— Нет! — Это я, понятно, от восторга завопил.

— Почему нет? Очень даже беременна. Как все это волнительно… Прежде с путешествующими историками такого не бывало. Дядюшка Доналд с ума бы сошел от ужаса, если б знал.

— Катился бы этот дядя Доналд! — я ору. — С хроноклазмами вместе! Киска, такое известие надо отпраздновать.

Промелькнуло несколько недель. С патентами моими как будто все устаканилось. Я всерьез взялся за теорию криволинейной передачи. Дела обстояли отлично. Мы так и эдак прикидывали, какое имя дать ребенку. Доналд? Александра? Кроме того, мы планировали купить Бэгфорд-хаус, гонорары-то были уже не за горами… Тавия еще смеялась: до чего забавно будет впервые услышать обращение «леди Лэттери»…

А потом я с маху врезался в один декабрьский вечер. Как раз я вернулся из Лондона, дела там утрясал с одним промышленником…

Ее нет.

Ни записки, ни словечка на прощание. Только дверь расхляблена, да стул перевернут.

Тавия, моя Тавия! Где же ты? Тавия! Тавия! Тавия!


Чего я писать-то начал про все про это… Неудобно как-то числиться изобретателем того, чего не изобретал. В общем, надо бы всю эту историю разъяснить. Только вот добрался я до конца и вижу, что нет никакого толка в моих разъяснениях. Ну, допустим, выложу я правду, когда мне рыцарское звание давать будут, и откажусь от него. Какая буча подымется! Нет, пусть все будет, как будет. Я так мыслю, из гениев-изобретателей не я первый и не я последний попользовался дармовщинкой.

Никогда я не был знатоком всяческих тонкостей насчет связи событий или вроде того. И какой-нибудь дикий хроноклазм вовсе не боялся устроить. Но твердо знаю, что одну вещь сделать все-таки стоит. Страшно: если я этого не совершу, всей моей истории с Тавией никогда не случится… Или нет, никогда не случилось бы, так? В общем, надо написать письмо.

Сначала адрес на конверте:

«МОЕЙ ПРАПРАВНУЧАТОЙ ПЛЕМЯННИЦЕ,

МИСС ОКТАВИИ ЛЭТТЕРИ

(Вскрыть в 21-й день ее рождения, 6 июня 2136 года.)».

Затем само письмо. Написать дату. Подчеркнуть ее.

«МОЯ НЕЖНАЯ, ДАЛЕКАЯ, МИЛАЯ ТАВИЯ, О МОЯ ЛЮБИМАЯ…»

1954

Айзек Азимов
КОНЕЦ ВЕЧНОСТИ


© Перевод И. Измайлова, 2002


Глава 1. ТЕХНИК

Эндрю Харлен вошел в капсулу. Ее стенки были идеально круглыми и плотно прилегали к вертикальной шахте, образованной редкими прутьями, которые поблескивали в непроницаемой дымке шестью футами выше головы Харлена. Харлен взялся за рукоятки управления и плавно нажал на пусковой рычаг.

Капсула осталась неподвижной.

Харлена это не удивило. Он не ожидал никакого движения — ни вверх, ни вниз, ни вправо, ни влево, ни вперед, ни назад. Лишь промежутки между прутьями словно растаяли, затянувшись серой пеленой, которая была твердой на ощупь, но все равно нематериальной. Еще были легкая дрожь в желудке и слабое головокружение, говорящие Харлену, что капсула со всем содержимым, включая и его, стремительно мчится сквозь Вечность.

Он вошел в капсулу в 575-м Столетии, ставшем его оперативной базой два года назад. В то время 575-е было самым дальним уголком будущего, куда ему доводилось путешествовать. Сейчас он направлялся в 2456-е Столетие. В обычных обстоятельствах Харлену стало бы не по себе от такой перспективы. Его родное Столетие — если быть точным, 95-е — осталось далеко в прошлом. Это был век запрета на атомную энергию, патриархальной простоты и деревянных построек, который экспортировал во многие другие Столетия напитки и ввозил семена клевера. Хотя Харлен не был в 95-м с тех пор, как в пятнадцать лет стал Учеником и прошел специальную подготовку, его не покидало чувство тоски по дому В 2456-м он оказывался почти в двухстах сорока тысячелетиях от даты своего рождения, а это ощутимая дистанция даже для закаленного Вечного.

При обычных обстоятельствах все было бы именно так. Однако сейчас Харлен не мог думать ни о чем, кроме документов, оттягивавших ему карман, и планов, тяжко давивших на сердце. Он был отчасти испуган, отчасти взволнован, отчасти смущен.

Его руки автоматически остановили капсулу в нужной точке нужного Столетия.

Странно, что Техник способен волноваться или нервничать по поводу чего-либо. Наставник Ярроу однажды сказал:

— Прежде всего Техник должен быть бесстрастен. Совершаемое им Изменение Реальности может отразиться на жизни пятидесяти миллиардов человек. Миллион или более могут измениться так сильно, что сделаются совершенно новыми личностями. В этих условиях эмоции — непозволительная роскошь.

Харлен резко тряхнул головой, прогоняя из памяти воспоминание о сухом голосе его учителя. Тогда он не мог даже вообразить, что у него проявится талант именно в этой области. И все же эмоции взяли над ним верх. Но он волновался не из-за пятидесяти миллиардов человек — какое ему, ради Времени, до них дело? Его интересовал только один. Один человек.

Он заметил, что капсула больше не движется, но прежде чем выйти наружу, задержался на долю секунды, чтобы собраться с мыслями и вновь обрести холодное, бесстрастное состояние духа, подобающее Технику. Капсула, которую он покинул, конечно же, не была той же самой, в которую он вошел, в том смысле, что не состояла из тех же атомов. Харлена это заботило не больше, чем любого Вечного. Только Ученики, новички в Вечности, ломают голову над тайнами межвременных путешествий вместо того, чтобы просто принять их как факт.

Он снова задержался у бесконечно тонкой завесы Межвременья, которое отделяло его от Вечности с одной стороны и от обычного Времени с другой. По ту сторону завесы лежал совершенно неведомый ему Сектор Вечности. Конечно, кое-что он узнал, поскольку перед отъездом заглянул в Темпоральный Справочник. Но никакой Справочник не мог заменить личного впечатления, поэтому он был внутренне готов к любым неожиданностям.

Он настроил управление на выход в Вечность — это было очень просто, куда проще, чем выйти во Время, что делалось гораздо реже. Шагнув вперед и оказавшись по ту сторону завесы, он зажмурился от ослепительного блеска и инстинктивно прикрыл глаза рукой. Перед ним стоял всего один человек. Вначале Харлен едва мог разглядеть его.

— Я Социолог Кантор Вой, — сказал человек. — Полагаю, что вы и есть Техник Харлен?

Харлен кивнул.

— Ради Времени! — воскликнул он. — Неужели вы никогда не выключаете эту иллюминацию?

— Вы имеете в виду молекулярные пленки? — вежливо спросил Вой, оглядевшись.

— Именно их! — раздраженно буркнул Харлен. Справочник упоминал о них, но Харлен никогда не подозревал, что световые отражения могут сиять так неистово.

Харлен понимал причину своего раздражения. 2456-е Столетие, как и большинство других, основывалось на использовании вещества, поэтому он надеялся с самого начала встретить что-то похожее на знакомый ему мир. Здесь не должно было оказаться сбивающих с толку любого питомца вещественного Столетия энергетических вихрей 300-х или силовых полей 600-х. В 2456-м из вещества, к удовольствию нормального Вечного, изготовлялось все, от стен до гвоздей.

Конечно, вещество бывает разным, хотя человек из энергетического Столетия мог бы с этим не согласиться. Для него любое вещество было чем-то грубым, тяжелым и варварским. Но Харлен родился в вещественный век и воспринимал вещество как дерево, металл (тяжелый или легкий), пластик, кирпич, бетон, кожу и так далее.

Но попасть в мир, состоящий из одних зеркал!

Таково было его первое впечатление от 2456-го. Каждая поверхность сверкала, отражая свет. Молекулярные пленки создавали повсюду впечатление зеркальной глади. И повсюду виднелись бесчисленные отражения его самого, Социолога Воя и всего окружающего в самых невероятных ракурсах. От блеска и пестроты красок его начинало мутить.

— Сожалею, — сказал Вой, — но таков обычай данного Столетия, а в нашем Секторе принято по мере возможности перенимать все, что практично. Постепенно вы тоже привыкнете.

Вой быстро зашагал вперед, наступая на пятки другому Вою, который шагал вниз головой, в точности повторяя все движения первого. Он передвинул волосок индикатора по спиральной шкале к нулевой точке.

Отражения угасли, яркие огни потускнели. Харлен почувствовал себя спокойнее.

— Не пройдете ли вы со мной? — пригласил Социолог.

Харлен последовал за ним через пустые коридоры, в которых всего несколько мгновений назад царил хаос огней и отражений, вверх по пандусу и через переднюю в кабинет Воя.

На всем пути они не увидели ни одной живой души. Харлен настолько привык к такому положению, что воспринимал безлюдные коридоры как должное. Он был бы удивлен, почти шокирован, заметив спешащую скрыться с глаз человеческую фигуру. Можно было не сомневаться, что весть о прибытии Техника уже разнеслась по Сектору. Даже Вой пытался держаться на расстоянии и поспешно отшатнулся, когда Харлен случайно задел ладонью его рукав.

Харлен слегка удивился охватившему его после этого чувству горечи. Он полагал, что раковина, наросшая на его душе, слишком толста, чтобы реагировать на подобные вещи. Если он ошибался, если стенки его раковины стали тоньше, то этому могла быть только одна причина.

Нойс!


Социолог Кантор Вой наклонился к Технику с кажущимся дружелюбием, но Харлен машинально отметил, что их разделяет довольно широкий стол.

— Я польщен, — начал Вой, — что Техник с такой высокой репутацией заинтересовался нашей маленькой проблемой.

— Да, она представляет некоторый интерес.

Харлен отвечал тем холодным и бесстрастным тоном, какого от него ждали. (Но достаточно ли он бесстрастен? Конечно, его истинные побуждения должны бросаться в глаза, а его вина написана каплями пота на лбу.)

Он вытащил из внутреннего кармана рулончик с описанием запланированного Изменения Реальности. Это был тот самый экземпляр, который месяцем раньше был послан Всевременному Совету. Благодаря своей близости к Старшему Вычислителю Твисселу — к самому Твисселу! — Харлен заполучил его без особого труда.

Перед тем как расстелить ленту на поверхности стола, где ее удерживало слабое парамагнитное поле, Харлен немного помедлил. Молекулярная пленка, покрывающая стол, погасла не до конца. Проследив взглядом за движением руки, Харлен увидел свое мрачное лицо, отраженное на поверхности стола. Ему было тридцать два года, но он выглядел старше, и сам это знал. Возможно, его старили узкое лицо и темные брови над еще более темными глазами, придававшие ему суровый, насупленный вид — настоящий Техник, каким его представляют все Вечные. А может, причина была в том, что он сам осознавал себя прежде всего Техником.

Тут же он развернул рулон на столе и решительно приступил к делу.

— Я не Социолог, сэр.

— Звучит зловеще, — усмехнулся Вой. — Когда кто-то объявляет себя некомпетентным в какой-либо области, то обычно за этим немедленно следуют самые банальные суждения по данному вопросу.

— О нет, — сказал Харлен, — не суждение. Всего лишь просьба. Я хотел бы, чтобы вы еще раз просмотрели ваше заключение и поискали, нет ли в нем небольшой ошибки.

Вой сразу же помрачнел.

— Надеюсь, что нет.

Одна рука Харлена лежала на спинке стула, другая на коленях. Он не должен был барабанить по столу беспокойными пальцами, не должен закусывать губ. Не должен позволять себе никакого проявления чувств.

Даже после того, как все течение его жизни неузнаваемо изменилось, он регулярно просматривал все новые проекты Изменений Реальности, которые проходили через административные жернова Всевременного Совета. Как личный Техник Старшего Вычислителя Твиссела он мог не считаться с небольшим нарушением профессиональной этики. Особенно в последние дни, когда все внимание Твиссела полностью поглотил его собственный проект. (У Харлена чуть раздулись ноздри — теперь он кое-что знал об этом проекте.)

Харлен почти не надеялся, что ему удастся найти то, что он искал, в оставшееся у него время. Наткнувшись на проект Изменения Реальности с 245б-го по 2871-е Столетие, серийный номер В-5, он даже решил в первый момент, что принимает желаемое за действительное. Не доверяя самому себе, он весь день проверял уравнения и зависимости, и чем дальше, тем сильнее возбуждался. С чувством благодарности, оттененным легкой горечью, он вспоминал своих Наставников, обучивших его элементарной психоматематике.

Сейчас Вой с недоумением и озабоченностью разглядывал ту же самую перфоленту.

— Мне кажется, — произнес он наконец, — я имею в виду, что лично мне кажется, что все в полном порядке.

— Тогда я позволю себе обратить ваше внимание на любовные отношения, характерные для Реальности вашего Столетия. Это область социологии, поэтому я решил в первую очередь встретиться именно с вами, а не с кем-либо еще.

Вой нахмурился. Он был вежлив, но в его голосе слышался холод.

— Наблюдатели, приписанные к нашему Сектору, очень опытны. Я совершенно уверен в точности их информации по данному проекту. Может быть, у вас есть другие сведения?

— Вовсе нет, Социолог Вой. Я принимаю ваши данные и ставлю под сомнение только выводы. Взгляните сюда: не будет ли комплекс-тензор в этой точке переменным, если подставить точные значения для любовных отношений?

Вой взглянул, и на лице его явственно отразилось облегчение.

— Разумеется, Техник, разумеется, но уравнение в этой точке превращается в тождество. В итоге получается лишь небольшая петля без побочных ответвлений с любой стороны. Надеюсь, вы простите мне использование этого цветистого языка вместо точных математических формул.

— Я оценил это, — сухо сказал Харлен. — Вычислитель из меня не лучший, чем Социолог.

— Что ж, отлично. Упомянутый вами переменный комплекс-тензор, который можно назвать просто развилкой, не играет никакой роли. Развилка снова соединяется в один-единственный путь. Это такой пустяк, что о нем не стоило даже упоминать в наших рекомендациях.

— Раз вы так считаете, сэр, то мне остается только согласиться с вами. Теперь осталось только выбрать МНВ.

Харлен заранее знал, что при этих словах Социолог поморщится. МНВ означало «Минимальное необходимое воздействие», и здесь решающее слово принадлежало Технику. Социолог мог считать себя выше критики со стороны существ низшего порядка, пока он занимался математическим анализом бесчисленных возможных Реальностей, но в деле выбора МНВ все решал Техник.

Одних математических вычислений здесь было недостаточно. Даже самый большой Киберцентр, управляемый самым умным и опытным Старшим Вычислителем, в лучшем случае мог только указать область вероятных поисков МНВ. После этого Техник изучал данные и выбирал в границах этой области нужную точку. Хороший Техник ошибался очень редко. Первоклассный Техник не ошибался никогда.

Харлен не ошибся ни разу.

— МНВ, рекомендованное вашим Сектором, — продолжал Харлен ровным, бесстрастным голосом, четко произнося слова Единого межвременного языка, — предусматривает аварию космолета и мучительную смерть дюжины или большего количества людей.

— Это неизбежно, — сказал Вой, пожимая плечами.

— В свою очередь я считаю, что МНВ может быть сведено к простому перемещению небольшого ящика с одной полки на другую. Взгляните сюда.

Харлен сделал своим бледным, идеально подходящим для указывания ногтем слабую отметку на одной из серий перфорации. Вой слушал его с напряженным, но молчаливым вниманием.

— Разве это не меняет ситуацию с рассмотренной вами развилкой? Это делает появление развилки менее возможным и приводит нас…

— …к вероятной МОР, — прошептал Вой.

— …к точной Максимальной ожидаемой реакции, — поправил Харлен.

Вой поднял глаза; на его смуглом лице попеременно отражались злость и досада. Харлен мимоходом обратил внимание на щель между верхними передними зубами Социолога, придававшую ему обманчивое сходство с зайцем, что контрастировало со сдержанной силой его слов.

— Полагаю, что Всевременной Совет еще укажет мне на эту ошибку, — сказал Вой.

— Не думаю. Насколько мне известно, Всевременной Совет ничего об этом не знает. Во всяком случае, ваш проект Изменения попал ко мне без комментариев. — Харлен не уточнил слова «попал», и Вой не спросил его об этом.

— Значит, это вы обнаружили ошибку?

— Да.

— И не сообщили о ней Всевременному Совету?

— Нет, не сообщил.

Сначала Вой облегченно вздохнул, затем нахмурил брови.

— Но почему?

— Мало кто мог избежать подобной ошибки. Я решил, что смогу исправить ее, пока не поздно. Так я и сделал. Чего же еще?

— Что ж, благодарю вас, Техник Харлен. Вы повели себя как друг. Хотя ошибка, допущенная нашим Сектором, как вы сами сказали, почти неизбежна, боюсь, что в отчетах она выглядела бы непростительной оплошностью.

После секундной паузы Вой продолжал:

— Впрочем, по сравнению с теми сдвигами, которые вызовет грядущее Изменение Реальности, преждевременная смерть нескольких человек мало что значит.

«Похоже, он не слишком мне благодарен, — подумал Харлен. — Скорее обижен. А если он к тому же подумает, что от выговора его спас Техник, он обидится еще больше. Будь я Социологом, он бросился бы мне на шею, но Технику руки не подаст. Он не желает даже притронуться к Технику, а сам готов обречь дюжину людей на смерть от удушья».

Ждать, пока Социолог обидится всерьез, было нельзя, и Харлен напрямую спросил:

— Я надеюсь, что вы в знак благодарности не откажете мне в маленькой услуге?

— Услуге?

— Мне нужен План Судьбы. Все необходимые данные у меня с собой, как и проект Изменения Реальности в 482-м. Мне надо выяснить влияние этого Изменения на судьбу определенного человека.

— Я не уверен, что правильно понял вас, Техник, — медленно проговорил Вой. — Разве вы не можете сделать это в вашем собственном Секторе?

— Могу. Но я занимаюсь личными исследованиями и не хочу, чтобы до их завершения какие-либо результаты стали известны. В моем Секторе такой план трудно составить без… — Харлен завершил фразу неопределенным жестом.

— Значит, вы хотите сделать это неофициальным образом?

— Я хочу сделать это конфиденциально. И получить конфиденциальный ответ.

— Слушайте, это ведь противозаконно. Я не могу пойти на такое нарушение правил.

Харлен нахмурился.

— Это не более незаконно, чем мой отказ сообщить о вашей ошибке Всевременному Совету. Однако в том случае вы почему-то не возражали. Если вы так щепетильны в одном случае, то следует быть не менее щепетильным и в другом. Надеюсь, вы меня понимаете?

Вой отлично все понял — об этом говорило выражение его лица. Он протянул руку.

— Могу я взглянуть на документы?

Харлен слегка расслабился. Главная помеха осталась позади. Он внимательно смотрел, как голова Социолога склоняется над принесенными им пленками.

Наконец Вой нарушил молчание:

— Клянусь Временем, это же совсем небольшое Изменение!

Воспользовавшись случаем, Харлен решил рискнуть.

— Так и есть. Слишком небольшое, на мой взгляд. Дело именно в том, что оно ниже критической границы, и мне пришлось избрать в качестве примера отдельного человека. Вы, конечно, понимаете, что было бы неэтично проводить эти расчеты в моем Секторе, пока я не убедился бы в своей правоте.

Вой ничего не ответил, и Харлен умолк, боясь наговорить лишнего. Наконец Социолог встал.

— Я передам ваш материал моему Планировщику Мы все сохраним в тайне. Надеюсь, вы понимаете, что это не стоит рассматривать как прецедент.

— Конечно.

— В таком случае, если вы не возражаете, я хотел бы поскорее осуществить Изменение Реальности. Я уверен, что вы окажете нам честь и лично совершите МНВ.

Харлен кивнул:

— Всю ответственность я беру на себя.


Когда они вошли в наблюдательную камеру, там уже работали два экрана. Инженеры заранее настроили их на заданные координаты в Пространстве и Времени и удалились. Харлен и Вой были одни в сверкающей огнями комнате. (Блеск молекулярных пленок вновь был более чем заметен, но Харлен смотрел только на экраны.)

Оба изображения были неподвижны и казались мертвыми. Они соответствовали математически точным моментам Времени.

Одно изображение сохранило яркие естественные краски; Харлен узнал в нем машинный зал экспериментального космического корабля. Дверь еще не успела закрыться, и в оставшейся щели виден был блестящий башмак из красного полупрозрачного материала. Башмак не двигался. Ничто не двигалось. Если бы изображение было достаточно резким, чтобы разглядеть пылинки в воздухе, то и они оказались бы неподвижны.

— Машинный зал будет пуст два часа тридцать шесть минут, — сказал Вой. — Естественно, в текущей Реальности.

— Знаю, — пробормотал Харлен, натягивая перчатки. Он отметил быстрым взглядом положение нужного ящика на полке, измерил число шагов до него, нашел, куда его необходимо переставить. Он бросил быстрый взгляд на второй экран.

Поскольку машинный зал находился во времени, которое по отношению к данному Сектору Вечности можно было считать «настоящим», то его изображение было четким и сохраняло естественные краски. Вторая сцена отстояла от первой на двадцать пять Столетий и, подобно всем изображениям «будущего», виделась сквозь голубую дымку.

Это был космопорт. Ярко-синее небо, отливающие синевой металлические конструкции, зеленовато-синяя почва. На переднем плане стоял голубой цилиндр странной формы с массивным основанием. Два таких же виднелись поодаль. Все три цилиндра устремили расщепленные носы к небу; щель рассекала каждый корабль почти надвое. Харлен поднял брови.

— Какие они странные!

— Электрогравитация, — ответил Вой. — Только в 2871-м Столетии существовали электрогравитационные космические корабли. Никаких ракетных двигателей или ядерных установок. И эстетически очень приятны. Жаль, что Изменение уничтожит их. Очень жаль. — Его устремленный на Харлена взгляд выражал открытое неодобрение.

Харлен стиснул зубы. Неодобрение. Конечно! Чего еще можно ждать? Ведь он же Техник.

Некий Наблюдатель собрал сведения о потреблении наркотиков. Некий Статистик показал, что последние Изменения увеличили число наркоманов в данной Реальности до рекордной цифры. Некий Социолог — может быть, сам Вой — построил по этим данным психологическую характеристику общества. Наконец, некий Вычислитель просчитал Изменение Реальности, сводящее потребление наркотиков до безопасного уровня, побочным эффектом которого стало исчезновение электрогравитационных космолетов. Десятки, сотни людей, занимающих разные посты в Вечности, приложили руку к этому проекту.

Но потом, под конец, для его осуществления на сцену должен выйти некий Техник Именно он, следуя разработанным ими инструкциям, произведет Изменение Реальности. И тогда остальные обрушат на него гневное презрение. Их взгляды будут говорить: «Это ты, а не мы, уничтожил такую красоту».

Поэтому они станут осуждать и сторониться его. Они примутся перекладывать свою собственную вину на его плечи.

— Корабли не в счет, — резко сказал Харлен. — Нас с вами должны интересовать вот эти штуки.

«Штуками» были люди, которые казались карликами рядом с громадами кораблей, так же, как сама Земля и все земное кажутся крохотными из космоса.

Эти куклы-малютки были раскиданы группами по всему космодрому. Их тоненькие ручки и ножки потешно застыли, скованные льдом Времени.

Вой пожал плечами.

Харлен надел портативный генератор Поля на запястье левой руки.

— Давайте кончать с этим делом.

— Одну минуту. Сначала я свяжусь с Планировщиком и узнаю, как скоро он может выполнить вашу просьбу Мне хочется поскорее покончить и с этим.

Вой быстро застучал маленьким подвижным контактом, вслушиваясь в серию ответных щелчков. (Еще одна характерная черта этого Сектора Вечности, подумал Харлен, звуковой код. Остроумно, но претенциозно, как и эти молекулярные пленки).

— Он говорит, что это не займет больше трех часов, — произнес наконец Вой. — Кстати, ему понравилось имя этой особы. Нойс Ламбент. Это женщина, не так ли?

У Харлена пересохло в горле.

— Да.

Губы Воя скривились в улыбку.

— Звучит заманчиво. Я бы и сам взглянул на нее. В этом Секторе уже несколько месяцев не было женщин.

Харлен не решился ответить. Он лишь пристально посмотрел на Социолога и отвернулся.

Если в Вечности и был какой-то изъян, то им являлось отсутствие женщин. Харлен узнал о нем после первого вступления в Вечность, но ощутил на себе только в тот день, когда встретил Нойс. С этого дня он катился по наклонной, пока не изменил присяге Вечного и всему, во что верил прежде.

Ради чего?

Ради Нойс.

И ему не было стыдно. Вот что больше всего поражало его. Ему не было стыдно. Он не испытывал угрызений совести за ту длинную цепь преступлений, по сравнению с которыми неэтичное использование секретного Плана Судьбы выглядело лишь незначительным проступком.

Если понадобится, он совершит и худшее.

Впервые в его голове промелькнула невероятная мысль. И хотя в первый момент он в ужасе отогнал ее, он знал, что, явившись однажды, она вернется опять.

Мысль была проста: если от него потребуется уничтожить Вечность, он сделает это.

Хуже всего было сознание, что он может сделать это.

Глава 2. НАБЛЮДАТЕЛЬ

Харлен стоял у выхода во Время и размышлял над тем, как он изменился. Еще недавно все было так просто. Были идеалы или, по крайней мере, заученные слова, ради которых и для которых стоило жить. Все этапы жизни Вечного подчинены определенной цели. Как там начинаются «Основные принципы»?

«Жизнь Вечного можно разделить на четыре периода…»

Он добросовестно следовал всему этому, пока все не переменилось, — разбитому уже никогда не стать целым.

Ему довелось честно пройти каждый из четырех периодов жизни Вечного. Вначале, первые пятнадцать лет своей жизни он был еще не Вечным, а лишь Времянином. Лишь обитатель Времени, Времянин, может стать Вечным; родиться им не дано никому.

В возрасте пятнадцати лет он был выбран в результате сложного процесса отбора и отсеивания, о сути которого в то время не имел никакого понятия. После мучительного прощания с семьей завеса Вечности навсегда скрыла его. (Уже тогда ему стало ясно, что он ни при каких обстоятельствах не сможет вернуться назад. Подлинную причину этого он узнал лишь много лет спустя.)

Оказавшись в Вечности, он десять лет провел в школе в качестве Ученика. Окончив школу, он вступил в третий период — Наблюдателя. И только после этого он стал Специалистом и подлинным Вечным. Таковы четыре периода жизни Вечного: Времянин, Ученик, Наблюдатель и Специалист. Он, Харлен, прошел их все чрезвычайно гладко. Можно сказать, успешно.

Он ясно помнил тот день, когда с Ученичеством было покончено, и они стали полноправными членами Вечности; когда, еще не сделавшись Специалистами, они получили официальное звание Вечных.

Он помнил это: Школа кончилась, Ученичество прошло, он стоит в одном ряду с пятью другими выпускниками, руки заложены за спину, ноги чуть-чуть расставлены, взгляд устремлен вперед.

Наставник Ярроу держал речь, сидя за столом. Харлен прекрасно помнил Ярроу — маленького нервного человечка со всклокоченными рыжими волосами, веснушчатыми руками и тоскливым выражением глаз. (Это выражение тоски не было редким среди Вечных — тоска по дому и корням, неосознанная и нежеланная тоска по одному недоступному Столетию.)

Слов Ярроу, конечно, Харлен не запомнил, но их смысла не мог забыть никогда.

— Теперь вы Наблюдатели, — говорил Ярроу. — Это не слишком почетная работа. Специалисты смотрят на нее как на детскую забаву. Может быть, и вы, Вечные, — после этого слова он помедлил, давая каждому из них возможность подтянуться и просиять от гордости, — может быть, вы сами думаете так, но тогда вы глупцы, недостойные быть Наблюдателями. Не будь Наблюдателей, Вычислителям нечего было бы вычислять. Планировщики Судеб не знали бы, что планировать, у Социологов не было бы данных для анализа — все Специалисты остались бы без работы. Я знаю, что вы не раз уже все это слышали, но я хочу, чтобы вы запомнили это как следует.

Вам, совсем еще юнцам, предстоит нелегкая задача — выйти из Вечности во Время, в самые непростые условия, и вернуться назад с фактами. Это должны быть объективные, беспристрастные факты, свободные от ваших мнений и вкусов. Факты достаточно точные, чтобы их можно было ввести в Счетные машины, достаточно достоверные для подстановки в социальные уравнения; Достаточно объективные, чтобы стать основанием для Изменений Реальности.

И еще запомните вот что. Работу Наблюдателя нельзя делать кое-как, чтобы только от нее отделаться. Только здесь вы сможете показать, на что вы способны. Не школьные отметки, а работа Наблюдателем определит вашу специальность и планку будущего роста. Это будут ваши курсы повышения квалификации, Вечные, и достаточно совершить небольшой промах, совсем небольшой, чтобы, невзирая на все ваши таланты, навсегда попасть в Работники. Вот и все.

Он пожал руку каждому, и Харлена, серьезного и взволнованного, охватила гордость при мысли, что ему выпала величайшая привилегия стать Вечным и отвечать за счастье всех человеческих существ, живущих в подвластных Вечности Столетиях.

Первые задания Харлена были незначительными и строго контролировались, но он отточил свои способности на оселке опыта, понаблюдав дюжину Изменений Реальности в дюжине различных Столетий.

На пятый год ему присвоили звание старшего полевого Наблюдателя и прикрепили к 482-му Сектору. Впервые ему предстояло работать совершенно самостоятельно, и мысль об этом отняла у него значительную долю самоуверенности, когда он впервые отчитывался перед возглавлявшим Сектор Вычислителем.

Маленький недоверчивый рот и злые глаза Вычислителя Гобба Финжа никак не вязались с его обликом. Вместо носа у него была круглая лепешка, вместо щек — две лепешки побольше. Ему не хватало только мазка алой краски и седой бороды, чтобы превратиться в изображение первобытного святого Николая.

Или Санта-Клауса, или Крисса Крингла. Харлен знал все три имени. Он сомневался, чтобы кому-нибудь из ста тысяч Вечных доводилось слышать хоть одно из них. Харлен испытывал тайную, смешанную со стыдом гордость подобными познаниями. С первых же дней в школе он увлекся Первобытной историей, и Наставник Ярроу поощрял это его увлечение. Постепенно Харлен по-настоящему полюбил эти странные, извращенные Столетия, предшествовавшие не только основанию Вечности в 27-м, но даже открытию Темпорального поля в 24-м. Он изучал старинные книги и журналы. Ему случалось забираться — если удавалось получить разрешение — в самые первые Столетия Вечности в поисках нужных материалов. За пятнадцать лет он сумел собрать неплохую личную библиотеку, которая почти целиком состояла из бумажных изданий. Там был томик, написанный человеком по имени Герберт Уэллс, и еще один, автора которого звали В. Шекспир, — какие-то бессвязные истории. Самым ценным было полное собрание переплетенных томов Первобытного еженедельника, которое занимало невероятно много места, но он из сентиментальности никак не решался заменить его микропленками.

Временами он позволял себе погружаться в этот странный мир, где жизнь была жизнью, а смерть — смертью, где человек принимал решения безвозвратно, где зло нельзя было предотвратить, а добру помочь, и где однажды проигранная битва при Ватерлоо оставалась проигранной раз и навсегда. Он даже отыскал образец старинной поэзии, в котором утверждалось, что написанное однажды уже нельзя переписать.

После этого ему было трудно, почти невыносимо возвращаться мыслями к Вечности — к миру, в котором Реальность была чем-то гибким и изменчивым, чем-то, что люди вроде него держали в своих руках, придавая ему по желанию лучшую форму!

Сходство с Санта-Клаусом исчезло, как только Финж заговорил с ним деловым, повелительным тоном.

— Вы завтра же приступите к предварительному изучению текущей Реальности. Я хочу, чтобы это изучение было тщательным, аккуратным и конкретным. Нельзя допускать ни малейшей расхлябанности. Ваша первая пространственно-хронологическая инструкция будет готова к завтрашнему утру. Поняли?

— Да, Вычислитель, — ответил Харлен. Он уже тогда пришел к горькому для себя выводу, что вряд ли ему удастся поладить с Вычислителем Гоббом Финжем.

На следующее утро Харлен получил свою инструкцию в виде сложного узора перфораций, поступивших из Киберцентра. Боясь в самом начале деятельности допустить хотя бы крохотную ошибку, Харлен перевел инструкцию на Межвременной язык при помощи карманного дешифратора, хотя он давно уже умел читать перфоленты с листа.

Инструкция объясняла ему, куда он мог ходить в мире 482-го Столетия, а куда не мог; что он должен был делать, а что не должен; чего следовало избегать любой ценой. Его присутствие было допустимо только там и тогда, где и когда оно не могло угрожать Реальности.

В 482-м Столетии Харлену было не слишком комфортно. Оно нисколько не походило на его собственный суровый и строгий век. Это было время, лишенное этики и морали, к которым он привык. Оно было гедонистическим, материалистическим, склонным к матриархату. Изученные Харленом документы доказывали, что только в этом Столетии естественные роды были не в почете — сорок процентов женщин заводили детей, просто помещая оплодотворенные яйцеклетки в инкубатор. Пары сходились и расходились по взаимному согласию, и брак не признавался юридически и не нес никаких взаимных обязательств. Правда, союз в целях деторождения отличался от обычного брака, но и он был обусловлен исключительно практическими нуждами.

Существовала сотня причин, по которым это общество внушало Харлену отвращение, и он мечтал об Изменении. Ему не раз казалось, что одним только своим присутствием в этом Столетии он, человек из другого Времени, может создать развилку и направить историю по новому пути. Если бы ему удалось своим присутствием в какой-то определенной критической точке повлиять на естественный ход событий, возникла бы иная линия развития, в которой миллионы ищущих наслаждений женщин превратились бы в любящих, заботливых жен и матерей. Они жили бы в новой Реальности, с новыми воспоминаниями и ни во сне, ни наяву не могли бы вообразить себя другими.

К несчастью, чтобы поступить так, он должен был совершить немыслимое — нарушить Темпоральную Хартию. Но если бы он даже решился, случайное воздействие могло изменить Реальность во многих возможных направлениях. Она могла бы стать еще хуже. Только кропотливый анализ и тщательные Вычисления могли предсказать направление Изменения Реальности.

Каковы бы ни были собственные мысли Харлена, он оставался Наблюдателем, а идеальный Наблюдатель — это просто система воспринимающих нервных окончаний, подсоединенных к пишущему отчет устройству. Между восприятием и отчетом не оставалось места для эмоций.

В этом отношении донесения Харлена были само совершенство.

В конце второй недели Вычислитель Гобб Финж пригласил Харлена в свой кабинет.

— Я хочу похвалить вас, Наблюдатель, за ясность и стройность ваших отчетов. — В голосе Вычислителя не было тепла. — Но что вы думаете на самом деле?

Лицо Харлена было непроницаемым, словно его вырезали из милого 95-му Столетию дерева.

— Я не думаю на такие темы, — ответил он.

— Бросьте. Вы ведь из 95-го, и мы с вами оба понимаем, что это значит. Несомненно, это Столетие должно вас раздражать.

Харлен пожал плечами.

— Разве что-то в моих отчетах говорит о раздражении?

Ответ был дерзким, и Финж со злостью забарабанил по столу коротенькими пальцами.

— Отвечайте на мой вопрос.

— С точки зрения социологии это Столетие во многих областях дошло до крайности. Три последних Изменения Реальности только ухудшили положение вещей. Я полагаю, что придется вмешаться. Крайности никогда не приводят к добру.

— Значит, вы взяли на себя труд познакомиться с прошлыми Реальностями Столетия?

— В качестве Наблюдателя я должен учитывать все относящиеся к делу факты.

Это была правда. Конечно же, знакомство со всеми фактами было правом и даже обязанностью Харлена. Финж не мог не знать этого. Каждое Столетие периодически сотрясали Изменения Реальности. Даже самые тщательные Наблюдения через некоторое время теряли свою ценность и нуждались в дополнениях. Именно поэтому все Столетия, охватываемые Вечностью, находились под постоянным контролем. И истинное Наблюдение заключалось не только в собирании фактов текущей Реальности, но и в установлении их связи с прошлыми Реальностями.

Харлен пришел к выводу, что за попыткой разузнать его мысли крылась не только неприязнь Финжа к нему. Поведение Вычислителя оставалось враждебным.

В другой раз Финж неожиданно заглянул в маленький кабинет Харлена со словами:

— Ваши отчеты произвели весьма благоприятное впечатление на Всевременной Совет.

После короткой паузы Харлен неуверенно пробормотал:

— Благодарю вас.

— Все считают, что вы проявили необычайную проницательность.

— Я делаю, что могу.

Внезапно Финж спросил:

— Вы когда-нибудь встречались со Старшим Вычислителем Твисселом?

— С Вычислителем Твисселом? — Харлен широко раскрыл глаза. — Нет, сэр. А почему вы спросили?

— Похоже, он особенно заинтересовался вашими отчетами. — Финж надул свои круглые щеки и переменил тему разговора. — Знаете, у меня сложилось впечатление, что у вас есть некий собственный философский взгляд на историю.

Искушение обуяло Харлена. Тщеславие вступило в схватку с осторожностью и быстро победило.

— Я занимался изучением Первобытной истории, сэр.

— Первобытной истории? В школе?

— Не совсем так, Вычислитель. Скорее самостоятельно. Это, так сказать, мое хобби. Если поглядеть на историю, кажется, что она застыла неподвижно. Ее можно изучить в деталях, в отличие от Столетий Вечности, которые непрерывно меняются.

Рассуждая на эту тему, Харлен немного оживился.

— Все равно как если бы взять книгофильм и детально рассматривать кадр за кадром. Мы увидим массу подробностей, которых никогда бы не заметили, если бы смотрели фильм на обычной скорости. Я думаю, что это сильно помогает мне в работе.

Финж чуть шире раскрыл свои маленькие глазки, изумленно посмотрел на Харлена и вышел, не сказав ни слова.

После этого он не раз заводил разговор о Первобытной истории и молча выслушивал сдержанные комментарии Харлена без всякого выражения на круглом лице.

Харлен не знал, сожалеть ли ему об этом разговоре или же рассматривать его как шаг к ускорению своей карьеры.

Он стал склоняться к первому мнению после того, как, столкнувшись с ним в коридоре А, Финж вдруг во всеуслышание спросил:

— Ради Времени, Харлен, вы хоть когда-нибудь улыбаетесь?

Харлен с горечью подумал, что Финж его ненавидит. Сам он после этого начал испытывать к главе Сектора что-то вроде брезгливости.


Потратив три месяца на изучение 482-го Столетия, Харлен обсосал его до косточек и нисколько не удивился неожиданному распоряжению срочно явиться в кабинет Финжа. Он давно ожидал нового назначения. Заключительный доклад был готов еще неделю назад. 482-е стремилось увеличить экспорт тканей из целлюлозы в Столетия, лишенные лесов, вроде 1174-го, но не желало получать взамен копченую рыбу. Длинный список подобных Наблюдений был должным образом составлен и тщательно проанализирован.

Захватив проект заключения, он направился к Финжу. Однако речь пошла совсем не о 482-м. Вместо этого Финж представил Харлена маленькому сморщенному человечку с редкими седыми волосами и личиком гнома, с которого на протяжении разговора не сходила улыбка. Эта улыбка делалась то озабоченной, то добродушной, но не исчезала с лица ни на секунду. В желтых от табака пальцах карлика была зажата горящая сигарета.

Это была первая сигарета, увиденная Харленом за всю его жизнь, иначе он уделил бы больше внимания человечку, а не дымящемуся стержню, и лучше подготовился бы к словам Финжа.

— Старший Вычислитель Твиссел, это Наблюдатель Эндрю Харлен, — сухо произнес Финж.

Взгляд Харлена изумленно метнулся с сигареты на лицо карлика.

— Здравствуйте, — сказал Твиссел писклявым голосом. — Значит, вы и есть тот молодой человек, который пишет такие дивные отчеты?

Харлен лишился дара речи. Лабан Твиссел был мифом, живой легендой. Лабана Твиссела узнавали с первого взгляда. Он был самым выдающимся Вычислителем в Вечности, другими словами, он был самым знаменитым из ныне живущих Вечных. Он был председателем Всевременного Совета. Он рассчитал больше Изменений Реальности, чем любой другой Вычислитель за всю историю Вечности. Он был… Он сделал…

Харлен окончательно растерялся. Он кивал головой с дурацкой улыбкой и не мог произнести ни слова.

Твиссел поднес сигарету к губам и торопливо затянулся.

— Оставьте нас, Финж, — сказал он. — Мне надо поговорить с этим пареньком.

Финж что-то невнятно пробормотал и вышел.

— Не волнуйся, мой мальчик, — проговорил Твиссел, — тебе нечего бояться.

Но встреча с Твисселом оказалась для Харлена настоящим потрясением. А как же иначе, если ты считаешь человека гигантом и вдруг обнаруживаешь, что в нем нет и пяти с половиной футов роста! Неужели за этим покатым полысевшим лбом прячется мозг гения? Что светится в этих прищуренных глазках, окруженных паутиной морщин, — острый ум или простое благодушие?

Харлен не знал, что и думать. Сигарета, казалось, окончательно лишила его способности связно мыслить. Поперхнувшись дымом, он вздрогнул.

Твиссел прищурился, словно пытаясь заглянуть за дымовую завесу, и заговорил с ужасным акцентом на языке десятого тысячелетия:

— Малшик, не есть лучше мне твой-свой язык говорить?

Харлен с трудом подавил приступ истерического смеха.

— Я владею Единым межвременным языком, сэр, — осторожно произнес он.

Межвременным языком пользовались все Вечные в разговорах друг с другом, Харлен выучился ему в первые же месяцы пребывания в Вечности.

— Ерунда, — высокомерно ответил Твиссел. — К чему нам Межвременной? Я безукоризненно говорю на языке десятого тысячелетия.

Харлен догадался, что Твиссел не пользовался его родным диалектом по крайней мере лет сорок.

Утолив свое тщеславие, Твиссел перешел на Межвременной:

— Я предложил бы тебе сигарету, но уверен, что ты не куришь. Курение не в почете почти во всех Временах. По правде говоря, хорошие сигареты умеют делать только в 72-м, мне приходится брать их оттуда. Это тебе к сведению, на случай, если ты все-таки сделаешься курильщиком. Но вообще от курения одни проблемы. На прошлой неделе я застрял на пару дней в 123-м. Курение запрещено. Даже Вечные в том Секторе переняли нравы своего Времени. Если бы я закурил сигарету, им бы показалось, что небо обрушилось. Порой я думаю — хорошо бы рассчитать такое Изменение Реальности, чтобы одним махом уничтожить запреты на курение во всех Столетиях. Жаль только, что подобное Изменение вызовет войны в 58-м и рабовладельческое общество в 1000-м. Вечно что-нибудь не так.

Смущение Харлена перешло в беспокойство. За этой болтовней явно что-то скрывалось.

— Могу я спросить, почему вы захотели видеть меня, сэр? — спросил он.

— Мне нравятся твои отчеты, мой мальчик.

В глазах Харлена промелькнул радостный огонек, но он не улыбнулся.

— Благодарю вас, сэр.

— В них чувствуется рука мастера. У тебя хорошее чутье и интуиция. Мне кажется, я нашел тебе подходящее место в Вечности, и хочу тебе его предложить.

Харлен не верил своим ушам. Он постарался убрать из голоса восторг:

— Вы оказываете мне великую честь, сэр.

Тем временем Старший Вычислитель Твиссел, докурив свою сигарету, жестом фокусника извлек откуда-то новую и прикурил ее от окурка.

— Ради Времени, мой мальчик, брось твердить заученные фразы, — проговорил он между затяжками. — Великая честь, подумать только. Пуф. Пуф. Говори проще. Пуф. Ты рад?

— Да, сэр, — осторожно произнес Харлен.

— Вот и хорошо. Иначе и быть не могло. Хочешь стать Техником?

— Техником?! — Харлен даже вскочил со стула.

— Сядь, сядь. Ты, кажется, удивлен?

— Вычислитель Твиссел, я никогда не собирался быть Техником.

— Знаю, — сухо проговорил Твиссел. — Никто не собирается. Все собираются становиться кем угодно, лишь бы не Техником. А между тем Техники очень нужны, и на них всегда большой спрос. В любом Секторе Вечности их не хватает.

— Боюсь, что я не подхожу для такой работы.

— Иными словами, тебе не подходит работа, в которой столько проблем. Клянусь Временем, мой мальчик, если ты действительно предан нашему делу — а я думаю, что это так, — тебя это не остановит. Дураки станут избегать тебя — ну и что? Ты к этому привыкнешь. Зато ты всегда будешь испытывать удовлетворение, зная, что ты нужен, очень нужен. И в первую очередь мне.

— Вам, сэр? Лично вам?

— Да. — Улыбка старика светилась проницательностью. — Ты не будешь простым Техником. Ты станешь моим личным Техником, на особом положении. Как тебе такое предложение?

— Не знаю, сэр. А вдруг я не справлюсь?

Твиссел упрямо покачал головой.

— Мне нужен ты. Только ты. Твои отчеты убедили меня, что у тебя есть кое-что здесь. — Он постучал пальцем по лбу. — Ты был неплохим Учеником. Сектора, в которых ты работал Наблюдателем, тоже отозвались о тебе положительно. Но больше всего мне понравился отзыв Финжа.

Харлен был искренне изумлен.

— Неужели Вычислитель Финж дал обо мне положительный отзыв?

— Тебе это кажется странным?

— Н-не знаю…

— Видишь ли, мой мальчик, я не сказал, что отзыв положительный. Я сказал, что он мне понравился. На самом деле отзыв совсем не положительный. Финж рекомендует отстранить тебя от всякой работы, связанной с Изменениями Реальности. Он считает, что безопаснее всего перевести тебя в Работники.

Харлен покраснел.

— Почему он так думает, сэр?

— Оказывается, у тебя есть хобби, мой мальчик. Ты увлекаешься Первобытной историей, а?

Твиссел широко взмахнул сигаретой, и Харлен, забыв с досады об осторожности, вдохнул клуб дыма и судорожно закашлялся.

Твиссел с благожелательным видом дождался, пока молодой Наблюдатель не перестанет кашлять.

— Это ведь так? — спросил он.

— Вычислитель Финж не вправе… — начал Харлен, но Твиссел прервал его:

— Брось. Я упомянул об этом отзыве, потому что мне как раз подходит твое увлечение. Вообще-то отзыв — дело секретное, и чем скорее ты забудешь о нем, тем лучше.

— Но что плохого в увлечении Первобытной историей, сэр?

— Финж считает, что твое увлечение свидетельствует о сильной «тяге к Времени». Ты понимаешь, мой мальчик?

Еще бы не понять! Нельзя было жить в Вечности, не усвоив психиатрического жаргона и в первую очередь этого выражения. Считалось, что каждый Вечный испытывает непреодолимое желание вернуться если не в свое, так хоть в какое-нибудь определенное Столетие, сделаться его частью, перестать быть вечным скитальцем во Времени. Все подобные проявления беспощадно преследовались, и, конечно же, большинство Вечных хранило эту тягу глубоко в подсознании.

— Не думаю, что дело в этом, — сказал Харлен.

— Я тоже так не думаю. Более того, я считаю твое увлечение очень ценным. Именно из-за него ты мне и нужен. Я приведу к тебе Ученика, и ты обучишь его всему, что знаешь или сможешь узнать из Первобытной истории. В свободное время ты будешь исполнять обязанности моего личного Техника. К работе приступишь в ближайшие дни. Согласен?

Согласен ли он? Получить официальное разрешение изучать эпоху до Вечности! Работать рука об руку с величайшим из Вечных! На таких условиях даже отвратительный статус Техника казался приемлемым. Но осторожность не совсем изменила ему.

— Если это необходимо для блага Вечности, сэр…

— Для блага Вечности? — воскликнул карлик. Он отшвырнул свой окурок с такой силой, что тот ударился о дальнюю стену и рассыпался фейерверком искр. — Это необходимо для самого существования Вечности!

Глава 3. УЧЕНИК

Харлен прожил в 575-м несколько недель, прежде чем встретил Бринсли Шеридана Купера. Он успел освоиться со своим новым жилищем и привыкнуть к стерильности фарфора и стекла. Он научился почти без отвращения носить эмблему Техника и уже не пытался спрятать нашивку на рукаве, прикрывая ее каким-нибудь посторонним предметом или прислоняясь к стене.

Ничего хорошего из этого не выходило. Другие только презрительно улыбались и проявляли еще большую холодность, всем видом показывая тщетность попыток Техника завоевать их симпатию.

Старший Вычислитель Твиссел ежедневно приносил ему новые задачи. Харлен тщательно изучал их и по четыре раза переписывал свои заключения, но даже последняя версия казалась ему недоработанной.

Наскоро просматривая заключения, Твиссел кивал головой.

— Хорошо, хорошо!

Затем его выцветшие голубые глаза быстро оглядывали Харлена, и улыбка становилась чуть холоднее.

— Дадим Киберцентру проверить эту догадку, — говорил он на прощание.

Он всегда называл заключения «догадками». Ни разу он не сообщил Харлену результатов проверки Киберцентра, и Харлен не осмеливался спросить его. Он приходил в отчаяние оттого, что ему не поручают воплощать в жизнь его заключения. Значило ли это, что Киберцентр находит в них ошибки, что он неверно выбирает место и время для Изменения Реальности и не обладает даром отыскивать в указанном промежутке Минимальное необходимое воздействие (прошло немало времени, прежде чем он научился искусству небрежно произносить это как МНВ)?


Однажды Твиссел явился к нему в сопровождении какого-то субъекта, который выглядел напуганным и не смел даже поднять на Харлена глаз.

— Техник Харлен, это Ученик Купер, — сказал Твиссел.

— Здравствуйте, — равнодушно бросил Харлен. Внешность посетителя не особенно впечатляла. Купер был невысок, с расчесанными на пробор темными волосами. Подбородок узкий, глаза блекло-карие, уши слишком велики, ногти обкусаны.

— Вот этого парня ты и будешь учить Первобытной истории, — продолжал Твиссел.

— Всемогущее Время! — воскликнул Харлен с внезапно пробудившимся интересом. Как он мог забыть? — Здравствуйте! — повторил он.

— Составь с ним расписание занятий, Харлен, — сказал Твиссел. — Было бы неплохо, если бы ты смог уделить ему два дня в неделю. Учи его любыми методами. В этом я полностью доверяю тебе. Если тебе понадобятся книгофильмы или старинные документы, скажи мне, и если их можно найти в Вечности или в достижимом для нас Времени, ты их получишь. Ладно, мой мальчик?

Как всегда, он вдруг откуда-то вытащил зажженную сигарету, и воздух заволокло табачным дымом. Харлен закашлялся и, заметив, как скривился рот Ученика, понял, что тот охотно сделал бы то же самое, если бы осмелился.

После ухода Твиссела Харлен заговорил:

— Ну ладно, садись… — На мгновенье он запнулся и затем решительно добавил: — Сынок. Садись, сынок. Мой кабинет невелик, но он в твоем распоряжении.

Харлена переполняла радость. Это был его собственный проект! Первобытная история становилась чем-то вроде его личной собственности.

Ученик поднял глаза (кажется, в первый раз) и, запинаясь, произнес:

— Значит, вы Техник.

Большая часть возбуждения и теплых чувств Харлена вмиг улетучилась.

— Ну и что?

— Нет, ничего, — пробормотал Купер, — просто я…

— Разве ты не слышал, как Вычислитель Твиссел назвал меня Техником?

— Д-да, сэр.

— Решил, что он обмолвился? Что это слишком ужасно, чтобы быть правдой?

— Н-нет, сэр.

— Что у тебя с голосом? — жестко спросил Харлен, тут же почувствовав в глубине души укол совести.

Купер мучительно покраснел.

— Я не очень хорошо владею Единым межвременным, сэр.

— Почему это? Сколько времени ты учишься?

— Меньше года, сэр.

— Меньше года? Сколько же тебе лет?

— Двадцать четыре биогода, сэр.

Харлен недоверчиво уставился на него.

— Ты хочешь сказать, что тебя взяли в Вечность в двадцать три года?

— Да, сэр.

Харлен опустился на стул, сцепив руки в замок. Такого просто не могло быть. Самым подходящим для вступления в Вечность считался возраст пятнадцати-шестнадцати лет. Что же это все значит? Может быть, Твиссел придумал для него новое испытание?

— Садись и давай приступим, — сказал он. — Твое полное имя и номер твоего Столетия?

— Бринсли Шеридан Купер из 78-го, сэр, — запинаясь, ответил Ученик.

Харлен немного смягчился. Это было близко. Всего на семнадцать веков раньше его собственного Столетия. Можно сказать, соседи во Времени.

— Тебя интересует Первобытная история?

— Меня просил заняться ей Вычислитель Твиссел. Сам я почти ничего не знаю.

— А чем ты еще занимаешься?

— Математикой. Темпоральной инженерией. Пока что я познакомился только с основами. У себя в 78-м я чинил спидиваки.

Харлен не собирался спрашивать, что такое спидивак. Это мог быть пылесос или счетная машина, или пульверизатор для краски. Его это мало интересовало.

— А историю ты никогда не изучал? Хоть какую-нибудь?

— Я учил историю Европы.

— Это, должно быть, твоя страна?

— Да, я родился в Европе. Нас, конечно, в основном обучали современной истории. Начиная с революции 54-го, то есть я имел в виду 7554-го года.

— Отлично. Для начала ты должен забыть про это. История, которую пытаются учить Времяне, лишена смысла; ведь она меняется с каждым Изменением Реальности. Правда, сами они не подозревают об этом. Каждой Реальности ее история представляется единственной. С Первобытной историей все иначе. В этом и состоит ее прелесть. Что бы мы ни делали, Первобытная история всегда остается неизменной. Колумб и Вашингтон, Муссолини и Херефорд — все они существуют.

Купер нерешительно улыбнулся. Он провел мизинцем по верхней губе, и Харлен впервые заметил на ней темную полоску, словно Ученик отращивал усы.

— Я никак не могу… привыкнуть к этому, сколько бы ни находился здесь.

— К чему именно?

— К тому, что меня отделяют от дома пятьсот веков.

— Почти столько же, сколько и меня. Я из 95-го.

— Вот и это тоже. Вы старше меня, но в другом смысле я старше вас на семнадцать веков. Я вполне могу оказаться вашим пра-пра-пра и так далее дедушкой.

— Какое это имеет значение? Пусть даже и так.

— Ну, к этому еще надо привыкнуть. — В голосе Купера зазвучали мятежные нотки.

— Нам всем приходится это делать, — сухо заметил Харлен и приступил к уроку. Прошло три часа, а он все еще втолковывал Куперу, как до 1-го Столетия могли существовать еще и другие.

(«Но разве 1-е Столетие не было первым?» — жалобно спрашивал Купер.)

На прощание Харлен вручил Ученику книгу, не самую лучшую, но вполне пригодную для первого знакомства с темой.

— Позже подберу тебе что-нибудь посерьезнее, — пообещал он.


К концу недели темная полоска на губе Купера превратилась в маленькие, хорошо заметные усики, которые старили его лет на десять и подчеркивали узость подбородка. Харлену казалось, что эти усики совсем не красят его Ученика.

— Я прочел вашу книгу, — сказал Купер.

— И что ты об этом думаешь?

— Как вам сказать… — Последовала долгая пауза, после чего Купер начал снова: — Последние Первобытные Столетия немного похожи на 78-е. Это вызвало у меня мысли о доме. Дважды я видел во сне свою жену…

— Жену?! — взорвался Харлен.

— Я был женат до того, как попал сюда.

— Всемогущее Время! Неужели твою жену тоже взяли сюда?

Купер отрицательно покачал головой.

— Я даже не знаю, не затронуло ли ее прошлогоднее Изменение. Если так, то, возможно, она мне уже не жена.

Харлен кое-как опомнился. Конечно, если Ученика берут в Вечность в возрасте двадцати трех лет, то вполне может оказаться, что он женат. Один невиданный факт влечет за собой другой.

Что делается? Стоит чуть-чуть изменить правила, и уже недалеко до точки, за которой все погружается в хаос. Вечность слишком хорошо устроена, чтобы подвергаться каким-либо изменениям.

— Надеюсь, ты не собираешься съездить в 78-е, чтобы проведать ее? — Харлен не хотел быть грубым, но его беспокойство за судьбу Вечности было слишком велико.

Ученик поднял голову; глаза его были холодны и спокойны.

— Нет.

Харлен смущенно поерзал на стуле.

— Хорошо. У тебя больше нет семьи. Никого нет. Ты Вечный и не должен думать ни о ком из тех, кого ты знал во Времени.

Купер поджал губы и быстро проговорил с заметным акцентом:

— Вы говорите как Техник.

Харлен сжал обеими руками крышку стола. Его голос был хриплым:

— На что ты намекаешь? На то, что я Техник и провожу Изменения? Поэтому я защищаю их и требую, чтобы ты их принимал? Послушай, мальчик, ты еще года здесь не провел, даже не можешь говорить на Межвременном. Ты еще полон Временем и Реальностью, но уже вообразил, что знаешь о Техниках все и можешь бить их по зубам!

— Простите, — быстро проговорил Купер, — я не хотел вас обидеть.

— Что ты, кто же может обидеть Техника? Просто ты наслушался чьих-нибудь разговоров. Говорят же «холодный, как сердце Техника» или «Техник зевнул — миллион людей переменилось». И еще много разного. Так в чем же дело, Ученик Купер? Решил присоединиться к общему хору? Захотелось стать большим? Большим колесиком Вечности?

— Я же сказал — простите.

— Ладно. Хочу только сообщить, что я стал Техником месяц назад и не совершил еще ни одного Изменения Реальности. А теперь вернемся к нашему делу.


На другой день Старший Вычислитель Твиссел вызвал Эндрю Харлена в свой кабинет.

— Послушай, мой мальчик, как ты посмотришь на то, чтобы прогуляться во Время и произвести МНВ? — спросил он.

Предложение оказалось весьма кстати. Все утро Харлен ругал себя за трусливую попытку отмежеваться от ответственности за работу Техника, за ребячий крик- «Не вините меня, я еще не сделал ничего плохого».

Этот крик был равносилен признанию, что в работе Техника и в самом деле есть что-то преступное, а он, Харлен, еще новичок, который просто не успел стать преступником.

Он радовался шансу покончить с этими колебаниями. Это будет почти наказание. Теперь он сможет сказать Куперу: да, я сделал нечто такое, из-за чего миллионы людей стали новыми личностями, но это было необходимо, и я горжусь своим поступком.

— Я готов, сэр! — радостно воскликнул Харлен.

— Хорошо, хорошо. Думаю, тебе приятно будет узнать, мой мальчик, — Твиссел выпустил клуб дыма, и кончик его сигареты ярко вспыхнул, — что все твои заключения подтвердились с высокой степенью точности.

— Благодарю вас, сэр. (Итак, подумал Харлен, теперь это уже заключения, а не «догадки».)

— У тебя талант, мой мальчик. Рука мастера. Я жду от тебя великих дел. А начнем мы с небольшого дельца в 223-м. Ты был совершенно прав, утверждая, что достаточно заклинить муфту сцепления в двигателе. При этом действительно получается нужная вилка без нежелательных побочных эффектов. Возьмешься заклинить сцепление?

— Да, сэр.

Так совершилось настоящее посвящение Харлена в Техники. После этого он уже не был просто человеком с розовой нашивкой на плече. Он изменил Реальность. За несколько минут, выкраденных из 223-го, он испортил двигатель, и в результате некий молодой человек не попал на лекцию по механике. По этой причине он так и не стал заниматься солнечными установками, и некое простое устройство не было изобретено в течение десяти критических лет. В результате, как ни странно, война в 224-м исчезла из Реальности.

Разве это не было благом? И что с того, что какие-то личности изменились? Новые личности были такими же людьми, как и прежние, и так же хотели жить. Чьи-то жизни стали короче, но у большего числа людей они стали дольше и счастливее. Правда, великое литературное произведение, монумент человеческой мысли и чувства, не было написано в новой Реальности, но разве несколько экземпляров этой книги не сохранились в библиотеках Вечности? И разве в новой Реальности не будут созданы другие великие творения?

И все же в эту ночь Харлен несколько часов мучился бессонницей, а когда он наконец задремал, с ним случилось то, чего не случалось уже много лет.

Он увидел во сне свою мать.


Несмотря на столь жалкое проявление слабости в самом начале деятельности, не прошло и биогода, как Харлен стал известен по всей Вечности в качестве Техника Твиссела, а также под довольно злыми прозвищами «Вундеркинд» и «Безошибочник».

Его отношения с Купером стали почти спокойными. Настоящими друзьями они так и не сделались. (Если бы Купер пересилил себя и сделал первый шаг к сближению, то Харлен, наверное, не знал бы, как ему реагировать.) Тем не менее они работали успешно, и Купер теперь интересовался Первобытной историей не меньше, чем его учитель.

— Послушай, Купер, ты не против отложить урок на завтра? — как-то спросил его Харлен. — Мне нужно на этой неделе попасть в 3000-е, чтобы уточнить одно Наблюдение, а человек, с которым я должен встретиться, свободен как раз сегодня вечером.

Глаза Купера жадно заблестели.

— А я не могу поехать с вами?

— Ты хочешь этого?

— Конечно, хочу. Я никогда не ездил в капсуле, кроме того случая, когда меня привезли сюда из 78-го, но тогда я еще ничего не понимал.

Харлен обычно пользовался Колодцем С, который по неписаной традиции был предоставлен Техникам на всем своем бесконечном пути через Столетия. Купер последовал за ним без всякого замешательства и занял место на круглом диванчике, опоясывавшем внутренние стенки капсулы.

Но когда Харлен, включив Поле, послал капсулу в будущее, на лице Купера появилось комичное выражение изумления.

— Я ничего не чувствую. Что-то не так? — спросил он.

— Все в порядке. Ты ничего не чувствуешь, потому что мы не двигаемся в буквальном смысле. Нас как бы протягивает сквозь временную протяженность капсулы. Фактически, — продолжал Харлен, незаметно для себя впадая в назидательный тон, — что бы нам ни казалось, в данный момент ни ты, ни я не существуем. Сотни людей могут пользоваться в это же самое мгновенье нашей капсулой, перемещаясь (если можно так сказать) в разных направлениях Времени, проходя один сквозь другого и так далее. Законы обычного мира неприменимы к Колодцам Времени.

Купер чуть усмехнулся, и Харлен смущенно подумал: «Парень изучает Темпоральную механику и знает об этих вещах гораздо больше меня. Мне лучше помолчать и перестать строить из себя дурака».

Погрузившись в молчание, он мрачно уставился на Ученика. За прошедшие месяцы усики Купера отросли и обрамляли его рот по так называемой маллансоновой моде. Изобретатель Темпорального поля Виккор Маллансон на единственной подлинной (и очень скверной) фотографии был запечатлен с точно такими же усами. По этой причине они пользовались среди Вечных большой популярностью, хотя, по правде говоря, мало кому шли.

Глаза Купера были устремлены на циферблат, где быстро сменяли друг друга числа, отмечавшие номера Столетий.

— Как далеко в будущее тянутся Колодцы Времени? — спросил вдруг Купер.

— Разве тебя этому еще не учили?

— Они почти ничего не говорили о капсулах.

Харлен пожал плечами.

— Вечности нет конца. Колодцы тянутся бесконечно.

— А как далеко вам случалось путешествовать?

— Этот Сектор будет самым дальним. А вот доктор Твиссел был даже в 50000-м.

— Всемогущее Время! — прошептал Купер.

— Это еще не предел. Некоторые Вечные бывали даже за 150000-м.

— Ну и что там?

— Ничего, — угрюмо ответил Харлен. — Жизни хватает, но разумных существ нет. Человечество исчезло.

— Вымерло? Уничтожено?

— Не думаю, что кто-нибудь знает ответ.

— А разве никак нельзя изменить это?

— Видишь ли, начиная с 70000-го и дальше… — начал было Харлен и осекся. — Послушай, ну его к Времени. Давай сменим тему.

Если и была тема, к которой Вечные относились бы с суеверным страхом, так это Скрытые Столетия, период между 70000-м и 150000-м. Об этом редко заходил разговор. Своими скромными познаниями Харлен был обязан лишь тесному общению с Твисселом. Наверняка известно было только то, что ни в одном из этих Столетий Вечные не могли проникнуть во Время. Двери между Вечностью и Временем были непроницаемы. Почему? Никто не знал.

Из случайных замечаний Твиссела Харлен мог заключить, что делались попытки совершить Изменения Реальности в Столетиях, предваряющих 70000-е, но без результатов Наблюдений в последующих веках на это никто не решился.

Твиссел как-то сказал с усмешкой:

— Когда-нибудь мы доберемся и до них. А пока нам вполне хватает забот с семьюдесятью тысячами Столетий.

Это прозвучало не слишком убедительно.

— А что произошло с Вечностью после 150000-го? — Харлен вздохнул. Купер, похоже, не собирался менять тему разговора.

— Ничего не произошло, — ответил он. — Сектора есть и там, но после 70000-го в них никто не живет. Сектора тянутся на миллионы Столетий, пока не исчезнет всякая жизнь на Земле, и после этого, пока Солнце не вспыхнет, как Новая, и даже после этого. Вечности нет конца. Потому она и называется Вечностью.

— Разве наше Солнце стало Новой?

— Конечно. Иначе Вечность не могла бы существовать. Солнце, превратившееся в Новую, дает нам энергию. Ты и представить не можешь, сколько энергии требуется для создания Темпорального поля. Первое Поле Маллансона имело протяженность всего две секунды от одного конца до другого и было так мало, что едва вмещало спичечную головку, но для него потребовалась вся энергия атомной электростанции за целый день. Почти сто лет ушло на то, чтобы протянуть тоненькое, как волосок, Поле достаточно далеко в будущее и начать черпать лучистую энергию Новой. Только после этого удалось создать Поле такой величины, что в нем смог уместиться человек.

Купер вздохнул.

— Хорошо бы меня перестали пичкать уравнениями полей и Темпоральной механикой и рассказали что-нибудь интересное, наподобие этого. Вот если бы я жил во времена Маллансона…

— Ты бы ничего тогда не узнал. Маллансон жил в 24-м, а Вечность была создана только в конце 27-го. Сам понимаешь, что открыть Темпоральное поле — это одно, а создать Вечность — совсем другое. В 24-м не имели ни малейшего понятия о том, что значит открытие Маллансона.

— Выходит, он опередил свое Время?

— И очень намного. Он не только открыл Поле, но и предсказал почти все характерные черты Вечности, кроме разве Изменений Реальности. Он сделал это довольно точно, и… похоже, мы на месте. Выходи, Купер.

Они вышли из капсулы.


Харлен никогда еще не видел Старшего Вычислителя Лабана Твиссела в таком гневе. О нем всегда говорили, что он не способен на любые проявления чувств, что этот бездушный старик зажился в Вечности до того, что забыл номер своего родного Столетия. Ходили слухи, что сердце его в ранней молодости атрофировалось и он заменил его маленьким ручным анализатором, похожим на тот, который всегда лежал у него в кармане брюк.

Твиссел ничего не делал, чтобы опровергнуть эти слухи. Многие считали, что он и сам в них верит.

Поэтому, согнувшись под обрушившейся на него лавиной гневных упреков, Харлен все же каким-то уголком мозга удивлялся тому, что Твиссел способен на такие сильные чувства. Он даже подумал, не пожалеет ли позже Вычислитель, что механическое сердце предало его, выдав в себе жалкий орган из мышц и клапанов, подверженный вспышкам эмоций.

Своим скрипучим стариковским голосом Твиссел кричал:

— Всемогущее Время, парень, ты что, вообразил себя членом Совета? Разве это ты здесь командуешь? Ты отдаешь мне приказы или все же я тебе? Ты распоряжаешься движением капсул в этом Секторе? Не должны ли мы все просить у тебя разрешения на поездку?

Время от времени он прерывался, требовал: «Отвечай!» и продолжал подбрасывать новые вопросы в кипящий котел обвинений.

— Если ты еще хоть раз поступишь подобным образом, я отправлю тебя ремонтировать канализацию до конца дней твоих, — заключил он наконец.

Харлен, бледный от смущения, пробормотал:

— Мне никто никогда не говорил, что Ученика Купера нельзя брать в капсулу.

Однако это объяснение не смягчило Твиссела.

— Что за негативное оправдание, мой мальчик? Тебе никогда не говорили, что его нельзя напоить пьяным. Не говорили, что его нельзя обрить наголо. Всемогущее Время, что именно тебе было поручено?

— Мне поручили обучить его Первобытной истории.

— Так и занимайся этим. И больше ничем.

Твиссел бросил окурок на пол и яростно растоптал его ногой, словно это было лицо его злейшего врага.

— Я бы хотел отметить, Вычислитель, — рискнул вставить Харлен, — что многие Столетия текущей Реальности в некоторых отношениях сильно напоминают интересующий нас период Первобытной истории. Я собирался взять с собой Ученика Купера в эти эпохи, разумеется, в строгом соответствии с пространственно-временными инструкциями.

— Что?! Послушай, дурья голова, ты будешь спрашивать у меня разрешение хоть на что-нибудь? Хватит. Просто обучай его Первобытной истории. Никаких практических занятий. Никаких лабораторных экспериментов. В следующий раз ты изменишь Реальность, просто чтобы показать ему, как это делается.

Харлен облизнул сухим языком пересохшие губы, обиженно пробормотал извинения и в конце концов получил позволение уйти.

Прошла не одна неделя, прежде чем его обида улеглась.

Глава 4. ВЫЧИСЛИТЕЛЬ

Харлен был Техником уже два года, когда ему снова довелось посетить Сектор 482-го. Он с трудом узнал его.

Сектор остался прежним. Изменился он сам.

Два года работы Техником не прошли для Харлена даром. Жизнь его стала более стабильной. Ему больше не приходилось с каждым новым Наблюдением учить новый язык, привыкать к новому стилю одежды и новому образу жизни. С другой стороны, за эти два года он замкнулся в своей скорлупе. Он почти забыл о той атмосфере дружбы, которая объединяла всех прочих обитателей Вечности.

Но главным было то, что он полюбил то ощущение власти, которое давала работа Техника. Он держал в руках судьбу миллионов людей, и если для этого требовалось одиночество, он обязан был с гордостью нести его бремя.

Холодно взглянув на Связиста, сидевшего за своей конторкой у входа в 482-е, Харлен произнес, четко разделяя слоги:

— Техник Эндрю Харлен просит доложить Вычислителю Финжу, что он прибыл в Сектор и временно поступает в его распоряжение.

Связист, мужчина средних лет, быстро взглянул на Харлена и отвел глаза. Среди Вечных это называлось «коситься на Техника» — человек бросал быстрый непроизвольный взгляд на розовый наплечный знак, после чего делал все, лишь бы не смотреть на него вторично.

Харлен взглянул на эмблему человека, сидевшего за конторкой. Она не была желтой, как у Вычислителей, или зеленой, как у Планировщиков, или голубой, как у Социологов, или белой, как у Наблюдателей. Это была попросту голубая полоска на белом фоне — эмблема Службы связи. Связист был всего-навсего Работником; от Специалистов его отделяла пропасть. Но и он «косился на Техника».

— Я жду, — напомнил Харлен с печалью в голосе.

— Вызываю Вычислителя Финжа, — торопливо ответил Связист.


482-е Столетие запомнилось Харлену массивной и внушительной обстановкой, но сейчас оно представлялось ему просто убогим. За эти два года он успел привыкнуть к стеклу и фаянсу 575-го, к царившему там культу чистоты. Ему стал близок этот мир ясности и белизны с редкими бликами пастельных тонов. Тяжелые гипсовые завитушки, кричащие краски, разноцветные металлические конструкции 482-го казались ему отвратительными.

Даже Финж казался другим, пониже ростом. Два года назад Наблюдателю Харлену каждый жест Финжа представлялся зловещим и величественным. Теперь, с недосягаемой высоты положения Техника Финж выглядел жалким и потерянным. Харлен спокойно ждал, пока Вычислитель кончит рыться в груде перфолент и поднимет голову с видом человека, решившего, что он уже заставил посетителя прождать положенное время.

Харлен узнал от Твиссела, что Финж родился в энергетическом 600-м Столетии, и это во многом объясняло его поведение. Частые вспышки раздражительности могли быть следствием постоянного чувства неуверенности грузного человека, которому вместо прочных силовых полей приходится иметь дело лишь с хрупкой материей. Кошачья крадущаяся походка Финжа хорошо запомнилась Харлену; часто он, подняв голову от стола, вдруг замечал глядящего на него Вычислителя, приближение которого всегда было неслышным. Сейчас Харлену казалось, что Финж ходит медленно и осторожно, боясь, что под его тяжестью провалится пол.

«Он плохо подходит этому Сектору, — с добродушной снисходительностью подумал Харлен. — Только новое назначение может ему помочь».

— Здравствуйте, Техник Харлен, — наконец произнес Финж.

— Здравствуйте, Вычислитель.

— Похоже, за эти два года вы…

— Два биогода, — поправил его Харлен.

Финж удивленно взглянул на него.

— Два биогода, конечно.

Время в обычном понимании этого слова не существовало внутри Вечности, но человеческие тела продолжали стареть, и это старение служило неумолимой мерой Времени даже при отсутствии его в физическом смысле. Биологическое Время продолжало идти, и за один биогод в Вечности человек старел так же, как и за обычный год во Времени.

Однако даже самые педантичные из Вечных редко вспоминали об этом различии. Было слишком удобно говорить «увидимся завтра» или «вчера я вспоминал о вас», или «встретимся на той неделе», как будто «вчера», «завтра» или «будущая неделя» в самом деле существовали в физическом смысле. Для удовлетворения человеческих инстинктов Вечность делили на условные «сутки», состоящие из двадцати четырех биочасов, с формальным разделением на «день» или «ночь», «сегодня» и «завтра».

— За два биогода, прошедших после вашего отъезда, — продолжал Финж, — в 482-м появились признаки кризиса. Ситуация очень необычная, чрезвычайно щекотливая и почти беспрецедентная. Мы никогда еще так остро не нуждались в точных Наблюдениях.

— Вы собираетесь использовать меня как Наблюдателя?

— Да. Конечно, это расточительно — просить Техника поработать простым Наблюдателем, но ваши прежние Наблюдения были совершенны по своей четкости и проницательности. Именно это нам сейчас нужно. А теперь я обрисую некоторые детали…

Но Харлен так и не узнал тогда, что это были за детали. Как только Финж заговорил, открылась дверь, и он уже ничего не слышал.

Он смотрел на вошедшую в комнату девушку.

Нельзя сказать, что Харлен никогда не видел в Вечности женщин. Никогда — слишком сильное слово. Очень редко — так будет вернее.

Но такая девушка! И где — в Вечности!

В странствиях по Времени Харлен насмотрелся на женщин, но там они были для него почти неодушевленными предметами, как стены и потолки, чашки и ложки, столы и стулья. Они были всего лишь фактами, подлежащими Наблюдению.

В Вечности девушка воспринималась совсем иначе. Да еще такая!

Она была одета в аристократическом стиле 482-го. Выше талии лишь прозрачная накидка, а ниже — короткие бриджи из тонкого материала, темные и прекрасно подчеркивающие все соблазнительные изгибы.

Иссиня-черные волосы свободно падали ей на плечи. Тонкая линия помады на верхней губе и толстая на нижней придавали ей слегка капризное выражение. Ее веки и мочки ушей были подкрашены розовым, что оттеняло молочную белизну юного, почти детского лица. С плечей спускались драгоценные подвески, которые тихонько позвякивали, как бы привлекая внимание к совершенной форме ее груди.

Она присела за маленький столик, стоящий в углу кабинета Финжа, и за все время лишь однажды подняла глаза, скользнув по лицу Харлена быстрым взглядом.

Когда Харлен вновь услышал голос Финжа, Вычислитель уже заканчивал:

— Все эти сведения вы найдете в официальном отчете, а пока можете занять свою старую квартиру и прежний кабинет.

Харлен очнулся за дверью кабинета Финжа, совершенно не помня, как он оказался там. Наверное, просто вышел.

Чувство, охватившее его, легче всего было определить как возмущение. Ради Времени, нельзя позволять Финжу выделывать такое! Это издевательство над…

Придя в себя, он разжал кулаки и перестал стискивать челюсти. Надо в этом разобраться, и немедленно! Он решительно направился к столу Связиста; шум собственных шагов гулко отдавался в его ушах.

Связист поднял голову и, стараясь не встречаться взглядом с Техником, осторожно произнес:

— Слушаю, сэр.

— Та женщина в кабинете у Финжа, — спросил Харлен, — она что, новенькая?

Он хотел спросить об этом как бы между прочим. Хотел, чтобы его тон показался безразличным и скучающим. Но его слова прозвучали как удар цимбал.

Связист словно пробудился. Выражение его глаз напоминало о каком-то мужском братстве, в котором даже Техник мог сойти за своего парня.

— Вы имеете в виду эту малышку? Ух ты! Хороша, правда?

— Отвечайте на вопрос, — процедил сквозь зубы Харлен.

Сразу потеряв свой пыл, Связист отвел глаза.

— Она новенькая. Временница.

— И чем она занимается?

По лицу Связиста медленно расползлась плотоядная ухмылка.

— Считается, что она секретарша босса. Ее имя — Нойс Ламбент.

— Ясно. — Харлен резко повернулся и вышел.


Первая вылазка Харлена в 482-е Столетие состоялась на следующий день и продолжалась ровно тридцать минут. Судя по всему, она была чисто ознакомительной и должна была помочь ему проникнуться духом Столетия. На следующий день он пробыл во Времени полтора часа. Третий день оказался свободным. Он воспользовался им, чтобы просмотреть свои старые отчеты, освежить знание языка, снова привыкнуть к местным костюмам.

За эти два биогода в 482-м произошло лишь одно Изменение Реальности, к тому же очень небольшое. Политическая клика, бывшая у власти, перешла в оппозицию, но в обществе это не вызвало никаких перемен.

Не вполне понимая причин, Харлен перерыл свои старые отчеты в поисках сведений об аристократах. Конечно же, он Наблюдал их.

Но Наблюдения, которые он отыскал, оказались сухими и безличными. В них шла речь о классе, а не об отдельных людях. Конечно, никакие пространственно-временные правила не требовали от него Наблюдать аристократию в ее собственном кругу. Сейчас он был зол на себя за подобное любопытство.

За эти три первых дня Нойс Ламбент попалась ему на глаза четыре раза. При первой встрече он заметил только ее костюм и украшения. Теперь он разглядел, что она была на полголовы ниже его, но казалась выше своих пяти футов и шести дюймов благодаря стройной фигуре и грациозной осанке. Она была старше, чем ему сперва показалось, ближе к тридцати, во всяком случае больше двадцати пяти.

Держалась она сдержанно и скромно. Встретив как-то Харлена в коридоре, она улыбнулась и потупила глаза. Он резко отстранился, чтобы не коснуться ее, и сердито зашагал дальше.

В конце третьего дня Харлен пришел к выводу, что долг Вечного оставляет ему лишь одну возможность. Конечно, Нойс Ламбент вполне довольна своим положением. Без сомнения, действия Финжа не нарушают буквы закона. Но неблагоразумие Финжа, его вызывающее поведение противоречат духу закона, и с этим надо что-то делать.

Харлен подумал, что во всей Вечности ни один человек еще не вызывал у него такой антипатии, как Финж. Он совсем позабыл, что еще два дня назад он готов был великодушно простить Вычислителя.

Утром четвертого дня Харлен обратился к Финжу с просьбой о неофициальной встрече и получил разрешение. Решительно войдя в кабинет, он, к собственному удивлению, с первых же слов приступил к сути:

— Вычислитель Финж, я советую вам вернуть мисс Ламбент в ее Время.

Финж сощурил глаза, кивком головы указал Харлену на кресло и, подперев ладонями свой пухлый подбородок, улыбнулся углами губ.

— Да вы садитесь, Харлен. Садитесь. Значит, вы считаете мисс Ламбент некомпетентной? Думаете, она не справляется со своими обязанностями?

— Справляется она или нет, я не могу сказать. Для этого надо знать, в чем эти обязанности заключаются. Но вы должны понять, что она дурно влияет на нравы Сектора.

Финж слушал, глядя на него отсутствующим взглядом, словно его мозг Вычислителя был занят в этот момент решением проблем, недоступных рядовым Вечным.

— В чем же выражается ее дурное влияние, Техник?

— Что за нужда об этом спрашивать? — воскликнул Харлен с растущим негодованием. — Ее костюм чересчур откровенен, ее…

— Постойте, постойте. Подождите хоть немного, Харлен. Вы были Наблюдателем в 482-м и знаете, что она одета в обычный костюм ее эпохи.

— В ее Времени, в ее собственной культурной среде подобная одежда, может быть, и допустима, хотя я должен заметить, что она одета чересчур вызывающе даже для 482-го. Позвольте мне судить об этом. Здесь же, в Вечности, таким, как она, не место.

Финж медленно покивал головой. Казалось, этот разговор забавляет его.

— Она находится здесь с определенной целью. Она выполняет специальное задание. Это не продлится долго. А пока попробуйте как-нибудь примириться с ее присутствием.

У Хардена задрожал подбородок. Его протест обернулся против него самого. К черту осторожность! Сейчас он прямо выскажет свои мысли.

— Я могу вообразить, в чем заключается «специальное задание» этой женщины. Но непозволительно держать ее здесь так открыто.

Он неуклюже повернулся и направился к двери, но голос Финжа остановил его.

— Послушайте, Техник, ваши отношения с Твисселом могли внушить вам преувеличенное мнение о важности вашей персоны. Вы заблуждаетесь. Кстати, скажите-ка, Техник, у вас была когда-нибудь… — он остановился, подбирая подходящее слово, — подружка?

По-прежнему стоя к нему спиной, Харлен с оскорбительной точностью и четкостью процитировал Устав:

— «В интересах избежания излишней привязанности к Времени Вечный не должен жениться. Во избежание излишней привязанности к семье Вечный не должен иметь детей».

— Я спрашивал не о семье и не о детях, — весомо произнес Вычислитель.

Харлен продолжал цитировать:

— «Непродолжительные союзы с женщинами из Времени могут заключаться только с одобрения Центрального расчетного бюро при Всевременном Совете при наличии благоприятного Плана Судьбы. Встречи лиц, состоящих в союзе, должны протекать в строгом соответствии с пространственно-хронологическими инструкциями».

— Совершенно верно. Обращались ли вы за разрешением на такой союз, Техник?

— Нет, Вычислитель.

Собираетесь?

— Нет, Вычислитель.

— А не мешало бы. Это расширит ваш кругозор. Вы будете обращать меньше внимания на детали женского туалета и меньше интересоваться воображаемыми интимными связями других Вечных.

Задыхаясь от ярости, Харлен выскочил из кабинета.


Вылазки в 482-е с каждым днем давались Харлену все труднее, хотя их продолжительность пока не превышала двух часов. Он был выведен из себя и знал причину этого. Финж! Финж с его непрошеными циничными советами относительно союзов с Временницами.

Союзы существовали. Все знали это. Вечность сознавала необходимость компромисса с человеческими инстинктами (сама эта фраза звучала для Харлена омерзительно), но ограничения, связанные с выбором любовницы, лишали компромисс даже тени романтики и свободы. Немногим счастливчикам, удостоившимся разрешения, рекомендовалось не распространяться об этом — из соображений приличия и во избежание зависти всех прочих.

Среди Вечных низшего ранга, особенно среди Работников, постоянно ходили полузавистливые, полувозмущенные слухи о женщинах, периодически изымаемых из Времени с известной целью. В качестве героев подобных историй молва обычно называла Вычислителей и Планировщиков. Только они были способны определить, какая из женщин может быть похищена без риска вызвать серьезное Изменение Реальности.

Менее лакомой пищей для языков служили не столь сенсационные сплетни, связанные с кухарками и горничными, которых каждый Сектор нанимал на определенный срок в своем Столетии (при благоприятных пространственно-хронологических данных) для приготовления пищи, уборки и прочей грубой работы.

Но взять Временницу, да еще такую, как Нойс, в «секретарши» было со стороны Финжа прямым издевательством над идеалами, делавшими Вечность тем, чем она была.

Несмотря на мелкие уступки человеческой природе, на которые Вечные шли, будучи людьми практичными, идеалом Вечного по-прежнему был человек, живущий исключительно ради дела, которому он служит, для улучшения Реальности и увеличения суммы человеческого счастья. Харлену нравилось думать, что Вечность похожа в этом отношении на монастыри Первобытной эпохи.

Ночью Харлену приснилось, как он рассказывает обо всем Твисселу, и Твиссел, идеальный Вечный, разделяет его ужас. Ему снилось, как он с желтой нашивкой Вычислителя на плече наводит порядок в Секторе и великодушно направляет разжалованного, сломленного Финжа в Работники. Ему снилось, что Твиссел сидит рядом с ним и с восхищенной улыбкой рассматривает составленную им новую схему организации — четкую, последовательную, без единого изъяна.

Ему снилось, как он вызывает Нойс Ламбент и просит ее размножить копии. Однако Нойс Ламбент во сне оказалась обнаженной, и Харлен проснулся в холодном поту, дрожащий и пристыженный.

Как-то он повстречался с Нойс в коридоре и, опустив глаза, посторонился, чтобы пропустить ее.

Но девушка остановилась, глядя на него в упор так, что ему поневоле пришлось поднять глаза и встретить ее взгляд. Она казалась воплощением яркости и жизни, и Харлен ощутил слабый запах ее духов.

— Вас зовут Техник Харлен, не правда ли? — спросила она.

Первым его побуждением было нагрубить ей, даже оттолкнуть, но потом он подумал, что она, собственно, ни в чем не виновата. К тому же оттолкнуть ее значило прикоснуться к ней.

— Да, — сухо кивнул он в ответ.

— Я слышала, что вы крупный специалист по нашему Времени.

— Мне случалось в нем бывать.

— Как бы я хотела узнать, что вы думаете о нас!

— Я очень занят. У меня нет времени.

— О, Техник Харлен, я уверена, что у вас найдется время.

Она улыбнулась ему.

Хриплым шепотом Харлен произнес:

— Проходите, прошу вас. Или дайте пройти мне. Пожалуйста!

Она двинулась прочь, и от плавного покачивания ее бедер у Харлена кровь прихлынула к щекам.

Он злился на нее за то, что она смутила его, злился на себя за это смущение, но больше всего по какой-то непонятной причине он злился на Финжа.


Финж вызвал к себе Харлена в конце второй недели. По длине и сложности рисунка лежавшей на столе перфоленты Харлен догадался, что на этот раз речь пойдет не о получасовой прогулке по Времени.

— Садитесь, Харлен, и просмотрите, пожалуйста, свое задание, — сказал Финж. — Нет, не с ленты. Воспользуйтесь дешифратором.

Чуть приподняв брови, Харлен с безразличным видом вставил ленту в щель аппарата на столе Финжа. По мере того как она медленно вползала внутрь, на дымчато-белом прямоугольнике экрана возникали слова.

Где-то посередине Харлен вдруг резким движением выключил дешифратор и выдернул ленту с такой силой, что разорвал крепкий целлулоид.

— У меня есть копия, — спокойно произнес Финж.

Но Харлен продолжал сжимать обрывки двумя пальцами вытянутой руки, словно боялся, что они вот-вот взорвутся.

— Вычислитель Финж, это какая-то ошибка. Я не могу почти неделю использовать дом этой женщины как базу для пребывания во Времени.

Финж поджал губы.

— Можете, если этого требует пространственно-временная инструкция. Если ваши личные проблемы с мисс Ламб…

— Нет никаких личных проблем, — с жаром прервал его Харлен.

— Ну, какие-то есть. В создавшейся ситуации я даже готов в виде исключения объяснить вам некоторые аспекты стоящих перед нами задач Наблюдения. Конечно, это нельзя рассматривать как прецедент.

Харлен сидел неподвижно, но мысли его летели с быстротой молнии. Профессиональная гордость требовала от него отказа от всяких объяснений. Наблюдатели (или Техники) делали свое дело, не задавая вопросов. В обычных обстоятельствах Вычислителю и в голову бы не пришло что-то объяснять.

Но сейчас обстоятельства были не совсем обычными. Харлен был недоволен присутствием девушки, так называемой секретарши. Финж боится, что это недовольство может зайти слишком далеко.

«Бежит виновный, хоть погони нет», — со злорадным удовлетворением подумал Харлен, пытаясь вспомнить, у кого из древних авторов он прочел эту фразу.

Тактика Финжа была проста. Поместив Харлена в дом этой женщины, он сможет в случае необходимости выдвинуть против него любые контробвинения и опровергнуть тем самым правоту Харлена. Поэтому он должен знать, под каким предлогом Финж хочет заставить его провести неделю в доме Нойс. Харлен слушал с плохо скрытым презрением.

— Как вам известно, — начал Финж, — многие Столетия знают о существовании Вечности. Они знают, что мы занимаемся межвременной торговлей и видят в этом нашу главную цель, что нам полезно. Кроме того, ходят туманные слухи, что мы должны спасти человечество от грозящей ему катастрофы. Это не более чем суеверие, но поскольку оно более или менее соответствует истине, оно также полезно. Мы обеспечиваем многие поколения идеями отеческой заботы и уверенности в будущем. Вам это понятно, не так ли?

Харлен молча кивнул — неужели Финж принимает его за Ученика?

— Существуют, однако, вещи, о которых они не должны знать. И в первую очередь о том, как мы при необходимости изменяем Реальность. Потеря уверенности в завтрашнем дне, вызванная знанием об этом, стала бы чрезвычайно болезненной. Поэтому необходимо вычеркивать из Реальности любые факторы, которые могли бы дать Времянам подобное знание. Мы всегда старались делать это. Тем не менее то в одном, то в другом Столетии временами зарождаются нежелательные поверья относительно Вечности. Обычно они возникают среди правящих классов, то есть тех людей, которые чаще сталкиваются с нами и оказывают наибольшее влияние на то, что называют общественным мнением.

Финж сделал паузу, словно ожидая реплики или вопроса, но Харлен промолчал.

— С тех пор как приблизительно год… биогод назад произошло Изменение Реальности 433–486, серийный номер Ф-2, появились признаки возникновения в данной Реальности подобного нежелательного поверья. Я сделал некоторые заключения о его природе и представил их Всевременному Совету. Однако Совет считает, что я исхожу из предпосылок, вероятность которых очень мала, и требует, чтобы мои исходные данные были бы подтверждены прямым Наблюдением. Это очень деликатная работа, и поэтому я попросил направить в мое распоряжение именно вас. Поэтому же Вычислитель Твиссел согласился удовлетворить мою просьбу. Следующим моим шагом было найти аристократку, которая бы мечтала о работе в Вечности. Я сделал ее своей секретаршей и находился с ней в тесном контакте, чтобы выяснить, насколько она пригодна для наших целей…

«Да уж, контакт был тесным!» — подумал Харлен. Его гнев был снова обращен не столько против Нойс, сколько против самого Финжа.

Финж между тем продолжал говорить:

— По всем признакам она нам подходит. Сейчас она будет возвращена в ее Время. Используя ее дом в качестве базы, вы сможете без труда изучить жизнь людей ее круга. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему эта девушка находилась здесь и почему вам необходимо прожить несколько дней в ее доме?

— Уверяю вас, я все отлично понимаю, — ответил Харлен, почти не скрывая иронии.

— Значит, вы принимаете это поручение.

Харлен вышел из кабинета с воинственным пылом в сердце. Финжу не удастся перехитрить его. Он не позволит делать из себя дурака.

Конечно, только этот воинственный пыл и твердая решимость перехитрить Финжа были причиной того радостного возбуждения, которое охватило Харлена при мысли о предстоящей вылазке в 482-е.

Только это и ничего больше.

Глава 5. НОЙС

Поместье Нойс Ламбент было тихим и уединенным, хоть и находилось рядом с крупнейшим городом Столетия. Харлен хорошо знал этот город, намного лучше, чем любой из его обитателей. Работая Наблюдателем, он посетил здесь каждый квартал и каждое десятилетие.

Он знал город не только в Пространстве, но и во Времени. Он представлял его себе как единое целое, как живущий и растущий организм с его взлетами и падениями, радостями и бедами. Сейчас ему предстояло прожить в этом городе неделю — краткое мгновенье в долгой жизни существа из стали и бетона.

В этот раз его исследования все ближе и ближе подходили к периэкам — самым влиятельным гражданам города, которые предпочитали жить в своих загородных имениях, вдали от шума и суеты.

482-е было одним из многих Столетий, в которых богатство распределялось крайне неравномерно. Социологи объясняли это явление при помощи специального уравнения, которое Харлен не раз видел, но понимал только в общих чертах. В любом Столетии оно рассчитывалось по трем показателям, и в 482-м эти показатели стояли на самой грани допустимого. Социологи только качали головами и жаловались, что если новые Изменения не улучшат положения дел, то потребуются самые «тщательные Наблюдения».

Однако неравномерное распределение богатства имело свои преимущества. Оно вело к возникновению праздно живущего обеспеченного класса, который в лучшую свою пору покровительствовал искусствам и наукам. И пока на другом конце социальной лестницы все шло не так плохо, пока имущие классы не совсем забывали о своих обязанностях, наслаждаясь привилегиями, пока культура не принимала откровенно упадочных форм, Вечные предпочитали закрывать глаза на отклонения от равномерного распределения благ и занимались исправлением менее привлекательных периодов истории.

Против собственного желания Харлен смирился с таким положением. Его прежние ночевки во Времени обычно проходили в гостиницах, расположенных в беднейших кварталах города, в трущобах, где человек легко мог остаться незамеченным, где одним человеком больше или меньше — ровно ничего не значило, и где присутствие Наблюдателя не грозило прорвать ткань Реальности. Однако порой и это было небезопасным, и тогда Харлену приходилось ночевать где-нибудь в поле, под живой изгородью. У него даже вошло в привычку заранее подбирать изгородь, реже других посещаемую по ночам фермерами, бродягами или бездомными собаками.

Но сейчас Харлен оказался на другом краю лестницы и нежился в постели, сделанной из вещества, пронизанного силовым полем, — уникального соединения вещества и энергии, доступного лишь высшим слоям этого общества. В длинной цепи Столетий такая вещь встречалась реже, чем просто материя, хотя и чаще, чем чистая энергия. В любом случае постель была на редкость удобной — она принимала форму тела, когда он ложился, была твердой, но поддавалась при малейшем движении.

Харлен с неохотой признал привлекательность подобных вещей, однако согласился с мудростью, известной в любом Секторе Вечности, — лучше жить в среднем по развитию этапе Столетия, чем на его самом комфортабельном уровне. Это обеспечивало лучшее знание и ощущение Столетия, не давало целиком отождествить себя с верхушкой общества.

В тот вечер Харлен впервые подумал, что быть аристократом все-таки приятно.

Уже засыпая, он вспомнил о Нойс. Ему снилось, что он заседает во Всевременном Совете и, скрестив руки, глядит вниз на маленького, очень маленького Финжа, а тот в ужасе выслушивает приговор, обрекающий его на вечное Наблюдение в одном из неведомых Столетий далекого-далекого будущего. Суровые слова приговора слетают с губ Харлена, а справа от него сидит Нойс Ламбент.

Вначале он ее не заметил, но теперь он все чаще и чаще искоса поглядывает направо, и голос его срывается.

Неужели ее никто не видит? Члены Совета смотрят куда-то вдаль, и только Твиссел улыбается Харлену, глядя сквозь Нойс, словно ее нет.

Харлен приказывает ей уйти, но слова застывают у него на губах. Он хочет оттолкнуть ее, но рука еле двигается, и он лишь слегка касается девушки. Ее плоть холодна, как лед.

Финж начинает смеяться… громче… громче…

И вдруг он понимает, что это смеется Нойс. Харлен открыл глаза и несколько секунд в ужасе глядел на девушку, прежде чем вспомнил, где он находится и как сюда попал. Комната была залита ярким солнечным светом.

— Вам приснилось что-то плохое? — спросила Нойс. — Вы стонали во сне и колотили по подушке.

Харлен промолчал.

— Ванна готова. И одежда тоже. Я принесла вам приглашение на сегодняшний вечер. Как странно снова вернуться к прежней жизни после такого долгого пребывания в Вечности!

Этот поток слов встревожил Харлена.

— Надеюсь, вы никому не сказали, кто я?

— Конечно, нет.

«Конечно, нет». Финж должен был позаботиться о такой мелочи и сделать ей внушение под наркозом. Впрочем, он мог посчитать такую предосторожность излишней. Ведь он находился в «тесном контакте» с нею. Эта мысль была неприятна Харлену.

— Я прошу вас общаться со мной как можно меньше, — раздраженно проговорил он.

Нойс нерешительно смотрела на него пару секунд, потом вышла. В мрачном расположении духа Харлен принял ванну и оделся. Предстоящий вечер не сулил ему особых развлечений. Он постарается ничего не говорить, ничего не делать и по мере сил сливаться с обстановкой. От него требовались только глаза и уши, сочетание которых с его мыслительными способностями даст в результате итоговый отчет.

Обычно он не задумывался, какую цель преследуют его Наблюдения. Еще будучи Учеником, он усвоил, что Наблюдателю не полагается знать, зачем он послан и какие выводы будут сделаны из его донесений. Любое знание автоматически искажает его видение, каким бы беспристрастным он ни старался быть.

Но сейчас неведение раздражало его. В глубине души Харлен был уверен, что Наблюдать нечего и что Финж в каких-то своих целях просто играет им. И все это из-за Нойс…

Свирепо взглянув на свое трехмерное изображение, аккуратно воссозданное отражателем в двух футах от него, он пришел к выводу, что яркие, тесно облегающие одежды делают его смешным.


Харлен заканчивал завтрак, принесенный ему роботом, когда в комнату ворвалась Нойс Ламбент.

— Техник Харлен, — воскликнула она, задыхаясь от быстрого бега, — сейчас июнь!

— Не упоминайте здесь моего звания, — строго предупредил Харлен. — Ну и что с того, что сейчас июнь?

— Но ведь я поступила на работу… — она сделала паузу, — туда в феврале, а это было всего месяц назад.

Харлен нахмурился.

— Какой теперь год?

— О, год правильный.

— Вы уверены?

— Совершенно. А что, произошла ошибка? — Его раздражала ее манера разговаривать, стоя почти вплотную к собеседнику, а легкая шепелявость (свойственная, правда, не только ей, но и всему Столетию) делала ее речь похожей на лепет маленького и беспомощного ребенка. Он отстранился.

— Никакой ошибки нет. Вас поместили в этот месяц, потому что так надо. Во Времени вы жили здесь постоянно.

— Но как это может быть? — Она выглядела испуганной. — Я ничего не помню. Разве я раздваивалась?

Харлен был раздражен больше, чем следовало. Он не мог толком объяснить ей природу микроизменений, вызываемых любым передвижением во Времени, которые меняли судьбу человека без существенных последствий для Столетия в целом. Даже Вечные порой путали микроизменения с Изменениями, которые существенно меняли Реальность.

— Вечность знает, что делает. Не задавайте ненужных вопросов, — произнес он с такой важностью, словно был Старшим Вычислителем и лично решил, что июнь самый подходящий месяц в году и микроизменение, вызванное скачком в три месяца, не перерастет в Изменение.

— Но ведь я потеряла три месяца жизни, — не унималась Нойс.

Харлен вздохнул.

— Ваши передвижения во Времени не имеют никакого отношения к вашему биологическому возрасту.

— Так я потеряла или не потеряла?

— Что именно?

— Три месяца жизни.

— Ради Времени, женщина, я же вам ясно говорю, что вы не потеряли никакого времени. Вы не можете ничего потерять. — Последние слова он почти прокричал.

Нойс испуганно отступила назад и вдруг захихикала:

— У вас такой смешной акцент! Особенно когда вы сердитесь.

Харлен растерянно смотрел, как она уходит. Почему смешной? Он говорит на языке пятидесятого тысячелетия не хуже любого в их Секторе. Даже лучше. Глупая девчонка!

Он вдруг обнаружил, что снова стоит у отражателя, глядя на свое изображение, а изображение, наморщив лоб, глядит на него. Разгладив морщины, он подумал: «Красивым меня не назовешь. Глаза маленькие, уши оттопырены, а подбородок чересчур велик».

Никогда прежде он не задумывался над такими вещами, но сейчас ему неожиданно показалось, что, наверное, красивым быть приятно.

Поздно вечером Харлен по свежим следам дополнял записанные им разговоры своими заметками. Как всегда в таких случаях, он работал с молекулярным фонографом, изготовленным в 55-м Столетии. Это был маленький цилиндрик не больше четырех дюймов длиной, окрашенный в неброский темно-коричневый цвет. Его легко было спрятать в манжету, карман или за подкладку в зависимости от стиля одежды или же привесить к поясу, пуговице или браслету.

Но где бы и как бы он ни был спрятан, на каждом из трех его молекулярных уровней можно было записать до двадцати миллионов слов. Крохотные наушники и микрофон, соединенные с фонографом волновой связью, позволяли Харлену слушать и говорить одновременно.

Вслушиваясь в каждый звук, произнесенный за несколько часов «вечеринки» и записанный на первом уровне устройства, Харлен диктовал свои заметки, которые фиксировались на втором уровне. Здесь он описывал свои впечатления, давал пояснения и комментарии. Позднее он воспользуется этим же фонографом, чтобы на третьем уровне записать свое донесение в виде развернутой реконструкции событий.

Вошла Нойс Ламбент, никак не оповестив о своем появлении.

Раздосадованный Харлен демонстративно снял микрофон и наушники, поместил их внутрь цилиндрика, вложил его в футляр и резко захлопнул крышку.

— Почему вы злитесь на меня? — спросила Нойс. Ее руки и плечи были обнажены; длинные ноги светились в окутывавшем их мягком пенолоне.

— Я совсем не злюсь. И вообще не испытываю к вам никаких чувств. — В эту минуту он был совершенно искренен.

— Вы все работаете? Должно быть, устали?

— Я не могу работать, пока вы здесь, — брюзгливо ответил Харлен.

— Нет, вы злитесь! За весь вечер вы даже слова мне не сказали.

— Я вообще старался ни с кем не говорить. Меня не для этого сюда прислали. — Всем своим видом он показывал, что ждет ее ухода.

Однако она сказала:

— Я принесла вам выпить. Вам, кажется, понравился этот напиток на вечеринке. Но одного бокала мало. Особенно если вы хотите еще работать.

Он заметил позади нее маленького робота с бокалом на подносе, который тут же заскользил к нему по гладкому полу.

За ужином Харлен ел умеренно, но перепробовал почти все блюда. Они были знакомы ему по прежним Наблюдениям, хотя раньше он всегда воздерживался от них, ограничиваясь дегустацией с исследовательской целью. Против воли он признался себе, что ему понравились эти кушанья, понравился пенистый светло-зеленый, чуть пахнущий мятой напиток (не алкогольный, какой-то другой), который пользовался среди гостей большим успехом. Два биогода назад, до последнего Изменения Реальности, этого напитка не существовало.

Он взял у робота бокал, поблагодарив Нойс сухим кивком.

Интересно все-таки, почему Изменение Реальности, которое практически никак не сказалось на жизни Столетия, принесло с собой новый напиток? Впрочем, что толку задавать подобные вопросы — ведь он не Вычислитель. Кроме того, даже самые подробные вычисления никогда не смогут предусмотреть всего, учесть все случайные эффекты. Иначе для чего нужны были бы Наблюдатели?

Он и Нойс были одни в доме. Домашние роботы вот уже два десятилетия находились на пике популярности, и мода на них сохранится еще лет десять. Поэтому живых слуг поблизости не было.

Конечно, с точки зрения Нойс и ее современников, в том, что они остались вдвоем, не было ничего «непристойного»; женщина этой эпохи наслаждалась полной экономической независимостью и при желании могла стать матерью, не зная тягот беременности.

И все же Харлену было неловко.

Девушка вытянулась на софе, опершись на локоть. Узорное покрывало софы податливо прогибалось под ней, словно с жадностью поглощая ее тело. Она сбросила свои прозрачные туфли, и под мягким пенолоном было видно, как пальцы ее ног сгибаются и разгибаются, напоминая коготки игривого котенка.

Она тряхнула головой, и ее черные волосы, уложенные над ушами причудливым образом, неожиданно рассыпались по обнаженным плечам, которые теперь казались Харлену еще белее и очаровательнее.

— Сколько вам лет? — промурлыкала она.

Отвечать ему не следовало ни в коем случае. Это был личный вопрос, ответ на который совершенно ее не касался. Он должен был сказать вежливо, но твердо: «Позвольте мне продолжать мою работу». Вместо этого он вдруг услышал свое невнятное бормотание:

— Тридцать два.

Разумеется, он имел в виду биогоды.

— Я моложе, — сказала она. — Мне двадцать семь. Но я знаю, что недолго буду выглядеть такой. Скоро я стану старухой, а вы останетесь таким же, как сейчас. А почему вы выбрали тридцать два года? Разве вы не можете изменить свой возраст? Почему бы вам не стать чуточку помоложе?

— О чем вы говорите? — Харлен потер лоб рукой, пытаясь прояснить ум.

— Вы никогда не умрете, — тихо произнесла она, — ведь вы Вечный.

Что это — вопрос или утверждение?

— Вы с ума сошли, — ответил он. — Мы стареем и умираем, как все люди.

— Рассказывайте, — протянула они низким насмешливым голосом.

Как мелодично звучал в ее устах язык пятидесятого тысячелетия, всегда казавшийся Харлену грубым и неприятным! Впрочем, может быть, полный желудок и напоенный ароматом воздух притупили его слух?

— Вы можете видеть все Времена, посещать все места на Земле. Я так мечтала работать в Вечности. Сколько пришлось ждать, пока мне разрешили. Я надеялась, что меня тоже сделают Вечной, и вдруг узнала, что там одни мужчины. Некоторые из них не хотели разговаривать со мной только потому, что я женщина. И вы тоже не хотели разговаривать.

— Мы очень заняты, — растерянно пробормотал Харлен, борясь с ощущением расслабляющего довольства. — И я был занят.

— А почему среди Вечных нет женщин?

Харлен не настолько доверял себе, чтобы ответить. Да и что он мог сказать? Члены Вечности подбираются с крайней тщательностью и должны отвечать по крайней мере двум условиям. Во-первых, от них требуется наличие необходимых способностей, и, во-вторых, их изъятие из Времени не должно вредно отразиться на Реальности.

Реальность! Этого слова не следовало упоминать ни в коем случае. Комната медленно поплыла перед ним, и он прикрыл глаза, пытаясь остановить ее вращение.

Сколько блестящих кандидатур осталось нетронутыми во Времени только потому, что их изъятие означало бы, что кто-то не родится, не умрет, не женится, не будет счастлив и последствия будут настолько ужасны, что Всевременной Совет никак не мог этого допустить.

Разве можно было рассказать ей все это? Конечно, нет. Разве мог он объяснить, что женщины почти никогда не удовлетворяли поставленным условиям, потому что по каким-то недоступным его пониманию причинам — может быть, Вычислители и понимали их, но он — нет, — изъятие женщины из Реальности влекло за собой в десять или в сто раз худшие последствия, чем изъятие мужчины.

Мысли смешались в голове у Харлена; они разбегались, кружились и снова сплетались в странные, нелепые, но в чем-то приятные образы. Улыбающееся лицо Нойс было рядом с ним.

Ее голос доносился до него, как легкое дуновение ветерка.

— О, эти Вечные! У вас столько тайн. Ни с кем не хотите делиться. Сделай меня Вечной!

Ее слова теперь сливались в его мозгу в одну неумолкающую музыкальную ноту.

Он хотел, он жаждал сказать ей: «Вечность не развлечение. Мы работаем. Мы изучаем до малейших подробностей все Времена с основания Вечности и до последних дней Земли, мы пытаемся рассчитать неосуществленные возможности, а число их бесконечно, но среди них нам надо отыскать самые лучшие, а затем мы ищем момент Времени, когда ничтожное действие превратит эту возможность в действительность, но и лучшая действительность не предел, и мы снова ищем новые возможности, и так без конца, с тех пор как в Первобытном 24-м Виккор Маллансон открыл Темпоральное поле, после чего стало возможным основать Вечность в 27-м, таинственный Маллансон, который взялся неведомо откуда и фактически основал Вечность… и новые возможности… и так без конца… вечно… снова и снова…».

Он потряс головой, но мысли по-прежнему неслись вихрем, их сочетания становились все причудливее и фантастичнее, пока не взорвались в его мозгу безумной догадкой… а потом погасли.

Он пытался удержать это мгновенье, но его унесло течением. Неужели это все мятный напиток?

Нойс придвинулась еще ближе, так, что он уже не мог сквозь туман ясно разглядеть ее лицо. Он чувствовал легкое прикосновение ее волос к своим щекам, тепло ее дыхания. Он должен был встать и уйти, но — странно, очень странно — ему не хотелось этого делать.

— Если бы я стала Вечной… — шептала она так тихо, что удары его сердца почти заглушали слова. Ее влажные губы были приоткрыты. — Сделай меня Вечной!..

Он не понимал смысла ее слов, но внезапно это стало неважно. Все вокруг будто охватило пламя. Он неуклюже вытянул вперед руки, крепко прижал ее к себе. Она не сопротивлялась, сливаясь с ним.

Все происходило как будто во сне, как будто с кем-то другим.

Это оказалось совсем не таким отвратительным, как представлялось ему прежде. Это было шоком, откровением, но совсем не отталкивало.

Потом она прильнула к нему, прикрыв глаза и слегка улыбаясь, а он медленно гладил ее влажные черные волосы, дрожа от счастья.

Теперь она сделалась в его глазах совсем другой. Она уже не была женщиной, не была другим, отдельным человеком. Странным и неожиданным образом она сделалась частью его самого.

Случившееся не было предусмотрено никакой пространственно-временной инструкцией, но Харлен не ощущал никакой вины. Только мысль о Финже пробудила в нем сильное чувство. И это была вовсе не вина.

Это было удовлетворение, даже торжество!


В ту ночь Харлен долго не мог уснуть. Бездумная легкость постепенно рассеялась, но ощущение необычности происходящего не покидало его. В первый раз за всю свою взрослую жизнь он лежал в постели с женщиной.

Он слышал сонное дыхание Нойс; мягкий свет, исходящий от стен и потолка, позволял различить рядом ее силуэт.

Ему достаточно было протянуть руку, чтобы ощутить теплоту и мягкость ее плоти, но он не смел пошевелиться, боясь разбудить ее. Ему даже почудилось, что она видит во сне себя и его, и то, что произошло между ними, и если она вдруг проснется, все это может исчезнуть.

Эта мысль казалась остатком тех необычных, фантастических мыслей, что кружились недавно в его мозгу…

Странные мысли, порожденные необузданной фантазией, лежащие за гранью рассудка. Он попытался припомнить их и не смог. Внезапно стремление вспомнить их поглотило его без остатка. Хотя он и не помнил никаких подробностей, им овладела уверенность, что на мгновение ему удалось что-то понять.

Он не помнил, в чем заключалась его догадка, но его охватило то ощущение легкости, какое бывает у человека в полусне, когда ему открывается больше, чем видят наяву его глаза и сознание.

Его беспокойство росло. Почему он не может вспомнить? Ведь ему открылось что-то очень важное.

Даже мысли о спящей рядом девушке отодвинулись на второй план.

«Если бы мне удалось ухватить нить… — размышлял он. — Я думал о Реальности и Вечности… да, и еще о Маллансоне и Купере…»

Он вдруг замер. Почему он вспомнил об Ученике? При чем тут Купер? Он вовсе не думал о нем.

Но почему тогда он сейчас вспомнил про Бринсли Шеридана Купера?

Он нахмурился. Что скрывается за всем этим? Что именно пытается он понять? Почему он так уверен, что ему нужно что-то вспомнить?

Харлен похолодел, потому что эти вопросы озарили все вокруг слабым отсветом недавней вспышки в его сознании и он уже почти вспомнил.

Он лежал, затаив дыхание, боясь спугнуть рождающуюся мысль. Пусть она придет сама. Пусть придет.

В тишине ночи, и без того уже ставшей самой важной и значительной в его жизни, к нему пришла невероятная догадка, которую в другой, менее безумный миг он отбросил бы без всяких колебаний.

Он дал этой мысли расцвести и созреть, пока она не объяснила ему сотни непонятных вещей, которые иначе так и остались бы просто непонятными.

После возвращения в Вечность ему придется еще многое расследовать и проверить, но в глубине души он был уже совершенно убежден, что разгадал страшную тайну, которую ему никак не полагалось знать.

Тайну, от которой зависело существование Вечности.

Глава 6. ПЛАНИРОВЩИК

С той памятной для Харлена ночи в 482-м прошел всего биомесяц. Но сейчас по обычному счету Времени его отделяли от нее почти двести тысяч лет. Он находился в Секторе 2456-го Столетия, пытаясь то уговорами, то шантажом выведать участь, уготованную Нойс Ламбент в новой Реальности.

Его поведение было грубейшим нарушением профессиональной этики, но его это не трогало. В собственных глазах он уже давно стал преступником. Было бы просто глупо скрывать от себя этот очевидный факт. Новое преступление уже ничего не меняло, зато в случае удачи он выигрывал многое.

И вот в результате всех этих жульнических махинаций (он даже не пытался подобрать более мягкое выражение) он стоял у выхода из Вечности перед незримой завесой Темпорального поля, отделявшей его от 2456-го. Выйти из Вечности в обычное Время было неизмеримо сложнее, чем пройти через ту же завесу в Колодец Времени. Необходимо было с очень высокой точностью установить на шкалах приборов координаты нужной точки земной поверхности и требуемого момента времени. Но, несмотря на огромное внутреннее напряжение, Харлен работал с легкостью и уверенностью, говорящими о большом опыте и еще большем таланте.

Он оказался в машинном зале космолета, который перед тем видел на экране хроноскопа. В этот биомомент Социолог Вой, конечно, сидит у этого же экрана в полной безопасности, наблюдая, как Техник совершает свой Акт Воздействия.

Харлен не спешил. Зал будет пуст сто пятьдесят шесть минут. Правда, его пространственно-временная инструкция разрешала ему использовать только сто десять минут, остальные сорок шесть минут представляли собой обычный сорокапроцентный запас. Запас давался на случай крайней необходимости, но пользоваться им не рекомендовалось. «Пожиратели запасов» недолго оставались Специалистами.

Впрочем, Харлен собирался пробыть во Времени не более двух минут из возможных ста десяти. Наручный генератор Поля окружал его облаком биовремени — образно выражаясь, эманацией Вечности — и защищал от любых последствий Изменения Реальности. Сделав шаг вперед, Харлен снял с полки маленький ящичек и переставил его на заранее выбранное место на нижней полке.

Вернуться после этого в Вечность было для него таким же обыденным делом, как войти в комнату через дверь. Если бы это видел какой-нибудь Времянин, ему бы показалось, что Харлен попросту исчез.

Маленький ящичек лежал теперь на новом месте. Ничто не выдавало его роли в судьбах мира. Несколько часов спустя капитан космолета протянет к нему руку и не найдет его. Полчаса уйдут на розыски, а тем временем выключится силовое поле, и капитан потеряет самообладание. В порыве гнева он решится на поступок, от которого воздержался в предыдущей Реальности. В результате важная встреча не состоится; человек, который должен был умереть, проживет годом дольше; другой же, наоборот, умрет немного раньше.

Эти Возмущения будут распространяться все шире и шире, пока не достигнут максимума в 2481 — м Столетии, через двадцать пять веков после Акта. Затем интенсивность Изменения пойдет на убыль. Теоретически оно никогда не станет равным нулю, даже через миллионы лет, но уже через пятьдесят Столетий его нельзя будет обнаружить никакими Наблюдениями. С практической точки зрения этот срок можно считать верхней границей.

Разумеется, во Времени ни один человек даже не подозревал о происшедшем Изменении. Сознание изменялось в той же степени, что и материя, и только Вечные взирали со стороны на происходящие перемены.


Социолог Вой, не отрываясь, глядел на голубой экран, где еще недавно кипела жизнь оживленного космопорта. Даже не повернув к Харлену головы, он пробормотал несколько слов, отдаленно напоминающих приветствие.

На экране произошли разительные перемены. Величие космопорта бесследно исчезло; убогие здания ничем не напоминали прежних грандиозных сооружений. Космолеты насквозь проржавели. Людей нигде не было. Никакого движения.

Харлен позволил себе на мгновенье улыбнуться. Да, это действительно была МОР — Максимальная ожидаемая реакция. Все совершилось сразу Вообще говоря, Изменение не обязательно происходило немедленно после Акта Воздействия. Если предварительные расчеты проводились небрежно или слишком приблизительно, приходилось ждать (по биологическому времени) часы, дни, иногда недели. Только после того, как были исчерпаны все степени свободы, возникала новая Реальность; пока оставалась хоть какая-то математическая вероятность взаимоисключающих действий, Изменения не было.

Харлен мог гордиться своим мастерством: если он сам выбирал МНВ и своей рукой совершал Акт Воздействия, то степени свободы исчерпывались сразу и Изменение наступало мгновенно.

— Они были так прекрасны, — тихо сказал Вой.

Эта фраза больно уколола Харлена; ему казалось, что она умаляет красоту его собственной работы.

— Я бы не пожалел, — сказал он, — если бы все эти космические полеты вовсе вычеркнули из Реальности.

— Да?

— А что в них толку? Увлечение космосом никогда не длится больше тысячи или двух тысяч лет. Потом люди устают от него. Они возвращаются на Землю; колонии на других планетах вымирают. Проходит четыре-пять тысячелетий или сорок-пятьдесят, и все начинается сначала и заканчивается также. Бесполезная трата человеческих средств и способностей.

— А вы, оказывается, философ, — сухо сказал Вой.

Харлен покраснел. К чему разговаривать с ним, подумал он и сердито буркнул, меняя тему разговора:

— Что там с Планировщиком?

А именно?

— Не пора ли навестить его? Может быть, он уже получил ответ?

Социолог неодобрительно поморщился, как бы желая сказать: «Что за нетерпение!». Вслух он произнес:

— Пойдемте к нему и посмотрим.


Табличка на дверях кабинета оповещала, что Планировщика зовут Нерон Фарук. Это имя поразило Харлена своим сходством с именами двух правителей, царствовавших в районе Средиземного моря в Первобытную эпоху (еженедельные занятия с Купером намного углубили его собственные познания в Первобытной истории).

Однако насколько Харлен мог судить, Планировщик не был похож ни на одного из этих правителей. Он был худым, как скелет; кожа туго обтягивала его горбатый нос. Лелея длинными узловатыми пальцами клавиши анализатора, он напоминал Смерть, взвешивающую на своих весах людскую судьбу.

Харлен почувствовал, что он не в силах оторвать взгляд от анализатора. Эта машинка была плотью и кровью Плана Судьбы, его костями и кожей, мышцами и всем остальным. Стоит только накормить ее матрицей Изменения Реальности и необходимыми данными человеческой биографии, и она захихикает в бесстыдном веселье, а затем, через минуту или через день выплюнет длинную ленту с описанием поступков человека в новой Реальности, аккуратно снабдив каждый поступок ярлычком его вероятности.

Социолог Вой представил Харлена. Фарук взглянул на эмблему Техника с явным отвращением и ограничился сухим кивком головы.

— План Судьбы этой молодой особы уже готов? — небрежно спросил Харлен.

— Еще нет. Как только кончу, я дам вам знать.

Фарук явно был одним из тех, у кого неприязнь к Техникам выливалась в открытую грубость.

— Полегче, Планировщик, — укоризненно проговорил Вой.

Брови Фарука были светлыми почти до полной невидимости, отчего его лицо еще больше напоминало череп. Сверкнув глазами в глазницах, которые казались пустыми, он проворчал:

— Загубили уже космолеты?

— Вычеркнули из Столетия, — кивнул Вой.

Беззвучно, одними губами Фарук произнес какое-то слово. Скрестив руки на груди, Харлен в упор смотрел на Планировщика, который в замешательстве отвернулся. «Понимает, что здесь и его вина», — злорадно подумал Харлен.

— Послушайте, — обратился Фарук к Социологу, — раз уж вы здесь, объясните, что мне, ради Времени, делать с этим ворохом запросов на противораковую сыворотку? Сыворотка есть не только в нашем Столетии. Почему все обращаются именно к нам?

— Другие Столетия загружены не меньше. Вы это знаете.

— Так пусть вообще прекратят присылать запросы!

— Интересно, как мы можем их заставить?

— Легче легкого. Пусть Всевременной Совет перестанет их принимать.

— Я не командую в Совете.

— Зато вы командуете стариком.

Харлен машинально, без особого интереса прислушивался к разговору. По крайней мере, это отвлекало его от гнусного хихиканья анализатора. Он понял, что под стариком подразумевается Вычислитель, возглавляющий Сектор.

— Я уже говорил со стариком, — ответил Вой, — и он запросил Совет.

— Ерунда все это. Он послал по инстанциям обычную докладную. А нужно было проявить твердость. Это вопрос нашей политики.

— Всевременной Совет сейчас не настроен менять политику. Вы ведь знаете, какие ходят слухи.

— Еще бы! Они, мол, заняты важнейшим делом. Каждый раз, как только они начинают тянуть, возникает слух, что они заняты важнейшим делом.

Будь Харлен в настроении, он, пожалуй, не смог бы удержаться от улыбки. Фарук несколько секунд мрачно молчал и вдруг взорвался:

— Ну почему никто не понимает, что сыворотка от рака — это не саженцы и не волновые двигатели? Мы все знаем, что даже щепка может отрицательно повлиять на Реальность, но ведь от сыворотки зависит человеческая жизнь, и тут все в сотни раз сложнее. Вы только представьте, сколько людей ежегодно умирает от рака в тех Столетиях, которые не имеют своей противораковой сыворотки. Конечно, мало кто из них хочет умирать. И вот правительства из каждого Столетия бомбардируют Вечность запросами: «Помогите, просим, умоляем, срочно вышлите семьдесят пять тысяч ампул для спасения жизни людей, чья смерть явится невосполнимой потерей для культуры, биографические данные прилагаются!».

Вой торопливо кивнул:

— Я знаю, знаю.

Но Фарук еще не излил всю накопившуюся горечь.

— Почитать эти биографии, так каждый человек — герой. Каждый — невозместимая потеря для мира. Хорошо, садишься считать. Сначала считаешь, что будет с Реальностью, если они выживут поодиночке, а потом — что произойдет, если они, Время их побери, выживут в различных сочетаниях. За прошлый месяц я рассчитал пятьсот семьдесят два раковых запроса. В семнадцати случаях — обратите внимание, всего в семнадцати — отрицательные эффекты отсутствовали. Заметьте, что не было ни одного случая, который повлек бы за собой благоприятное Изменение Реальности, но Совет постановил, что и в нейтральных случаях следует давать сыворотку. Гуманизм, видите ли. И вот за месяц семнадцать человек из разных Столетий спасены от смерти.

А что дальше? Стали Столетия хоть немного счастливее? Ни в коем случае. Излечили одного, а десятку, сотне в то же самое Время, в той же стране дали умереть. И все спрашивают: а почему именно он? Может быть, те, кому не досталось сыворотки, были розовощекими филантропами, которых все любили, а единственный спасенный нами счастливчик занят только тем, что избивает свою престарелую мать, а в свободные минуты лупит детишек. Ведь Времяне не подозревают об Изменениях Реальности, и мы не можем им ничего объяснить.

Помяните мои слова, Вой, мы сами накличем на себя беду, если Всевременной Совет не примет решения отсылать все запросы и давать сыворотку только в случае желательного Изменения Реальности. Наша единственная цель — улучшать Реальность. Либо излечение этих людей ведет к этой цели, либо нет. Вот и все. И от этого не отгородиться рассуждениями насчет того, что, дескать, ничего плохого в этом нет.

Социолог, слушавший его со страдальческим выражением лица, попробовал возразить:

— Вот если бы у вас был рак…

— Дурацкий аргумент, Вой. Разве мы принимаем решения на такой основе? Тогда мы бы никогда не произвели ни одного Изменения Реальности. Ведь всегда найдется бедолага, которому не повезет. Представьте себя на его месте, а? И подумайте заодно вот над чем. Всякий раз, когда мы совершаем Изменение, все труднее становится найти следующее, которое было бы благоприятным. Значит, уменьшается и процент людей, которым мы можем помочь. Скоро у нас будет не больше одного исцеления за биогод, даже с учетом нейтральных случаев. Не забывайте об этом.

Харлен потерял остатки интереса к беседе. Подобные настроения были своего рода профессиональным заболеванием. Психологи и Социологи в своих редких работах, посвященных Вечности, называли его «отождествлением». Люди отождествляли себя со Столетием, в котором они работали, и заботы века часто становились их собственными заботами.

Вечность сражалась с демоном отождествления, как могла. Никто не имел права работать или находиться ближе двух Столетий к Времени своего рождения, чтобы сделать отождествление труднее. При назначении на работу предпочтение отдавалось Столетиям, уклад жизни которых как можно больше отличался от привычного с детства. (Харлену невольно вспомнился Финж, работающий в 482-м.) Более того, при первых же подозрительных признаках Вечного немедленно переводили в другой Сектор. Харлен не дал бы и одной монетки 50-го Столетия за то, что Фарук удержится на своем месте еще хотя бы биогод.

И все же люди упорно стремились найти свое место во Времени. Тяга к Времени — кто о ней не слышал? По каким-то необъяснимым причинам эпохи космических полетов особенно притягивали к себе. Давно уже следовало изучить причины этого, но мешало хроническое нежелание Вечности оглядываться на себя.

Еще месяц назад Харлен презрительно обозвал бы Фарука тряпкой и сентиментальным идиотом, распускающим нюни из-за утраты электрогравитации и отводящим душу в нападках на Столетия, не способные лечить рак.

Он мог бы даже сообщить о нем куда следует. Он даже был обязан сделать это. Ясно, что на этого человека уже нельзя полагаться.

Но поступить так сейчас он уже не мог. Ему даже стало жалко этого человека. Его собственные преступления были куда больше. И тут же его мысли в который раз вернулись к Нойс.


В ту ночь ему удалось заснуть только под утро, и он проснулся поздно, когда сквозь полупрозрачные стены пробивался рассеянный дневной свет, и Харлену показалось, что он лежит на облаке, плывущем по туманному утреннему небу.

Нойс, смеясь, тормошила его:

— Батюшки, ну и трудно тебя разбудить.

Первым побуждением Харлена было натянуть на себя простыню, но ее не оказалось. Затем он вспомнил все, что произошло, и уставился на нее, чувствуя, как краска стыда заливает его лицо. Что ему теперь делать?

Но тут ему в голову пришла новая мысль, и он быстро сел.

— Всемогущее Время! Я проспал?

— Успокойся, еще и одиннадцати нет. Тебя ждет завтрак.

— Спасибо, — пробормотал он.

— Я согрела тебе воду и приготовила костюм на сегодня.

Он мог только еще раз пробормотать «Спасибо».

За завтраком он не поднимал глаз. Нойс сидела напротив, опершись локтем на столик и положив подбородок на ладонь. Ее черные волосы были зачесаны на сторону, ресницы казались неестественно длинными. Она ничего не ела, только следила за каждым его движением, пока он смотрел в тарелку и думал о жестоком раскаянии, которое по идее должен был испытывать. Почему-то раскаяния не было.

— Куда ты идешь в час?

— На аэробол, — промямлил он. — Мне удалось достать билет.

— Ах да, сегодня ведь финал. Подумать только, что из-за этого скачка во Времени я пропустила целый сезон. Эндрю, а кто сегодня выиграет?

Он ощутил странную слабость при звуке своего имени. Отрицательно качнув головой, он попытался придать лицу суровое выражение. Еще вчера ему это отлично удавалось.

— Но ты должен знать. Ведь ты изучил весь наш период.

Ему следовало бы сохранить холодный тон, но у него не хватило духу.

— Столько событий происходит в разное время в разных местах. Разве я могу запомнить такую мелочь, как счет игры?

— О, ты просто не хочешь мне говорить.

Вместо ответа Харлен подцепил вилкой маленький сочный плод и целиком отправил его в рот. Немного помолчав, Нойс заговорила снова:

— А о том, что случилось с нами, ты знал?

— Не спрашивай меня, Н-нойс. — Ему стоило большого труда назвать ее по имени.

Голос ее звучал тихо и нежно:

— Разве ты не видел нас? Разве ты не знал с самого начала, что мы…

— Нет, нет, я не могу увидеть себя, — поспешно прервал ее Харлен, — ведь я не принадлежу Реаль… меня не было здесь до моего появления. Я не могу тебе этого объяснить.

Харлен совсем смутился. Как она может так спокойно говорить об этом! И сам он тоже хорош: чуть было не произнес слова «Реальность» — самого запретного из всех слов при разговорах с Времянами.

Она слегка подняла брови, отчего ее глаза стали совсем круглыми и чуточку изумленными.

— Тебе что, стыдно?

— То, что мы сделали, нехорошо.

— Почему? — С точки зрения 482-го Столетия ее вопрос был совершенно невинным. — Разве Вечным нельзя? — В ее голосе слышалась насмешливая издевка, словно она спрашивала, разрешают ли Вечным есть.

— Не называй меня Вечным, — остановил ее Харлен. — Если тебя это интересует, то, как правило, нет.

— Тогда ты не говори им. И я не скажу.

Встав, она плавным движением бедер оттолкнула стоявший между ними столик и присела к нему на колени.

Харлен на мгновенье оцепенел, протянув вперед руки в тщетной попытке остановить ее. Нагнувшись, она поцеловала его в губы, и никакого стыда больше не было. Не было ничего, что разделяло бы его и Нойс.


Незаметно для себя Харлен занялся тем, чего Наблюдатель не мог делать в соответствии с нормами этики, — задумываться над проблемами существующей Реальности и характером предстоящего Изменения.

Вечность не волновали ни распущенные нравы, ни искусственное выращивание плода, ни господство женщин. Все это было и в предыдущих Реальностях, и Всевременной Совет взирал на подобные вещи равнодушно. Финж сказал, что Изменение будет малым, почти неуловимым.

Одно было ясно: Изменение коснется группы людей, находившихся под его Наблюдением. Оно затронет привилегированные классы, аристократию, богачей, сливки общества.

Больше всего его тревожило, что Изменение почти наверняка затронет Нойс.

На протяжении оставшихся трех дней его мысли становились все мрачнее, отравляя ему даже радость от встреч с Нойс.

— Что с тобой? — спрашивала она. — Первые дни ты был совсем не таким, как в Веч… как в том месте. Тебя ничто не огорчало. А сейчас у тебя такой озабоченный вид. Это потому, что тебе надо возвращаться обратно?

— Отчасти, — ответил Харлен.

— А тебе обязательно надо вернуться?

— Да.

— А что случится, если ты опоздаешь?

Харлен чуть было не улыбнулся.

— Им бы не понравилось мое опоздание, — сказал он и с тоской подумал о двух запасных днях, предусмотренных инструкцией.

Нойс включила музыкальный инструмент. Сложное математическое устройство выбирало из случайных комбинаций звуков приятные сочетания. Возникающие случайно мелодии повторялись не чаще, чем узоры снежинок, и были не менее прекрасны.

Завороженный звуками, Харлен не сводил с Нойс глаз, и его мысли устремились к ней. Кем она станет в новом воплощении? Торговкой рыбой? Фабричной работницей? Толстой, уродливой, болезненной матерью шестерых детей? Кем бы она ни стала, она уже не вспомнит Харлена. В новой Реальности он уже не будет частью ее жизни. И кем бы она ни стала, она уже никогда не будет прежней Нойс.

Он не просто любил эту девушку. (Странно: впервые в жизни он впустил слово «любовь» в собственные мысли и даже не удивился этому.) Он любил в ней все: ее манеру одеваться, ходить, разговаривать, даже ее кокетливые уловки. Двадцать семь лет, прожитые ею в этой Реальности, весь ее жизненный опыт понадобились, чтобы она стала именно такой. В предыдущей Реальности, в прошлом биогоду, она не была его Нойс. В следующей Реальности она тоже не будет ею.

Может быть, новая Нойс будет в чем-то лучше, но Харлен совершенно точно знал одно. Ему нужна вот эта Нойс; та самая, что сидит сейчас напротив него. Если у нее есть недостатки, она нужна ему вместе с ними. Что ему делать?

Ему в голову приходили разные планы, но все они были противозаконными. В первую очередь необходимо было выяснить характер Изменения, узнать, как оно повлияет на Нойс. В конце концов, никогда нельзя знать заранее…


Мертвая тишина пробудила Харлена от воспоминаний. Он снова был в кабинете Планировщика. Социолог Вой следил за ним краем глаза. Над ним стоял Фарук, склонив свою голову мертвеца.

В наступившей тишине было что-то зловещее. Всего мгновенье потребовалось Харлену, чтобы понять, в чем дело. Анализатор прервал свое утробное хихиканье. Харлен вскочил.

— Получили ответ, Планировщик?

Фарук взглянул на пленки, зажатые в его руке.

— Да, конечно, только он странный.

— Покажите. — Протянутая рука Харлена заметно дрожала.

— Показывать нечего, в том-то и странность.

— Что значит «нечего»? — Глаза Харлена внезапно начали слезиться, и скоро на месте Фарука он видел лишь темное пятно, откуда доносился голос.

— В новой Реальности ваша дамочка не существует. Это не изменение личности, нет. Просто испарилась, исчезла. Я просчитал все переменные вплоть до значения вероятности в одну стотысячную, но ее нигде нет. Больше того, — он задумчиво потер подбородок своими длинными сухими пальцами, — при заданной вами комбинации фактов я не совсем понимаю, как она могла существовать в предыдущей Реальности.

Харлен еле слышал его, комната медленно поплыла перед глазами.

— Но ведь Изменение так незначительно…

— Знаю. Просто странное сочетание факторов. Так вы возьмете пленки?

Харлен даже не заметил, как взял их. Нойс исчезнет? Ее не будет в новой Реальности? Как такое может быть?

Он почувствовал чью-то руку на своем плече, и в ушах прозвучал голос Социолога:

— Вам плохо, Техник?

Рука отдернулась, словно пожалев о своем неосмотрительном контакте с телом Техника.

Харлен проглотил слюну и усилием воли придал лицу спокойное выражение.

— Со мной все в порядке. Вы проводите меня к капсуле?

Нельзя проявлять свои чувства так открыто. Он должен вести себя так, словно эти исследования и в самом деле представляют для него чисто академический интерес. Любой ценой он должен скрыть огромную, непереносимую радость, охватившую его, как только он узнал, что Нойс в новой Реальности не существует.

Глава 7. ПРЕЛЮДИЯ К ПРЕСТУПЛЕНИЮ

Войдя в капсулу в 2456-м, Харлен бросил быстрый взгляд через плечо. Ему хотелось убедиться в непроницаемости завесы Темпорального поля, отделяющего Колодец Времени от Вечности. Он боялся, что Социолог Вой может подглядывать за ним. В последние недели он то и дело высматривал, не прячется ли кто-нибудь у него за спиной, — это движение стало уже привычным, чуть ли не рефлекторным.

Затем, вместо того чтобы вернуться в 575-е, он снова послал капсулу в будущее. Сидя на диванчике, он смотрел на счетчик Столетий, на котором мелькали цифры. Хотя капсула двигалась почти с предельной скоростью, у него оставалось достаточно времени для раздумий.

Как все изменилось после неожиданного открытия Планировщика! Даже характер его преступления стал совсем другим.

И нити тянулись все ближе к Финжу. Эта фраза с дурацкой рифмой привязалась к нему и с жужжанием билась о стенки черепа: ближе к Финжу… ближе к Финжу…


Вернувшись в Вечность после дней, проведенных с Нойс в 482-м, Харлен постарался избежать встречи с Финжем. Не успели Врата Времени захлопнуться за ним, как совесть вновь начала терзать его. Нарушение служебной клятвы, казавшееся в 482-м безделицей, в Вечности представлялось тяжким преступлением.

Послав донесение по безличной пневматической почте, он заперся в своей комнате. Ему нужно было время, чтобы осмыслить происшедшее и разобраться в своих мыслях.

Но Финж не дал ему этого времени. Не прошло и часа после отправки донесения, как он вызвал Харлена по видеофону. Лицо Вычислителя на экране было строгим.

— Я рассчитывал застать вас в вашем кабинете.

— Вы получили мой отчет, сэр, — возразил Харлен. — Не все ли равно, где я буду дожидаться нового назначения.

— Разве? — Финж скосил глазки на пучок лент, зажатых в его руке, поднес их ближе к лицу и, прищурясь, стал вглядываться в сложный узор перфорации. — Едва ли можно считать отчет полным. Вы разрешите мне зайти к вам?

Харлен помедлил. Финж был пока еще его начальником, и отказ мог показаться неподчинением. Более того, этот отказ явился бы замаскированным признанием вины, чего больная совесть Харлена не могла допустить.

— Буду рад видеть вас, Вычислитель, — произнес он сдавленным голосом.


Среди аскетической, почти убогой обстановки квартиры Харлена грузная фигура Финжа казалась чуждым эпикурейским элементом. Родной век Харлена тяготел к спартанскому стилю, и Харлен так и не утратил вкуса к простоте. Несколько стульев из гнутых металлических трубок с сиденьем из пластика, которому искусственно, но не слишком искусно придали вид дерева. В углу же стоял предмет, вид которого никак не вязался с принятым в Секторе стилем.

Взгляд Финжа сразу устремился к нему.

Вычислитель провел пухлым пальцем по его поверхности, как бы проверяя, из чего он сделан.

— Что это за материал?

— Дерево, сэр.

— Не может быть! Настоящее дерево? Удивительно! Вероятно, им пользуются в вашем родном Столетии?

— Да, сэр.

— Понимаю, Техник Впрочем, правила этого не запрещают. — Он вытер палец, которым касался дерева, об одежду. — Но я не знаю, стоит ли поощрять подобное тяготение к родной культуре. Истинный Вечный приспосабливается к любой обстановке, в которую он попадает. Вот я, например, за последние пять лет и двух раз не ел из энергетической посуды. — Он вздохнул. — Знали бы вы, как противно есть пищу, соприкасавшуюся с веществом. Но я не поддаюсь, Техник, не поддаюсь.

Он увидел еще один деревянный предмет, но на этот раз спрятал руки за спину и только спросил:

— А это что такое?

— Книжный шкаф, — ответил Харлен. У него появилось сильное искушение спросить у Финжа, не противно ли ему, что его руки прикасаются сейчас к веществу его собственного зада, не хочется ли ему заменить свою одежду и свое тело чистым и благородным силовым полем?

— Книжный шкаф? — Финж удивленно поднял брови. — Тогда вот эти штучки на полках — книги?

— Да, сэр.

— Подлинные экземпляры?

— Только подлинные, Вычислитель. Я собирал их в 24-м. Вот эти, например, изданы в 20-м Столетии. Прошу вас, будьте осторожны, если вы захотите на них взглянуть. Хотя они были восстановлены и пропитаны специальным составом, страницы очень ломкие. Они требуют бережного обращения.

— Я и не собираюсь к ним притрагиваться. Подумать только, на них сохранилась подлинная пыль Первобытных веков. — Он фыркнул. — Настоящие книги, надо же! У них страницы из целлюлозы — вы ведь не станете этого отрицать?

— Да, целлюлоза, пропитанная для долговечности особым составом. — Харлен глубоко вздохнул, стараясь сохранить спокойствие. Нелепо отождествлять себя с этими книгами, воспринимая издевку над ними как издевательство над собой.

— А ведь, пожалуй, — продолжал Финж, явно не желая менять тему разговора, — все содержание этих книг может быть переснято на два метра пленки и уместиться на кончике пальца. О чем они, эти книги?

— Это переплетенные тома одного журнала, выходившего в 20-м Столетии.

— Вы что, читали их?

— Здесь всего лишь несколько томов из моей полной коллекции, — с гордостью ответил Харлен. — Ни одна библиотека в Вечности не может соперничать с ней.

— Да, ваше хобби. Помню, вы как-то рассказывали мне о своем увлечении Первобытной историей. Удивляюсь, как только ваш Наставник позволил вам интересоваться подобной чепухой. Бессмысленная трата энергии.

Харлен сжал губы. Он понял, что Финж намеренно пытается рассердить его, лишив способности хладнокровно рассуждать. Этого нельзя было допустить.

— Я думал, вы пришли поговорить о моем отчете, — сухо заметил он.

— Вот именно. — Вычислитель огляделся, выбрал стул и осторожно уселся на него. — Как я уже сказал, ваш отчет далеко не полон.

— В каком отношении, сэр? — Спокойствие! Спокойствие!

Финж криво усмехнулся.

— Мне нужно знать все, о чем вы умолчали, Харлен.

— Ни о чем, сэр. — Хотя он произнес эти слова твердым голосом, вид у него был виноватый.

— Бросьте, Техник! Вы ведь провели немало времени в обществе молодой женщины. Во всяком случае, обязаны были провести по инструкции. Надеюсь, вы не осмелились нарушить инструкцию?

Муки совести довели Харлена до такого состояния, что его уже не задело даже открытое сомнение в его профессиональной честности.

— Я следовал инструкции, — с трудом выговорил он.

— И что же? Вы не включили в отчет ни слова из разговоров с этой женщиной.

— Они не представляют особого интереса, сэр. — Губы Харлена пересохли, и он почти шептал.

— Не будьте смешным, Харлен. В ваши годы и с вашим опытом вам бы уже следовало знать, что не Наблюдателю решать, что представляет интерес, а что нет.

Финж не сводил с Харлена глаз. Его пристальный, нетерпеливый взгляд никак не соответствовал мягкому тону его слов.

Харлен все это видел, и притворная ласковость Финжа не вводила его в заблуждение. Однако привычное чувство долга взяло верх. Обязанностью Наблюдателя было сообщать абсолютно все, не скрывая никаких подробностей. Наблюдатель не был человеком; он был просто щупальцем, закинутым Вечностью в воды Времени, щупальцем, которое осязало окружающий мир и затем втягивалось обратно. При исполнении своих обязанностей Наблюдатель не имел собственного «я» и вряд ли являлся человеком в истинном смысле слова.

Почти автоматически Харлен начал рассказывать о событиях, не включенных им в донесение. Тренированная память Наблюдателя помогала ему слово в слово повторять разговоры, воспроизводя интонацию и выражения лиц. Рассказывая, он словно заново все переживал и совсем упустил из виду, что настойчивость Финжа и болезненное чувство долга загнали его в ловушку. Но когда повествование подошло к кульминационному пункту, он запнулся, не в силах больше скрывать свои чувства под маской бездушной объективности Наблюдателя.

Финж избавил его от дальнейших подробностей, неожиданно подняв руку и проговорив насмешливым, колючим голосом:

— Благодарю вас. Достаточно. Вы собирались рассказать, как переспали с этой женщиной.

Гнев Харлена нарастал. Слова Финжа точно соответствовали истине, но тон, которым они были сказаны, делал все происшедшее грубым, непристойным и, хуже того, просто пошлым. Но как ни называй то, что произошло между ним и Нойс, в этом не было ничего пошлого.

У Харлена было объяснение странному поведению Финжа, его беспокойным расспросам и неожиданному отказу дослушать рассказ до конца. Финж ревновал! Харлен мог поклясться, что причина именно в этом. Он добился успеха с девушкой, с которой у Финжа ничего не вышло.

Харлен испытал сладкое чувство торжества. Впервые в его жизни появилось что-то более важное, чем беззаветное служение идеалам Вечности. Финжу придется ревновать и впредь, потому что Нойс Ламбент всегда будет принадлежать ему.

В состоянии радостно приподнятого настроения Харлен решился высказать просьбу, с которой прежде собирался обратиться, благоразумно переждав несколько дней.

— Я хочу просить разрешения на союз с Временницей, сэр.

Финж, казалось, очнулся от размышлений.

— С Нойс Ламбент, я полагаю?

— Да, Вычислитель. Поскольку вы возглавляете этот Сектор, то моя просьба рано или поздно попадет к вам.

Харлен был доволен, что его просьба попадет к Финжу Пусть помучается. Если он сам мечтает о союзе с Нойс, пусть скажет об этом, и тогда Харлен добьется, чтобы Нойс предоставили право выбора. Вот когда он окончательно насладится своим торжеством!

Разумеется, в обычных обстоятельствах Техник и думать не смел о том, чтобы встать на пути Вычислителя, но Харлен был уверен в поддержке Твиссела, а Финжу до Твиссела далеко.

Однако Финж остался невозмутим.

— Кажется, вы и без разрешения вступили в противозаконную связь с этой женщиной.

Харлен покраснел и принялся неуклюже оправдываться:

— Инструкция настаивала на том, чтобы мы с ней длительное время оставались наедине. Поскольку ничто из происшедшего специально не запрещалось, я не чувствую за собой никакой вины.

Он лгал. Сознание вины неотступно преследовало его, и по лицу Финжа было видно, что он знает об этом и забавляется сложившейся ситуацией.

— Не забывайте, что скоро там произойдет Изменение Реальности.

— В таком случае я буду просить разрешения на союз с мисс Ламбент в новой Реальности.

— Не думаю, что это разумно. Как вы можете быть уверены в том, что будет? В новой Реальности мисс Ламбент может оказаться замужем или утратить свою красоту. Я даже могу сказать вам точно: в новой Реальности вы ей не будете нужны. Она даже не поглядит на вас.

Харлена охватила тревога.

— Вы ничего об этом не знаете.

— Да? Вы полагаете, что ваша великая любовь — это идеальный союз двух душ, который переживет любые Изменения? Вы что, начитались романов там, во Времени?

Харлен утратил остатки осторожности.

— Во-первых, я не верю ни единому вашему слову…

— Что вы сказали? — холодно переспросил Финж.

— Вы лжете! — Харлена уже не заботила осторожность. — Вы ревнуете ее ко мне, в этом все дело. Вы ревнуете! Вы сами строили планы насчет нее, только она предпочла меня.

— Вы хоть понимаете… — начал было Финж.

— Понимаю. Я не идиот. Конечно, я не Вычислитель, но и не круглый невежда. Вот вы сказали сейчас, что в новой Реальности она не захочет меня знать. А откуда вам это известно? Ведь вы тоже не знаете, какой будет новая Реальность. А вдруг Изменение окажется ненужным? Всего час назад вы получили мой отчет. Его необходимо тщательно проанализировать, прежде чем приступить к Вычислениям, не говоря уже о том, что еще предстоит получить одобрение Совета. Поэтому, когда вы говорите, что знаете последствия Изменения, вы просто лжете.

У Финжа было много способов ответить на этот выпад. В разгоряченном воображении Харлена проносилась одна картина за другой, и он не мог сказать, какая из них больше его пугает. Финж мог просто выйти из комнаты с видом оскорбленного достоинства; он мог вызвать офицера Службы безопасности и арестовать Харлена за оскорбительное поведение, мог накричать на него в ответ, мог немедленно позвонить Твисселу и начать извиняться, мог…

Но Финж не сделал ничего этого. Тихим голосом он попросил:

— Присядьте, Харлен, и выслушайте меня.

И так как эта реакция была совершенно неожиданной, у Харлена отвисла челюсть, и он в полном смятении присел на краешек стула. Весь его задор улетучился. Что это все могло значить?

— Вы, должно быть, помните, — начал Финж, — наш разговор о проблемах 482-го, возникших в связи с нежелательным предрассудком некоторых обитателей текущей Реальности в отношении Вечности. Вы помните наш разговор, не правда ли?

Он говорил с мягкой настойчивостью педагога, объясняющего урок недалекому ученику, но Харлену почудился злорадный блеск в его глазах.

— Помню, — ответил Харлен.

— Тогда вы должны были также запомнить, что Всевременной Совет не соглашался с моими рекомендациями и настаивал на их подтверждении путем прямых Наблюдений. Разве из этого не следует, что у меня уже были проделаны все необходимые Вычисления?

— А мой отчет содержит это подтверждение?

— Целиком и полностью.

— Все равно для анализа потребуется какой-то срок.

— Чепуха. Ваш отчет ничего не значит, и ваш рассказ лишь подтверждает это.

— Не понимаю вас.

— Тогда, Харлен, я открою вам, что именно не устраивает нас в текущей Реальности. Среди высших слоев общества, в особенности среди женщин, появилось поверье, что Вечные действительно являются вечными в буквальном смысле слова, что они бессмертны… Святое Время, да Нойс Ламбент сама сказала вам об этом. Пяти минут не прошло, как вы повторили мне ее слова.

Харлен глядел на Финжа невидящим взглядом. Он вспомнил черные, бездонные глаза склонившейся над ним Нойс, услышал ее тихий, нежный шепот: «Ты никогда не умрешь. Ведь ты Вечный».

— Подобное поверье само по себе нежелательно, — продолжал Финж, — но не так уж плохо. Конечно, оно приводит к определенным неудобствам, затрудняет деятельность Сектора, но Вычисления показывают, что Изменение затронет лишь маленькую группу людей. Тем не менее, если это Изменение все-таки произойдет, то в первую очередь ему подвергнутся те, кто заражен подобными суевериями. Иными словами — аристократки, и в их числе Нойс.

— Пусть так, но я все же не теряю надежды, — упорствовал Харлен.

— Никакой надежды у вас нет. Неужели вы действительно воображаете, что своим мужским обаянием вы покорили изнеженную аристократку и она бросилась в объятия простого Техника? Бросьте, Харлен, будьте реалистом. — Харлен упрямо сжал губы и промолчал. — Из своих предрассудков о бессмертии Вечных эти женщины сделали очень странный вывод. Они решили, что интимная близость с Вечным сделает бессмертными их самих.

Удар попал в цель. Харлен зашатался. Он снова отчетливо услышал голос Нойс: «Сделай меня Вечной…». А потом ее поцелуи…

— Трудно было поверить, Харлен, что подобные предрассудки могут сочетаться с высоким уровнем культуры. Беспрецедентная глупость! Вероятность возникновения таких заблуждений лежит в области случайных ошибок, поэтому расчеты по данным последнего Изменения не дали ничего определенного. Всевременной Совет потребовал от меня доказательств — прямого и решительного подтверждения. Для проведения эксперимента я выбрал мисс Ламбент как отличный экземпляр женщин этого круга. В качестве второго объекта я выбрал вас…

Харлен вскочил со стула.

— Вы выбрали меня? Как объект?!

— Я очень сожалею, — холодно сказал Финж, — но это было необходимо. Из вас вышел совсем неплохой объект.

Взгляд Харлена был настолько выразителен, что Финж поежился.

— Вы что, все еще не видите? Нет, не видите. Посмотрите на себя, Харлен, вы — порождение Вечности с рыбьей кровью в жилах. Вы не глядите на женщин. Все связанное с ними представляется вам безнравственным. Нет, не то. Есть лучшее слово: греховным! Это отношение написано у вас на лице, и в глазах женщин вы по своей привлекательности можете соперничать только с протухшей макрелью. С другой стороны, очаровательное существо, изнеженное творение гедонистической культуры — и эта женщина в первый же вечер соблазняет вас, чуть ли не выпрашивая ваших объятий. Вы не понимаете, что это происшествие смешно и нелепо, если только не рассматривать его как подтверждение моих выводов.

— Вы хотите сказать, что она продалась… — Харлен запнулся.

— К чему такие выражения? В этом Столетии другие взгляды, другая мораль. Забавно, конечно, что она выбрала вас, но чего не сделаешь ради бессмертия.

Протянув вперед руки с растопыренными пальцами, Харлен ринулся к Финжу с единственным и неразумным желанием вцепиться ему в горло.

Финж торопливо отступил на несколько шагов и дрожащей рукой вытащил из кармана бластер.

— Не прикасайтесь ко мне! Назад! — взвизгнул он.

У Харлена осталось достаточно разума, чтобы остановиться. Его волосы разлохматились. Рубашка промокла от пота. Дыхание с шумом вырывалось из побелевших ноздрей.

Финж проговорил дрожащим голосом:

— Как видите, я неплохо вас изучил. Я предвидел, что ваша реакция может быть бурной. Только пошевелитесь, и я буду стрелять.

— Вон отсюда! — прохрипел Харлен.

— Я уйду. Но сначала вы меня выслушаете. За нападение на Вычислителя вас следует разжаловать, но пока оставим это. Однако вы должны понять, что я не солгал. Кем бы или чем бы ни стала Нойс Ламбент в новой Реальности, она будет лишена своих предрассудков. Изменение уничтожит их, ведь это его единственная цель. А без них, — в его голосе послышалась нескрываемая издевка, — на что вы нужны такой женщине, как Нойс?

И, не сводя с Харлена дула бластера, толстый Вычислитель попятился к выходу. В дверях он задержался и добавил с мрачной иронией:

— Конечно, Харлен, раз уж вам так повезло, то наслаждайтесь своим счастьем. Можете продолжать вашу связь и даже официально оформить ее. Но торопитесь, потому что скоро произойдет Изменение, и тогда уж вам не видать ее больше. Какая жалость, что даже в Вечности нельзя продлить мгновенье! Не правда ли, Харлен?

Но Харлен даже не смотрел в его сторону. Финж все-таки выиграл и теперь покидал поле сражения несомненным и торжествующим победителем. Опустив голову, Харлен тупо разглядывал носки своих ботинок. Когда он вновь поднял глаза, Финжа уже не было. Прошло ли после его ухода пять секунд или пятнадцать минут — Харлен сказать не мог.


Часы проходили будто в бреду, и Харлен чувствовал себя пойманным в ловушку собственного сознания. Все, что сказал Финж, было горькой и очевидной правдой. Непогрешимая память Наблюдателя обращалась к воспоминаниям об их с Нойс недолгих отношениях, которые представлялись теперь в совершенно ином свете.

Никакой внезапно вспыхнувшей страсти не было и в помине. Как мог он быть настолько глуп, чтобы поверить в ее любовь? Любовь к такому человеку, как он?

Нет, тысячу раз нет! Жгучие слезы стыда и раскаяния застилали ему глаза. Ясно, как день, что причиной был холодный расчет. Девушка пустила в ход свою физическую привлекательность, и никакие моральные принципы не могли ей в этом помешать. Эндрю Харлен не был человеком в ее глазах, он был всего лишь Вечным. Будь на его месте другой, ничего бы не изменилось.

Длинные пальцы Харлена машинально поглаживали корешки книг в его маленьком книжном шкафу. Взяв один из томов, он раскрыл его наудачу Строчки расплывались в глазах. Поблекшие цветные иллюстрации казались уродливыми, бесформенными пятнами.

Зачем Финжу понадобилось рассказывать ему все это? Строго говоря, он не имел на это права. Наблюдателю не полагается знать, к чему приводят его Наблюдения. Знание было помехой, отнимающей у Наблюдателя его бездушную объективность.

Конечно, это было нужно, чтобы сокрушить его, утолить ревность и жалкую мстительность!

Продолжая поглаживать раскрытую страницу, Харлен вдруг обнаружил, что разглядывает рекламную картинку с изображением ярко-красного наземного экипажа, характерного для 45-го, 182-го, 590-го и 984-го Столетий, также как и для последних веков Первобытной эры. Это было самое обычное средство передвижения с двигателем внутреннего сгорания. В Первобытные Времена источником энергии служили продукты перегонки природной нефти, а колеса примитивным образом покрывались слоем резины. Экипажи последующих Столетий были, разумеется, более совершенными.

Харлен как-то прочел Куперу целую лекцию о рекламе. Он принялся сейчас вспоминать этот урок, подсознательно стараясь отвлечься от мучительного настоящего. Воспоминания хоть немного отгоняли боль, сжимавшую его виски.

— Рекламные объявления, — говорил Харлен, — рассказывают нам о Первобытных Временах куда больше, чем так называемые новости из того же журнала. Заметки с новостями рассчитаны на читателя, хорошо знающего свой мир. В них никогда не разъясняется значение различных терминов, потому что в этом нет необходимости. Вот, например, что такое теннисный мяч?

Купер охотно признался в своем невежестве.

Харлен продолжал привычным назидательным тоном, в который он неизменно впадал во время уроков:

— С помощью случайных упоминаний мы можем прийти к выводу, что имеется в виду небольшой шар из неизвестного нам материала. Мы знаем, что он использовался в какой-то спортивной игре только потому, что упоминания о нем встречаются в разделе «Спорт». Из отдельных упоминаний можно даже заключить, что целью игры было перекинуть этот шар партнеру по игре. Но зачем мучиться догадками? Взгляни на рекламу! Ее единственное назначение — заставить читателей купить этот шар, и вот перед нами великолепное его изображение во всех деталях.

Но Купер, родившийся в эпоху, в которой реклама не была так необходима, как в конце Первобытных Времен, с трудом понимал Харлена.

— Разве не противно то, как трубят о себе все эти люди? — сказал он. — Неужели найдутся дураки, которые поверят хвастовству человека, расхваливающего собственную продукцию? Неужели он сознается в ее недостатках или воздержится от преувеличений?

Харлен, успевший в детстве немного познакомиться с рекламой в пору ее относительного расцвета, снисходительно поднял брови.

— С этим приходится мириться. Таков уж был их образ жизни, а мы никогда не вмешиваемся ни в чей образ жизни, если только он не приносит серьезного вреда человечеству в целом.

Но, разглядывая нахальные и крикливые рекламные объявления в журнале, Харлен вновь вернулся мыслями к настоящему. Внезапно взволновавшись, он спросил себя: почему он стал думать о рекламе? Не связано ли это с тем, что его разум мучительно ищет выход из наступившего мрака?

Реклама! Способ убедить сомневающихся, заставить их поверить Разве для продавца этих наземных экипажей имело хоть какое-то значение, хочет ли кто-нибудь купить его товар? Если ему удавалось внушить это желание клиенту (так они, кажется, назывались) и тот действительно совершал покупку, то не все ли равно, что он думал о ней?

А раз так, то стоит ли мучить себя вопросом, что руководило Нойс — страсть или расчет? Важно, чтобы они были вместе, и тогда она обязательно полюбит его Он заставит ее полюбить, и в конце концов главным будет сама любовь, а не ее первопричина. Харлен даже пожалел, что никогда не читал романов, о которых так язвительно отозвался Финж.

И тут кулаки Харлена сжались от внезапной мысли. Если Нойс обратилась за бессмертием к нему, Харлену, то из этого следовало, что она не добилась своего раньше. Значит, до этого она не была любовницей ни одного из Вечных. Значит, по отношению к Финжу она оставалась только секретаршей и не более. Иначе зачем бы ей понадобился Харлен?

Но ведь Финж наверняка пытался, не мог не пытаться… (даже мысленно Харлен не смог закончить фразу). Он же мог лично доказать существование этого суеверия. Невероятно, чтобы, ежедневно встречаясь с Нойс, он не сделал такой попытки! Следовательно, она ему отказала.

Тогда ему пришлось использовать Харлена, и Харлен добился успеха там, где Финж потерпел поражение. Вот почему Финж так пылал жаждой мести и пытался убедить Харлена, что Нойс действовала из чисто практических побуждений.

Как бы там ни было, Нойс отвергла Финжа, несмотря на свою мечту о бессмертии, и выбрала Харлена. Следовательно, ею руководил не один только голый расчет. Чувства тоже играли какую-то роль.

С каждой секундой возбуждение Харлена становилось все сильнее, намерения — все безумнее.

Он и Нойс должны быть вместе. Теперь же! До всякого Изменения Реальности! Как сказал в насмешку Финж: даже в Вечности нельзя продлить мгновенье.

Так-таки нельзя?

Харлен уже знал, что он должен сделать. Злобные насмешки Финжа довели его до такого состояния, что он был готов на преступление, а заключительная шутка Вычислителя подсказала характер этого преступления.

После этого он уже не тратил времени на размышления. Радостно, чуть ли не бегом он покинул квартиру, чтобы совершить свое первое преступление против Вечности.

Глава 8. ПРЕСТУПЛЕНИЕ

Никто не остановил его. Никто не задавал ему вопросов. Все-таки в социальной изоляции Техников были и свои выгоды. Пройдя через Колодцы к Вратам Времени, Харлен настроил управление на координаты комнаты Нойс. Существовала опасность, что кому-то понадобится на законном основании воспользоваться этим же выходом. После недолгих колебаний Харлен запечатал выход своей личной печатью. На запечатанную дверь никто не обратит внимания, и наоборот, незапечатанные Врата с работающими приборами могут на целую неделю стать предметом толков и пересудов.

Не исключено, конечно, что у выхода его будет поджидать сам Финж. Приходилось рисковать.

Нойс все еще стояла на том месте, где он оставил ее. После его возвращения в Вечность прошло несколько долгих, мучительных часов (по биологическому времени), но для Нойс Харлен появился чуть ли не через секунду после своего исчезновения. Ни один волосок не успел шелохнуться на ее голове.

— Ты что-нибудь забыл, Эндрю? — спросила она с испугом.

Харлен вожделенно поглядел на нее, но не сделал попытки к ней прикоснуться. Слова Финжа не выходили у него из памяти, и он боялся увидеть на ее лице отвращение.

— Ты должна сделать то, о чем я тебя попрошу. — Голос его звучал хрипло.

— Значит, все-таки что-то случилось? Ведь ты исчез только что. И минуты не прошло.

— Не бойся, — сказал Харлен. Он с трудом подавил желание обнять ее, успокоить, хотя бы взять за руку. Словно какой-то демон все время толкал его на опрометчивые поступки. Ну зачем ему понадобилось возвращаться в первое же возможное мгновенье? Он только напугал ее своим неожиданным появлением.

Но в глубине души он хорошо знал ответ. Пространственно-временная инструкция давала ему два запасных дня. Чем раньше он вернется, тем больше шансов на успех, тем меньше вероятность, что он попадется. А с другой стороны, такая спешка таила в себе новую опасность. Он легко мог ошибиться в настройке и войти во Время раньше того момента, когда он покинул Нойс. Что тогда? Первое правило, которое он выучил, работая Наблюдателем, гласило: человек, дважды входящий в один и тот же отрезок Времени в одной и той же Реальности, рискует встретить самого себя.

Почему-то этого следовало избегать. Почему? Харлен не знал. Но он был совершенно уверен, что не желает встречаться с самим собой Ему не хотелось заглянуть в глаза другого, более раннего (или позднего) Харлена Кроме того, это было бы парадоксом, а Твиссел любил повторять «Во Времени нет ничего парадоксального, но только потому, что само Время всячески избегает парадоксов».

И пока в голове Харлена проносились эти бессвязные мысли, Нойс, не отрываясь, смотрела на него своими большими, сияющими глазами. Затем она подошла к нему и, положив прохладные ладони на его пылающие щеки, тихо сказала:

— У тебя неприятности.

Каким нежным и любящим показался Харлену ее взгляд! Неужели он ошибается? Ведь она уже добилась своего. Что еще ей нужно? Сжав ее руки, он хрипло спросил:

— Хочешь пойти со мной? Только сразу. Не задавая вопросов.

— Так надо? — спросила она.

— Надо, Нойс. Это очень важно.

— Идем, — сказала она так просто и буднично, словно ей каждый день приходилось отвечать согласием на подобные просьбы.


У входа в капсулу Нойс на мгновенье замешкалась, потом вошла внутрь.

— Мы двинемся вверх по Времени, Нойс, — сказал он.

— Это значит, в будущее, да?

В капсуле раздавалось тихое гудение, свидетельствующее о том, что приборы включены. Харлен незаметно надавил локтем на пусковой рычаг.

Ни с чем не сравнимое чувство «движения» сквозь Время не вызвало у нее тошноты, как опасался Харлен. Она сидела притихшая, спокойная и такая красивая, что при взгляде на нее у Харлена замирало сердце, и плевать ему было на то, что, проведя ее — человека из Времени — в Вечность без специального разрешения, он совершает очередное преступление.

— Эндрю, что означают эти цифры? Годы? — спросила она.

— Нет, Столетия.

— Ты хочешь сказать, что мы перескочили через тысячи лет? Уже?

— Именно.

— Но я ничего не заметила. — Она огляделась. — А как мы движемся?

— Не знаю, Нойс.

— Не знаешь?

— В Вечности есть много вещей, которые трудно понять.

Цифры на счетчике Столетий сменялись все быстрее и быстрее, пока не слились в туманное пятно. Харлен локтем нажимал рычаг, разгоняя капсулу до предела. Повышенный расход энергии мог вызвать удивление на Энергостанции, но Харлен сомневался в этом. Никто не ждал их у входа в Вечность, когда он вернулся вместе с Нойс, и одно это гарантировало девять десятых успеха. Сейчас ему оставалось только спрятать ее в безопасном месте.

— Вечные знают не все, — проговорил он после паузы.

— А я даже не Вечная, — пробормотала Нойс. — Я знаю так мало.

У Харлена екнуло сердце. Все еще не Вечная? Но ведь Финж утверждал…

«Оставь, — сказал он себе, — не копайся. Она пошла за тобой. Она улыбается тебе. Не искушай судьбу. Что еще тебе надо?»

И все-таки он спросил:

— Ты веришь в бессмертие Вечных?

— Видишь ли, они сами называют себя Вечными, и поэтому все уверены, что они живут вечно. — Она лукаво улыбнулась. — Но я знаю, что это неправда.

— Значит, ты не веришь?

— После того, как я побыла в Вечности, — нет. Люди, которые живут вечно, не разговаривают так, и потом, там были старики.

— И все же ты сказала мне той ночью, что я никогда не умру.

Все еще улыбаясь, она придвинулась поближе к нему.

— А я подумала: кто знает?

— А как Времяне относятся к тому, чтобы стать Вечными? — Харлен хотел задать вопрос непринужденно, но в голосе против его воли проскользнула напряженная нотка.

Ее улыбка погасла. Почудилось ли ему или она действительно покраснела?

— Почему ты спрашиваешь?

— Мне интересно.

— Все это глупости, — ответила она. — Мне не хочется о них говорить.

Нойс опустила голову и принялась рассматривать свои изящные пальцы с длинными ногтями, которые тускло поблескивали в слабо освещенной капсуле. Харлену почему-то подумалось, что с наступлением вечера, когда стены замерцают мягким ультрафиолетом, эти ногти станут яблочно-зелеными или сочно-пурпурными, стоит ей чуть повернуть ладонь. Такая умница, как Нойс, могла раскрасить их в полдюжины цветов в зависимости от настроения. Синий мог бы означать невинность, ярко-желтый — веселье, лиловый — грусть, алый — страсть…

— Зачем тебе понадобилась моя любовь? — вдруг спросил он.

Она чуть побледнела, откинула назад свои длинные волосы и очень серьезно посмотрела ему прямо в глаза.

— Раз уж тебе так необходимо знать — у нас есть поверье: любовь Вечного делает девушку бессмертной. А я не хочу умирать. Это одна причина.

— Ты же сказала, что не веришь в это.

— А я и не верю, но почему бы не попробовать? Особенно если учесть вторую причину.

Он осуждающе посмотрел на нее, ища спасения от боли и разочарования на неприступных высотах морали своего Столетия.

— Какую?

— Мне все равно хотелось.

— Ты хотела, чтобы я полюбил тебя?

— Да.

— Но почему именно я?

— Ты мне сразу понравился. Ты был такой смешной.

— Смешной?

— Ну, странный. Ты так старался изо всех сил не смотреть на меня, а сам с меня глаз не сводил. Ты воображал, что ненавидишь меня, а я чувствовала, что тебя тянет ко мне. И мне стало немножко жаль тебя.

— При чем тут жалость? — У Харлена пылали щеки.

— Ты так страдал оттого, что хотел меня. А в любви все очень просто. Надо только спросить девушку. Так приятно любить и быть любимой. Зачем же страдать?

Харлен покачал головой. Ну и нравы в этом 482-м!

— Спросить, и все тут, — пробормотал он. — Так просто? И больше ничего не надо?

— Ну, конечно, надо понравиться девушке. Но почему не ответить на любовь, если сердце свободно? Что может быть проще?

Теперь настал черед Харлена потупить глаза. В самом деле, что может быть проще? Ничего плохого в этом не было. Во всяком случае, для девушек из 482-го. Уж ему-то следовало бы это знать! Он был бы непроходимым кретином, если бы стал допрашивать Нойс о ее прежних увлечениях. С таким же точно успехом он мог бы расспрашивать девушку из своего родного Столетия, не случалось ли ей обедать в присутствии мужчин и было ли ей при этом стыдно? Слегка покраснев, он смущенно спросил:

— А что ты сейчас думаешь обо мне?

— Что ты очень милый, — ответила она. — Если бы ты к тому же пореже хмурил брови… Почему ты не улыбаешься?

— Во всем этом мало смешного, Нойс.

— Ну пожалуйста. Я хочу проверить, могут ли твои губы растягиваться. Давай попробуем.

Она положила свои пальчики на уголки его губ и слегка оттянула их. Он изумленно отдернул голову назад и не смог сдержать улыбку.

— Вот видишь, твои щеки не потрескались. Наоборот, ты стал почти красавцем. Если будешь каждый день упражняться перед зеркалом и научишься улыбаться, то станешь совсем красивым.

Но его улыбка, и без того еле заметная, сразу погасла.

— Нам грозят неприятности? — тихо спросила Нойс.

— Да, Нойс, большие неприятности.

— Из-за того, что у нас было? Да? В тот вечер?

— Не совсем.

— Но ведь ты знаешь, что я одна во всем виновата. Если хочешь, я им так и скажу.

— Ни за что! — энергично запротестовал Харлен. — Не смей брать на себя вину. Ты ни в чем, ни в чем не виновата. Дело совсем в другом.

Нойс тревожно посмотрела на счетчик.

— Где мы? Я даже не вижу цифр.

— Когда мы, — машинально поправил ее Харлен. Он убавил скорость настолько, чтобы можно было различить номера Столетий.

Прекрасные глаза Нойс расширились.

— Неужели это верно?

Харлен равнодушно взглянул на Счетчик. Тот показывал 72000.

— Конечно.

— Но где же мы остановимся?

— Когда мы остановимся? В далеком-далеком будущем, — угрюмо ответил он. — Там, где тебя никогда не найдут.

Они молча смотрели, как растут показания счетчика. В наступившей тишине Харлен мысленно вновь и вновь повторял себе, что Финж намеренно оклеветал ее. Да, она откровенно призналась, что в его обвинении была доля истины, но ведь с той же искренностью она сказала ему, что он привлек ее и сам по себе.

Внезапно Нойс встала и, подойдя к Харлену, решительным движением остановила капсулу. От резкого темпорального торможения к горлу подступила тошнота.

Ухватившись руками за сиденье, Харлен закрыл глаза и несколько раз тяжело сглотнул.

— В чем дело?

Нойс стояла рядом, ее лицо было пепельно-серым; две-три секунды она ничего не могла ответить.

— Эндрю, не надо дальше. Я боюсь. Эти числа так велики.

Счетчик показывал: 111394.

— Хватит, — сказал Харлен и, протянув ей руку, добавил с мрачной торжественностью: — Пошли, Нойс. Я покажу тебе твой новый дом.


Взявшись за руки, словно дети, они бродили по пустынным помещениям. Тускло освещенные коридоры терялись вдали. Стоило только переступить через порог, как в темных комнатах вспыхивал яркий свет. Воздух был свежим и чистым, что говорило о наличии вентиляции, хотя его покой не нарушался даже легким ветерком.

— Неужели здесь никого нет? — прошептала Нойс.

— Ни души. — Харлен хотел громким и уверенным ответом развеять свой страх перед Скрытыми Столетиями, но почему-то и он сбился на шепот.

Они забрались так далеко в будущее, что Харлен даже не знал толком, как это Время называть. Говорить: сто одиннадцать тысяч триста девяносто четвертое — было смешно. Обычно этот период называли просто и неопределенно — Стотысячные Столетия.

В их положении было глупо ломать голову еще и над этой проблемой, но теперь, когда возбуждение, вызванное побегом сквозь Время, несколько улеглось, Харлен вдруг с особенной ясностью осознал, что находится в области Вечности, куда не ступала нога человеческая, и ему стало не по себе. Ему было стыдно за свой испуг, стыдно вдвойне, поскольку Нойс была свидетельницей его страха, но он ничего не мог с собой поделать.

— Как здесь чисто, — прошептала Нойс. — Даже пыли нет.

— Автоматическая уборка, — ответил Харлен. Ему казалось, что он чуть не надорвал связки от крика, на самом же деле он произнес и эти слова тихим голосом. — Здесь нет ни одного человека на тысячи Столетий в прошлое и будущее, — добавил он.

Похоже, Нойс это ничуть не встревожило.

— Неужели везде все устроено так же, как здесь? — спросила она. — Ты обратил внимание — на складах полно продовольствия и всяких запасов, полки библиотеки заставлены книгофильмами?

— Конечно, обратил. Каждый Сектор полностью оборудован.

— Но зачем, если в них никто не живет?

— Простая логика, — ответил Харлен. Когда он разговаривал, ему было не так жутко. Выскажи вслух то, что тебя пугает, и это явление, потеряв ореол таинственности, покажется обыденным и простым. — Давным-давно, еще на заре существования Вечности, где-то в 300-х Столетиях, был изобретен дубликатор массы. Не понимаешь? При помощи специального резонансного поля можно превратить энергию в вещество, причем атомные частицы занимают те же положения — с учетом принципа неопределенности, — что и в исходной модели. В результате получается идеально точная копия.

Вечность приспособила дубликатор для своих нужд. В то время было построено всего шестьсот или семьсот Секторов. Перед нами стояли грандиозные задачи по расширению зоны нашего влияния. «Десять новых Секторов за один биогод» — таков был главный лозунг тех лет. Дубликатор сделал эти огромные усилия ненужными. Мы построили один Сектор, снабдили его запасами продовольствия, воды, энергии, начинили самой совершенной автоматикой и запустили дубликатор. И вот сейчас мы имеем по Сектору на каждое Столетие. Я даже не знаю, насколько они протянулись в будущее, — вероятно, на миллиарды лет.

— И все похожи на этот?

— Да, все совершенно одинаковые. По мере расширения Вечности мы просто занимаем очередной Сектор и переоборудуем его по моде соответствующего Столетия. Затруднения возникают только в энергетических Столетиях. Но ты не бойся — до этого Сектора мы еще не скоро доберемся.

Он решил не рассказывать ей о Скрытых Столетиях. Незачем ее пугать. Прочитав на ее лице недоумение, он торопливо добавил:

— Не думай, что строительство Секторов было неразумной тратой сил и материалов. В конце концов, расходовалась только энергия, а ее мы черпаем в неограниченных количествах из вспышки Новой…

Она прервала его:

— Нет, дело не в этом. Просто я никак не могу вспомнить.

— О чем?

— Ты сказал, что дубликатор изобрели в 300-х. Но у нас в 482-м его нет, и я никак не могу вспомнить ни одного упоминания о нем в книгофильмах по истории.

Харлен задумался. Хотя Нойс была всего на несколько дюймов ниже его, он внезапно почувствовал себя великаном рядом с ней, могущественным полубогом Вечности. Нойс казалась ему маленьким, беззащитным ребенком, и он должен был провести ее по головокружительным тропкам, ведущим к истине, и открыть ей глаза на мир.

— Нойс, дорогая, — сказал он, — давай присядем где-нибудь, и я тебе все объясню.


Представление о том, что Реальность не является чем-то установившимся, вечным и нерушимым, что она подвержена непрерывным изменениям, было не из тех, которые легко укладываются в чьем-либо сознании.

В тишине бессонных ночей Харлен до сих пор нередко вспоминал первые дни Ученичества и свои отчаянные попытки отрешиться от Времени, разорвать все связи со своим Столетием.

Среднему Ученику требовалось почти полгода, чтобы узнать и осмыслить правду, чтобы понять до конца, что он уже никогда (в самом буквальном смысле этого слова) не сможет вернуться домой. И дело было не только в суровых законах Вечности, которые запрещали ему это, но и в неумолимом факте, что того дома, который он знал, могло уже больше не существовать, что в каком-то смысле этого дома вообще не существовало.

На разных Учеников это известие действовало по-разному. Харлен хорошо помнил, как побелело и вытянулось лицо его однокурсника Бонки Латуретта, когда Наставник Ярроу развеял их последние сомнения на этот счет.

В тот вечер никто из Учеников не притронулся к ужину. Они сбились в кучку, словно согревая друг друга теплом своих тел. Все, кроме Латуретта, который просто исчез. Было много шуток и смеха, но шутки не получались, а смех звучал фальшиво. Кто-то произнес робким, дрожащим голосом:

— Выходит, у меня и мамы не было. Если я вернусь к родителям в 95-е, они, наверное, скажут: «Кто ты? Мы тебя не помним. Чем ты докажешь, что ты наш сын? Тебя вообще нет».

Они нерешительно улыбались и кивали головами, одинокие мальчики, у которых не осталось ничего, кроме Вечности.

Латуретта обнаружили в постели. Он спал крепким сном. Его дыхание было подозрительно учащенным, а на левой руке виднелась небольшая красная точка, оставшаяся после укола шприца. К счастью, на нее сразу же обратили внимание.

Вызвали Наставника, и несколько дней они боялись, что в их классе станет одним Учеником меньше, но все обошлось. Через неделю Бонки уже сидел за партой. Но Харлен был дружен с ним и знал, что рана, оставленная в его душе этой недоброй ночью, так и не зажила.

А теперь Харлену предстояло объяснить, что такое Реальность, девушке, которая была немногим старше тех мальчиков, и объяснить так, чтобы она поняла раз и навсегда. У него не было выбора. Нойс должна знать, что их ждет и как ей себя вести.

Он начал рассказ. Они сидели в конференц-зале за длинным столом, рассчитанным человек на двадцать, ели консервы, замороженные фрукты, пили холодное молоко, и Харлен рассказывал.

Он пытался смягчить удар, осторожно выбирая выражения, но в этом не было нужды. Нойс схватывала его объяснения на лету, и, еще не дойдя до середины своей лекции, Харлен вдруг с изумлением обнаружил, что ее реакция не так уж плоха. Она не испугалась и не растерялась, а лишь разозлилась. От гнева ее бледное лицо слегка порозовело, а черные глаза, казалось, стали еще черней.

— Но ведь это же преступление, — воскликнула она. — Как смеют Вечные распоряжаться нашей судьбой?

— Наша цель — благо человечества, — снисходительно пояснил Харлен.

Конечно, ей всего не понять. Он почувствовал жалость к этой Временнице, чей рассудок находится в плену у Времени.

— Благо человечества? А дубликатор вы тоже уничтожили для нашего блага?

— Пусть судьба дубликатора тебя не беспокоит. Мы сохранили его у себя.

— Вы-то сохранили, а как насчет нас? Ведь мы в 482-м тоже могли бы его иметь.

Она взволнованно взмахнула в воздухе своими кулачками.

— Вам бы он не принес ничего хорошего. Не волнуйся, дорогая, и выслушай меня до конца.

Судорожным движением — ему еще предстояло научиться дотрагиваться до нее, не боясь прочитать на ее лице отвращение, — он схватил ее за руки и крепко сжал их.

Несколько секунд она пыталась вырваться, затем смирилась и даже рассмеялась.

— Продолжай, глупенький, только не смотри на меня так мрачно. Тебя-то я ни в чем не обвиняю.

— Тут некого винить, Нойс. Никто ни в чем не виноват. Мы были вынуждены так поступить. Случай с дубликатором — один из классических примеров. Я проходил его еще в школе. Дублируя предметы, можно дублировать и людей. При этом возникают очень сложные и запутанные проблемы.

— Но разве эти проблемы не в состоянии решать само человечество?

— Не всегда. Мы тщательно изучили всю эту эпоху и убедились, что люди не нашли удовлетворительного решения этой проблемы. Не забывай, что каждая неудача сказывается не только на них самих, но и на всех их потомках, на всех последующих обществах. Более того, проблема дубликатора вообще не может иметь удовлетворительного решения. Это одна из тех гадостей, вроде атомных войн и наркотических видений, которые просто не имеют права на существование. Их улучшение никогда не приводит к добру.

— Откуда у вас такая уверенность?

— Пойми, Нойс, мы располагаем великолепными Вычислительными машинами. Киберцентр по своим возможностям превосходит все созданное людьми в этой области во всех Реальностях и Столетиях. Он может рассчитывать с учетом влияния тысяч и тысяч переменных, насколько желательна или нежелательна любая Реальность.

— Машина! — презрительно фыркнула Нойс. Харлен осуждающе посмотрел на нее, но тут же раскаялся.

— Пожалуйста, не веди себя как ребенок. Конечно, тебе неприятно думать, что окружающий тебя мир совсем не так незыблем, как кажется. Всего год назад, до прошлого Изменения, ты сама и весь твой мир могли быть только тенью вероятности, но разве это что-либо меняет? У тебя ведь сохранились все воспоминания о прожитой жизни? Ты ведь помнишь свое детство и своих родителей, не правда ли?

— Конечно.

— Так не все ли тебе равно, как ты жила в той Реальности? Я хочу сказать, что результат тот же самый, как если бы ты прожила свою жизнь в соответствии со своими теперешними воспоминаниями.

— Не знаю. Мне надо подумать. А что если мой завтрашний день снова станет лишь сновидением, тенью, призраком, или как ты там его назвал?

— Что ж, тогда будет новая Реальность, а в ней будет жить новая Нойс со своими новыми воспоминаниями. Все будет так, словно ничего не произошло, с той только разницей, что общая сумма человеческого счастья снова немного возрастет.

— Знаешь, меня почему-то это не удовлетворяет.

— Кроме того, — торопливо добавил Харлен, — тебе сейчас ничего не угрожает. Скоро в твоем Столетии возникнет новая Реальность, но ведь ты сейчас находишься в Вечности. Изменение не коснется тебя.

— Если, как ты утверждаешь, никакой разницы нет, — угрюмо сказала Нойс, — к чему тогда было затевать эту историю с моим похищением?

— Потому что ты мне нужна такой, какая ты есть, — с неожиданным для себя пылом воскликнул Харлен. — Я не хочу, чтобы ты изменилась хоть на самую малость!

Еще немного, и он бы проболтался, что, если бы не ее суеверия относительно Вечных и бессмертия, она даже не поглядела бы в его сторону.

Нойс испуганно оглянулась.

— Неужели мне придется всю свою жизнь провести вот здесь? Мне будет… одиноко.

— Нет, нет, не бойся. — Он с такой силой сжал ее руки, что она поморщилась от боли. — Я выясню твою судьбу в новой Реальности 482-го, и ты вернешься обратно, но только как бы под маской. Я позабочусь о тебе. Мы получим официальное разрешение на союз, и я прослежу, чтобы тебя впредь не коснулись никакие Изменения. Я Техник, и, говорят, неплохой, так что я немного разбираюсь в Изменениях. И я еще кое-что знаю, — угрожающе добавил он и осекся…

— Но разве это разрешено? — спросила Нойс. — Я хочу сказать, разве можно забирать людей в Вечность, предохраняя их от Изменений? У меня это как-то не вяжется с тем, что ты мне рассказал.

При мысли о десятках тысяч безлюдных Столетий, окружающих его со всех сторон, по спине у Харлена пробежала холодная дрожь. Ему стало жутко. Он почувствовал себя изгнанником, отрезанным от Вечности, которая до сих пор была для него единственным домом и единственной верой; отщепенцем вдвойне, отвергнутым и Временем, и Вечностью из-за любимой женщины.

— Нет, это запрещено, — подавленно ответил он. — Я совершил ужасное преступление, и мне больно и стыдно. Но если бы понадобилось, я повторил бы его еще раз и еще раз…

— Ради меня, Эндрю? Да? Ради меня?

— Нет, Нойс, ради себя самого. — Он сидел, опустив глаза. — Я не могу тебя потерять.

— А если нас поймают? Что тогда?

Харлен знал ответ на этот вопрос. Он узнал его в ту самую ночь в 482-м, когда Нойс спала рядом с ним. Но до сих пор он не осмеливался поверить этой безумной догадке.

— Я никого не боюсь, — медленно проговорил он. — Пусть только попробуют тронуть нас! Они даже не подозревают, как много я знаю.

Глава 9. ИНТЕРМЕДИЯ

Последующие дни казались потом Харлену настоящей идиллией.

Столько событий произошло в эти бионедели, что все смешалось в его памяти и показалось, что прошло гораздо больше времени, чем на самом деле. Идиллическими были, конечно, только часы, проведенные им с Нойс, но они словно окрасили все его воспоминания в розовый цвет. Ему запомнились только отдельные эпизоды.

Эпизод первый. Вернувшись в Сектор 482-го, он не спеша уложил свои личные пожитки, главным образом одежду и пленки; тщательно и любовно упаковал тома Первобытного журнала. Все это предстояло отправить в его постоянное жилище в 575-м.

Переноска его вещей в грузовую капсулу уже заканчивалась, когда к нему подошел Финж.

— Я вижу, вы нас покидаете. — Как всегда, Финж безошибочно выбрал самое банальное выражение. Он улыбался, почти не разжимая губ. Руки его были заложены за спину, и он слегка покачивался, словно воздушный шарик на ножках.

Даже не взглянув на своего бывшего начальника, Харлен глухо пробормотал:

— Да, сэр.

— В своем донесении Старшему Вычислителю Твисселу я упомяну, что вы провели Наблюдение в 482-м самым удовлетворительным образом.

Харлен не смог выдавить из себя даже казенных слов благодарности. Он просто промолчал.

Финж продолжал, неожиданно понизив голос:

— Я решил пока не сообщать о вашем нападении на меня.

Несмотря на приторную улыбку и ласковый взгляд, в его голосе явно проскальзывало злорадство.

Пристально посмотрев на него, Харлен ответил:

— Как вам будет угодно, Вычислитель.


Эпизод второй. Он снова обосновался в 575-м.

Вскоре после возвращения он встретил Твиссела. Он был почти счастлив снова увидеть эту маленькую фигурку с морщинистым личиком гнома. Даже вид белого стерженька, дымящегося меж двух запачканных табаком пальцев, доставил ему удовольствие.

— Вычислитель, — обратился к нему Харлен. Твиссел, выходивший в этот момент из своего кабинета, несколько секунд глядел на Техника, не узнавая его. Было заметно, как сильно он устал; лицо его осунулось, глаза покраснели и ввалились.

— А, Техник Харлен, — сказал он наконец. — Ну как, закончил свою работу в 482-м?

— Да, сэр.

Реакция Твиссела была странной. Он посмотрел на свои часы, которые, как и все часы в Вечности, показывая биологическое время, служили заодно календарем, и произнес:

— Выше голову, мой мальчик, выше голову. Все отлично.

У Харлена екнуло сердце. В прошлые встречи с Твисселом эти слова не имели бы для него никакого значения. Теперь же ему показалось, что он понимает их скрытый смысл. Твиссел, вероятно, очень устал, иначе его намек не был бы таким прозрачным. А может быть, Вычислитель считает его достаточно загадочным и потому безопасным.

— Как поживает мой Ученик? — Харлен постарался задать этот вопрос как можно более непринужденным тоном, чтобы не чувствовалась его связь со словами Твиссела.

— Чудесно, чудесно, — ответил Твиссел, явно не слыша вопроса. Он торопливо затянулся почти догоревшей сигаретой, отпустил Харлена быстрым кивком головы и заспешил прочь.


Эпизод третий: Ученик.

Купер теперь выглядел старше. Его возмужалость чувствовалась в каждом движении, даже в том, как он со словами «Рад, что вы вернулись, Харлен» протянул ему руку.

А может быть, дело в том, что прежде Купер был для Харлена всего лишь Учеником, а сейчас он казался кем-то большим, чем Ученик Зная, какие грандиозные планы с ним связаны, Харлен уже не мог смотреть на него прежними глазами.

Однако выдавать себя не следовало. Они сидели в комнате Харлена, где молочная белизна фаянсовых стен доставляла Технику чисто физическое наслаждение после буйства цветов 482-го. Как ни пытался он связать эту пышность с воспоминаниями о Нойс, она ассоциировалась в его мозгу только с Финжем. Воспоминания о Нойс почему-то связывались у него с аскетической строгостью Секторов в Скрытых Столетиях.

Он торопливо заговорил, словно пытаясь скрыть свои опасные мысли:

— Ну, Купер, чем ты здесь без меня занимался?

Купер засмеялся, застенчиво погладил свои свисающие усы и ответил:

— Все больше математикой. Одной математикой.

— Да? Наверное, уже добрался до очень мудреных разделов?

— До самых мудреных.

— Ну и как успехи?

— Пока сносно. Я, знаете ли, усваиваю все довольно легко. И мне это нравится. Вот только нагрузка все больше.

Харлен кивнул, чувствуя, как крепнет его уверенность.

— Матрицы Темпоральных полей и все такое прочее?

Но Купер, слегка покраснев, повернулся к книжным полкам и уклонился от ответа.

— Давайте поговорим о Первобытных Временах. У меня есть несколько вопросов. Например, городская жизнь в 23-м веке. Особенно в Лос-Анджелесе.

— Почему в Лос-Анджелесе?

— Это интересный город. Вам не кажется?

— Нет, почему же. Но только его надо изучать в 21-м, в пору его наивысшего расцвета.

— Неважно. Меня почему-то больше интересует 23-й век.

— Ладно. Я не возражаю.

Лицо Харлена осталось непроницаемым, но если бы эту непроницаемость можно было соскоблить, под ней обнажилась бы мрачная уверенность. Его гениальная интуитивная догадка уже не была больше только догадкой. Все подтверждало ее.


Эпизод четвертый. Изыскания. Точнее, двойной поиск.

В первую очередь — выяснить судьбу Нойс. Ежедневно жадными глазами он пробегал донесения на столе Твиссела. Копии проектов предполагаемых или запланированных Изменений Реальности в различных Столетиях автоматически направлялись Твисселу как члену Всевременного Совета, и Харлен был уверен, что ничего не пропустит. Прежде всего он хотел познакомиться с предстоящим Изменением в 482-м, а кроме того, найти проект еще одного Изменения — любого Изменения в любом Столетии, — которое содержало бы какой-то дефект, ошибку, недостаток, малейшее отклонение от совершенства, заметное тренированному глазу Техника.

Строго говоря, эти донесения не предназначались для него, но Твиссел в эти дни редко бывал в своем кабинете, а никто другой не осмелился бы вмешаться в действия его личного Техника.

Такова была первая часть его поисков. Вторая проходила в библиотечном филиале 575-го.

Впервые он отважился выйти за границы тех отделов, которые раньше всецело поглощали его внимание. В прошлом он то и дело наведывался к полкам с пленками, посвященными Первобытной истории, — этот раздел был представлен очень скудно, так что большую часть источников ему приходилось выписывать из далекого прошлого, в основном, разумеется, из Секторов, расположенных в конце третьего тысячелетия. Позже он совершал экспедиции к полкам, касающимся Изменений Реальности — их теории, технике и истории. В их Секторе благодаря Твисселу хранилась лучшая, без учета Центральной библиотеки, коллекция пленок на эту тему, благодаря которой он отточил свое мастерство.

Теперь же он с любопытством бродил среди катушек книгофильмов, посвященных другим проблемам. Впервые он занялся изучением пленок, описывающих само 575-е Столетие: его географию, которая почти не менялась от Реальности к Реальности, историю, менявшуюся в большей степени, и Социологию, претерпевавшую наибольшие изменения. Это были не донесения Наблюдателей или доклады Вычислителей (с ними он более или менее был знаком), а книги, созданные самими Времянами.

Среди них были художественные произведения, написанные в 575-м, и при их виде он вспоминал бурные дискуссии о влиянии Изменений на произведения искусства. Вечный вопрос — повлияет ли Изменение на данный шедевр или нет? Если повлияет, то как? Можно ли считать Изменение удачным, если при этом исчезают произведения искусства?

Кстати, возможно ли вообще единое мнение по вопросам искусства? Можно ли свести искусство к количественным показателям, доступным обработке на Вычислительных машинах?

Главным оппонентом Твиссела по этому вопросу был Вычислитель Август Сеннор. Постоянные выпады Твиссела в адрес Сен-нора и его воззрений разожгли любопытство Харлена и побудили его прочесть некоторые книги Сеннора. Он был поражен прочитанным.

К полному замешательству Харлена, Сеннор открыто задавал вопрос: не может ли появиться в новой Реальности личность, аналогичная человеку, взятому из предыдущей Реальности в Вечность? Затем он подвергал анализу возможность встречи Вечного со своим Аналогом во Времени, рассматривая отдельно случаи, когда Вечный знает и не знает об этом. (Здесь он слишком близко подошел к тому, что для каждого Вечного было предметом затаенного страха, и Харлен, беспокойно поежившись, торопливо пропустил несколько кадров.) И, разумеется, он уделял много внимания судьбам произведений литературы и искусства при Изменениях Реальности.

Но Твиссел не хотел и слышать о подобных вещах.

— Если невозможно рассчитать ценность произведений искусства, — кричал он Харлену, — то какой смысл вести бесконечную дискуссию!

И Харлен знал, что взгляды Твиссела разделяет подавляющее большинство членов Всевременного Совета.

И все же теперь, стоя перед полками с романами Эрика Линколлью, называемого обычно самым выдающимся писателем 575-го, Харлен думал именно об этом. Он насчитал пятнадцать полных собраний сочинений, взятых из разных Реальностей. Было очевидно, что все они чем-то отличаются друг от друга. Один комплект, например, был заметно меньше всех остальных. Харлен подумал, что, верно, добрая сотня Социологов заработала свои звания, проанализировав отличия в этих собраниях сочинений с точки зрения социологической структуры каждой Реальности.

Харлен прошел в то крыло библиотеки, где размещалась выставка приборов и механизмов, изъятых из различных Реальностей 575-го. Он знал, что многие из них были вычеркнуты из Времени и сохранились только в музеях Вечности как образцы человеческого таланта. Вечность была вынуждена оберегать человека от последствий его чрезмерно живой технической мысли. Развитие науки и техники всегда доставляло Вечным кучу хлопот. Не проходило биогода, чтобы где-нибудь во Времени ядерная технология не подошла слишком близко к опасной точке, требуя срочного вмешательства со стороны Вечности.

Он вернулся в библиотеку и направился к полке с книгофиль-мами по математике и истории ее развития. После некоторого раздумья он отобрал штук пять пленок и расписался за них.


Эпизод пятый. Нойс.

Это была самая важная часть интермедии, ее единственная идиллическая часть.

В свободные часы после ухода Купера, когда появлялась возможность есть в одиночестве, читать в одиночестве, спать в одиночестве, ждать в одиночестве следующего дня, он пробирался к капсулам.

От всего сердца он радовался особому положению, занимаемому в обществе Техниками. Он был искренне признателен окружающим за то, что они избегали его. Ему даже не снилось раньше, что можно быть настолько благодарным за эту изоляцию и обособленность.

Никто не оспаривал его права находиться в капсуле, никому не было дела, направляется он в прошлое или в будущее. Ничьи любопытные глаза не следили за ним, ничья доброжелательная рука не поднималась помочь ему, ничей болтливый рот не докучал ему. Он мог делать все, что ему вздумается.

— Слушай, Эндрю, ты переменился, — говорила ему Нойс. — Если бы ты только знал, как ты переменился!

Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— В чем, Нойс?

— Да ведь ты улыбаешься. Подумать только — ты улыбаешься! Неужели ты ни разу не видел в зеркале своей улыбки?

— Я боюсь смотреть в зеркало. Я постоянно повторяю себе: не может быть, чтобы я был так счастлив. Я заболел. У меня бред. Я сошел с ума и грежу наяву, даже не зная об этом.

Нойс ущипнула его.

— Чувствуешь что-нибудь?

Он притянул ее голову к себе и словно утонул в ее шелковистых черных волосах.

Когда он наконец отпустил ее, она произнесла, задыхаясь:

— Вот и еще одна перемена. Ты и этому научился.

— У меня превосходная учительница… — начал было Харлен и осекся, испугавшись, что ей будет неприятен намек на тех многих, кто сделал из нее такую хорошую учительницу.

Но ее смех не был омрачен подобной мыслью. Они ужинали вместе, и она казалась шелковисто-гладкой и по-домашнему уютной в привезенных им нарядах.

Проследив за его взглядом, она легким движением оправила юбку и сказала:

— Лучше бы ты не делал этого, Эндрю, честное слово.

— Это совсем не опасно, — беззаботно ответил он.

— Это очень опасно. Не глупи. Я вполне могу обойтись тем, что найдется здесь… пока ты все не устроишь.

— Почему бы тебе не носить собственные платья и украшения?

— Потому что не стоит из-за них выходить во Время и посещать мой дом, рискуя быть пойманным. А вдруг они совершат Изменение, пока ты там?

— Меня не поймают, — нерешительно начал Харлен и уверенно добавил: — Кроме того, мой наручный генератор окружает меня Полем биовремени, так что Изменение не может коснуться меня, понимаешь?

— Нет, не понимаю, — вздохнула Нойс. — Боюсь, что никогда не смогу усвоить эти премудрости.

— Да это же проще простого.

Харлен с увлечением принялся объяснять. Нойс внимательно слушала, но по выражению ее глаз никак нельзя было понять, действительно ли ее интересуют эти объяснения или же только забавляют.

Эти разговоры стали важнейшей частью жизни Харлена. Впервые он мог с кем-то побеседовать, обсудить свои дела, мысли, поступки. Она как бы стала частью его самого, его вторым «я», с непредсказуемым ходом мысли и неожиданными ответами. «Как странно, — думал Харлен, — сколько раз мне приходилось наблюдать такое социальное явление, как супружество, а самое важное всегда ускользало от меня. Ну разве мог я когда-либо вообразить, что к идиллии куда ближе не бурные вспышки страсти, а такие вот спокойные минуты вдвоем с любимой?»

Свернувшись клубочком в его объятиях, Нойс спросила:

— Как продвигается твоя математика?

— Хочешь взглянуть на нее?

— Не убеждай меня, что ты всегда носишь ее с собой.

— А почему бы нет? Поездки в капсулах отнимают много времени. Зачем терять его впустую?

Осторожно высвободив руку, Харлен достал из кармана маленький фильмоскоп, вставил в него пленку и с влюбленной улыбкой смотрел, как она подносит приборчик к своим глазам. Покачав головой, Нойс вернула фильмоскоп.

— В жизни не видела столько закорючек Как бы мне хотелось уметь читать на вашем Едином межвременном!

— Большинство этих «закорючек», как ты их называешь, — ответил Харлен, — вовсе не буквы Межвременного, а просто математические символы.

— Неужели ты их все понимаешь?

В ее глазах горело такое искреннее восхищение, что Харлену не хотелось разрушать ее иллюзии, но он был вынужден сознаться:

— К сожалению, не так хорошо, как хотелось бы. Но все же достаточно, чтобы понять главное.

Он подкинул фильмоскоп вверх, поймал его быстрым движением руки и положил на маленький столик Нойс следила за ним жадным взглядом, и внезапно Харлена осенило:

— Всемогущее Время! Ведь ты же не умеешь читать на Межвременном.

— Конечно, нет.

— Тогда здешняя библиотека для тебя все равно что не существует. Как я об этом не подумал? Тебе нужны пленки из 482-го.

— Нет-нет, — торопливо ответила Нойс. — Мне ничего не надо.

— Ты их получишь.

— Честное слово, я не хочу. Глупо рисковать ради…

— Ты их получишь! — решительно повторил Харлен.


В последний раз он стоял перед завесой Поля, отделяющего Вечность от дома Нойс в 482-м. Он твердо решил, что этот раз будет последним. Изменение должно было вот-вот наступить. Он скрыл это от Нойс, боясь причинить ей боль.

И все же он сравнительно легко решился на еще одну вылазку во Время. С одной стороны, это была чистая бравада, желание покрасоваться перед Нойс, принести ей книгофильмы, вырванные, так сказать, из львиной пасти, с другой — непреодолимое стремление еще раз «подпалить бороду испанскому королю», если только эта Первобытная поговорка была применима к гладко выбритому Финжу.

В какой-то степени сыграло роль и его желание еще раз окунуться в чарующую атмосферу обреченного дома. Он уже испытывал это чувство раньше, во время своих предыдущих вылазок Оно непрестанно преследовало его, пока он бродил по пустым комнатам, собирая одежду, безделушки, странные коробочки и непонятные инструменты с туалетного столика Нойс.

В доме царила зловещая тишина обреченной Реальности, и дело было не только в физическом отсутствии звуков. Харлен не мог предсказать, чем станет этот дом в новой Реальности. Дом мог превратиться в загородный коттедж или в многоэтажку где-нибудь в трущобах. Он мог вообще исчезнуть, и прекрасный парк, окружавший его сейчас, мог смениться заросшим пустырем. Он мог не претерпеть никаких изменений. В следующей Реальности в нем могла жить новая Нойс, ее Аналог (Харлен опасливо отгонял от себя эту мысль), и с таким же успехом могло случиться, что в нем будет жить кто-то другой.

Для Харлена дом уже был призраком, досрочным привидением, начавшим пугать людей еще до своей смерти. Этот дом много значил для него, и он жалел о его неизбежном конце и оплакивал его.

За время пяти его посещений лишь однажды царившая в доме тишина была нарушена каким-то звуком. Он был в тот момент в буфетной, радуясь, что в данной Реальности слуги не в моде и поэтому у него одной проблемой меньше. Кончив рыться среди коробок и банок с деликатесами, он подумал, что отобрал уже достаточно для одного раза и что Нойс будет рада возможности разнообразить обильное, но безвкусное меню пустого Сектора своими излюбленными продуктами. Он даже громко рассмеялся, вспомнив, что еще не так давно искренне считал эти блюда декадентскими изысками.

И вдруг, еще продолжая смеяться, он отчетливо услышал резкий, отрывистый звук Харлен окаменел.

Звук раздался где-то сзади, за его спиной; и пока он стоял, не в силах пошевелиться, в его мозгу промелькнули две догадки: сначала он решил, что это случайный вор, а затем ему пришла в голову мысль о гораздо более страшной опасности — это мог быть кто-нибудь из Вечных, посланный сюда для расследования.

Это не мог быть вор. Весь период Времени, отведенный ему инструкцией, включая два запасных дня, был тщательно проверен и выбран из всех других возможных периодов Времени именно из-за отсутствия всяких осложняющих обстоятельств. Но с другой стороны, он произвел микроизменение (а может быть, даже и не микро) тем, что похитил Нойс.

Чувствуя, как сердце вот-вот выскочит у него из груди, Харлен заставил себя обернуться. Ему показалось, что дверь за его спиной только что закрылась, скользнув у него на глазах на последний миллиме