загрузка...

Возмездие (fb2)

- Возмездие (и.с. The Bestseller) 1.34 Мб, 407с. (скачать fb2) - Джиллиан Хоффман

Настройки текста:



Джиллиан Хоффман Возмездие

Посвящается Ричу. Он любовь моей жизни и никогда во мне не сомневался.

Также посвящается Аманде и Катарине, которые всегда верили в меня.

Пролог

Как и обычно, Хлоя Ларсон страшно торопилась. У нее было всего десять минут, чтобы переодеться во что-нибудь подходящее для «Призрака оперы» – самого популярного спектакля на Бродвее в те дни, билеты на который распродавались за год, – накраситься и успеть на электричку, отходящую от станции Бейсайд в 18.52, а от ее дома до станции еще требовалось три минуты ехать на машине. Поэтому на самом деле у нее в распоряжении оставалось всего семь минут. Хлоя быстро просмотрела забитый одеждой шкаф, который собиралась разобрать еще прошлой зимой, и остановилась на черной крепдешиновой юбке, подходящем к ней пиджачке и розовой свободной блузке. Сжимая одной рукой туфлю, она пробормотала слово «Майкл» и стала судорожно отбрасывать в сторону туфлю за туфлей из кучи в нижней части шкафа. Наконец она нашла пару к лакированной кожаной лодочке.

Она поспешила по коридору в ванную, успев по пути надеть туфли на каблуках. «Все должно было идти по-другому», – подумала Хлоя. Расчесывая одной рукой растрепанные длинные светлые волосы, другой рукой она чистила зубы. Предполагалось, что она будет отдохнувшей и беззаботной, у нее слегка начнет кружиться голова от ожидания и предвкушения, и ее ничто не станет отвлекать, когда ей наконец зададут вопрос, который положит конец всем расспросам. Никакой беготни почти без сна, никаких напряженных занятий и семинаров вместе с другими беспокойными людьми, когда в каждую ее мысль вторгался и каждую минуту на нее давил предстоящий экзамен на право занятия юридической практикой в штате Нью-Йорк. Хлоя выплюнула воду, которой полоскала рот, побрызгала на себя духами «Шанель № 5» и понеслась к входной двери. Четыре минуты. У нее есть четыре минуты. Если она не успеет на нужную электричку, то придется садиться на отходящую в 19.22, и тогда она, вероятно, опоздает к началу спектакля. Перед глазами промелькнул образ раздраженного, одетого с иголочки Майкла, ожидающего ее перед театром «Маджестик» с розой в руке, коробочкой в кармане и то и дело поглядывающего на часы.

«Все должно было идти по-другому, – опять подумала Хлоя. – Предполагалось, что я гораздо лучше подготовлюсь».

Она поспешила через двор к своей машине, по пути надевая серьги, которые успела схватить с прикроватной тумбочки в спальне. Хлоя спиной почувствовала на себе взгляд живущего на втором этаже странного соседа-затворника. Этот тяжелый взгляд настораживал ее. Сосед каждый день вот так смотрел на Хлою из своей гостиной – просто наблюдал, как она пересекает двор и отправляется в полный суеты мир жить своей жизнью. Она отделалась от неприятного ощущения, от которого даже возникал озноб, так же быстро, как оно появилось, и забралась в машину. Времени думать о Марвине не было. Не было времени думать ни об экзамене, ни о лекциях, ни о семинарах. Следовало думать только об ответе на вопрос, который сегодня вечером ей определенно задаст Майкл.

Три минуты. У нее только три минуты, думала она, не реагируя на красный сигнал светофора на углу и едва успевая проскочить светофор на Северном бульваре.

Теперь, перепрыгивая через две ступеньки, Хлоя спешила на платформу, ее оглушал гудок электрички. Двери закрылись, как раз когда она благодарно махнула кондуктору за то, что ее подождали, и прошла в вагон. Она откинулась на спинку вспоротого красного винилового сиденья и отдышалась после последней пробежки от стоянки до лестницы и вверх по ступенькам. Электричка отошла от станции и направилась в Манхэттен.

«А теперь, Хлоя, просто расслабься и успокойся», – сказала она себе, глядя на Куинс[1], мимо которого они проезжали в спускающихся сумерках. Ведь сегодня, в конце концов, предстоит особенный вечер. В этом она не сомневалась.

Часть первая

Глава 1

Июнь 1988 года, Нью-Йорк

Начался ветер, и густые вечнозеленые кусты, скрывавшие его неподвижное тело, зашуршали и стали раскачиваться. На западе небо озарила вспышка молнии, потом зигзагообразные белые полосы сверкнули над ярким горизонтом Манхэттена. Больше сомнений не оставалось: пойдет дождь – и совсем скоро. Мужчина скрывался в густых зарослях кустов. Он передернул плечами, услышав раскаты грома. Ну только этого еще не хватало! Грозы, пока он сидит здесь и ждет, когда эта сука, наконецЮ вернется домой! В кустах, которые окружали многоквартирный дом, не было ветра, и ему стало очень жарко под тяжелой клоунской маской. У него складывалось впечатление, будто кожа плавится и сходит с лица. Гнилая листва и влажная земля пахли гораздо сильнее вечнозеленых кустов, и мужчина прилагал усилия, чтобы не дышать носом. Какое-то насекомое быстро пробежало у него за ухом, и он заставил себя прекратить думать о различных паразитах, которые ползали у него по телу, забирались в рукава и ботинки. Рукой в перчатке он нервно коснулся острого кривого лезвия.

В пустынном дворе не было заметно никаких признаков жизни. Стояла тишина, если не считать ветра, шумевшего наверху в ветвях дубов, а также постоянного гудения примерно дюжины кондиционеров, которые опасно нависали у него над головой. Густая высокая живая изгородь скрывала мужчину, и он знал, что даже из квартир, расположенных прямо над ним, его нельзя увидеть. Когда он встал и медленно двинулся сквозь кусты к ее окну, ковер из сорняков и гниющих листьев тихо заскрипел под ним.

Она не задернула шторы. Мерцание уличного фонаря проникало сквозь живую изгородь, и ее спальню разрезали тусклые полосы света. Внутри все было погружено во мрак и тишину. Она не убрала кровать, шкаф стоял открытым. Туфли на высоком каблуке, сандалии, футболки заполняли нижнюю часть шкафа. Рядом с телевизором, на заваленном туалетном столике, красовалась коллекция игрушечных медвежат. Дюжины черных глазок-бусинок смотрели на него, освещаемые янтарно-серебристым светом, проникающим сквозь окно. Мерцающий красным будильник показывал 00.33.

Его глаза точно знали, где искать. Он быстро осмотрел туалетный столик и облизал сухие губы. В открытом ящике виднелись сваленные кучей цветные лифчики и кружевные трусики.

Его рука потянулась к джинсам, и он почувствовал, как появляется желание. Взгляд быстро переместился к креслу-качалке, на которое она бросила белую кружевную ночную сорочку. Мужчина закрыл глаза, и его рука стала работать быстрее. Он вспоминал, как женщина выглядела прошлой ночью. Как вздымалась ее упругая налитая грудь, когда она трахала своего парня в этой прозрачной ночной сорочке. Как она с наслаждением откинула назад голову, как ее пухлые губы широко раскрылись от удовольствия... Она – плохая девочка, раз оставила шторы незадернутыми. Очень плохая. Рука стала двигаться еще быстрее. Теперь мужчина представлял длинные ноги в нейлоновых чулочках и туфлях на высоком каблуке из шкафа – и свои собственные руки, которые схватят ее ноги за черные каблуки, будут поднимать все выше, и выше, и выше и затем широко разведут, а она будет кричать. Вначале от страха, потом от удовольствия. Копна светлых волос веером раскинется по подушке, а ее руки будут крепко привязаны к спинке кровати. Прямо перед его губами окажутся кружева ее симпатичных розовых трусиков и густые светлые волосы там. М-м-м... Он с трудом сдержал стон и шумно выдохнул сквозь узкую прорезь маски с нарисованными ярко-красными губами. Он остановился, не достигнув пика наслаждения, и снова заглянул в окно. Дверь в ее спальню оказалась открытой, и он видел, что остальная часть квартиры пуста и погружена во тьму. Мужчина вернулся в кусты. У него по лицу тек пот, резина плотно присосалась к коже. Гром снова прогрохотал, и он почувствовал, как возбуждение оставляет его.

Предполагалось, что она вернется домой несколько часов назад. Каждую среду она возвращалась не позднее 22.45. Но сегодня, именно сегодня, девчонка опаздывает. Мужчина сильно прикусил нижнюю губу. Снова открылась ранка – впервые он прокусил губу час назад. Он почувствовал солоноватый вкус крови, которая потекла ему в рот, и с трудом сдержал желание закричать.

Да будь проклята эта сука, мать ее! Он очень расстроился. Он был так возбужден, его била нервная дрожь, когда он даже просто считал минуты. В 22.45 она пройдет мимо, всего в нескольких шагах, в обтягивающей спортивной форме. В ее комнате зажжется свет, и он медленно поднимется к окну. Она специально оставит шторы незадернутыми, и он станет наблюдать. Смотреть, как она снимает через голову мокрую от пота футболку и спускает по голым ногам облегающие спортивные трусы. Следить, как она готовится ко сну. Готовится к встрече с ним!

Подобно школьнику на первом свидании, у которого кружится голова, мужчина весело захихикал в кустах. «Как далеко мы сегодня дойдем, дорогая? До первого поцелуя? Или чуть дальше? Или уж до конца?» Но первые минуты возбуждения прошли, и он все еще оставался на том же месте два часа спустя – сидел на корточках, как бродяга, по всему его телу ползало немыслимое количество паразитов, вероятно, они еще и размножались у него в ушах. Предвкушение, которое подпитывало его, которое подкармливало фантазию, теперь ушло. Разочарование медленно перешло в ярость, и ярость усиливалась с каждой минутой. Он сжал зубы и с шипением выдохнул. Нет, больше он не был возбужден. Больше он не дрожал. Он был раздражен, и очень сильно.

Он сидел в темноте, покусывая нижнюю губу, еще, казалось, час, но на самом деле прошло всего несколько минут. Молния озарила небо, гром грохотал еще громче, чем раньше, и мужчина понял, что настало время уходить. Он с неохотой снял маску, взял «мешок с подарками» и вылез из кустов. Он знал, что у него еще будет шанс.

И именно тогда темную улицу прорезал свет автомобильных фар. Мужчина быстро нырнул с асфальтированной дорожки назад, в живую изгородь. Серебристый «БМВ» обтекаемой формы остановился перед жилым комплексом не менее чем в тридцати футах от кустов.

Минуты тянулись как часы, но наконец дверца у места пассажира открылась и появилась пара длинных роскошных ног, маленькие ступни были обуты в черные лакированные лодочки на высоком каблуке. Мужчина тут же понял, что это она, и ему стало необъяснимо спокойно.

«Должно быть, это судьба», – подумал он.

Затем Клоун снова устроился под вечнозелеными кустами. Ждать.

Глава 2

Таймс-сквер и Сорок вторая улица все еще были освещены неоновым светом, на них даже после полуночи в рабочий день – среду – кипела жизнь. Хлоя Ларсон нервно покусывала ноготь большого пальца и смотрела в окно со стороны пассажира, пока «БМВ» пробирался по Манхэттену к Тридцать четвертой улице и туннелю под Ист-Ривер в Мидтауне[2]. Хлоя знала, что ей не следовало никуда ходить сегодня вечером. Тихий раздражающий голосок внутри ее говорил ей это на протяжении всего дня, но она не послушалась, и когда до экзамена осталось менее четырех недель, она вместо того, чтобы весь вечер напряженно заниматься, отправилась за романтикой и страстью. Возможно, это важная причина, но вечер оказался не особенно романтичным, и теперь она чувствовала себя несчастной, была в панике и страдала, переживая за сдачу экзамена. Эти чувства подавляли. Майкл продолжал болтать про то, как у него прошел день, и, казалось, совсем не замечал ни ее огорчения, ни ее паники, не говоря уж о ее невнимании. Или, если и замечал, что она его почти не слушала, его это не волновало.

Майкл Декер – это парень Хлои. Возможно, вскоре он станет ее бывшим парнем. Успешный адвокат, ведущий дела в суде, не исключено, в будущем – партнер в очень престижной юридической конторе на Уолл-Стрит – «Уайт, Хьюги и Ломбард». Они познакомились два года назад, летом, когда Хлоя во время студенческой практики попала в эту фирму и Майкл оказался ее руководителем. Она быстро поняла, что Майкл никогда не принимает отрицательный ответ, если хочет на свой вопрос получить утвердительный. В первый рабочий день он орал на Хлою, чтобы лучше изучила правила ведения дел в суде, а на следующий жарко и долго целовал ее в помещении, где стоял ксерокс. Майкл был красив и талантлив и окружен романтическим ореолом, который Хлоя не могла объяснить и просто не способна была не замечать. Их роман продолжался, и сегодняшний вечер был знаменательным – два года после их первого настоящего свидания.

На протяжении последних двух недель Хлоя просила, даже умоляла Майкла отпраздновать эту годовщину после того, как она сдаст экзамен. Но он позвонил ей во второй половине дня, чтобы удивить билетами на вечер – на «Призрак оперы». Майкл знал о слабостях каждого, а если не знал, то быстро находил их. Поэтому когда Хлоя вначале отказалась, Майкл не сомневался, что она вскоре почувствует себя виноватой, ведь это типично для католиков ирландского происхождения.

– Мы почти не видимся в последнее время, Хлоя. Ты постоянно занимаешься. Надо провести вместе хоть какое-то время. Мы этого заслуживаем. Нам это необходимо, малышка. Мне это необходимо.

И так далее, и тому подобное. В конце концов Майкл заявил, что ему пришлось практически украсть билеты у одного клиента, нуждавшегося в его услугах, и Хлоя смилостливилась, неохотно согласившись встретиться с ним в городе. Она отказалась от семинара, проходившего в Куинсе, быстро переоделась после занятий по разбору экзаменационных вопросов прошлых лет и понеслась на Манхэттен. И все это время Хлоя пыталась заглушить вызывающий беспокойство внутренний голос.

Вот почему она не удивилась, когда через десять минут после начала спектакля пожилой билетер с добрым лицом вручил ей записку, в которой сообщалось, что Майкл задерживался на незапланированном совещании. Ей следовало сразу же уйти, сразу же, но... она не ушла. Теперь она следила из окна, как «БМВ» проходил в туннель под Ист-Ривер и желтые огни пролетали мимо на головокружительной скорости, слившись в одну полосу.

Майкл появился перед последним отделением с розой в руке и начал привычно извиняться, спеша излить поток оправданий до того, как Хлоя успеет врезать ему кулаком. После миллиона извинений ему каким-то образом удалось уговорить ее на ужин, причем теперь она почувствовала себя виноватой, а когда смогла трезво мыслить, они переходили через улицу к «Карминсу» и Хлоя задумалась, когда именно потеряла контроль над ситуацией. Она ненавидела в себе католичку ирландского происхождения, поскольку постоянно чувствовала себя виноватой и вся ее жизнь представлялась одной сплошной виной.

Если бы вечер закончился в те минуты, то это произошло бы на хорошей ноте. Но за тарелкой телячьего филе и бутылкой шампанского Майкл нанес главный удар. Хлоя только начала немного расслабляться и наслаждаться шампанским и романтической атмосферой, как Майкл достал коробочку, которая, как она сразу же прикинула, была слишком большой для кольца.

– Поздравляю с годовщиной. – Он нежно улыбнулся идеальной улыбкой, его потрясающие карие глаза казались теплыми в свете дрожащего пламени свечей. В ресторане играли скрипачи, и тут они приблизились к их столику, словно акулы к приманке из мелких рыбок. – Я люблю тебя, малышка.

«Очевидно, недостаточно, чтобы на мне жениться», – подумала Хлоя, уставившись на обернутую серебристой бумагой коробочку с белым бантиком. Она боялась ее открыть. Боялась увидеть то, что лежало внутри.

– Давай открывай, – предложил Майкл.

Он снова наполнил их бокалы шампанским и стал улыбаться еще более самодовольно. Очевидно, он считал, что алкоголь и любая драгоценность определенно помогут ему выбраться из неприятной ситуации и Хлоя простит ему опоздание. Но он не знал, что именно в эту минуту оказался слишком далеко от цели и ему потребуются карта и снаряжение для выживания в экстремальных условиях, чтобы добраться домой.

Или, может, она ошибается? Может, он положил кольцо в большую коробку, чтобы обмануть ее?

Но нет. Внутри лежал кулон на тонкой золотой цепочке – два переплетающихся сердца, соединенных бриллиантом. Красивая вещица. Но не круглая, и ее нельзя надеть на палец. Хлоя разозлилась на себя за эти мысли и сморгнула навернувшиеся на глаза слезы. Она оглянуться не успела, как Майкл поднялся со своего места и оказался у нее за спиной, отвел ее длинные светлые волосы в сторону и застегнул цепочку на ее шее. Он поцеловал Хлою в шею сзади, очевидно, подумав, что она плачет от счастья. Или просто решив не заметить ее слезы.

– Тебе очень идет, – прошептал он ей в ухо.

Затем Майкл опустился на стул и заказал тирамису[3], которое принесли через пять минут со свечкой трое поющих итальянцев. Скрипачи вскоре поняли, что происходит в их углу, спели на итальянском и сыграли специально для них двоих. Хлоя жалела, что не осталась дома.

Теперь машина шла по автостраде острова Лонг-Айленд к Куинсу, и Майкл все еще не замечал, что Хлоя молчит. Пошел дождь, молния осветила небо. В боковом зеркале Хлоя наблюдала за тем, как здания Манхэттена все уменьшаются и уменьшаются за Лефрак-Сити и Рего-Парком, пока почти совсем не исчезли из виду. Через два года знакомства Майкл знал, что она хочет получить в подарок, и это был вовсе не кулон. Черт бы его побрал! У нее достаточно в жизни стрессов из-за приближающегося экзамена, и ей этот источник постоянного эмоционального напряжения требовался примерно так же, как дырка в голове.

Они приблизились к ответвлявшемуся от автострады шоссе, которое вело к ее дому, и Хлоя наконец решила, что обсуждение их совместного будущего – или отсутствия совместного будущего – должно подождать до того, как она сдаст экзамен. Меньше всего ей хотелось сейчас переживать из-за разрыва отношений. Тем не менее она надеялась, что ледяное молчание поможет передать ее чувства.

– Дело не только в письменных показаниях под присягой, – продолжал говорить Майкл, который, казалось, совершенно не замечал состояния Хлои. – Если мне каждый раз придется бегать к судье, чтобы получить что-то вроде даты рождения или номера полиса социального страхования, то это дело окажется похороненным в горах бумаг, которые я стану выписывать.

Теперь он заехал на Северный бульвар и остановился у светофора. В этот час других машин на улице не было. Наконец Майкл прекратил болтать, поняв, что Хлоя все время молчит, и осторожно взглянул на нее.

– С тобой все в порядке? Ты почти ничего не говорила с тех пор, как мы ушли из «Карминса». Больше не сердишься на меня за опоздание? Я же извинился.

Он схватился за обтянутый кожей руль обеими руками, словно собираясь с силами перед схваткой. Потом Майкл заговорил заносчиво и нагло:

– Ты прекрасно знаешь, в какой фирме я работаю. Я не могу просто встать и уйти – и это на самом деле так. Исход дела зависел от моего присутствия.

Тишина в небольшой машине казалась почти оглушительной. До того, как Хлоя успела ответить, Майкл сменил и тон, и предмет разговора. Он протянул руку к Хлое, провел пальцем по кулону, который красовался у нее на шее.

– Его сделали на заказ. Он тебе нравится?

Теперь он говорил проникновенно, шепотом, словно предлагал что-то интимное.

Нет, нет, нет. Сегодня он ее не прошибет. Только не сегодня. «Я отказываюсь отвечать, уважаемый адвокат, поскольку ответ может быть вменен мне в вину».

– Я просто отвлеклась. – Хлоя дотронулась до шеи и добавила ровным тоном: – Это красивый кулон.

Черт побери, она не позволит ему считать себя просто эмоциональной дурочкой, которая расстроилась, не получив кольца. Она-то ведь ожидала, что Майкл сегодня сделает ей предложение... Так пусть Майкл подумает о сегодняшнем вечере, поразмыслит о причинах ее молчания. На светофоре появился зеленый, и они поехали дальше в полном молчании.

– Я знаю, в чем дело. Я знаю, что ты думаешь. – Он демонстративно вздохнул, откинулся на спинку водительского сиденья и с силой шлепнул ладонью по рулю. – Все дело в экзамене, не так ли? Боже, Хлоя, ты практически без перерыва готовишься к нему на протяжении двух месяцев, и я все понимаю. Правда! Я попросил тебя провести со мной всего один вечер... Всего один. У меня был ужасный день, и за ужином я ощутил напряжение. Расслабься, пожалуйста, а? Мне это действительно нужно. Правда. – Судя по тону, он был раздражен тем, что ему пришлось это говорить, и Хлое снова захотелось ему врезать. – Послушай человека, которому уже пришлось через это пройти: прекрати волноваться из-за экзамена! Ты же лучшая в своей группе, тебя ждет прекрасная работа – и ты отлично его сдашь.

– Мне жаль, что мое общество за ужином не помогло тебе расслабиться после трудного дня, Майкл. На самом деле, – сказала Хлоя с сарказмом. – Но ты, вероятно, страдаешь потерей памяти. Позволь мне только напомнить, что мы и прошлый вечер провели вдвоем. Я не стала бы на твоем месте заявлять, что я пренебрегаю тобой. Кроме того, я не хотела праздновать годовщину сегодня и говорила тебе об этом, но ты решил проигнорировать мои желания. А что касается моего настроения, то оно могло быть гораздо лучше, если бы ты не опоздал на два часа.

Отлично. В дополнение к чувству вины, которое ей приходилось переваривать в качестве десерта, теперь у нее еще разболелась голова. Хлоя потерла виски.

Майкл подъехал к ее дому, присматривая место для парковки.

– Здесь и попрощаемся, – резко заявила Хлоя.

Он наконец остановил автомобиль, припарковавшись перед жилым комплексом так, что мимо уже никто проехать бы не смог.

– Что? Ты не хочешь, чтобы я сегодня остался у тебя? – Голос Майка звучал обиженно и удивленно. Хорошо. Значит, не она одна огорчена.

– Я устала, Майкл. И этот разговор только ухудшает дело. Кроме того, сегодня вечером я пропустила занятия по аэробике, поэтому хочу пойти в спортзал с утра.

Салон автомобиля погрузился в тишину. Майкл смотрел в сторону, а Хлоя взяла свой пиджак и сумочку.

– Послушай, Хлоя, мне очень жаль, что сегодня вечером все так сложилось. Правда. Я хотел, чтобы этот вечер стал особенным, а все вышло иначе, за это я прошу прощения. И мне жаль, что ты так переживаешь из-за экзамена. Мне не следовало огрызаться. – Майкл говорил искренне и гораздо мягче, чем раньше. Тактика «чувствительного парня» немного ее удивила.

Он перегнулся через сиденье, провел пальцем по ее шее, затем по лицу. Хлоя уставилась себе в колени и рылась в сумочке в поисках ключей, пытаясь не обращать внимания на его прикосновения. Майкл запустил руку в ее волосы цвета меда и прижал ее к себе.

– Тебе не нужно идти в спортзал, – нежно прошептал он. – Позволь мне потренировать тебя.

Она почувствовала слабость. Майкл заставлял ее терять силы с того самого дня в комнате с ксероксом. И ей очень редко удавалось сказать ему «нет». Хлоя чувствовала сладость его теплого дыхания, чувствовала, как его сильные руки спускаются все ниже по ее спине. Она понимала, что ей не следует мириться с этим, но сердцем... ну, это было совсем другое дело. По каким-то немыслимым причинам она любила его. Но сегодня ночью – ну, сегодня ночью просто ничего не случится. Даже у слабохарактерных людей есть чувство собственного достоинства. Она быстро раскрыла дверцу автомобиля и вышла, переводя дыхание. Снова заглянув внутрь через несколько секунд, Хлоя смогла говорить безразличным тоном:

– Нет, Майкл. Я испытываю искушение, но уже почти час ночи. Мари заедет за мной без пятнадцати девять, и я не могу снова опаздывать.

Хлоя с силой захлопнула дверцу.

Майкл выключил двигатель и вышел из машины.

– Отлично. Отлично. Я все понял. Ну и вечерок получился, черт побери! – угрюмо выдал он и, в свою очередь, с силой хлопнул дверцей.

Хлоя гневно посмотрела на него, развернулась и направилась к двери.

– Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо, – пробормотал Майкл и побежал за ней. Он догнал Хлою на пешеходной дорожке и схватил за руку. – Остановись. Просто постой. Послушай, я все испортил. Я бесчувственный болван. Я это признаю. – Он посмотрел ей в глаза в поисках разрешения продолжить. Очевидно, в них все еще горел предупредительный сигнал, но Хлоя не пошла прочь, и Майкл воспринял это, как хороший знак. – Послушай, я это сказал. Я бестолочь, сегодня все пошло прахом, и в этом только моя вина. Пожалуйста, прости меня, – прошептал он. – Не надо сегодня так прощаться.

Майкл обнял ее за шею и притянул к себе. Ее пухлые губы на вкус были сладкими.

Спустя мгновение она шагнула назад и легко коснулась рукой рта.

– Отлично. Ты прощен. Но ты все равно не останешься на ночь.

Слова звучали холодно.

Ей сегодня ночью требовалось побыть одной. Подумать. Если не считать секса, к чему ведут их отношения? Уличные фонари отбрасывали глубокие тени на пешеходную дорожку. Ветер усилился, вокруг качались и шуршали ветками деревья и кусты. Где-то вдали залаяла собака, в небе прогрохотал гром.

Майкл поднял голову.

– Думаю, сегодня ночью пойдет дождь, – произнес он рассеянно и схватил безвольную руку Хлои. Они молча прошли до входа в здание. Перед ступеньками крыльца он улыбнулся и сказал легким тоном: – Проклятие. А мне казалось, что все прошло гладко. Чувствительность, как предполагается, срабатывает с вами, женщинами. Вам нравятся мужчины, которые не боятся плакать и демонстрировать свои чувства.

Он рассмеялся, очевидно, надеясь получить в ответ улыбку, затем нежно поцеловал Хлою в щеку, легко провел губами по лицу, двигаясь вниз к ее губам. Ее губы были слегка приоткрыты.

– Ты сегодня так здорово выглядишь, что я расплачусь, если тебя не получу.

«Если вначале не получилось, пытайся снова... и снова».

Его руки медленно спустились у нее по спине, потом оказались ниже. Хлоя не двигалась.

– Знаешь ли, еще не поздно изменить решение, – прошептал Майкл. – Я могу сходить отогнать машину.

Его прикосновения прожигали ее насквозь. Наконец она вырвалась из его объятий и открыла дверь. Черт побери, сегодня она настоит на своем, чего бы ей это ни стоило!

– Спокойной ночи, Майкл. Поговорим завтра.

Он выглядел так, словно получил удар в живот. Или еще куда-нибудь.

– Поздравляю с годовщиной, – тихо сказал он, когда она проскользнула в холл. Стеклянная дверь закрылась с легким скрипом.

Майкл медленно пошел назад к машине, держа ключи в руках. Проклятие! Он действительно сегодня все испортил. Стоя у машины, он наблюдал за Хлоей, показавшейся у окна гостиной. Она помахала ему, чтобы показать: у нее все в порядке. Хлоя все еще выглядела недовольной. Затем занавеска опустилась и она исчезла из виду. Майкл сел в «БМВ» и поехал в сторону автострады, назад к Манхэттену, думая о том, как им восстановить отношения. Может, завтра он пошлет ей цветы. Вот оно! Длинные красные розы с извинениями и запиской «Я тебя люблю». Раскат грома прогрохотал ближе, Майкл выехал на Клеарвью, оставив Бейсайд позади.

Глава 3

Клоун округлившимися глазами наблюдал сквозь раздвинутые ветви кустов, как из «БМВ» показались роскошные ноги. Длинные и загорелые. Вероятно, она принимала солнечные ванны в дорогом солярии. На ней была надета короткая и обтягивающая – о, какая обтягивающая! – черная юбка и розовая свободная шелковая блузка, сквозь которую можно было рассмотреть ее налитые высокие груди. На руке она несла черный пиджак, хорошо сочетающийся с юбкой. Розовый был ее любимым цветом – и его тоже, – и Клоун радовался, что она сегодня вечером надела розовое. «М-м-м, хм-м-м... симпатяга в розовом!» По его лицу медленно расплывалась улыбка, и он подумал, что сегодняшняя ночь, в конце концов, может оказаться не такой уж и плохой. Все получалось очень неплохо. Он прикрыл рот ладонью, чтобы подавить смешок.

Ее длинные светлые волосы ниспадали до копчика каскадом мягких локонов, и Клоун чувствовал запах ее сладковатых сексуальных духов, который висел во влажном воздухе. Он тут же узнал его – это ее любимые, «Шанель № 5». Он вспотел, пот побежал по спине вниз, промокли подмышки.

Казалось, она целую вечность разговаривала с этим богатеньким самодовольным глупцом, своим парнем. Она не выглядела счастливой. Бла, бла, бла... Разве они не знают, сколько времени? Пора домой. Пора в кроватку. Его пальцы нетерпеливо стучали по черному нейлоновому мешку. Его «мешку с подарками».

Она хлопнула дверцей машины. Парень тоже внезапно выскочил из салона и хлопнул дверцей. Где-то вдали залаяла собака. Колени Клоуна слегка задрожали. А если проснется любопытный сосед?

Но никто из соседей не появился, и богатенький поспешил за девчонкой, догнал на пешеходной дорожке, схватил за руку, и они что-то сказали друг другу. Клоун не смог разобрать слов. Затем парень поцеловал ее в губы. Держась за руки, они прошли к дверям. Ее высокие каблуки стучали по асфальтированной дорожке так близко, что Клоун практически мог вытянуть руку и коснуться ее лодыжки. И снова его охватила паника. А парень тоже зайдет в квартиру? Это все испортит. Богатенький развлекался с ней прошлой ночью – сегодня его очередь.

Они снова поцеловались на крыльце, но затем она одна проскользнула в дверь. Ну что, богатенький, сегодня не повезло? Клоун тихо рассмеялся.

Богатенький развернулся и, опустив голову, медленно побрел к машине, ключи позвякивали у него в руке. Как примерный парень, он подождал, пока у нее в квартире не зажегся свет и он не увидел, как девушка помахала из окна гостиной, и только после этого уехал прочь.

Клоун улыбнулся. Чудесно! Богатенький самодовольный глупец провожает ее до дверей и целует на прощание. Пусть тебя не кусают клопы! И он даже задерживается, чтобы убедиться: его спутница нормально добралась до квартиры, она в безопасности и никакой призрак не маячит внутри. Смех да и только!

Спустя пять минут у нее в спальне зажегся свет, осветив кусты. Клоун зашел поглубже в живую изгородь. У него над головой заработал кондиционер, и сквозь ветви кустов ему на голову упало несколько капель влаги. Он увидел, как она ходила по комнате, затем задернула шторы, и свет потускнел.

После того, как все огни погасли, Клоун в течение двадцати минут сидел абсолютно неподвижно. Прогрохотал гром, на этот раз еще громче. Начался дождь, вначале мелкий, но мужчина знал, что вскоре он усилится. Теперь порывы ветра стали сильными, кусты раскачивались, словно плясали странный танец в тусклом свете уличных фонарей. Буря практически налетела на них. Девушка вовремя вернулась домой.

Клоун схватил свой «мешок с подарками» и стал пробираться к углу здания, пока не оказался прямо под окном ее гостиной. Шпингалет окна, как он знал, был сломан и не закрывался. Затем, точно в 1.32, Клоун надел на лицо маску. Он встал, отряхнул голубые джинсы, которые теперь чуть не разрывало в паху, тихо открыл окно в погруженное во мрак помещение и проскользнул в квартиру.

Глава 4

Хлоя наблюдала из окна за тем, как Майкл медленно шел назад к машине, отвергнутый, с опущенной головой. Она нерешительно помахала ему и задернула занавеску, когда он стал махать в ответ. Еще одно послание отправлено.

Она в одиночестве стояла в гостиной и оглядывалась вокруг. Квартира была погружена в тишину, и в ней оказалось невероятно жарко. Радость от одержанной победы испарилась так же быстро, как появилась. Теперь Хлоя почти жалела, что не позволила Майклу остаться на ночь.

Спортзал – слабое оправдание. Кого она обманывает? Хлоя никогда не встанет в шесть утра, чтобы отправиться на аэробику. А если она не собирается начать разговор на тему «К чему на самом деле ведут наши отношения?» в ближайшие две недели, то почему нельзя было сегодня позволить Майклу остаться?

«Потому что ты расстроилась, не получив того, что хотела получить на эту годовщину. Поэтому ты и не дала ему того, чего хотел он».

Отлично, теперь даже она сама считает себя сукой. Однако Хлоя знала, что если бы Майкл остался на ночь, то она точно так же разговаривала бы сама с собой в три часа ночи, но тогда ругала бы себя за слабость и трусость и за то, что ею так легко манипулировать. «Ты проклята, если сделаешь это, и проклята, если не сделаешь». Все это очень выматывало и погружало в депрессию, и она надеялась, что пара таблеток тайленола снимет головную боль.

Квартира напоминала печку. Окна оставались закрытыми весь день, и все в квартире, казалось, словно запеклось – даже мебель еще оставалась теплой, когда Хлоя ее коснулась. Она взяла письма, которые накопились у нее в ящике, прикрепленном к входной двери, и направилась в кухню.

Она щелкнула выключателем, и кухня мгновенно осветилась. Хлоя вздохнула, увидев беспорядок на столе. Тарелки остались после завтрака и от вчерашнего ужина, там также был корм для попугая и перья. Пита, длиннохвостого попугая, ослепила лампа дневного света, и он свалился с жердочки на дно клетки с глухим звуком.

Хлоя перенесла все тарелки со стола в уже заполненную мойку, налила туда немного зеленой жидкости для мытья посуды, направила на гору фарфора струю из шланга, прикрепленного к крану. Тем временем Пит, взмахивая крыльями, снова взобрался на жердочку и принялся издавать гневные звуки, адресованные Хлое. Он продолжал разбрасывать крошечные зеленые и белые перья. Хлоя быстро закрыла Пита полотенцем. Затем она в последний раз оглядела кухню, выключила свет и отметила, что утром нужно позвонить в агентство «Веселая прислуга», готовое досрочно прислать помощницу для уборки квартиры. Она запила две таблетки тайленола глотком воды «Миланта», перед тем как наконец отправиться в спальню с кондиционером. Там она почувствовала облегчение.

Хлоя бросила письма на кровать, включила кондиционер на максимум и стала рыться в ящиках в поисках любимой и самой удобной розовой пижамы, отбросила в сторону несколько комплектов тонкого прозрачного нижнего белья «Тайна Виктории», которые получала от Майкла в подарок на протяжении последних двух лет. Она нашла пижаму в нижнем ящике – хлопчатобумажную, слишком большого размера и совсем не сексуальную. Ветви живой изгороди царапали окно спальни, несколько капель дождя упали на стекло. В прогнозе погоды на сегодняшнюю ночь обещали сильную грозу. Хлоя мгновение постояла у окна, наблюдая, как гнутся деревья под порывами ветра, затем закрыла шторы и включила телевизор. Шел старый фильм «Компания Брейди».

Хлоя рухнула на кровать и нажала кнопку «Воспроизведение» на автоответчике. Счета, счета, реклама, журнал «Пипл» и еще счета. Это никогда не кончается.

Механический женский голос сообщил: «Вам не поступало никаких новых сообщений».

Хлоя посмотрела на автоответчик. Это было смешно. Явный сбой. Цифра "3" мигала красным, свидетельствуя о том, что она получила три послания. И она стерла все послания перед тем, как отправиться в город. Хлоя нажала на кнопку повторного воспроизведения.

«Вам поступило три сообщения. Первое сообщение: сегодня, девятнадцать девятнадцать».

Послышался усталый голос ее матери: «Хлоя, это мама. Вероятно, ты сегодня вечером где-то на занятиях».

Внутри у Хлои опять все перевернулось от чувства вины. «Позвони мне, когда вернешься. Мне нужно с тобой обсудить наш приезд в следующем месяце. Мы с твоим отцом думаем, что, может, нам лучше остановиться в гостинице, у тебя в квартире и так мало места. Мне нужны названия нескольких хороших гостиниц на Манхэттене, но не дорогих и расположенных в приличных районах. Перезвони мне».

Да, хорошо, если удастся найти подобное в Нью-Йорке! Хлоя вернулась к почте. Еще один счет. Когда она находит время покупать все это барахло, за которое ей теперь приходят счета?

Навязывание услуг по оформлению кредитной карты. Отлично. Чтобы она получала еще больше счетов.

Наконец, в самом низу никогда не кончающейся кучи счетов, Хлоя обнаружила конверт цвета слоновой кости со знакомым почерком отца – он писал, словно курица лапой. Хлоя улыбнулась. После того, как она перебралась в Нью-Йорк из Калифорнии, чтобы учиться на юриста, папа писал ей по крайней мере раз в неделю, и она всегда ждала его теплые смешные письма, они позволяли ей расслабиться. Иногда в них было по многу страниц, чаще всего несколько строк, но все они начинались с одного и того же приветствия: «Привет, Фасолька! Как там моя большая девочка в большом городе?» Он звал ее Фасолькой с пяти лет, потому что она очень любила фасоль в желе.

Даже в двадцать четыре Хлоя все равно оставалась для него маленькой девочкой. Она отложила письмо отца в сторону, чтобы прочитать позднее, и пролистала журнал «Пипл».

Второе сообщение поступило в 20.10. Звонила Мари.

«Спасибо за то, что продинамила нас всех сегодня, Хлоя. Это был удар. Ты пропустила нашу дискуссию за „круглым столом“ о постановлении, запрещающем бессрочное владение. Это гораздо забавнее, чем „Призрак оперы“. Эй, не забудь, что у нас завтра очень важные занятия – будем прорабатывать экзаменационные вопросы прошлых лет, поэтому я буду у тебя в восемь тридцать, а не без пятнадцати девять. Не опаздывай! М-м-м... может, мне следовало сказать тебе в восемь? До встречи».

Черт побери. Она совсем забыла о практических занятиях. Еще одна причина, чтобы злиться на Майкла.

Третье сообщение поступило в 23.32. Долгое молчание. На заднем фоне Хлоя услышала шорох, словно приглушенный звук разрываемой бумаги, затем какой-то мужчина тихо произнес насмешливым певучим голосом: «Хлоя. Хлоя. Где ты, Хлоя?»

Снова молчание, треск. Она слышала дыхание, затем на другом конце провода повесили трубку.

Это было странно. Она несколько секунд неотрывно смотрела на автоответчик.

«Это все сообщения».

Наверное, звонил кто-то из ее группы. Известно, что они занимаются допоздна. Вероятно, это Роб или Джим, которые просто хотели подшутить над ней. Ребята решили, что она ко времени их звонка уже вернулась, прекрасно проведя вечер, пока они сидели в аудитории, и захотели подтрунить над ней, поскольку она пренебрегла занятиями. Явно надеялись, что она прослушает это послание, находясь в компрометирующей позиции. Вот оно что. Она нажала на кнопку на автоответчике.

«Сообщения стерты».

Хлоя забралась под одеяло, подложила подушки под спину и взяла письмо отца. Она была единственным ребенком, и для родителей ее отъезд на учебу в Университет Святого Иоанна стал настоящим ударом. И еще большим ударом оказалось ее недавнее сообщение о том, что она не собирается возвращаться. Ни мать, ни отец не любили Нью-Йорк. Хлоя выросла в небольшом городке в Северной Калифорнии. Для них было немыслимо выгуливать собаку по заасфальтированной дороге, жить в высотном, пятидесятиэтажном здании, не более чем в тридцати футах от соседа в другом таком же. Для них это было точно так же неприемлемо, как проживание в иглу. Мать Хлои звонила два или три раза в неделю, просто удостовериться, что дочь не ограбили, не изнасиловали, она не подверглась разбойному нападению и не стала жертвой преступников в большом городе, логове трех миллионов воров, насильников и бандитов. И конечно, ее отец писал письма.

Хлоя бросила остальную почту на прикроватную тумбочку поверх учебников по праву, взяла конверт и нахмурилась.

Конверт был аккуратно вскрыт. Письмо исчезло.

Глава 5

Она похолодела. Руки покрылись гусиной кожей, холодок пробежал по шее, и она тут же подумала о Марвине. Она с беспокойством посмотрела на потолок, словно в нем имелись глаза, и подтянула одеяло к подбородку.

Марвин был ее странным соседом, который жил в квартире, расположенной прямо над ее собственной, – безработный отшельник, он поселился в здании задолго до того, как Хлоя въехала сюда несколько лет назад. Она точно знала: Марвин – странный. Все знали, что он странный. Каждое утро он наблюдал за двором из окна своей гостиной в широко распахнутом клетчатом халате. Он словно умышленно обнажал волосатый живот, а также бог знает что еще, скрываемое подоконником. Спасибо, Господи, за подоконник. Опухшее полное лицо Марвина всегда покрывала щетина, он носил очки с пластиковыми стеклами в черной оправе, прикрывавшие слишком близко посаженные глаза. В одной руке он обычно держал чашку с черным кофе. В другой... Ну, Хлое просто не хотелось об этом думать.

В прачечной поговаривали, что Марвин страдает эмоциональной неустойчивостью и живет на государственное пособие по нетрудоспособности, а также деньги престарелой матери. За его спиной жильцы рассуждали, что случилось с его матерью, которую уже какое-то время никто не видел. На протяжении нескольких лет Хлоя считала Марвина странным, но безобидным. Иногда она встречала его в коридоре или на площадке у входа. Он никогда не улыбался и издавал некое подобие ворчания, когда проходил мимо нее.

Однако два месяца назад она совершила ошибку, приветственно помахав Марвину, занявшему свой пост, когда направлялась через двор к машине. В тот вечер он ждал ее в холле у входа в здание и держал ее почту в руке. Он криво улыбнулся, обнажив крошечные желтые зубы, а затем пробормотал что-то о том, как «почтальон, вероятно, перепутал их почту», и, шаркая, отправился к себе наверх – шпионить за соседями из окна гостиной.

После этого бестолковый почтальон еще, по крайней мере, три раза путал их почту, а потом у Марвина появилось новое хобби – поливать цветы в холле. Казалось, он делал это именно тогда, когда Хлоя возвращалась с занятий. Она чувствовала на себе его взгляд. Марвин неотрывно смотрел на нее со своего наблюдательного поста у окна гостиной, пока она утром шла к машине, а затем провожал взглядом в холле по вечерам. Его яйцеобразная голова обычно резко поднималась и чем-то напоминала дешевую игрушку, которые иногда вешают в машинах, и Хлоя чувствовала, как Марвин осматривает ее с головы до ног. В последнее время она обычно входила и выходила через дверь прачечной с другой стороны здания.

Две недели назад ей стали поступать странные телефонные звонки – на противоположном конце провода вешали трубку, как только она снимала свою. А когда она отходила от аппарата, над головой обычно начинал скрипеть потолок – Марвин, волоча ноги, ходил взад и вперед. Может, сегодня вечером на автоответчике записался голос Марвина – он наконец набрался духу, чтобы произнести два-три слова.

Как раз вчера она оставила несколько постиранных вещей в сушилке, а сама отправилась в квартиру за двадцатипятицентовыми монетами, которых не хватило, и проходила мимо Марвина. Он снова притворялся, будто поливает цветы. Когда Хлоя позднее принесла выстиранные вещи в квартиру, недоставало двух предметов нижнего белья.

А теперь ее почту фактически вскрыли и изъяли. Мысль о том, как Марвин касается ее трусиков и читает ее письма, в то время как его тучное тело возбуждается на кровати над ее головой, вызвала у Хлои тошноту. После сдачи экзамена она собиралась поискать новую квартиру, а это нелегко в Нью-Йорке. Она больше не может жить по соседству с этим ненормальным. До сегодняшнего вечера она могла бы рассматривать вариант совместного проживания у Майкла, но теперь...

Слишком много мыслей наполнили ее больную голову. Когда допускается прием большей дозы тайленола? Хлоя встала с кровати и босыми ногами прошлепала через гостиную, чтобы еще раз проверить входную дверь. Она выглянула в глазок, готовясь увидеть голого Марвина на корточках перед дверью, с чашкой кофе в одной руке и цветком в горшке – в другой. Но там никого не оказалось, холл был погружен во тьму.

Хлоя убедилась, что дверь заперта на два замка, а затем прикрепила большой кусок скотча на отверстие для писем с внутренней стороны двери, чтобы толстые пальцы Марвина не могли протиснуться достаточно далеко, расширить щель и тем самым дать ему возможность подсматривать в ее квартиру. На следующее утро она забьет щель доской и договорится с почтой – станет забирать приходящую ей корреспонденцию и журналы прямо у них.

Хлоя отправилась назад, в прохладу комнаты, и закрыла дверь в спальню. Там она быстро взглянула на потолок, чтобы удостовериться: у Марвина не появилось нового хобби – столярных работ. Она не обнаружила дыр в потолке и вообще ничего странного, еще несколько минут посмотрела телевизор, пока головная боль немного не спала. На улице прогрохотал раскат грома, мигнул свет. Буря оказалась сильной – может, сегодня ночью даже отключат электричество. Хлоя выключила телевизор и свет и удобно устроилась на кровати, слушая шум дождя, бившего в стекло. Сейчас этот шум был мягким и успокаивающим, но Хлоя знала, что вскоре небеса вновь разверзнутся. Хорошо. Может, немного посвежеет, а то в последнее время стояла страшная жара.

Она была истощена как физически, так и морально и наконец погрузилась в глубокий сон. Ей снилось что-то странное и запутанное о предстоящем экзамене, когда она услышала скрипучий приглушенный голос прямо над собой:

– Привет, Фасолька. Как там моя большая девочка в большом городе? Хочешь немного поразвлечься?

Глава 6

Он легко проник в квартиру через незапертое окно гостиной, на котором был сломан шпингалет. Снаружи дождь пошел стеной, и Клоун полностью промок. Поскольку шторы были задернуты, комната оказалась погружена во тьму и он ничего не видел. Однако это его не беспокоило – он прекрасно знал план квартиры. Громко тикали часы в кухне. Мужчина осторожно обошел вокруг стоявшего в гостиной приставного столика, сделанного из металла и дерева, с острыми углами, и низкого кофейного столика со стеклянной столешницей, заваленного газетами за три последних дня.

Он много раз бывал здесь раньше. Сидел в ее гостиной, читал ее газеты, журналы, касался ее учебников по праву. Он прослушивал ее телефонные сообщения, просматривал ее почту, приходящие на ее имя счета и знал, что приставной столик она приобрела в компании «Пьер уан импортс» и еще за него не заплатила. Он знал, что у нее четвертый размер одежды – она ведь такая стройная, – и касался ее платьев, ощупывал пальцами ее блузки и нюхал выстиранные вещи, слабо пахнущие «Тайдом» и «Снагглом», который смягчает ткань. Он тайно лакомился остатками пиццы из ее холодильника – ее самой любимой: с колбасой и фаршем, с большим количеством сыра. Знал, что она пользуется шампунем «Пантин» и мылом «Дайл», а также предпочитает духи «Шанель № 5». Он стоял перед зеркалом в ее ванной, отделанной в желтых и бледно-зеленых тонах, обнаженный, и натирался ее лосьоном «Фрезия», который она использовала для своего роскошного тела. И при этом представлял, что будет чувствовать, когда ее руки наконец станут ласкать его член. Он позволил запаху на протяжении нескольких дней оставаться на своем теле – этому дурманящему, постоянно напоминающему о ней запаху. Он знал, как звали ее мать до замужества – Марлен Таунсенд, и где работал ее отец – в газете в небольшом городе. Он знал все, что можно было знать о Хлое Джоанне Ларсон.

Теперь Клоун молча стоял в гостиной, вдыхая запах Хлои. Он провел пальцами по дивану и дотронулся до подушек на нем, взял пиджак, который она надевала сегодня вечером и бросила на диван. Клоун трогал его и нюхал сквозь небольшие отверстия для воздуха в маске. Затем стал медленно продвигаться к спальне – ему требовалось пройти по небольшому коридорчику.

Внезапно в кухне Пит начал бить крыльями в клетке и закричал. Звук эхом отразился от металлических прутьев клетки и разнесся по погруженной в тишину квартире. Клоун замер и прислушался, не проснется ли Хлоя, у него на лице под маской выступили капельки пота. Он дышал тяжело и быстро, но не выдавал себя. Нужно появиться неожиданно, а если Хлоя сейчас выйдет, то план не сработает. Тогда все пойдет не так. Секундная стрелка дешевых часов, которые висели в кухне, громко отсчитывала каждую секунду, а мужчина стоял неподвижно. Ему показалось, что прошло десять минут. Квартира так и оставалась погруженной в тишину.

Дверь в спальню находилась в конце коридора. Теперь Клоун едва сдерживался – наконец наступил тот самый момент. Он слышал, как работал кондиционер, его гудение ослабевало, когда аппарат менял режим. Клоун ухватился за старую круглую стеклянную дверную ручку и несколько долгих секунд сжимал ее. Он чувствовал энергию момента, возбуждение растекалось по его венам.

Клоун медленно и сладко улыбнулся под маской, а затем просто открыл нужную дверь и тихо вошел в комнату.

Глава 7

Хлоя впала в панику, и ужас словно пронзил ее. Ей снился тревожный сон о том, что она на пять минут опоздала на экзамен и спорит с прокторами[4], чтобы ее все-таки допустили к сдаче. Теперь, всего долю секунды, ее глаза отказывались открываться, в то время как мозг судорожно пытался соединить только что услышанные ею слова с действием, которое разыгралось в ее сне.

Через мгновение Хлоя почувствовала холодную гладкую резину, прикоснувшуюся к ее лицу, и горечь перчатки из латекса на губах. Внезапно кто-то тяжелый навалился ей на грудь, стал давить ей на легкие, и у нее перехватило дыхание. Она попыталась закричать, но не услышала ни звука. Что-то гладкое и мягкое ей втолкнули глубоко в рот и продвигали все дальше и дальше, так, что она чуть не задохнулась. Ее глаза широко раскрылись от ужаса, и она пыталась хоть что-то рассмотреть в черноте комнаты. Хлоя подняла руки к лицу, но их тут же схватили, завели за голову и быстро и крепко привязали веревкой к металлической спинке кровати. Ее ноги также схватили, широко развели в стороны и привязали к стойкам в ногах кровати.

«Это не может происходить со мной. Это, вероятно, кошмарный сон. Пожалуйста, Боже, позволь мне проснуться! Позволь мне проснуться прямо сейчас!»

Очень быстро Хлоя оказалась полностью обездвижена. Теперь ее глаза привыкли к темноте, и она судорожно вертела головой из стороны в сторону, осматривая помещение.

В ногах кровати, опустив голову, скорчилась фигура неизвестного. Он закреплял веревку на ее левой лодыжке. Внутри у Хлои все опустилось. В свете, отбрасываемом ее будильником, лицо и голова неизвестного казались белыми и отвратительными, как у вурдалака. С двух сторон на голове торчали два пучка рыжих волос. В это мгновение он поднял голову, и Хлоя увидела ярко-красную улыбку и нос картошкой. Это было лицо клоуна, маска. В правой руке мужчина держал большой нож.

«Может, ему просто нужны деньги? Пожалуйста, пожалуйста, возьми телевизор, возьми мою стереосистему. Моя сумочка лежит на кофейном столике в гостиной».

Хлоя хотела прокричать ему это, но кляп не позволял ей говорить.

Неизвестный медленно проводил по острому зубчатому лезвию рукой в перчатке и при этом прохаживался по комнате вдоль спинки кровати. Мужчина ни на мгновение не отводил глаз от Хлои. Хлоя чувствовала его взгляд, слышала его дыхание, ощущала его запах. Она судорожно дергала руками и ногами, в отчаянии пытаясь их высвободить, оборвать веревки, но у нее ничего не получалось. Веревки вонзались в нежную кожу на лодыжках, пальцы на руках начали затекать. Она попыталась выплюнуть кляп, чтобы закричать, но ей не удалось даже пошевелить языком. Хлоя беспомощно извивалась на кровати, а мужчина пододвигался все ближе, пока не оказался в ногах кровати, справа.

Тогда он коснулся пальцем ее пальца на ноге и медленно, очень медленно повел выше, по ее икре, колену и бедру, пока не добрался до верха пижамы. Хлоя извивалась под его прикосновением. Она слышала, как сердце яростно бьется у нее в груди.

Кондиционер сменил режим и стал гудеть тише. Хлоя улавливала, как тяжелые капли дождя били в окно и по выступавшей металлической части кондиционера. На улице громко прогрохотал гром, небо осветила молния, свет проник сквозь занавешенное окно и осветил мужскую фигуру. Хлоя увидела косматые рыжие брови и очертания искаженного в неестественной улыбке рта. Пучки светлых, почти белых волос падали на голую шею.

Мужчина внезапно отошел к прикроватной тумбочке и, положив нож, открыл ящик, достал две ароматизированные кокосовым маслом свечки и спичечный коробок. Хлоя наблюдала, как он их зажигал, пламя стало отбрасывать мягкий свет в комнату, наполняя ее нежным ароматом. Несколько минут мужчина просто стоял и молча смотрел на нее, тяжело дыша, воздух выходил сквозь небольшую прорезь в резиновой маске. На стене Хлоя увидела увеличенную, искаженную тень незваного гостя.

– Привет, Хлоя.

На нее сверху вниз уставилось резиновое лицо с широкой улыбкой. Слова напоминали свист, вылетая через прорезь для дыхания. Ей показалось, что она видит ледяные голубые глаза сквозь прорези маски.

– Мне тебя не хватало, Хлоя. Я уж подумал, что ты сегодня не появишься. – Он повернулся, взял нож с тумбочки и снова посмотрел на нее. – Ты пропустила занятия в спортзале ради того, чтобы провести вечер со своим парнем? Нехорошо, нехорошо.

Хлоя похолодела. Он знает ее имя. Он знает, что она пропустила аэробику. Незваный гость работает в спортзале? Хлоя отчаянно пыталась вспомнить, где могла слышать этот голос. Он был глубоким и приглушенным резиновой маской. Хлоя подумала, что уловила легкую шепелявость или, может, акцент, который он пытался скрыть. Британский акцент?

Мужчина наклонился и встал на колени рядом с ней. Он придвинул резиновое лицо к ее уху и убрал волосы у нее со щеки. Хлоя ощущала запах латекса, из которого была сделана маска, и вроде бы «Кворума», одеколона, который она один раз дарила Майклу на Рождество. Дыхание незваного гостя слегка отдавало кофе.

– Знаешь ли, тебе на самом деле следовало позволить ему остаться на ночь, – прошептал Клоун прямо ей в ухо.

Еще раз сверкнула молния, ярко озарив спальню, и Хлоя увидела, как блеснул нож, когда Клоун внезапно высоко поднял его и задержал всего в нескольких футах от ее живота. Ее глаза округлились.

Мужчина рассмеялся и встал, потом провел пальцем по ее телу, по руке вниз, по плечу и груди, скрытой пижамой. Вместе с ним двигался и нож, прямо над пальцем.

– Такую симпатичную девушку, как моя Хлоя, не следует оставлять одну.

Внезапно Клоун опустил лезвие и отрезал нижнюю пуговицу пижамы.

– Потому что никогда не знаешь, что может случиться с большой девочкой в большом городе.

Он отрезал следующую пуговицу. Прогрохотал оглушительный раскат грома. На чьей-то машине сработала сигнализация.

– Но не беспокойся, Фасолька. Я хорошо позабочусь о моей большой девочке. Я заставлю тебя улыбаться.

Еще одна пуговица.

Хлоя содрогнулась. Господи Исусе, он знает ее прозвище.

Мужчина показательно вдохнул воздух и принюхался.

– М-м-м, «Шанель номер 5». Мне нравятся эти духи. Надеюсь, ты душилась для меня. Это и мои любимые.

Он знает ее любимые духи.

– А что ты сегодня для меня надела?

Последняя пуговица отлетела и соскользнула на пол. Острие ножа раздвинуло полы пижамы. Мужчина медленно и целенаправленно приподнимал одну полу, пока не обнажилась грудь Хлои. Затем кончик ножа проследовал назад по открытому животу, замер у пупка, потом отвел в сторону вторую полу пижамной куртки, обнажив обе груди. Незнакомец уставился на Хлою, и дыхание его участилось.

Клоун медленно провел ножом по груди, по поднявшимся соскам, а затем вверх, к шее. Хлоя чувствовала, как холодное острие скользит по ее нежной коже и сильно давит на плоть, но пока еще не разрезает кожу. Нож остановился у кулона в форме двух сердец у нее на шее, затем Клоун подвел нож под цепочку и резко дернул. Цепочка упала на подушку. Клоун сделал паузу. Хлоя чувствовала, как его взгляд пронзает ее, как блуждает по ее телу вверх и вниз.

«О Господи, пожалуйста, не допусти этого!..»

Нож пошел вниз по ее ноге и срезал то, что осталось от розовой пижамы. Голые ноги Хлои извивались, натягивая веревку. Теперь мужчина вел ножом вверх по ее ногам, начав с пальцев, потом вверх по лодыжке, икре, затем внутренней части бедра; продвигаясь дальше, нож давил сильнее, но все еще не резал плоть. Мужчина направил нож под линию трусиков на бедрах Хлои и срезал их, обнажая все ее тело.

– Ты выглядишь так аппетитно, что, может, мне просто придется тебя съесть, – сказал он грудным голосом.

«О Боже, нет, нет, нет. Это, вероятно, кошмарный сон. Пусть это будет кошмарный сон!»

Хлоя словно слышала голос отца: «Будь осторожна, Хлоя. Нью-Йорк – большой город, там живут разные люди, и не все они приятные».

Хлоя попыталась выплюнуть кляп. Она чувствовала, что сердце готово взорваться в груди. Ее руки судорожно дергались под веревкой, пока она не ощутила, как сдирает кожу с запястий.

Мужчина наблюдал за ее попытками высвободиться, затем положил нож на туалетный столик и снял черную футболку. Он был загорелым, грудь оказалась лишенной волос, мускулистой, живот – плоским и тренированным. Клоун расстегнул «молнию» на голубых джинсах, осторожно снял их с одной ноги, потом с другой и аккуратно повесил на спинку стула. На левой руке, прямо над запястьем, выделялся уродливый зигзагообразный шрам, идущий вверх. По какой-то непонятной причине Хлоя подумала о дорожном знаке, предупреждающем об опасном повороте.

– Тебе повезло, Хлоя, что ты вернулась домой не слишком поздно, – сказал он. – У нас еще много времени, чтобы поразвлекаться вместе.

Когда он снял трусы, она увидела, как он возбужден.

«Детали. Запоминай детали, Хлоя. Запоминай его голос, одежду. Ищи другие шрамы, родинки, татуировки. Все, что угодно, вообще все».

– О, чуть не забыл. Я же взял с собой мешок с игрушками! Я знаю несколько забавных игр, в которые мы могли бы поиграть.

Опустив руку на пол и открыв черный нейлоновый мешок, Клоун достал предмет, напоминающий искривленную вешалку, черную стеклянную бутылку и изоленту, затем огляделся.

– Но, думаю, мне потребуется розетка.

Хлоя мысленно начала кричать, дернулась на кровати.

– Веди себя хорошо, Хлоя, и мистер Клоун по-настоящему тебя побалует, – громко прошептал он.

Затем Клоун насиловал ее, пока не взошло солнце.

Глава 8

Он насвистывал себе под нос, смывая кровь с ножа в чистой белой раковине в ванной. Две зубные щетки стояли рядом в зеленой фарфоровой чашке на краю раковины, ее лосьон для тела «Фрезия» – с другого края. Вода стекала с лезвия красной рекой и уходила в сливное отверстие. Клоун, как зачарованный, наблюдал за ней. Вначале вода стала светло-красной, потом розовой и, наконец, прозрачной.

Клоун чувствовал силу. Ночь прошла очень хорошо, и они оба прекрасно провели время. Даже Хлоя это признала. Наступил момент, когда он вынул ее шелковые трусики из роскошного красного круглого ротика, но вместо того, чтобы поблагодарить его, сука застонала и закричала, требуя, чтобы он прекратил. Такая реакция вызвала у него раздражение. Большое раздражение. Но затем снова появился нож и начал игру, и больше ничего подобного не повторялось. Фактически Хлоя просила его продолжать. Но через некоторое время она снова начала хныкать, ему надоело это слушать, поэтому он опять заткнул ей рот.

Он вытер лезвие о ее симпатичное зеленое гостевое полотенце, отделанное кружевами, и аккуратно убрал в нейлоновый мешок вместе со всеми другими вымытыми игрушками. Теперь он снял маску и вымыл руки в перчатках, побрызгал холодной водой на лицо и шею и вытерся тем же полотенцем. Клоун с восхищением осмотрел себя в зеркале, оценил свое упругое тренированное тело, потом быстро почистил зубы ее щеткой и проверил, чистые ли они. Затем он снова надел маску и вернулся в погруженную в тишину спальню.

Хлоя спокойно лежала на пропитанной кровью кровати. Глаза были закрыты, как у ангела. Клоун надел джинсы и футболку и напевал себе под нос, обуваясь и завязывая шнурки на два узла. Рот Хлои все еще был заткнут, она больше не издавала никаких звуков, даже хныканья. Ему показалось это странным, теперь ему не хватало этих звуков.

Мужчина задул догоревшие свечи. Склонившись над девушкой, он поцеловал ее в щеку, вытянув губы, потом высунул язык, чтобы попробовать мягкую солоноватую кожу своей жертвы в последний раз.

– Пока, Фасолька, любовь моя. Моя красавица Хлоя. Это было забавно.

На простыне рядом с ее шеей лежал сорванный кулон в виде двух сердец. Клоун взял его и опустил в карман джинсов.

– Это будет напоминать мне о времени, которое мы провели вместе.

Он послал ей воздушный поцелуй и тихо закрыл за собой дверь спальни, затем забрал нейлоновый мешок из ванной и в последний раз прошел по крошечному коридорчику мимо кухни. На приставном столике заметил небольшую нефритовую статуэтку, изображающую трех мудрых обезьянок, зажимающих лапками глаза, уши или рот: не вижу, не слышу, не скажу. Клоун знал, что это подарок родителей Хлои после их недавнего путешествия на Восток. Он когда-то слышал, что люди верят, будто эти обезьяны защищают владельца и приносят удачу. «Но не сегодня ночью», – подумал Клоун и улыбнулся. Рядом со статуэткой стояла фотография счастливой Хлои и богатенького самодовольного глупца, ее парня, у Эмпайр-Стейт-билдинг. Клоун остановился, его пальцы прошлись по снимку.

И затем тихо, как мышь, он открыл окно гостиной и спрыгнул вниз, под прикрытие густых зарослей кустарника, все еще мокрого после прошедшего ливня. Никем не замеченный, Клоун растворился во мраке, как раз когда первые лучи оранжевого диска начинали прорезать небо. Вскоре день вступит в свои права на пустынных улицах Нью-Йорка.

Глава 9

Мари Кэтрин Мерфи стояла перед квартирой 1Б и чувствовала: что-то не так. Было почти без десяти девять, Мари опаздывала, сегодня они должны прорабатывать экзаменационные вопросы прошлых лет, а Хлоя не отвечала на звонок в дверь. И хотя для Хлои опоздание было обычным делом, она всегда в конце концов открывала. И всегда у нее имелось хорошее оправдание и две огромные чашки свежесваренного кофе, а также коробка печенья «Стелла Доро». Последние три года подруги делили расходы на машину, чтобы добраться до юридического факультета Университета Святого Иоанна, и Мари не могла припомнить случая, чтобы Хлоя ее подвела.

Какая-то пожилая женщина впустила ее в здание, и последние пять минут Мари провела у двери Хлои. Она знала, что Хлоя и Майкл вчера вместе провели вечер, и вначале думала, что он, возможно, остался на ночь и они оба проспали. Эта мысль заставила Мари подождать немного. Но через пять минут на звонок по-прежнему никто не отвечал, и Мари волновалась все больше. Она попыталась заглянуть в прорезь для почты, но обнаружила, что щель чем-то прикрыта изнутри.

Мари направилась на улицу, чтобы закурить, и увидела, как на нее сверху из окна смотрит странный сосед Хлои, держа в руке чашку с черным кофе. От его вида определенно покроешься мурашками – полуголый, с толстыми линзами очков и странной ухмылкой. У Мари по телу пробежала дрожь. Она увидела, что занавески у Хлои в гостиной все еще задернуты, как и шторы в спальне. Машины на обычном месте не было, и также нигде не видно «БМВ» Майкла.

«Не паникуй. Все должно быть в порядке».

Она прошла к другой стороне кирпичного здания, туда, где находилось окно кухни Хлои. Окно было закрыто, но занавески не задернуты. Вот бы дотянуться до окна и заглянуть в кухню! Мари вздохнула. Во второй половине дня ей предстояло идти на работу, и она надела юбку и трехдюймовые каблуки. Мари опустила сумочку на землю, обругала себя за то, что не надела брючный костюм и туфли на плоской подошве, затем затушила сигарету и взобралась на невысокое кирпичное ограждение, которое шло вдоль окна кухни и отделяло ступени, ведущие в подвал здания. Мари ухватилась за мусорный бак, взобралась на него и потянулась к окну, держась за подоконник. Она совсем не хотела лишиться своей драгоценной жизни и всеми силами старалась удержать равновесие. Наконец она заглянула внутрь. Перед ней на кухонном столе находился Пит, все еще в закрытой клетке. Слева в мойке высилась гора посуды. Сквозь дверной проем Мари увидела коридор и гостиную и заметила, что столик завален газетами. Мари тут же почувствовала себя лучше. Если бы в квартире был порядок, то она бы поняла: что-то в самом деле произошло. А так, похоже, Хлоя прошлой ночью просто не вернулась домой.

«Вероятно, она вчера осталась у Майкла и просто забыла мне позвонить. Наверное, он отвез ее сегодня утром на занятия, напоив горячим кофе и накормив бостонскими пончиками со сливками, и теперь она готовится сдавать экзамен, в то время как я стою здесь, а мой толстый зад дрожит на ветру».

Мари была раздражена – теперь ей точно не успеть на занятия. Она уже начала опасный спуск на землю, когда ей в голову ударила мысль: «Если Хлоя не появлялась дома вчера вечером, то кто закрыл клетку Пита?»

Мари замерла на мгновение, а потом снова взобралась на мусорный бачок, прижалась лицом к стеклу, прикрыла глаза сбоку ладонями и прищурилась.

Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: темные пятна, на которые она смотрит, – это чьи-то следы. Еще несколько секунд ей потребовалось, чтобы понять: они похожи на кровавые.

И именно тогда Мари Кэтрин Мерфи свалилась с мусорного бачка и начала кричать.

Глава 10

– Пульс есть! – прозвучал голос во тьме. – Сердце бьется.

– Она дышит? – послышался другой голос.

– Едва. Я подключил ее к аппарату. Она в шоке.

– Господи Исусе! Кровь везде. Откуда она? – Это был еще один голос.

– Ты имеешь в виду – откуда она не лилась? Девчонка в ужасном состоянии. Однако я думаю, что в основном кровотечение вагинальное. Может, есть внутреннее. Да, этот псих не слабо над ней поработал.

– Перережь веревки, Мел.

Четвертый голос. Низкий, с сильным нью-йоркским акцентом:

– Спокойно, ребята. Эта веревка – одна из улик. Не надо ее обрывать. И не снимайте перчатки. На месте преступления нужно вести себя очень аккуратно.

Теперь, казалось, комната наполнилась людьми.

– Боже, ее запястья полностью ободраны. – В голосе звучали отвращение и паника.

Полицейские рации работали, слышались голоса и шум. Пронзительно завывали сирены, много сирен, они приближались. Щелкнул фотоаппарат, сработала вспышка.

Теперь гневный голос:

– Осторожно, осторожно с ней! Эй, Мел, если тебе плохо, то просто уйди. Сейчас не время для истерик.

На несколько секунд в комнате стало тихо, затем послышался голос номер один:

– Поставьте капельницу и вколите ей морфий. Рост пять футов пять дюймов. Вес примерно сто десять – сто пятнадцать фунтов. Свяжитесь с травматологией в госпитале «Ямайка» и скажите, что у нас двадцатичетырехлетняя женщина, белая, многочисленные колотые раны, возможно внутреннее кровотечение, вероятно изнасилование, она в шоковом состоянии.

– Так, так, аккуратно ее поднимаем. Аккуратно! По моей команде. Раз, два, три.

Боль, сильная и обжигающая, накатывающая волнами.

– Господи Исусе! Бедная девочка. Кто-нибудь знает, как ее зовут?

– Ее подруга на улице говорит, что Хлоя. Хлоя Ларсон. Она учится на юриста в Университете Святого Иоанна.

Голоса исчезли, и темнота поглотила ее.

Глава 11

Хлоя медленно открыла глаза, и ее тут же ослепил яркий свет. Мгновение она думала, что умерла, возможно, оказалась в раю и всего через несколько минут ей предстоит встреча с Создателем.

– Следите за светом, пожалуйста.

Свет фонарика в виде авторучки прошелся по ее лицу. Хлоя почувствовала очень сильный запах дезинфицирующего средства и поняла, что находится в больнице.

– Хлоя? Хлоя? – Молодой врач в белом халате снова направил маленький фонарик ей в глаза. – Я рад, что вы просыпаетесь. Как вы себя чувствуете?

Хлоя прочитала написанное у него на бейдже. Лоуренс Бродер.

Вопрос показался Хлое на самом деле глупым. Она попыталась ответить, но язык распух, во рту пересохло. Ей удалось прошептать:

– Плохо.

Болело все. Она посмотрела на свои руки, обе забинтованные, и увидела трубки, подсоединенные со всех сторон. Живот болел так, что, казалось, его разрывает изнутри. И боль становилась все сильнее.

Майкл сидел на стуле в углу палаты. Он склонился вперед, поставил локти на колени и сложил руки под подбородком. Вид у него был обеспокоенный. Небо за окном было окрашено розовым и оранжевым, темнело. Похоже на закат.

Еще один мужчина в зеленом хирургическом костюме молча стоял у двери. Хлоя предположила, что он тоже врач.

– Вы в больнице, Хлоя. Вы перенесли тяжелую травму. – Доктор Бродер замолчал. Трое мужчин неловко переглянулись. – А вы знаете, почему вы здесь, Хлоя? Помните, что с вами произошло?

Глаза Хлои наполнились слезами, и слезы покатились по щекам. Она медленно кивнула. Лицо Клоуна всплыло из памяти.

– Прошлой ночью на вас напали. Вас изнасиловали. Подруга нашла вас сегодня утром, и сюда вас доставила «скорая». Вы в госпитале «Ямайка», в Куинсе. – Бродер колебался и переступал с ноги на ногу, очевидно, чувствуя себя неловко. Затем он быстро заговорил: – Вы очень сильно пострадали. Матка оказалась сильно травмирована, и было внутреннее кровотечение. Вы потеряли много крови. К сожалению, присутствующий здесь доктор Ройбенс был вынужден срочно провести гистерэктомию[5], чтобы остановить кровотечение. – Бродер указал на врача в зеленом, который так и стоял у двери, опустив голову и избегая смотреть на Хлою. – Однако это единственная по-настоящему плохая новость. У вас несколько порезов и ран, для работы над которыми мы пригласили пластического хирурга – чтобы он наложил швы и свел к минимуму рубцы. Есть и другие повреждения, но они не опасны. А хорошая новость заключается в том, что мы ожидаем вашего полного выздоровления.

«Это единственная по-настоящему плохая новость. Вот оно. И все, ребята».

Хлоя обвела взглядом трех мужчин в палате. Все трое, включая Майкла, избегали встречаться с ней глазами, переглядывались друг с другом или смотрели в пол.

Она могла только шептать:

– Гистерэктомию? – Слова приносили боль. – Это означает, что у меня не будет детей?

Лоуренс Бродер, доктор медицины, переступил с ноги на ногу и нахмурился:

– Боюсь, что так.

Хлоя поняла: доктор Бродер хочет, чтобы этот разговор побыстрее закончился.

Он опять заговорил, вертя в руках фонарик в форме ручки. Доктор держал, катал его на ладони и вставлял между пальцами.

– Удаление матки – серьезная операция, поэтому вы останетесь в больнице, по крайней мере, несколько дней. Полное восстановление обычно проходит за шесть – восемь недель. Завтра мы начнем сеансы физиотерапии и будем постепенно увеличивать их продолжительность. Сейчас у вас живот болит?

Хлоя поморщилась и кивнула.

Доктор Бродер поманил угрюмого доктора Ройбенса, затем сдвинул занавеску на кровати так, чтобы Майкл не мог видеть происходящее, и поднял простыню. Хлоя заметила белые бинты, опоясывающие ее живот и грудь. Доктор Ройбенс осторожно пальпировал живот, но ее все равно пронизывала боль.

Ройбенс кивнул, но не Хлое, а доктору Бродеру.

– Припухлости нормальные. Швы кажутся хорошими, – сказал он.

Доктор Бродер кивнул в ответ и затем улыбнулся Хлое:

– Я скажу сестре, чтобы вколола вам морфий. Так вам будет легче. – Он опустил простыню на место и снова переступил с ноги на ногу. – В коридоре ждут полицейские, которые хотели бы поговорить с вами. Вы готовы?

Хлоя колебалась какое-то время, затем кивнула.

– Тогда я приглашу их. – Бродер раздвинул занавеску. Очевидно, почувствовав облегчение после окончания разговора, доктора устремились к двери. У самого выхода доктор Бродер остановился. – На вашу долю выпало ужасное испытание, Хлоя. Мы все молимся за вас. – Затем он мягко улыбнулся и вышел.

Жертва сексуального насилия. Удаление матки. Не будет детей. Кошмар оказался реальностью. Кривая усмешка Клоуна, его обнаженное тело, зубчатое лезвие – все это промелькнуло у нее в сознании. Этот человек все о ней знал. Он знал ее прозвище. Знал ее любимый ресторан. Он знал, что она пропустила занятия в спортзале, и сказал, что постоянно наблюдает за ней.

«Не беспокойся, Хлоя. Я всегда буду рядом. Наблюдать. Ждать».

Она закрыла глаза и вспомнила нож, вспомнила боль, пронзившую ее, когда Клоун нанес ей первую рану. Теперь к ней приблизился Майкл и взял ее руку в свою.

– Все будет в порядке, Хлоя. Я здесь, я с тобой. – Он говорил мягким тоном. Она открыла глаза и заметила, что Майкл смотрит не на нее, а куда-то за нее, словно на какое-то пятно на стене. – Я разговаривал с твоей мамой. Твои родители сейчас на пути сюда. Они приедут вечером. – Он медленно выдохнул. – Очень жаль, что ты не позволила мне вчера остаться у тебя. Мне очень жаль, что я не остался. Я бы убил этого больного негодяя. Я бы... – Он закусил губу и окинул взглядом очертания ее тела под белыми крахмальными больничными простынями. – Боже, что он наделал... этот проклятый извращенец... – Майкл замолчал, его руки сжались в кулаки, и он отвернулся к окну.

«Очень жаль, что ты не позволила мне вчера остаться у тебя».

Их прервал слабый стук в дверь, и она медленно раскрылась. По коридору сновали люди. Наверное, сейчас как раз часы посещений. В палату вошла невысокая женщина с жесткими курчавыми рыжими волосами, в вышедшем из моды красно-черном брючном костюме. На ней не было косметики, если не считать крем-пудры, нанесенной под глазами, чтобы скрыть темные круги. Если бы не многочисленные морщины, Хлоя дала бы ей лет тридцать пять. За женщиной в палату вошел мужчина постарше в дешевом синем костюме. Он был выше спутницы по крайней мере на фут. Выглядел мужчина так, словно ему скоро выходить на пенсию. Редкие белые волосы были зачесаны набок, чтобы скрыть лысину. От него пахло табаком. Они оба выглядели усталыми и вместе смотрелись странно, чем-то напоминая сосиску в тесте и гамбургер.

– Добрый день, Хлоя. Я детектив Эми Харрисон. Работаю в отделе, занимающемся расследованием преступлений на сексуальной почве, в Куинсе. Это мой партнер, детектив Бенни Сеарс. Я знаю, что сейчас вам тяжело, но нам необходимо задать несколько вопросов о том, что случилось прошлой ночью, пока это не стерлось у вас из памяти.

Детектив Харрисон посмотрела на Майкла, который все еще стоял у окна. Последовала пауза.

Майкл прошел вперед и протянул руку.

– Меня зовут Майкл Декер. Я парень Хлои.

Детектив Харрисон пожала ему руку и кивнула, затем обратилась к Хлое:

– Если вам так будет легче, Майкл может остаться с нами.

– Конечно, я останусь с ней, – резко сказал Майкл.

Хлоя медленно кивнула.

Детектив Сеарс улыбнулся ей и кивнул Майклу, потом вдруг надул из жвачки пузырь, который громко лопнул. Детектив достал блокнот и шариковую ручку. Он стоял в ногах кровати, в то время как детектив Харрисон пододвинула стул к Хлое. Теперь Сеарс возвышался над своей напарницей на целых два фута.

Первой вопросы начала задавать детектив Харрисон:

– Давайте начнем вот с чего. Вы знаете, кто сделал это с вами?

Хлоя покачала головой.

– Это был один человек или больше?

– Всего один, – медленно проговорила Хлоя.

– Как думаете, вы узнаете его, если снова увидите? Я приведу полицейского художника, чтобы сделать наброски...

По щекам Хлои потекли слезы. Она покачала головой, ее голос был едва слышим:

– Нет. На нем была маска.

Майкл издал звук, напоминающий фырканье, и тихо произнес:

– Проклятый ублюдок...

– Пожалуйста, мистер Декер... – резко сказала детектив Харрисон.

– Какая маска? – уточнил Сеарс с непроницаемым лицом.

– Резиновая клоунская маска. Я не видела его лица.

– Хорошо, Хлоя, – мягко продолжала Харрисон. – Просто расскажите нам все, что помните. Не торопитесь.

Теперь Хлоя не могла сдерживать слезы, и они ручьями потекли по лицу. Ее охватила сильнейшая дрожь.

– Я спала. Затем, словно во сне, прозвучал голос. Думаю, этот человек назвал меня Фасолькой. Я попыталась проснуться. Я попыталась... – Она поднесла руки к лицу и вновь увидела, что запястья забинтованы. Хлоя вспомнила веревку и вся сжалась. – Но он схватил меня за руки и связал, и я не могла... не могла пошевелиться. Я не могла дышать, не могла кричать... Он что-то сунул мне в рот.

Она поднесла пальцы к губам и дотронулась до них, во рту все еще оставался вкус сухого мягкого шелка, и Хлоя опять словно ощутила во рту кляп, и ей снова стало трудно дышать.

– Потом он схватил меня за ноги и привязал, и я просто не могла больше двигаться. Я не могла двигаться...

Хлоя отвернулась от Харрисон и потянулась к руке Майкла. Она опять дрожала. Однако Майкл стоял, отвернувшись к окну и сжав кулаки.

«Очень жаль, что ты не позволила мне вчера остаться у тебя».

Детектив Харрисон взглянула на Майкла, затем протянула руку и коснулась руки Хлои.

– Многие жертвы изнасилования винят в случившемся себя, Хлоя. Но вы должны знать, что вашей вины в этом нет. Едва ли вы могли это предотвратить.

– Он очень много знал. Он знал, где хранятся мои ароматические свечи. Он зажег их, а я... я не могла пошевелиться!

– Он что-то говорил вам, Хлоя? Вы можете точно вспомнить, что он говорил?

– О Господи! Да, да, да, это было хуже всего. Он все время разговаривал со мной – так, словно мы знакомы. – Хлоя не могла унять дрожь, ее сотрясали рыдания. – Он знал все, все. Он сказал, что постоянно наблюдает за мной и всегда будет рядом. Всегда. Он знал о том, что я в прошлом году ездила отдыхать в Мексику, знал, что Майкл оставался у меня во вторник, как зовут мою маму, мой любимый ресторан, он знал, что в среду я пропустила аэробику. Он знал все! – Ее грудь пронзила боль, и теперь она вспомнила почему. – У него был нож, он срезал с меня пижаму и затем... резал меня. Я чувствовала, как он разрезает мою кожу, но не могла пошевелиться. Затем он навалился на меня всем телом и... Майкл, я не могла пошевелиться! Я пыталась, но просто не могла. Я не могла сбросить его с себя! – Хлоя кричала и кричала, пока совсем не охрипла.

Детектив Харрисон вздыхала и медленно гладила руку Хлои, повторяя, что она не должна ни в чем себя винить. Детектив Сеарс покачал головой, затем перевернул страницу в блокноте.

Хлоя рыдала и искала глазами Майкла, а он все еще стоял, отвернувшись к окну, со сжатыми кулаками. На Хлою он не смотрел.

Глава 12

Во второй половине дня во вторник, когда Хлою наконец выписали из госпиталя «Ямайка», дождь шел стеной. Всего через пять дней после того, как ее привезли на каталке без сознания, в ее заполненную цветами палату зашел улыбающийся доктор Бродер и с широкой улыбкой объявил, что с Хлоей «все в порядке» и ее выпишут сегодня во второй половине дня. Новость испугала ее – девушка весь день дрожала, и сердцебиение усиливалось по мере того, как приближалось время выписки.

Мать наконец послушалась ее совета и проигнорировала раздел «Недвижимость» в «Нью-Йорк таймс», вместо него обратив внимание на раздел газеты, где помещаются некрологи.

За два дня она нашла Хлое квартиру с одной спальней на восемнадцатом этаже Норт-Шор-тауэрс, высотного здания на озере Саксесс, прямо у границы районов Куинс и Нассо. Квартира принадлежала девяностолетней вдове и ее семнадцатилетнему коту Тибби. К несчастью для Тибби, вдова умерла раньше его. Хлоя при помощи двух «франклинов» смогла сразу же подписать договор аренды. Ее мать сказала, что считает квартиру неплохой для Нью-Йорка.

Хлоя не желала возвращаться в квартиру на Роки-Хилл-роуд. Никогда. Она не хотела снова видеть Бейсайд. Никогда. За исключением Пита, длиннохвостого попугая, она не хотела видеть ничего из той квартиры, и в особенности из спальни. Лежа на больничной койке, она велела родителям продать все, что там есть, или сжечь, или раздать бедным. Она желала одного: чтобы ничего из старой квартиры не перевезли в новую, и повторяла это и родителям, и Майклу, причем запретила им всем ездить из старой квартиры сразу в новую.

Она знала: Майкл считает, что у нее паранойя. Мысль о том, что насильник ее ждет и следит за бывающими в старой квартире людьми, желая выяснить, куда переедет Хлоя, казалась ему бредовой. Он согласился, что ей следует покинуть Бейсайд, но не мог понять, почему она не хочет перебраться к нему. А он отказывался оставить свою квартиру на Манхэттене.

– Хлоя, ты знаешь, как трудно сейчас найти квартиру с фиксированной арендной платой? – спросил он. – Эту мне пришлось искать полтора года!

Объяснение причин оказалось почти унизительным для Хлои.

– Майкл, он знает все. Он знает все обо мне и все о тебе. Вероятно, он следил за мной от твоей квартиры или следил за тобой, когда ты возвращался к себе. Может, он твой сосед и следил за мной, когда я возвращалась к себе. И если ты готов рисковать ради «квартиры с фиксированной арендной платой», я – нет. И туда я не вернусь. Никогда. Просто не могу поверить, что ты этого не понимаешь!

Разговор шел на повышенных тонах. Хлоя расплакалась, а Майкл слишком громко вздыхал. Чтобы она прекратила плакать, Майкл пообещал подумать, что можно сделать, но добавил, что невозможно переехать прямо сейчас. Затем он предложил найти ей новую квартиру за пределами Бейсайда. Майкл вышел из палаты, чтобы позвонить, вернулся примерно через десять минут и объявил, что ему срочно нужно на работу. Через два часа принесли букет цветов с запиской: «С любовью, Майкл». Тогда была пятница. Затем он работал все выходные.

В результате мама нашла Хлое квартиру в Норт-Шор-тауэрс с окнами, расположенными высоко над землей. Для одинокой женщины в большом городе предлагались самые лучшие условия: консьержка, два замка на дверях, система безопасности с детекторами любого движения, а также великолепная система двусторонней связи с посетителями. К воскресенью родители перевезли телевизор, кухонный стол, стулья и Пита. Все остальное они купили. В понедельник представители Армии спасения прибыли в дом на Роки-Хилл-роуд в большом красном грузовике. Два мускулистых грузчика сорвали желтую ленту, которой обтягивают места преступлений, оставленную полицейскими в квартире 1Б, и с благодарностью увезли все вещи Хлои. Они положили расписку на голом полу в гостиной. В дождливый серый понедельник ее жизнь в Бейсайде, Куинс, закончилась. Несколько любопытных соседей наблюдали за вывозом вещей. Отец сказал Хлое, что Марвин, сосед сверху, просил передать привет.

Конечно, родители попытались убедить ее вернуться в Калифорнию. Подойдет любое место в этом штате. Фактически любое место на Западном побережье. Любое место, кроме Нью-Йорка. Хлоя попыталась обсудить этот вопрос с Майклом, но он быстро отмахнулся от идеи. Его карьера, его фирма, его семья, их совместная жизнь – всё и все находятся в Нью-Йорке. Майкл никуда переезжать не собирался. Поэтому Хлоя наврала родителям, сказав, что они оба обдумывают предложение, но ей вначале нужно сдать экзамен в Нью-Йорке и поработать юристом в новой фирме, перед которой у нее уже есть обязательства. Затем она произнесла целую речь о том, что не позволит маньяку разрушить ее жизнь или выгнать из города. Болтовня, пустая болтовня. Хлоя очень хотела бы действительно иметь в виду то, что сказала.

А она больше не знала, чего хочет. То, что казалось таким важным всего пять дней назад, теперь представлялось абсолютно тривиальным. Экзамен на право заниматься юридической практикой, новая работа, помолвка... Хлоя смотрела телевизор с больничной койки – мир продолжал существовать, все шло как обычно, словно ничего не случилось. Люди, как и обычно по утрам, стояли в пробках, спешили на работу, затем по вечерам точно так же спешили домой, боролись за существование. По телевизору ведущие выпусков новостей сообщали с деловым видом о приезде и отъезде каких-то лиц, словно это были самые важные в мире события: «Если направляетесь на остров Лонг-Айленд, объезжайте участок, где идет строительство. На Гранд-Сентрал-паркуэй – пробки. Том Круз будет присутствовать на премьере нового голливудского фильма, в котором задействовано много звезд, в Лос-Анджелесе. Еще один корабль, заполненный кубинскими беженцами, обнаружен недалеко от побережья в районе Ки-Уэст, Флорида. Пожалуйста, помогите голодающим детям. К сожалению, на выходные обещают затяжные грозы. Очень жаль, любители водных прогулок, но лучше подождать следующих выходных, когда, похоже, установится сухая погода».

Ей хотелось кричать от всего этого.

Полицейский, который занимал пост у ее палаты первые два дня, больше не дежурил. Его, как предполагала Хлоя, направили охранять еще одну жертву. Детектив Сеарс объяснил ей, что охрану сняли, поскольку Хлое больше не угрожает опасность нападения. И хотя полиция «активно искала преступника» и «рассматривала все возможные версии», к понедельнику детектив Харрисон прекратила ежедневно посещать Хлою в больничной палате и лишь звонила раз в день и спрашивала, как она себя чувствует. Хлоя подозревала, что через несколько дней и звонки прекратятся, а ее дело отложат в сторону, чтобы заняться новыми.

В больничной палате стояло много корзин с благоухающими цветами, которые прислали друзья, знакомые и коллеги, но Хлоя все еще не могла заставить себя поговорить с кем-то по телефону. За исключением Мари, Хлоя не хотела видеть никого. Она не желала, чтобы кто-то смотрел на ее повязки и затем гадал, какой ужас она пережила, раз на ее раны наложили столько бинтов. Хлоя не собиралась говорить про ту ночь, и также не хотела болтать ни о чем с любопытными. А кроме этого, как она понимала, говорить было не о чем. Она мечтала вернуться в прошлое, просто стать прежней Хлоей, со всеми заурядными проблемами и занятиями, которые доставали ее каждый день, но знала: теперь это невозможно. За это она ненавидела его больше всего. Он забрал ее жизнь, и она не представляла, как ее вернуть.

Майкл много работал и заехал в больницу в понедельник во время обеда. Хлоя понимала, что в больнице он чувствует себя неуютно, а при виде ее бинтов и стоящих в палате аппаратов и лекарств, а также врачей и медсестер, испытывает раздражение и беспомощность. Она знала, что из-за «инцидента», как он называл случившееся, Майкл злится. Но ее больше не волновало, что чувствует Майкл. И ее бесило, что его жизнь идет как обычно, словно ничего не случилось, когда на самом деле случилось очень многое и ничто никогда не будет по-прежнему у них обоих.

Теперь наступил вторник и Хлоя, наконец, могла покинуть больницу. Она думала, что хочет этого, тем не менее с той минуты, когда доктор Бродер объявил о предстоящей выписке, Хлоя не могла сдержать дрожь. Предполагалось, что к выписке подъедет Майкл, но оказалось, что он всю вторую половину дня будет занят, снимая показания под присягой, и ему сложно уйти. Поэтому мать и Мари провезли Хлою в кресле-каталке до выхода из больницы, перед которым уже ждала взятая отцом напрокат машина. Хлоя могла идти, но в больнице считали, что ее следует до машины везти.

Двери лифта открылись в холле первого этажа, и Мари толкнула кресло-каталку в заполненный людьми холл. Люди были везде. Старики сидели на скамейках в углу, полицейские ждали у стойки дежурной. Пребывающие в смятении родители держали плачущих детей, медсестры и врачи сновали по холлу.

Хлоя быстро обвела взглядом холл в поисках его. Некоторые уставились на нее, сидевшую в кресле-каталке, им было любопытно. Она же внимательно наблюдала за их глазами, движениями. Одни разговаривали, другие читали газеты, третьи тупо смотрели перед собой. Хлоя судорожно оглядывала их всех. Ее сердце учащенно билось, и она вдруг поняла, что не узнает его без маски.

Один простой шаг с кресла-каталки к машине вызвал сильную боль, ей казалось, что живот у нее разрывает изнутри. С помощью матери и Мари Хлоя осторожно села на заднее сиденье, держа в руке пакет с лекарствами. Она посмотрела сквозь залитое дождем окно на огромную автомобильную стоянку. Вначале они поедут по Северному бульвару, на котором всегда много машин, а затем повернут на автостраду на Лонг-Айленде, где также очень сильное движение. Столько лиц, столько незнакомцев. Он может быть везде. Он может встретиться ей где угодно.

– Как ты там устроилась, моя сладкая? – Пауза. – Фасолька? – мягко спросил отец, очевидно, ожидая ответа.

– Да, папа, я готова. – Она помедлила мгновение и затем тихо добавила: – Папа, пожалуйста, больше не называй меня так.

Он выглядел грустным, затем кивнул с серьезным видом и наблюдал за тем, как его дочь повернула усталое лицо к окну. Отец тронул «форд-таурус» с места на площадке перед входом в гостиницу, и автомобиль стал пробираться по заполненной стоянке на Атлантик-авеню. Хлоя уставилась в окно и смотрела, пока они под проливным дождем ехали в ее новую квартиру на берегу озера Саксесс, удаляясь от госпиталя «Ямайка».

Глава 13

Каждое утро Хлоя говорила, глядя в зеркало:

– Просто перетерпи сегодняшний день, а завтра определенно будет лучше.

Но завтра становилось только хуже. Страх внутри ее продолжал нарастать, как неконтролируемая раковая опухоль, хотя ее физические раны заживали, а шрамы стали бледнеть. Ночью ее мучила бессонница, днем она чувствовала усталость и упадок сил.

Один из партнеров компании «Фитц и Мартинелли», отвечающий за работу с персоналом, с беспокойством позвонил Хлое и поинтересовался, сможет ли она приступить к работе в сентябре, как планировалось, или ей требуется больше времени на восстановление здоровья. Планировалось, что ее блестящая карьера юриста начнется в этой фирме, где ей предстоит вести дела, связанные с некачественным медицинским обслуживанием.

– Со мной все в порядке, – сказала она звонившему. – Реабилитация идет, как планировалось, я пойду сдавать экзамен через три недели. Спасибо за внимание.

И она верила в то, что говорила каждому, каждый день. Но затем ее вдруг охватывало необъяснимое чувство страха – и она словно примерзала к месту. Ей становилось трудно дышать, комната начинала кружиться перед глазами. Во время поездки в метро Хлоя вдруг могла почувствовать вкус кляпа, ощутить прикосновение холодного острия ножа. В лифте она могла услышать его голос, уловить сладкий тошнотворный запах кокосовых свечей. В машине она смотрела в зеркало заднего вида и видела ужасающую гнусную улыбку Клоуна. И ее мгновенно переносило во времени назад, в ту ночь. Хлоя пыталась придерживаться некоего подобия режима дня и вернуться к тому, что совсем недавно было обычной жизнью. Но дни переходили в недели, а она чувствовала, как в ее крепкой внешней броне появляются крошечные трещины, затем они медленно увеличиваются, а потом появляется ощущение, что однажды она просто развалится на миллион кусочков.

После двух недель в Нью-Йорке родители наконец собрали вещи и отправились назад в Сакраменто. Хлоя уверяла их, что с ней все в порядке, «держа лицо», как опытный игрок в покер; ее улыбки и показная храбрость сработали магически, они обняли и поцеловали дочь на прощание. Но, стоя у лифта, снова просили вернуться в Калифорнию.

– Со мной все в порядке. Я через две недели сдаю экзамен.

Она улыбалась и махала им, когда закрывались двери лифта. Затем Хлоя развернулась и чуть ли не бегом понеслась назад в квартиру, заперла дверь, опустилась на пол и прорыдала три часа подряд.

Она продолжала готовиться к экзамену, но дома. Лучше было даже не пытаться ходить на последние лекции, потому что Хлоя знала: слишком много незнакомых людей будут ее рассматривать или бросать любопытные взгляды; также придется отвечать на вопросы друзей, желающих ей добра. Ей пошли навстречу и даже предоставили видеопленки, которые должны помочь подготовиться. Большую часть дня она проводила на полу гостиной, окруженная книгами по праву, с блокнотом в руке, тупо смотрела на экран телевизора и наблюдала за тем, как открываются и закрываются рты преподавателей, но слова, которые она слышала, почему-то больше не имели смысла. Хлоя не могла сконцентрироваться и знала, что экзамен провалит.

Майкл остался у нее в ночь перед экзаменом, а затем в семь утра отвез ее в Центр имени Якоба Явица в Манхэттене, где должно было проводиться тестирование. Хлоя зарегистрировалась вместе с тремя тысячами других студентов, заняла указанное ей место и в восемь утра получила толстую папку с заданиями. Центр, где обычно проводятся важные мероприятия, погрузился в тишину. В 8.05 Хлоя оглянулась, посмотрела в сторону, вперед, на море незнакомых лиц – одни склонились над заданиями, другие в отчаянии оглядывались вокруг. Она начала беспокоиться и почувствовала страх. У Хлои разболелась голова, она задрожала, а потом покрылась холодным потом. К горлу стала подступать тошнота. Хлоя подняла руку, и одна из прокторов проводила ее в женский туалет. Чуть не упав, Хлоя зашла в кабинку, и ее вырвало. Затем она побрызгала на лицо и шею холодной водой, открыла дверь туалета и вышла из дверей центра. В 8.26 она остановила такси и отправилась домой.

Детектив Харрисон больше не звонила, поэтому теперь сама Хлоя звонила ей каждый день, чтобы узнать, как продвигается дело, однако всегда получала один и тот же ответ: «Не сомневайтесь, Хлоя, мы активно занимаемся расследованием. Надеемся, что вскоре подозреваемый окажется за решеткой. Спасибо за помощь следствию».

Хлоя могла бы поклясться, что Харрисон считывает свой ежедневный ответ со шпаргалки под названием «Ответы представителей правоохранительных органов раздражающим их жертвам нераскрытых преступлений, которых требуется успокоить». Дни перешли в недели, и Хлоя знала, что ее дело следует верным курсом в архив «глухарей». Насильник не был опознан, его имя и фамилия не известны, он не оставил отпечатков пальцев и вообще никаких улик, поэтому дело, скорее всего, так и останется нераскрытым, если только негодяй сам вдруг не признается. Тем не менее, она продолжала звонить детективу Харрисон каждый день, чтобы напомнить о себе и дать понять: Хлоя Ларсон в ближайшее время никуда не денется.

После провала экзамена отношения с Майклом фактически сошли на нет. Хлоя знала: он злился на нее за то, что она ушла с экзамена, не попытавшись его сдать. После «инцидента», как он продолжал называть случившееся, секса у них не было, но теперь, даже когда они держались за руки, отношения казались натянутыми и им стало неуютно друг с другом. Вместо того, чтобы заглядывать каждый вечер, Майкл заходил только в выходные. Его все больше и больше раздражало ее нежелание покидать квартиру. Они не обсуждали это, но явно охладевали друг к другу и отдалялись друг от друга, причем с каждым днем все заметнее, и ни один не знал, как восстановить потерянное. Хлоя еще не решила, хочет ли возвращения к прошлым отношениям. Она знала, что Майкл в некотором роде тайно винит ее в случившемся. Она видела это в его глазах, когда он смотрел на нее и когда не мог на нее смотреть. А за это она не могла его простить.

«Очень жаль, что ты не позволила мне вчера остаться у тебя».

Как полагала Хлоя, они оба знали, что между ними все кончено, тем не менее не хотели произнести нужные слова. Она подозревала, что Майкл слишком боится лавины вины, которая определенно обрушится ему на голову, если он все-таки наберется смелости разорвать отношения. Хлоя задумалась, какие эмоции испытает сама, если он наконец предложит ей остаться друзьями. Будет ли это облегчение, чувство вины, злость, грусть?

«Фитц и Марткнелли» убеждали Хлою заново попробовать сдать экзамен в феврале и предлагали пока временно поработать у них секретарем. Она отказалась. Эта фирма стала бы еще одним местом, где за спиной ее называли бы жертвой изнасилования. Только теперь все было бы хуже, потому что она также заработала и сомнительную репутацию «жертвы изнасилования, которая ушла с экзамена».

Когда Хлоя через три месяца после операции явилась на контрольный осмотр, гинеколог предложил помощь психотерапевта.

– У жертв изнасилований остаются шрамы, которых мы, врачи, не видим, – сказал он. – Я рекомендовал бы вам обратиться к психологу, он поможет вам.

– Со мной все в порядке. Просто я не сдала экзамен, как планировала. Спасибо за внимание.

Произнеся эти слова, Хлоя покинула кабинет врача и дала себе слово не возвращаться.

В октябре она решила устроиться на работу в ночную смену в отдел бронирования отеля «Марриотт» в аэропорту Ла-Гуардиа. В этом огромном отеле работали сотни людей, и никто из них ничего не знал о Хлое. Она сидела в дальней комнате, в наушниках, стараясь держаться подальше от людей и любопытных глаз. На этой должности ей не светило когда-либо дослужиться до высокого поста и тем более стать партнером, а если бы родители узнали, куда она пошла работать, то совсем не гордились бы ею. У Майкла вызывало отвращение отсутствие у нее амбиций, как он это называл. Но это было место, где Хлоя чувствовала себя в безопасности по ночам. Во время дежурства она была избавлена от ночных кошмаров. Никто не приставал к ней с разговорами, и никто не лез к ней в душу. И еще она зарабатывала деньги. Хлоя приходила на работу к одиннадцати вечера, смена заканчивалась в семь утра.


В четвертую неделю на новом месте она ответила на его звонок. Было почти шесть утра, ей оставался час до окончания смены.

– "Марриотт Ла-Гуардиа". Отдел бронирования. Слушаю вас.

– К сожалению, я опоздал на самолет и вылететь смогу теперь только завтра утром. Мне нужен номер в гостинице. Есть у вас свободные места?

Хлоя узнала мелодию Баха «Овцы могут спокойно пастись», тихо звучащую на заднем фоне.

– Я сейчас проверю, сэр. У вас есть наша дисконтная карта?

– Нет.

– Одноместный или двухместный номер, сэр?

– Одноместный.

– Номер для курящих или некурящих?

– Некурящих, пожалуйста.

– Кто-нибудь еще с вами, сэр?

– Я один. Если только ты не захочешь ко мне присоединиться, Хлоя.

Ее сердце замерло. Она сорвала наушники, бросила на пол и уставилась на них, словно перед ней был таракан. Адель, менеджер, подошла к ней, потом появились несколько клерков из соседнего помещения.

– Мисс? Мисс? Эй! Кто-нибудь меня слышит? – доносился с пола слабый голос.

– С вами все в порядке? – спросила Адель. Хлоя отшатнулась от нее.

«А я в самом деле это услышала?»

Теперь трещины в защитном панцире расползались во все стороны. Определенно, броня скоро падет. Хлоя уставилась на наушники, когда Адель подняла их с пола.

– Да, сэр? Простите. С вами говорит Адель Спейтс из отдела бронирования. Слушаю вас.

Хлоя попятилась к двери, схватила сумочку со стола, пока Адель заканчивала принимать заявку. Комната плыла перед глазами. Голоса заполнили голову.

«Такую симпатичную девушку, как моя Хлоя, не следует оставлять одну...»

«Ты выглядишь так аппетитно, что, может, мне просто придется тебя съесть...»

«Мне очень жаль, что ты не позволила мне вчера остаться у тебя...»

«Не сомневайтесь, мы активно занимаемся расследованием...»

Хлоя бежала так, словно за ней гнался сам дьявол, – через автомобильную стоянку отеля «Марриотт» к своей машине. Она забыла пальто, и холодный осенний ветер, казалось, продувал ее насквозь. На скорости семьдесят миль в час она понеслась домой по Гранд-Сентрал-паркуэй, судорожно проверяя, кто едет за ней, ожидая увидеть лицо Клоуна в следующем за ней автомобиле, может, даже сигналящем ей фарами.

Она припарковала автомобиль и бросилась к лифту, пронеслась мимо охранника, все еще спавшего в холле. В квартире Хлоя везде зажгла свет, вновь включила сигнализацию и закрылась на все замки.

Хлою обуял такой страх, какого она никогда не испытывала раньше. Она, как безумная, носилась по комнатам, открывала шкафы, заглядывала под кровать, за занавеску в душе. С прикроватной тумбочки она схватила небольшой пистолет 22-го калибра, который ей купил отец перед отъездом в Калифорнию. Хлоя проверила, а потом перепроверила, полностью ли он заряжен.

В гостиной огонек сенсора, определяющего любое движение на площадке, продолжал спокойно мигать, на щитке сигнализации горела зеленая лампочка.

Хлоя сидела на диване в гостиной и держала пистолет на коленях, ее вспотевшая ладонь сжимала черную рукоятку мертвой хваткой, указательный палец нервно касался спускового крючка. Кот Тибби, ласкаясь, протиснулся у хозяйки под мышкой и стал мурлыкать у ее груди. Всходило солнце, и свет начал проникать в щели между задернутыми занавесками. Синоптики обещали хороший день. Хлоя уставилась на белую входную дверь и ждала.

Наконец защитный панцирь сломался и развалился на миллион кусков.

Часть вторая

Глава 14

Сентябрь 2000 года

С лиц, когда-то красивых, на него смотрели мертвые пустые глаза. Зеленые глаза и словно подернутые поволокой голубые, с длинными ресницами, на которых все еще оставалась тушь, эти глаза смотрели в никуда – они стали пустыми и безжизненными. Накрашенные полные губы теперь были открыты и искажены – этакие черные дыры.

Глаза, в которых отразился невообразимый ужас... Рты, навсегда застывшие в вечном крике...

Спецагент полицейского управления штата Флорида Доминик Фальконетти сидел в одиночестве в сером бывшем зале заседаний и смотрел на украшавшие Стену фотографии. Он держался руками за голову, указательными пальцами массировал виски, в которых нарастала боль. Прямоугольный стол вишневого дерева для ведения переговоров был по всей длине завален полицейскими отчетами, зелеными папками с рапортами о проведенных следственных действиях, вырезками из газет, протоколами допросов. Сигарета догорала где-то за пластиковым закрытым стаканчиком с кофе и пустым коричневым пакетом из ресторана быстрого питания «Бургер кинг». В углу переполненного помещения трещал подключенный к видеомагнитофону телевизор, по экрану шли белые полосы – кассета только что закончилась. Над Домиником на потолке горели яркие лампы дневного света и освещали пять новых жутких фотографий, аккуратно разложенных на столе. Новая девушка для Стены.

Родственников пропавших одиннадцати молодых женщин и девушек полисмены попросили предоставить для идентификации жертв их последние фотографии. Так в управлении оказались любительские снимки, сделанные на прогулках, фотографии церемоний получений дипломов в школе и колледже, из выпускных альбомов и профессиональные портретные работы. Девушки теперь улыбались Доминику с отведенных им мест на коричневой пробковой доске, которую в специально созданном полицейском подразделении мрачно называли Стеной. Спецподразделение получило от членов семей по три, пять, а в некоторых случаях и десять фотографий. Имея семнадцатилетний опыт расследования убийств, Доминик знал: нельзя ожидать, что мать выберет всего одну фотографию из запечатлевших всю жизнь ее ребенка, или родные брат или сестра – всего один снимок, отражающий образ сестры, который они запомнят навеки. Доминик считал почти неуважением просить одно фото. Поэтому для вывешивания на Стену выбирали снимок крупным планом, а другие прятали в папки. Красивые лица поместили в ряд в хронологическом порядке – в соответствии с датой исчезновения, а не с момента обнаружения тел.

Прямо под первым рядом, резко контрастируя со снимками счастливых лиц, висели последние фотографии обнаруженных и изувеченных тел девяти исчезнувших женщин. Каждой соответствовала группа из пяти снимков, прикрепленных чертежными кнопками, на них были сняты место преступления и результаты вскрытия. И теперь коричневая пробковая доска растянулась практически на всю длину комнаты, достигнув размера десять на двадцать футов. Вызывающий дрожь, жуткий набор снимков – прижизненных и посмертных. Между прижизненными и посмертными фотографиями разместили белые карточки размером пять на семь дюймов, с аккуратно напечатанным текстом. На них указывали имя и возраст каждой женщины, краткий словесный портрет, дату и место исчезновения. В последней строчке значились дата и место обнаружения тела и, наконец, дата и предполагаемое время смерти по оценкам патологоанатома. Причину смерти не было необходимости указывать. По цветным глянцевым снимкам на Стене она была очевидна.

Доминик глотнул уже холодного кофе и принялся изучать, как делал сотый раз, лицо каждой девушки, преследующее его, когда-то доверчивые, а теперь полные ужаса глаза.

Что они видели в последние несколько мгновений своей короткой жизни перед тем, как мир милосердно погрузился во тьму?

Все они были молодыми. Большинству – только двадцать с небольшим, а трем не повезло дожить даже до этих лет. Самой старшей из одиннадцати исполнилось двадцать пять, самой младшей – всего восемнадцать. На прижизненных фотографиях они были полны сил и энергии, завлекающе улыбались, игриво надувались или выпячивали губы, выглядели застенчивыми или скромными. У одной золотистые кудри падали на плечи, другая, платиновая блондинка, носила короткую неровную стрижку, у третьей блондинки прямые волосы цвета меда струились по спине. Все были блондинками и очень красивыми при жизни. На Стене висели шесть профессиональных портретных снимков, дававших об этом вполне отчетливое представление.

За последние полгода в тропической ночи Майами исчезли одиннадцать женщин – под пальмами на Оушен-драйв и Вашингтон-авеню, из заполненных людьми ультрамодных ночных клубов на Саут-Бич и других модных мест, где любят тусоваться богатые, знаменитые и красивые. Через несколько недель или месяцев после исчезновения, изуродованные обнаженные тела девяти женщин были обнаружены в уединенных уголках округа Майами-Дейд. Преступления, как выяснилось, совершались в самых разных местах: на старом сахарном заводе в Эверглейдсе, в доме в центре Либерти-Сити, в заброшенном супермаркете в Кендалле. Однако убийца не попытался спрятать тела или скрыть свои преступления; наоборот, он явно хотел, чтобы их, в конце концов, обнаружили. И сразу же становилось очевидно, что ужасная смерть каждой женщины была тщательнейшим образом спланирована, как и ее похищение. Подобная жестокость вызывала тошноту даже у самых закаленных следователей.

На каждом из изуродованных тел остался «фирменный знак» серийного убийцы: того, который сидит в засаде на человека-дичь, выбранного вроде бы наугад, по причинам, известным только его больному разуму. Серийный убийца оказался таким наглым, что преднамеренно выбирал жертвы перед сотнями свидетелей, а потом, в уединенных местах, дико издевался над ними. Ему дали кличку Купидон.

Каждую женщину фактически вскрыли, тело разорвали вертикально от горла до живота, а затем еще и горизонтально, под грудью. Грудину сломали каким-то неизвестным предметом, как и ребра, и они торчали наружу. У всех женщин из груди вырезали сердце. И сердца все еще не нашли. Над местом, где находится сердце, зияла кровавая черная дыра. Каждую молодую женщину нашли обнаженной, их тела зафиксировали в непристойных сексуальных позах, и каждая была изнасилована перед смертью, как вагинально, так и анально, неизвестным предметом или предметами. Некоторых насиловали и после смерти.

Теперь делом Купидона занимались двенадцать полицейских из пяти различных подразделений. Своих представителей выделили отдел полиции района Майами-Бич, полицейское управление города Майами, отдел полиции Майами-Дейд и отдел полиции северной части Майами. По просьбе губернатора Буша полицейское управление Флориды выделило в пользование спецподразделения зал заседаний в своем региональном центре в Маками. Там разместили штаб. Управление Флориды также выделило в помощь полицейским психоаналитика, оргтехнику и секретаря. Именно в этом зале заседаний впервые появилась пробковая доска. Вначале она имела стандартные размеры, возможно, три на два фута. Затем, после десяти месяцев работы, когда пропали уже шесть женщин, были найдены три тела и не обнаружили никаких улик, полицейское управление Флориды подключило к расследованию спецагента Доминика Фальконетти. И первым делом Доминик заказал доску больших размеров.

Два дешевых деревянных книжных шкафа и картотеку задвинули в дальние углы помещения, чтобы установить ксерокс, три компьютера и многочисленные картонные коробки, которые высились одна над другой вдоль стен. Различные памятные знаки, полученные полицейскими, трофеи, награды и фотографии, которые когда-то украшали стены зала заседаний, сняли, чтобы освободить место для снимков жертв маньяка. В картонных коробках хранились многочисленные зеленые папки с отчетами о проведении следственных действий, карточки «для вашего сведения», улики и распечатки допросов. В отчетах и допросах были отражены все детали последних месяцев, дней и минут жизни каждой пропавшей. В отдельном ряду коробок содержались данные о финансовом состоянии жертв, их дневники, ежедневники, письма, фотоальбомы и распечатки посланий, пришедших по электронной почте: самые личные из личных вещей, самые интимные мысли, факты и детали, которые теперь стали достоянием многих людей в штате Флорида.

Доминик нашел коробочку с чертежными кнопками наверху картотечного шкафа, в углу, рядом с еще одним забытым, старым пластиковым стаканчиком из-под кофе из «Севн-илевн». Он взял несколько кнопок с розовыми головками и прикрепил ими пять фотографий на пробковую доску, под карточкой с надписью «Мэрилин Сибан, 19».

Без карточек было бы практически невозможно совместить посмертные снимки с мест преступлений с портретными фотографиями. Когда-то идеальные лица распухли и раздулись, светлая кожа стала пепельной или темно-серой, в худшем случае – черной, гноящейся. Яркие светлые улыбки исчезли, зато появились выползающие из полости рта черви и раздутые черные языки. Золотистые локоны и платиновые кудряшки были заляпаны пятнами крови. Во Флориде жаркий и влажный климат, и поэтому разложение начинается быстро, и во многих случаях тела удалось опознать только по зубам.

Доминик устремил взгляд на Стену, пытаясь рассмотреть на снимках то, чего не смог увидеть раньше. Николетта Торренс, двадцать три года; Андреа Галлахер, двадцать пять; Ханна Кордова, двадцать два; Кристал Пирс, восемнадцать; Синди Соренсон, двадцать четыре; Джанет Глидер, двадцать; Триша Макаллистер, восемнадцать; Лидия Бронтон, двадцать один; Мэрилин Сибан, девятнадцать. Ему улыбнулись еще две девушки с портретов на дальнем конце Стены, учетные карточки рядом с этими фотографиями оставались незаполненными. Морган Вебер, двадцати одного года, в последний раз видели в баре «Кливлендер» на Майами-Бич 20 мая 2000 года, а Анну Прадо, двадцати четырех лет, – в ночном клубе «Левел» на Саут-Бич 1 сентября 2000 года. Еще две пропавшие. Вероятно, они тоже мертвы.

Доминик в последний раз затянулся сигаретой и затушил ее. Он бросил курить несколько лет назад, но после того, как Синди Соренсон и Лидию Бронтон нашли в прошлом месяце с разницей в неделю, он то и дело украдкой покуривал. Доминик выглянул в единственное небольшое окно помещения. Цепное ограждение, окружавшее склад, где хранятся улики – следующее здание, – отбрасывало странные зигзагообразные тени в свете уличного фонаря на пустую стоянку для автомашин перед зданием полицейского управления Флориды. Все работающие в здании уже давно ушли домой, и теперь оно было погружено во тьму. На столе зала заседаний лежала большая коричневая папка, в ней хранились полицейские отчеты и записи. Она была почти новой. По верху папки шла надпись: «Мэрилин Сибан. Дата рождения: 16.04.1981. Дата исчезновения: 07.07.2000. Дата обнаружения тела: 17.09.2000».

Да, Сибан обнаружили. Из-за сильного разложения тела патологоанатом не смог точно определить дату смерти Мэрилин. Он считал, что она погибла две – четыре недели назад. Это означало, что Купидон оставлял ее в живых по крайней мере две недели, прежде чем наконец позволил ей умереть. В нижнем правом углу папки была написана цифра «44» и обведена кружком. Это означало общее количество снимков, сделанных на месте преступления и во время вскрытия. Доминик уже повесил пять на Стену.

Всего два дня назад полицейские, которые находились на тренировочных сборах на территории управления округа Майами-Дейд, нашли тело девятнадцатилетней девушки к западу от города Флорида, рядом с Эверглейдсом, у заброшенной стартовой ракетной шахты – на складе комплекса, принадлежащего ВМФ США. Стоило открыть металлические двери комплекса во время практических занятий по проведению обысков, как вонь разложения, которую ни с чем нельзя спутать, тут же ударила в нос. В дальнем углу заброшенного строения мужчины заметили участок, отделенный туго натянутой нейлоновой веревкой, размером пять на пять футов. С веревки свисали старые грязные одеяла и простыни, образуя нечто вроде палатки. Они откинули простыни в сторону и обнаружили то, что осталось от когда-то красивой модели.

Обнаженное тело Мэрилин маньяк усадил на грязном цементном полу, прижав спиной к старому ржавому топливному баку. Длинные пепельные волосы были затянуты в тугой хвост и прикреплены клейкой лентой к верхней части бака, что слегка отводило голову назад и приподнимало шею. Рот и глаза оказались открыты. Большая часть кожи уже подверглась гниению, пошла пузырями на жаре и даже отвалилась, обнажая черные гниющие ткани и мышцы. Ноги были вывернуты и широко разведены в стороны, руки опущены вниз, а пальцы жертвы негодяй засунул в вагину. И как обычно, Купидон оставил то, что теперь называли его фирменным знаком, – он вскрыл грудь несчастной. Слева в грудине зияла дыра. Судя по большому количеству кровавых пятен, обнаруженных на цементном полу под телом, и заляпанным кровью простыням, свисающим с веревок, девушку, вероятно, убили именно тут. Причиной смерти патологоанатом назвал сильнейшее внутреннее кровотечение и потерю крови после перерезания аорты. Он также заключил, что девушка была еще жива, когда ее сердце вырезали из груди.

Она исчезла из клуба «Ликвид» на Саут-Бич вечером в пятницу, примерно два месяца назад. Четверо друзей, которые находились вместе с ней в переполненном людьми ночном клубе, утверждали, что она отправилась к одной из стоек бара за выпивкой и так и не вернулась. Поскольку друзья решили, что Мэрилин встретила знакомого и ушла с ним, о ее исчезновении в отдел полиции Майами-Бич сообщили только через два дня, когда она не пришла на работу. Мэрилин работала официанткой. Ее родители представили фотографию, сделанную всего за два дня до исчезновения. Она рекламировала фирму подержанных машин.

Теперь специалисты из бюро судебно-медицинской экспертизы будут пять дней исследовать каждый дюйм ракетной шахты и склад, а также всю окружающую комплекс территорию. Если все окажется так, как и в восьми предыдущих случаях, то они не найдут на месте преступления ни отпечатков пальцев, ни спермы, ни волос, ничего, по чему можно провести анализ ДНК. Вообще ничего. Группа судебных медиков полицейского управления Флориды совместно с подразделением медиков и экспертов с Ки-Уэст провели последние два дня, осматривая местность в поисках отпечатков протектора, следов ботинок, окурков, одежды, любого оружия, но не нашли ничего. Бывший военный комплекс располагался довольно далеко от основной дороги, прямо у Эверглейдса – болотистой части Флориды. Ближайшая автозаправочная станция находилась в пяти милях. Комплекс окружал забор с колючей проволокой, тут висели многочисленные таблички «Посторонним вход воспрещен», правда, замок на простых металлических воротах смог бы открыть и ребенок.

Отсутствие результатов раздражало. После восьми месяцев работы в спецподразделении, Доминик нисколько не приблизился к убийце. Или убийцам. А исчезновения и убийства теперь происходили все чаще. Пытки, которым подвергалась очередная жертва, становились более изощренными. Убийца все больше наглел и ощущал все большую уверенность в своей безнаказанности. Он дразнил полицию, бросал им вызов: попробуйте меня найти. Места, где полиция находила жертвы, он явно тщательно выбирал. Иногда он пытал несчастных где-то еще, но потом всегда специально обустраивал место, где полиция обнаруживала его жертвы. Почему он это делал? Какое послание хотел передать убийца? Тела двух первых жертв, Николетты Торренс и Ханны Кордовы, найдены всего через несколько дней после убийства – по оценкам патологоанатома. Об исчезновении девушек заявили за неделю до обнаружения. Теперь же казалось, что Купидон проводит больше времени с каждой жертвой, больше экспериментирует. Проходили месяцы между их исчезновением и обнаружением.

Средства массовой информации постоянно рассказывали об убийствах, причем во всех деталях. На каждом месте преступления представители СМИ устраивали шоу, появлялось огромное количество машин, звукоусилителей, осветительных приборов. В Майами разбили лагерь репортеры программ новостей из других штатов, чтобы информировать граждан о «серии жестоких убийств, которые ставят полицию в тупик». Бойкие, дерзкие журналисты, горящие желанием показать себя, едва ли не дрались перед мешками с трупами, желая первыми сообщить о случившемся, и все они с трудом сдерживали возбуждение, сообщая по каналам национального телевидения о еще одной жертве Купидона.

Доминик запустил руку в густые черные волосы и проглотил остатки кофе. За последние два дня он спал меньше четырех часов. Он жутко устал и, хотя считал, что выглядит очень неплохо, в душе начинал чувствовать себя на свои тридцать девять.

Дело было в работе и в этих жутких убийствах. Они вытягивают из тебя саму жизнь, независимо от того, как ты пытаешься себя от них дистанцировать. В каждом молодом, красивом, свежем лице он видел дочь, подружку, сестру. Глядя в мертвые глаза, он видел собственную племянницу, еще вчера девчонку, катавшуюся на качелях на Лонг-Айленде, а сегодня приобретающую женские формы восемнадцатилетнюю девушку, которая собиралась в Корнеллский университет.

Он занимался расследованием убийств семнадцать лет, вначале работал в Нью-Йорке, в Бронксе, а последние тринадцать лет служил спецагентом в подразделении по расследованию тяжких преступлений полицейского управления Флориды. Каждый год он клялся, что уйдет отсюда. Каждый год обещал себе, что попросит перевести его в отдел, занимающийся мошенниками, где всегда все спокойно и все уходят домой в пять вечера. Но годы шли, а он продолжал заниматься убийствами и мог среди ночи выехать на место преступления. По какой-то причине он считал, что должен заниматься тем, чем занимается. Доминик не мог бросить дело, пока не пойман каждый убийца, а каждая жертва не отомщена, но, к сожалению, это не всегда получалось.

Он знал, что любой убийца допускает ошибки. Любой. И даже серийные убийцы оставляют улики. За свою карьеру ему пришлось заниматься четырьмя серийными убийцами, включая Данни Роллинга в Гейнсвилле и душителя Тамиами в Майами. Если вспомнить историю, то, вернувшись к первому месту преступления печально известных серийных убийц, которые были пойманы, полицейские видели их ошибки. Просто необходимо знать, где искать. Бостонский душитель, Джон Вейн Гаси, Тед Банди, Джеффри Дамер...

«Просто ты должен знать, где искать».

Доминик уставился на Стену, пытаясь найти недостающее звено, которое никто не смог увидеть. Сделанные с вертолета фотографии Саут-Бич и округа Майами-Дейд, утыканные булавками с красными и синими головками, находились в противоположной части помещения. Красные головки располагались довольно близко одна к другой, в районе ночных клубов и других мест развлечений – в местах исчезновения каждой женщины. Синие головки, отмечающие места обнаружения тел, находились вокруг Майами.

Было девять вечера. Доминик потянулся к очкам и снова прочитал распечатку допроса подруги Сибан, Шелли Ходжес одной из последних, кто видел Мэрилин живой.

«В клубе было очень много народу и невозможно заказать напиток официантке. Они очень долго выполняли заказ. Мэрилин сказала, что, как ей кажется, она увидела каких-то знакомых у центральной стойки бара, поэтому отправилась туда за мартини. Тогда я и видела ее в последний раз».

«Каких-то знакомых». Во множественном числе. А может быть, убийц несколько? Обычно серийники работают в одиночку, но есть и исключения. Если на мгновение предположить, что убийц более одного, то Мэрилин должна была их знать или достаточно доверять им, чтобы добровольно покинуть бар вместе с ними. Уже давно высказывалась гипотеза, что все жертвы знали своего убийцу. Иначе почему они оставляли друзей в заполненных барах?

Если это так, то должны иметься общие знакомые по крайней мере у нескольких жертв. Однако жертвы не были знакомы друг с другом. Все девушки работали в разных местах и в разных агентствах. Не было найдено никакой связи. Мысли Доминика снова шли по кругу, снова и снова, и его взгляд вернулся на пробковую доску.

«Просто ты должен знать, где искать».

Пришло время идти домой. Сегодня здесь больше нечего делать. Доминик собрал со стола отчеты и убрал в новую папку с «гармошками» по бокам, вынул из видеомагнитофона кассету, отснятую на месте убийства Мэрилин Сибан, и вытащил из сети вилку ноутбука. Зазвонил его сотовый.

– Фальконетти.

– Агент Фальконетти, говорит сержант Лу Риберо, отдел полиции Майами-Бич. У меня для вас хорошие новости, как и для ребят из вашего спецподразделения. Похоже, мы нашли вашего Купидона. Вместе с последней жертвой.

Глава 15

Доминик бросился на восток по автостраде Долфин – Майами-Бич, включив голубую мигалку на крыше автомобиля, обгоняя машины, которых было немало даже в вечернее время. Вероятно, в Южной Флориде самые плохие водители. Самые плохие. Они далеко ушли от нью-йоркских. Они или превышают допустимую скорость на двадцать миль, или тащатся как черепахи. И никто не выбирает нормальную скорость. Конечно, это происходит до тех пор, пока зайцы не догонят черепах и не нажмут на тормоза, причем не всегда вовремя, и тогда столкнувшиеся машины могут растянуться на несколько миль.

Прямо за съездом с идущего по насыпи шоссе Макартура на трассу номер 365, все движение замерло. Впереди, в направляющемся на запад потоке, Доминик видел многочисленные мигающие синие и красные огни. Магистраль разделилась на два потока – теперь приходилось ехать по одному из двух мостов через Береговой канал и перебраться в следующий на восток поток можно было только вплавь. Доминик обругал идиота-полицейского, который потребовал от кого-то съехать на обочину шоссе. Доминик перестроился в правый ряд для служебного транспорта в направляющемся на восток потоке и проехал полмили мимо стоявших машин. Теперь черепахи и зайцы объединились в единой цели, желая получше рассмотреть, что случилось. Видимо, они считали, что впереди произошло какое-то ужасное дорожно-транспортное происшествие. Доминик же мог видеть, как слева на трассе собралось от пятнадцати до двадцати полицейских машин, а вертолет полиции города Майами поднимался вверх с той же части трассы. Дорожная полиции Флориды остановила движение в оба направления, и любопытные водители из передних рядов машин, направлявшихся как на запад, так и на восток, уже сидели на крышах и капотах своих автомобилей и наблюдали за разворачивающимся действом. Многие при этом давили на клаксоны.

Миновав заслон, установленный машинами дорожной полиции Флориды, Доминик понесся по насыпи. Поскольку проезд был блокирован, ему пришлось связаться по рации с одним из полицейских дорожной полиции Флориды и попросить, чтобы тот расчистил участок шоссе.

Наконец Доминик оказался на ведущей на запад трассе и полетел по крайнему ряду, мимо многочисленных любопытных и еще одного заслона, установленного дорожной полицией, а затем припарковал автомобиль позади десяти полицейских патрульных машин, представлявших все отделы полиции округа Майами-Дейд.

Перед автомобилями полиции стояли «скорая» и пожарная машины, их белые и красные огни беспрерывно мигали, перемежаясь с синими полицейскими. Белый грузовик с надписью черными буквами «Судебно-медицинская экспертиза округа Майами-Дейд» на боку стоял отдельно, немного впереди. Если бы Доминик не знал заранее, что ему предстоит увидеть, то мог бы поклясться: в этом месте столкнулись несколько автомобилей и имеются многочисленные человеческие жертвы.

Он прошел мимо пустых полицейских машин. Среди прибывших на место по тревоге автомобилей он заметил черный «Ягуар XJ8», стоящий рядом с бетонным ограждением и окруженный еще большим количеством пустых полицейских машин.

«Дерьмо. Кого тут только нет! Еще одно шоу для журналюг».

На заднем фоне возвышалось здание, где размещалась редакция «Майами гералд», – прямо у кромки Берегового канала, у самой воды, а окна десятого этажа едва ли не были на одном уровне с дорогой на насыпи.

«Отлично. Какому-то репортеру даже не придется покидать комфортный кабинет, чтобы сделать снимок на первую полосу».

Доминик поднял голову и посмотрел на здание: в окнах горел свет, к ним приникло множество темных фигур. Не исключено, и на него в эти минуты направлены телескопические линзы и кто-то прямо сейчас снимает на пленку волосы у него в носу.

«Ягуар» был пуст, крышка багажника открыта. В багажнике Доминик увидел белую простыню, которую трепал легкий тропический бриз. В пятнадцати футах от «ягуара» собралась небольшая группа сотрудников правоохранительных органов. Они стояли и тихо разговаривали. Рации полицейских трещали и выдавали информацию, каждый диспетчер передавал что-то свое на непонятном непосвященным полицейском жаргоне.

Прямо за блестящим новеньким «ягуаром» стояла полицейская патрульная машина с Майами-Бич. В задней части, за металлической решеткой, которая отделяла водителя от пассажира, Доминик увидел очертания мужской фигуры.

Он приблизился к группе полицейских и предъявил жетон.

– Кто-нибудь знает, где я могу найти сержанта Риберо из отдела Майами-Бич?

Парень в форме отдела Майами-Бич кивнул и указал на небольшую группу полицейских, которые стояли за прибывшим на место фургоном судебных медиков и экспертов. Доминик посмотрел туда и увидел, как трое мужчин в форме разговаривают с двумя другими, правда, без типичных солнцезащитных очков, но, как и всегда, в черных костюмах. «Черные костюмы» внимательно слушали и делали пометки в блокнотах. Доминик узнал одного сотрудника ФБР и почувствовал, как его охватывает раздражение.

Круг перед «ягуаром» распался, и он прошел сквозь него, пробираясь к багажнику. Лампочка багажника освещала простыню. Красная жидкость начала просачиваться сквозь плотный материал. Доминик достал резиновые перчатки из кармана, и тут ему на плечо опустилась тяжелая рука.

– Надеюсь, ты еще не ужинал, приятель? Это ужасное зрелище!

Мэнни Альварес, детектив из полицейского управления города Майами, на протяжении последнего года входивший в состав спецподразделения, стоял за спиной Доминика и курил, рукава несвежей белой рубашки были закатаны, обнажая покрытые черным густым волосом руки и несколько золотых браслетов. В районе подмышек виднелись мокрые круги. Воротник на толстой шее был расстегнут, а узел галстука оранжево-синего цвета болельщиков «Майами долфинс», с которого Доминику улыбался черно-белый Дэн Марино, ослаблен.

– Где ты был, черт побери?

– Застрял на трассе, вот где я был. – Доминик покачал головой и огляделся. – Почему случившееся даже не попытались скрыть, Мэнни? Ну и цирк!

Рост Мэнни по кличке Медведь составлял шесть футов пять дюймов, а весил он двести пятьдесят фунтов, внушая другим страх, и он возвышался над Домиником Фальконетти, ростом пять футов одиннадцать дюймов и весом сто девяносто фунтов. Тучное тело Медведя покрывало огромное количество черных волос. Он носил густые черные усы, а к вечеру у него вырастала такая щетина, которая у другого считалась бы бородой. Пучки волос выбивались даже из-за ворота. Волосы у Мэнни были везде. Везде, кроме напоминавшей гладкий бильярдный шар головы, которую он брил.

– Что я могу сказать? Когда тебя приглашают на вечеринку, лучше появляться до того, как съели торт. Да, ты еще не поприветствовал наших новых друзей из «Гералд»?

Мэнни кивнул на здание за их спинами и поднял руку, демонстративно помахав зевакам. Вероятно, завтра этот снимок появится на первой полосе.

– Хорошо, хорошо. Я все-таки приехал. Что у нас тут?

Мэнни Альварес затянулся сигаретой «Мальборо» и прислонился к бетонному ограждению, воды канала мягко бились о берег в сорока футах под ним.

– Примерно в двадцать пятнадцать сегодня вечером, Чавес, первогодок из отдела Бич, заметил черный «ягуар», несущийся на скорости по Вашингтон-авеню по направлению к шоссе Макартура. Может, сорок миль в час. Он последовал за ним на трассу номер триста девяносто пять и увидел, что у «ягуара» также разбита одна задняя фара. Поэтому он и приказал ему съехать на обочину. В машине сидел один мужик. Чавес попросил предъявить водительское удостоверение, документы на машину, в общем, все как положено. По словам Чавеса, задержанный был просто мистер Невозмутимость, нисколько не нервничал, не потел, не дрожал, ничего. Мужик вручает нашему сотруднику водительское удостоверение, выданное во Флориде, на имя Бантлинга. Уильяма Бантлинга, проживающего на Лагорк-авеню, на побережье. Чавес отправляется назад к своей машине, чтобы выписать дураку штраф, но вдруг улавливает вонь, которая, как ему кажется, идет из багажника. Поэтому он спрашивает у Бантлинга согласия на обыск багажника. Мужик говорит – нет.

Мэнни опять затянулся сигаретой.

– Чавес думает: «Здесь что-то не так. Почему мужик не хочет, чтобы я заглянул в багажник?» Поэтому он вызывает подкрепление и ребят из «К-9». Он выводит мужика из машины и задерживает его до прибытия моторизованного подразделения. Еще через двадцать минут появляется «К-9», и собаку тут же привлекает багажник – пес начинает его царапать, лаять, ну ты знаешь, как они себя ведут, если что-то не так. Ребята думают: «Кокаин». Что они еще могли подумать? Мужик перевозит подарочки для носа у себя в багажнике. Они его открывают, и... сюрприз! Сюрприз из сюрпризов. У нашего друга там мертвая девушка. И кто-то ей вскрыл грудину и вынул сердце. Ну, у всех чуть ли не припадок. Рации перегреваются. Не успели оглянуться, как у нас тут собрались ребята из всех подразделений, и каждый считает себя главным. Просто цирк. Они даже вертолетом доставили сюда моего шефа. Ты не успел его застать. Его сорвали с благотворительного мероприятия, организованного губернатором для сбора каких-то средств, ну или что-то в этом роде. Но как только он услышал о случившемся, заявил, что просто обязан прибыть на место, и, вместо того чтобы двадцать минут проехать на машине от отеля «Билтмор», приказал ребятам доставить и его самого, и губернатора по воздуху. Нам пришлось очистить обе части шоссе, чтобы вертолет приземлился и мой начальник мог высадиться вместе со своей жирной задницей для закрытого предварительного осмотра места происшествия, а затем с умным видом трепаться об этом во время полета назад, к стейку с картошкой. Ты можешь поверить в эту чушь?

Мэнни с отвращением покачал головой и бросил незатушенную сигарету в сторону медленно двигавшегося потока любопытных в левом ряду. Он надеялся, что окурок залетит в открытое окно какого-нибудь кровожадного зеваки. Например, упадет ему прямо на бедра и сожжет яйца.

Доминик кивнул на фургон экспертов:

– Кто прибыл?

Мэнни хитро улыбнулся:

– Нужно тебе объяснять? Это наши надежные друзья из ФБР прибыли, чтобы приписать себе раскрытие преступления, по которому они никогда не работали. – Он закатил глаза. – Стивенс и Кармоди. Они очень мило беседуют с ребятами из отдела Майами-Бич, поэтому все собранные факты явно прозвучат на пресс-конференции, которую, несомненно, эти типы организуют завтра утром.

– Но как они узнали о случившемся раньше меня? – Доминик огляделся. – Черт побери, Мэнни, здесь же весь мир собрался!

– Глава подразделения ФБР в Майами находился на том же ужине. Но насколько я знаю, федералы, как и всегда, сама скромность, добрались сюда самостоятельно. Остальные парни, как видишь, просто хотят поучаствовать в этом особом событии и войти в историю.

Доминик покачал головой. Старшим спецагентом ФБР в Майами был Марк Гракер. Им с Домиником приходилось сталкиваться и раньше, до дела Купидона, во время расследования убийства, раскрытие которого присвоили себе Гракер и его приятели-федералы – очень ловко после того, как дело довел до конца Доминик и идентифицировал подозреваемого. Стоило Доминику шепотом произнести имя подозреваемого на закрытом совещании представителей полицейского управления Флориды и ФБР, как этим воспользовались другие. Включив выпуск новостей, Доминик лишился дара речи – Гракер под жужжание кинокамер защелкивал наручники на запястьях названного лица и одновременно давал интервью Джулии Ярборо с шестого канала. Через десять дней ФБР назначило Гракера начальником подразделения в Майами.

Представители ФБР всегда пытаются пролезть в дело, причем так, чтобы в конце выглядеть героями. А в последнее время о них почти не было положительных репортажей в прессе. Но тело Мэрилин Сибан нашли на территории федералов, таким образом дело подпадало под юрисдикцию ФБР и Доминик не думал, что ему теперь удастся посоветовать Гракеру отвалить. Он бросил взгляд в багажник.

– Девушку идентифицировали?

– Это Анна Прадо, маленькая потеряшка, которая исчезла из «Левела». Она пропала всего пару недель назад. Тело неплохо сохранилось. Умерла не более суток назад или около того. Жаль. Такая красотка.

Доминик надел резиновые перчатки и приподнял белую простыню. На него уставилась еще одна пара пустых мертвых глаз. Глаза Анны оказались по-младенчески голубыми.

– Ее не двигали? Никто к ней не прикасался?

– Нет. Ты видишь то, что нашли. Федералы заглянули, и все. Я работал нянькой – «Руками не касаться, мальчики, пожалуйста, играйте вместе с другими полицейскими!» – правда, эксперты все сфотографировали. Закончили минут десять назад.

Обнаженное тело Анны Прадо лежало лицом вверх, ноги подвернуты под туловище, руки связаны нейлоновой веревкой над головой. Длинные волосы платиновой блондинки сбились в беспорядке. Грудь вскрыли двумя разрезами, сформировав крест, грудину аккуратно проломили. Сердце отсутствовало. Кровь собралась под телом, но в незначительном количестве – становилось ясно, что девушку убили и лишь потом положили в багажник.

– Вероятно, он готовился перевезти ее в пустынное место и еще немного поиздеваться. Тогда мы бы нашли ее останки через пару месяцев. Как раз к праздникам. Позволь мне кое-что тебе сказать, Дом, на случай, если ты не в курсе. В этом мире есть по-настоящему больные люди, черт побери. – Мэнни отошел от бетонного ограждения и закурил еще одну сигарету, затем поднял средний палец и улыбнулся медленно проезжавшему мимо автомобилю. – Например, эти трупные черви, которые останавливаются и пытаются хорошенько рассмотреть, что происходит.

– Она выглядит свежей, Мэнни.

Доминик дотронулся до руки девушки – кожа была холодной. Трупное окоченение наступило, но не очень давно. Доминик решил, что она, вероятно, мертва меньше суток. Он отошел от багажника и под ботинком услышал легкий треск. Доминик наклонился и поднял то, что походило на кусочек красного заднего габаритного стекла. Он опустил его в карман.

– Что использовали, чтобы открыть багажник?

– Думаю, металлический домкрат. Только Пьедмонт из отдела Бич касался багажника после того, как его раскрыли. Эксперты начнут его исследовать, как только тело заберут патологоанатомы. Однако я хотел, чтобы ты все посмотрел сам, перед тем как отдавать им девушку.

– А кто этот Бантлинг? Он уже задерживался? – Доминик оглянулся на патрульную машину отдела Майами-Бич, где на заднем сиденье неподвижно сидел мужчина, но не смог в темноте различить черты лица.

– Нет. Мы проверили. Ничего на него нет. Я позвонил Джанин, психоаналитику из спецподразделения, и, пока мы говорим, она пытается исследовать жизнь этого дерьма с того момента, как он впервые покакал в подгузник, и до последнего посещения туалета. К завтраку будем знать больше.

– Чем он занимался? Откуда он? Я никогда о нем раньше не слышал. Он ведь не фигурировал ни в одном из наших списков.

– Нет. Ему сорок один год, и он работает закупщиком для мебельной компании «Томми Тан», дизайнером роскошной мебели на побережье. Он часто путешествует в Южную Америку и Индию. Заявляет, будто направлялся в аэропорт, когда Чавес заставил его остановиться. Правда, мы уже знаем, что он держался сам по себе и не особо общался с соседями. Сейчас целая армия сотрудников работает у его дома, допрашивают соседей. Ждем ордера на обыск. Пока мы слышим от соседей обычные слова: «Он казался таким приятным мужчиной, но я знал, что он со странностями». Завтра они появятся в шоу Джерри Спрингера и будут изображать ясновидящих, а нас представлять идиотами. Я уже связался с прокуратурой штата, а также Мастерсоном и Боуманом из спецподразделения, и они занимаются ордерами. Парни подготовят их вместе с Си-Джей Таунсенд из прокуратуры, а после этого они все отправятся домой к судье за подписью.

– А Бантлинг что-нибудь сказал?

– Нет. Он молчит. Не произнес ни слова с тех пор, как отказал Чавесу в просьбе осмотреть багажник. Сидит в задней части патрульной машины Лу Риберо, микрофоны включены, и мы его слушаем. Я всем сказал, чтобы оставили его одного, а мы потом поработаем над ним. Наши друзья-федералы тоже с ним не разговаривали. По крайней мере пока, хотя я не сомневаюсь, что это у них запланировано.

– Хорошо. Пусть эксперты приступают к работе. Отдавай тело судебным медикам. Проверь, чтобы вначале ее руки закрыли мешками. – Доминик бросил взгляд в направлении экспертов и техников, сидевших на обочине дороги.

Он кивнул группе полицейских, которые все еще окружали автомобиль, когда проходил мимо. В небе послышался характерный звук зависшего над головой вертолета, и Доминика ослепили его яркие огни.

– Эй, Мэнни, этот твой жирнозадый босс опять собирается приземлиться и провести тур номер два? – спросил он.

Мэнни поднял голову и сильно прищурился, затем снова с отвращением покачал головой:

– Боюсь, что нет. Это, друг мой, седьмой канал, десятичасовая программа новостей. Похоже, мы стали героями дня. Нас сегодня покажут. Не забудь улыбнуться.

– Какое дерьмо! На нас идет орда журналюг. Хорошо, давай доставим этого мужика в управление и побеседуем с ним, пока он не понял, что в этом штате не отменена смертная казнь, и не начал скулить, требуя адвоката и психиатрическую экспертизу. Я поговорю с ребятами из ФБР, когда вернемся в управление, но давай прямо сейчас дадим им ясно понять, что это наш подозреваемый.

Доминик открыл заднюю дверцу патрульной машины отдела Майами-Бич и заглянул внутрь. Сидящий в салоне мужчина смотрел прямо перед собой. В свете горящей в машине лампочки Доминик заметил заплывший правый глаз и увидел, как кровь струится по щеке из глубокого пореза над скулой. Шею покрывали выпуклые красные следы. Вероятно, он подвернул ногу и упал по пути в патрульную машину. Доминика всегда поражало, насколько неловкими оказываются подозреваемые. В особенности на Майами-Бич. Руки мужчины были сцеплены наручниками сзади.

– Мистер Бантлинг, я спецагент Доминик Фальконетти, из полицейского управления Флориды. Пойдемте со мной. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Уильям Бантлинг продолжал смотреть прямо перед собой, не выражая никаких эмоций.

– Я знаю, кто вы, агент Фальконетти, и, уверяю, нам нечего обсуждать в управлении или где-либо еще тоже. Я имею право молчать. Я хочу поговорить со своим адвокатом.

Глава 16

Марисол Альфонсо нетерпеливо ждала свою начальницу на площадке перед лифтом на втором этаже в прокуратуре штата, расположенной в округе Майами-Дейд. Она была невысокой и пухленькой и ходила взад-вперед по коридору, держа в руках розовый блокнот с записями сообщений. Было только 9.02, и считалось, что Марисол проработала уже час и две минуты, хотя фактически появилась в здании только в 8.15. Марисол была выведена из себя – она не собиралась больше терпеть это безобразие. Ей недостаточно платят за такую работу.

Двери раскрылись, и Марисол осмотрела выходящих из лифта. Среди полицейских в форме она заметила ту, которую ждала, – в темных солнцезащитных очках и строгом сером костюме.

– Где вы были? – возмутилась Марисол. – Вы знаете, что мне пришлось принять тридцать сообщений с тех пор, как я пришла? – Она демонстративно пролистала розовый блокнот и продолжала в том же духе, пока они проходили через дверь с кодовым замком и следовали по коридору к небольшому кабинету в подразделении тяжких преступлений, где на двери висела табличка «Си-Джей Таунсенд, помощник прокурора». Теперь Марисол размахивала блокнотом над головой. – И все эти послания для вас!

Последним человеком, которого Си-Джей Таунсенд хотела видеть утром, была ее гнусная секретарша Марисол. Это сразу разбивало все надежды Си-Джей на то, что день будет хорошим. И сегодняшний не являлся исключением. Она раскрыла портфель, положив его на стол, сняла черные очки и посмотрела на раздраженную полную девушку, которая стояла перед ней. Руки Марисол с накрашенными переливающимся лаком ногтями были уперты в бока. Сегодня секретарша оделась в ярко-розовую футболку из лайкры и цветастую юбку на два размера меньше и на пять дюймов короче, чем следовало бы.

– Когда я в последний раз проверяла перечень должностных обязанностей, Марисол, ответы на телефонные звонки и прием сообщений входили в число наших задач.

– Но не в таком количестве! Я только этим и занималась! Почему вы не позвонили и не сказали мне, что говорить всем этим журналистам?

Си-Джей сухо улыбнулась:

– Говорите им, что я не даю комментариев, и просто продолжайте записывать сообщения. Я потом сама свяжусь с кем следует, но на десять назначено слушание дела, и мне нужно к нему подготовиться. Пожалуйста, проверьте, чтобы меня не беспокоили.

Сказав это, Си-Джей начала доставать папки из портфеля.

Марисол громко зашипела, бросила блокнот с сообщениями на стол Си-Джей, развернулась на высоких розовых каблуках и вылетела из кабинета, гневно бормоча себе под нос что-то по-испански.

Си-Джей не сомневалась, что Марисол следующие два часа проведет, общаясь с другими секретаршами, обмениваясь сплетнями об утренних событиях и обсуждая, какая сука у нее начальница. Си-Джей закрыла дверь и вздохнула. Пусть это станет ее последним профессиональным успехом, но она добьется, чтобы Марисол перевели в другой отдел или на другой этаж, а лучше в здание, расположенное в другом конце города, где рассматриваются дела об алиментах. Нелегкая задача. После десяти лет работы Марисол была «бессрочницей». Ее можно было бы вытащить отсюда только в большом розовом мешке для трупов, если, конечно, прокурор штата наберется смелости и на самом деле ее уволит.

Си-Джей просмотрела блокнот с посланиями. Шестой канал Эн-би-си, второй канал Си-би-эс, «Сегодня», «Доброе утро, Америка!», «Телемундо», «Майами гералд», «Нью-Йорк таймс», «Чикаго трибюн», даже «Дейли мейл» из Лондона. Список казался нескончаемым.

Новость об аресте подозреваемого в серии убийств Купидона распространилась по средствам массовой информации подобно лесному пожару, и началось безумие. Все хотели получить информацию. Из окна кабинета Си-Джей уже заметила «лагеря», устроенные журналистами на ступенях здания суда, где слушаются уголовные дела, расположенного через улицу. Репортеры уже приготовились к работе, и ее результаты тут же будут передаваться по спутниковой связи в их филиалы в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.

Прокурор штата включил Си-Джей в группу, занимающуюся расследованием дела Купидона, и она появлялась на местах преступлений, присутствовала на некоторых вскрытиях, готовила различные документы, приказы и распоряжения, выслушивала отчеты патологоанатомов, тщательно просматривала полицейские отчеты и отчеты лаборатории, записывала показания свидетелей. Она также подвергалась критике, которая, как казалось, ежедневно порционно выдавалась прессой из-за отсутствия прогресса в деле. Но теперь преданность ребятам в голубой форме позволила ей получить самый главный из всех призов: она будет вести дело самого ужасного серийного убийцы в истории Майами. Одно это теперь, очевидно, делало Си-Джей героиней в глазах представителей средств массовой информации, а этого она совершенно не хотела.

Она десять лет работала в прокуратуре штата и вела самые разные дела, начиная от дела рыбаков, вылавливающих лангустов в период запрещения ловли, до тройного убийства, совершенного бандой семнадцатилетних юношей. Она требовала от судей штрафов, общественно-полезных работ, передачи на поруки, тюремного заключения и смертной казни. Пять лет назад начальство оценило почти идеальные результаты ее работы при подготовке обвинительных заключений, и Си-Джей перевели в отдел тяжких преступлений, небольшое специализированное подразделение, состоявшее из десяти лучших государственных обвинителей прокуратуры. Работающие там получали гораздо меньше дел, чем остальные сотрудники заваленной делами прокуратуры, но их дела считались самыми трудными. Большинство назывались убийствами первой степени[6]. Все были гнусными и ужасными, но журналисты считали эти преступления своего рода сенсацией. Все подсудимые ожидали смертного приговора. Взрывы и массовые убийства, совершенные представителями организованной преступности, детоубийства, казни в преступном мире, бытовые убийства, когда уничтожались целые семьи отчаявшимся человеком, разозленным из-за потери работы, – каждое дело по самой своей природе являлось лакомым куском для средств массовой информации; об одних рассказывалось на первых полосах, другим посвящалась пара предложений на последней странице местного издания; третьи совсем не попадали в прессу, потому что их затеняло другое преступление, гораздо более зверское, или надвигающийся ураган, или проигрыш «Долфинс».

За пять лет работы в этом подразделении имя Си-Джей много раз упоминалось в средствах массовой информации. Это внимание всегда вызывало у нее определенный дискомфорт, и она все еще ненавидела давать интервью. Си-Джей выполняла свою работу не ради известности, а ради несчастных жертв, которые больше не могли за себя постоять, лежа под шестью футами земли, и невинных друзей и членов семей, которые неизбежно оставались в тени, задумываясь, почему все так получилось, в особенности после того, как дым из ствола оружия рассеивался и телекамеры выключали. Си-Джей чувствовала, что дает выжившим ощущение торжества справедливости.

Однако в этом случае свет юпитеров окажется еще более угнетающим, поскольку ей впервые придется столкнуться с общенациональными и международными изданиями и телеканалами, а не только с местной прессой. Когда Мэнни Альварес позвонил ей домой вчера вечером и рассказал о задержании подозреваемого по делу Купидона, она поняла: это будет громкий процесс. Вероятно, это самое важное дело всей ее карьеры. Она провела полночи, подготавливая ордера на обыск дома и двух автомобилей, принадлежащих Уильяму Руперту Бантлингу, затем готовилась к первому слушанию по делу Бантлинга, которое должно состояться сегодня в 10.00. Между двумя делами она еще успела осмотреть место задержания подозреваемого на шоссе Макартура и остановилась у морга судебно-медицинской экспертизы, чтобы взглянуть на тело. Си-Джей также три раза разговаривала с обеспокоенным прокурором штата, Джерри Тиглером, который очень расстраивался из-за того, что хотя и присутствовал на благотворительном ужине, организованном губернатором, как и начальник полиции города Майами, и начальник подразделения ФБР, его не пригласили вместе с другими шишками на место задержания. Он звонил Си-Джей и хотел, чтобы она выяснила, почему им пренебрегли.

В течение двадцати четырех часов суд должен был определить, имеются ли достаточные основания для ареста Бантлинга и предъявления ему обвинения в убийстве первой степени Анны Прадо. Действительно он совершил преступление, в котором его обвиняют? Изуродованное тело в багажнике свидетельствовало против него. Обычно первое слушание не представляло сложностей, длилось минуты две, обвиняемый находился у специального монитора в расположенной через улицу тюрьме округа, а решение принимал загруженный работой судья, которому в тот же день еще предстояло разбираться с двумястами мелкими правонарушениями и пятьюдесятью тяжкими уголовными преступлениями.

Раздраженный судья обычно молча читал протокол задержания, вслух произносил предъявленные обвинения, определял вероятность совершения указанного преступления, а потом утверждал решение о содержании под стражей или отменял его и переходил к следующему обвиняемому в длинной очереди, которая змеей извивалась в тюрьме. Так происходило всегда. Все заканчивалось настолько быстро, что обвиняемый даже не понимал, что речь шла о нем. Он стоял на возвышении в тюрьме и тупо оглядывался по сторонам, пока конвоиры не сталкивали его вниз и не ставили в очередь заключенных, которых разводили по камерам. Государственный обвинитель и защитник сидели в зале суда вместе с судьей, но их присутствие ничего не меняло. Не было ни свидетелей, ни свидетельских показаний, судья просто читал протокол задержания. И он всегда находил причину задержания обоснованной. Всегда. Ничего удивительного – это просто хороший старый быстрый способ отправления правосудия.

Но это дело будет другим. Сегодня обвиняемого переправят из тюрьмы через улицу и проведут в зал суда. И сделают это представители Управления исполнения наказаний в определенное время, отведенное для особого слушания в особом помещении, выделенном специально для этой цели. В зале соберутся адвокат обвиняемого, государственный обвинитель и судья далеко не низшей категории, а также все представители средств массовой информации, которые ночь стояли лагерем на ступенях здания суда. Им повезет, если всем хватит места в зале. За этой внешне простой процедурой, проходящей обычно в узком кругу, будут наблюдать миллионы телезрителей по всей стране. Затем ее повторят в пяти-, шести– и одиннадцатичасовых выпусках новостей.

Си-Джей подозревала, что слушание продлится больше двух минут.

Судьей на первое слушание назначили достопочтенного Ирвинга Каца, большого любителя покрасоваться перед представителями СМИ. Старый и эксцентричный, он был судьей в Майами задолго до того, как построили это здание. К отчаянию Каца, старший судья больше не позволял ему председательствовать на судебных процессах, сделав его королем первых слушаний, которые становились нудной работой. Однако сегодняшнее дело было особенным, и судья Кац пускал слюни. Си-Джей не сомневалась, что он потратит первые пять минут просто на то, чтобы молча, гневно и презрительно, смотреть на Бантлинга и в телекамеры, затем попросит бейлифа представить ему протокол задержания, медленно зачитает предъявленные обвинения, причем постарается четко произносить каждое слово тоном, выражающим одно презрение.

Кац притворится, что внимательнейшим образом читает протокол задержания, в котором изложены факты задержания Бантлинга прошлым вечером, хотя, конечно, судья уже сделал это у себя в кабинете по крайней мере раз десять, а потом изобразит шок и отвращение. Он спросит, что Бантлинг может сказать по поводу предъявленных ему обвинений, хотя это и не является необходимым до слушания, которое будет проходить через три недели. Затем Кац завершит процедуру суровой, полной драматизма речью, в которой, как думала Си-Джей, окажется нечто вроде: «Молюсь, чтобы эти ужасные обвинения, эти варварские гнусные деяния не совершались лицами, подобными вам, Уильям Руперт Бантлинг. Пусть Господь помилует вашу душу, если она у вас есть, поскольку вам определенно предстоит гореть в аду!»

А заголовок в утреннем выпуске «Майами гералд» будет гласить: «Судья желает Купидону сгореть в аду!» Конечно, Кац найдет задержание обоснованным. О шансах против можно даже не упоминать. Но тем не менее, Си-Джей еще раз просмотрела дело на тот случай, если придется отвечать на возражения адвоката Бантлинга.

Прошлой ночью дежурил судья Родригес, который подписывал ордер на обыск дома и машин Бантлинга. В эти минуты по крайней мере четыре полицейских подразделения дотошно осматривали имущество Бантлинга. Последний отчет Си-Джей получила в 8.30, но пока не нашли никакого пахнущего порохом оружия, никакого тайника с человеческими сердцами в потайной комнате, никакой записки «Я сделал это с ними, и каждая этого заслуживала!», прикрепленной к зеркалу, украшенному фотографиями мертвых жертв.

Это определенно беспокоило. И беспокоило то, что Бантлинг знал о своем праве не отвечать на вопросы и обратиться за помощью к адвокату. Он до сих пор молчал и полагался на поддержку защиты. Си-Джей требовались дополнительные улики, чтобы связать Бантлинга с остальными девятью девушками.

Также нельзя было исключать, что Уильям Бантлинг только скопировал способ убийства, подражая Купидону, а истинный Купидон сегодня утром дома читает газеты и смеется над полицией за чашкой кофе с круассаном.

Глава 17

Си-Джей в последний раз просмотрела полицейские отчеты и розовый бланк протокола задержания и посмотрела на часы. Уже 9.30. Она сделала несколько последних пометок, схватила справочник «Уголовно-процессуальное право штата Флорида», сложила бумаги в портфель и направилась в здание суда. Она воспользовалась черной лестницей и боковым выходом, чтобы избежать встречи с представителями средств массовой информации, которые, она знала, ее ждут как перед зданием прокуратуры, где она работала, так и на улице, на ступенях перед входом. Затем она прошмыгнула через подземный гараж в здание суда и нерешительно махнула скучающему охраннику, когда входила в лифт.

Двери лифта раскрылись на четвертом этаже, и Си-Джей сразу увидела толпу операторов и бодрых репортеров – они с беспокойством ждали в коридоре перед залом заседаний, устанавливая свет, проверяя микрофоны, подправляя макияж. Все торопились и пребывали в состоянии напряженного ожидания.

Си-Джей пошла вперед, к огромным дверям красного дерева. Она слегка опустила голову, волосы прикрыли часть ее лица. Она не обращала внимания на суматоху вокруг.

Неопытные репортеры, которые недостаточно хорошо подготовились, начали взволнованно перешептываться:

– Это она?

– Государственный обвинитель?

– Та самая Таунсенд?

Некоторые уверенно пробирались вперед, расталкивая коллег, до того как у других появился шанс нацелить микрофоны на Си-Джей.

– Мисс Таунсенд, какие улики были найдены в доме Уильяма Бантлинга?

– Без комментариев.

– Мистер Бантлинг был включен в список подозреваемых?

– Без комментариев.

– А вы собираетесь предъявлять ему обвинения в других девяти убийствах?

– Без комментариев.

– Вы будете требовать смертного приговора?

Услышав этот вопрос, она посмотрела на бойкую журналистку с оленьими глазами. «Глупый вопрос», – подумала Си-Джей. Двери зала заседаний с глухим звуком закрылись у нее за спиной.

Си-Джей прошла вперед по отделанному панелями орехового дерева залу заседаний и заняла место справа за столом, где всегда располагались представители обвинения. Судья Кац, конечно, выбрал самый лучший зал заседаний во всем здании для этого слушания.

Зрители уже заполнили помещение, большинство составляли репортеры, а камеры на треногах установили где только можно – снимать будут со всех возможных точек. По всему залу стояли полицейские округа Майами-Дейд в голубой форме, вход охраняли четверо представителей Управления исполнения наказаний в зелено-белой форме. Еще четверо дежурили у двери в небольшой коридорчик, через который поведут задержанных из тюрьмы. Еще четверо занимали посты у входа в другой коридор, который вел в кабинет судьи. В переднем ряду зрителей Си-Джей заметила представителей прокуратуры и кивнула им.

Она открыла портфель и бросила взгляд налево. В десяти футах от нее, за столом, отведенным для адвокатов обвиняемого, сидела Лурдес Рубио. Рядом с ней, в черном строгом костюме, сером шелковом галстуке и серебристых наручниках, устроился ее клиент, Уильям Руперт Бантлинг.

Костюм, похоже, был от Армани, а галстук – от Версаче. Светлые, слегка тронутые сединой волосы Бантлинг зачесал назад, на загорелом лице красовались явно дорогие итальянские солнцезащитные очки, за которыми, как заметила Си-Джей, скрывался большой синяк. Вероятно, подарок от полицейских из отдела Майами-Бич. Хотя со своего места Си-Джей могла разглядеть только профиль задержанного, она увидела, что это симпатичный мужчина. Высокие скулы, волевой подбородок. «Отлично. Хорошо одетый, приятный на вид серийный убийца. Завтра во второй половине дня в тюрьму округа Дейд начнут поступать письма от одиноких свихнувшихся дамочек».

Си-Джей обратила внимание, что наручники закреплены на часах «Ролекс», а в левом ухе у Бантлинга серьга-гвоздик с крупным бриллиантом. Стало понятно, почему рядом с ним Лурдес Рубио – отличный адвокат, услуги которой стоят недешево. Наручники прикреплялись к металлической цепи, соединенной с кандалами на лодыжках. Очевидно, служащие тюрьмы так упаковали Бантлинга специально для телекамер. Си-Джей удивилась, что ему не надели маску, подобную той, которая была на Ганнибале Лекторе в «Молчании ягнят». В этот момент Бантлинг повернул голову и с улыбкой склонился к Лурдес. Си-Джей обратила внимание на его идеальные зубы. Да, если не считать огромного фингала, Бантлинг определенно красивый мужчина. Он точно не выглядел как серийный убийца. Но опять же, и Тед Банди не выглядел. И педофилы почти всегда оказываются милейшими дедушками, которые еще и председательствуют в каких-то местных клубах, а те, кто зверски избивает жен, иногда бывают высокопоставленными сотрудниками крупнейших компаний США. Внешность часто обманчива. Вероятно, именно поэтому Бантлингу удалось увести этих несчастных девушек из ночных клубов. Он не был грязным, дурно пахнущим трехглазым чудовищем с ножом, от которого мурашки бегут по телу. Такого потенциальные жертвы тут же приняли бы за Купидона. А вот учтивый и вежливый мужчина в галстуке-боло[7], одетый от Армани, полный очарования, с идеальными зубами, «Ролексом» и новеньким «ягуаром» был не похож на преступника.

– Всем встать! – Бейлиф открыл заднюю дверь в зале суда, и в помещение вошел судья Кац.

Первым делом он сурово посмотрел на Уильяма Бантлинга, затем поднялся по ступеням к своему месту и сел. Судья достал очки, надел их, и они оказались на самом кончике носа. Он нахмурился.

– Заседание суда открыто! – рявкнул бейлиф. – Достопочтенный Ирвинг Кац председательствует! Всем сесть и соблюдать тишину!

Судья Кац молча оглядел свое королевство презрительным взглядом. Несколько минут царила нервная тишина, и только время от времени можно было услышать шуршание бумаг или приглушенное покашливание. Наконец судья Кац заговорил:

– Сегодня мы собрались здесь для слушания дела по обвинению Уильяма Руперта Бантлинга, дело номер Ф-200-17429. Представители обвинения и защиты, пожалуйста, представьтесь для протокола.

Все очень официально. И Си-Джей, и Лурдес встали.

– Прокуратуру штата представляет Си-Джей Таунсенд.

– Лурдес Рубио – адвокат обвиняемого.

Судья кивнул и продолжил:

– Уильям Руперт Бантлинг обвиняется в убийстве первой степени. Вас доставили сюда, мистер Бантлинг, на первое слушание, в соответствии с законами штата Флорида, для определения, имеются ли в протоколе задержания достаточные основания для предъявления вам обвинения. Если основания будут признаны достаточными, то вы вернетесь в тюрьму округа Дейд, без права выхода под залог, и подвергнетесь суду. А теперь, госпожа секретарь, пожалуйста, передайте мне протокол задержания, чтобы я мог его прочитать.

Кац говорил четко и ясно. Каждое слово идеально артикулировалось. Судья Кац будет великолепно выглядеть в выпусках новостей. Обычно за это время он пропускал по крайней мере десять обвиняемых. В зале суда начался шум, люди переговаривались приглушенным шепотом, пока судья притворялся читающим протокол задержания. Работали телекамеры, художники делали зарисовки.

– Тихо! – воззвал бейлиф, и зал суда погрузился в тишину.

Примерно через пять минут, на протяжении которых судья Кац усиленно хмурился, он поднял голову от протокола задержания на трех страницах и полным презрения голосом громко объявил:

– Я прочитал протокол задержания. И я нахожу, что у суда имеются достаточные основания для обвинения задержанного Уильяма Руперта Бантлинга в убийстве первой степени мисс Анны Прадо. Права выхода под залог в этом случае предоставлено не будет. Обвиняемый будет содержаться под стражей, – Он сделал паузу для большего эффекта и кивнул в направлении Бантлинга: – Мистер Бантлинг, суд может только надеяться...

Встала Лурдес Рубио.

– Ваша честь, могу ли я обратиться к суду? Мне очень не хочется перебивать вас, но, боюсь, суд собирается решить этот вопрос, не предоставив обвиняемому шанса высказаться. Ваша честь, мой подзащитный является добропорядочным гражданином. Раньше он никогда не задерживался правоохранительными органами. Он живет в Майами уже шесть лет, работает здесь, у него есть дом. Он готов сдать суду свой заграничный паспорт до решения проблемы, позволить надеть себе на лодыжку браслет для электронного мониторинга его передвижений, а также согласиться на домашний арест и таким образом помочь адвокату подготовиться к защите. Мы просим, чтобы суд учел это и установил размер залога.

Си-Джей уже поднялась для возражения, но увидела, что в этом нет необходимости. Лысина судьи Каца побагровела, и он гневно уставился на Лурдес Рубио. Она испортила его идеальное выступление.

– Ваш клиент подозревается в серии жестоких убийств. Он ехал на машине по Майами с изуродованным женским трупом в багажнике. Он не турист, который изрядно повеселился в ночных клубах на Саут-Бич, мисс Рубио. Я не боюсь, что он сбежит, я опасаюсь, что он убьет. Он определенно представляет опасность для общества. Никакого залога не будет. Он в состоянии помогать вам, сидя в камере.

Судья Кац окинул взглядом Лурдес Рубио – снизу вверх, а потом сверху вниз, словно только сейчас понял: она тоже женщина. Потом он добавил более тихим голосом:

– Вы, адвокат, в один прекрасный день, сможете меня за это поблагодарить. – Затем он склонился вперед и снова нахмурился. – Мистер Бантлинг, я могу только надеяться – ради вас самого, – что вы непричастны к тому ужасному преступлению, в котором вас обвиняют. Потому что если это не так...

Внезапно Бантлинг встал, отошел от стола – цепь, соединявшая наручники и кандалы, с громким звяканьем врезалась в деревянное ограждение. Он гневно заорал на судью Каца.

– Это смехотворно! Ваша честь, я ничего не сделал! Ничего! Я никогда раньше не видел эту женщину! Это все дерьмо!

Си-Джей бросила взгляд на Бантлинга, и голова у нее вдруг начала кружиться. Он стоял, повернувшись к Лурдес Рубио, дергал ее за локоть и вопил:

– Сделай что-нибудь! Сделай что-нибудь! Я в этом невиновен! Я не пойду в тюрьму!

Во рту у Си-Джей пересохло. Она смотрела, не в силах шевельнуться, как трое конвоиров бросились к столу, чтобы вновь усадить Бантлинга. Си-Джей видела, как судья стучит молоточком, как репортеры вскакивают со своих мест, работают телекамеры, и представляла, что все это идет в прямой трансляции. Но она ничего не слышала, только голос Бантлинга, который кричал:

– Сделай что-нибудь! Ты должна что-то с этим сделать!

Си-Джей посмотрела, как левая рука обвиняемого схватила Лурдес за пиджак, его рукав приподнялся, обнажив зигзагообразный шрам как раз над «Ролексом» и запястьем. Си-Джей знала этот голос. В одно жуткое мгновение в зале суда она поняла, кем на самом деле является Уильям Руперт Бантлинг. Она задрожала, следя за тем, как Бантлинга силой оттаскивают от стола защиты и ведут к задней двери, а он продолжает орать Лурдес Рубио, чтобы она что-нибудь сделала. Этот образ еще стоял перед глазами Си-Джей, когда Бантлинга увели из зала суда и она услышала судью Каца, обратившегося к ней.

Ей на плечи опустились чьи-то сильные руки. Это был спецагент полицейского управления Флориды Доминик Фальконетти, который потряс ее плечи. Она тупо уставилась на него, но видела лишь, как шевелятся его губы. Си-Джей все еще ничего не слышала, зал суда казался вакуумом, и она думала, что сейчас потеряет сознание. Затем звуки начали возвращаться.

– Си-Джей? Си-Джей? С тобой все в порядке? К тебе обращается судья.

Звуки наплывали словно волны на берег.

– Да-да, со мной все в порядке. В порядке, – пробормотала она. – Просто немного шокирована.

– Выглядишь ты не очень хорошо, – заметил Доминик.

Теперь судья стал багрово-красным. Все его представление испортили.

– Мисс Таунсенд, вы готовы к работе? Потому что суду на сегодня представлений уже достаточно!

– Да. Да, ваша честь. Простите. – Си-Джей повернулась и посмотрела на судью.

– Спасибо. Я спрашивал, есть ли что добавить обвинению или мы можем на сегодня закончить?

– Нет, ничего, ваша честь, – ответила она с отсутствующим видом, глядя на пустой стул рядом с Лурдес за столом защиты. Лурдес вопросительно смотрела на нее, как и секретарь суда, и бейлиф.

– Отлично. В таком случае слушание закрыто.

Судья Кац бросил последний гневный взгляд на всех и вышел из зала, хлопнув дверью.

Несколько журналистов бросились к столу обвинения, желая получить комментарии Си-Джей, совали микрофоны ей в лицо. Си-Джей собрала бумаги в портфель и протиснулась мимо них, не слыша вопросов. Ей было необходимо покинуть зал суда, здание, оказаться где угодно, только не здесь. Ей было необходимо убежать.

Не желая ждать лифта, она бросилась по коридору к эскалатору, протиснулась сквозь группу обвиняемых, пострадавших и адвокатов. Она перепрыгивала через две ступеньки, за спиной она слышала голос Доминика Фальконетти, тот кричал, чтобы она его подождала. Но Си-Джей устремилась в холл перед главным входом, а затем выбежала через стеклянные двери на освещенную жарким солнцем улицу Майами.

Исчезнуть не удастся. Кошмар начался снова.

Глава 18

Си-Джей рванула через улицу, желая поскорее попасть в здание, где работала, в свой кабинет. Толпа репортеров следовала за ней, пытаясь не отстать. Си-Джей постоянно держала одну руку поднятой вверх, показывая, что никаких комментариев не будет. Журналисты остались перед постом охраны в холле, а она тем временем понеслась по черной лестнице через две ступеньки на второй этаж. Си-Джей заскочила в туалет и быстро проверила, нет ли кого в кабинках, затем бросила портфель на пол и попрощалась с завтраком.

Потом она прижалась лбом к холодной, выложенной плиткой стене тошнотворного розового цвета, закрыла глаза, поскольку все стало кружиться перед ней, и какое-то время стояла так, прежде чем выйти из кабинки. Она подняла очки вверх и потом побрызгала холодной водой на лицо и шею, чуть не опустив всю голову в раковину. У нее было ощущение, будто голова весит тысячу фунтов, и казалось, придется собрать все силы, чтобы ее поднять. Она уставилась на свое отражение в большом зеркале, идущем по всей длине помещения над рядом раковин.

На нее смотрела бледная испуганная женщина. За двенадцать лет она постарела гораздо сильнее, чем могла бы. Теперь Си-Джей стригла прямые светлые волосы, они доходили до плеч. Си-Джей специально использовала красящий шампунь, чтобы скрыть истинный медовый оттенок волос. Они постоянно падали и закрывали ей лицо, и она теребила их, убирая за уши, – одна из многих привычек нервной женщины, которые Си-Джей приобрела за эти годы. Она также очень много курила.

Си-Джей заложила волосы за уши и склонилась над раковиной, очень внимательно вглядываясь в свое отражение. Неизбывная тревога проложила глубокие морщины у нее на лбу, а количество мелких морщинок в уголках зеленых глаз все время увеличивалось, и казалось, они удлинялись, подобно трещинам на тарелке. Хотя она и пыталась скрыть темные круги под глазами, они служили доказательством кошмаров, которые ее все еще мучили, и бессонницы, которая за ними следовала. Обычно Си-Джей скрывала круги очками с простыми стеклами. Она теперь привыкла поджимать свои прежде пухлые губы и выглядела очень серьезной. Она также заметила, что у уголков рта у нее появились морщины. Забавно, что их иногда называют морщинами смеха. Си-Джей практически не пользовалась косметикой, только красила ресницы. Она не носила серег, цепочек, колец или браслетов – вообще никаких драгоценностей. Серый брючный костюм был стильным, но консервативным, и она никогда не надевала юбку, за исключением выступлений в суде. Ничто в ней не привлекало внимания. Она была самой обычной женщиной, никем. Все в ней стало каким-то неопределенным, даже имя.

Она узнала этот голос. Она мгновенно его узнала. После двенадцати лет он все еще звучал в ее кошмарных снах, этот хрипловатый грудной баритон с легким намеком на британский акцент.

Си-Джей также знала, что ничего не нафантазировала и ничего не приписала Уильяму Бантлингу. Звук его голоса был подобен зубчатой пиле, разрывающей ее мозг, внутренний сигнал тревоги раздавался в ее сознании так громко, что ей хотелось кричать в зале суда, указывая на Бантлинга пальцем: «Это он! Точно он! Помогите мне, кто-нибудь! Кто-нибудь, хватайте его!»

Но она даже не пошевелилась. Не смогла пошевелиться. Ее парализовало, она наблюдала за сценой в зале суда, словно все происходило на телеэкране. Дома на удобном диване ты кричишь актерам: «Сделай что-нибудь! Не стой так!» Но они не могут тебя услышать, и сцена заканчивается, и еще одну жертву с глазами оленихи убивает демон в жуткой маске и с мясницким ножом в руке.

При звуке этого голоса волосы у Си-Джей встали дыбом, по коже побежали мурашки, и она сразу же могла с уверенностью заявить: это он. Прошло двенадцать лет, но она всегда подозревала, что снова услышит его голос. Зигзагообразный шрам, идущий вверх по левой руке, не оставлял сомнений: это тот самый человек.

Казалось, Бантлинг ее не узнал. После всего, что он с ней сделал, после всего, что он у нее отнял, было почти смешно, что теперь он едва удостоил ее взгляда или признал ее присутствие в зале суда. Конечно, теперь она совсем не похожа на прежнюю Хлою, на ту, какой она была, кажется, целую жизнь назад. Си-Джей стала своей собственной тусклой тенью. Отражение в зеркале сморгнуло выступившие слезы. Иногда она себя не узнавала.

* * *

С той жуткой ночи прошли годы, но в этом случае время не залечило все раны и определенно не стерло случившееся из памяти. Си-Джей все еще помнила каждую минуту, каждую секунду, каждую деталь, каждое слово. Хотя ей удалось продолжать жить, кое-что она не могла загнать в прошлое, и порой ей требовалось прилагать усилия, чтобы не думать о пережитом кошмаре. В ту ночь, казалось, закончилась ее старая жизнь, в одно мгновение она лишилась ощущения надежности и безопасности. И хотя большинство физических шрамов зажило, Си-Джей жила в постоянном страхе, и ненавидела это. Она не могла заставить себя просто жить дальше, забыв о прошлом. Она словно застряла в нейтральной среде, боялась возвращаться и так же боялась идти вперед. Она знала, что из-за этого у нее не складываются отношения с другими, но она все еще пребывала в прошлом и несла багаж, который ей следовало оставить много лет назад у дорогого психотерапевта в Нью-Йорке.

После нервного срыва и двух лет интенсивной терапии, она была вынуждена осознать факт, который боялась принять все это время: сила – это только иллюзия. В одну ночь она потеряла контроль над своей жизнью и затем провела несколько лет, усваивая истину, что у нее и не было никакой настоящей жизни. На самом деле жизнь – это просто вывих судьбы, и это объясняет, почему в некоторых людей врезается автобус, когда они возвращаются с чьих-то похорон, а другие два раза выигрывают в лотерее. А ведь чтобы не попасть под автобус, всего-то и надо не ходить по темным улицам.

Си-Джей вспомнила, как Майкл ссылался на ночь «инцидента». Майкл, вшивый бойфренд, который, в конце концов, объявил о помолвке со своей тощей рыжей секретаршей. Когда Хлоя сломалась, он согласился дать ей время на выздоровление. Он обещал ждать вечно, если нужна вечность, чтобы она «оправилась от этого». Очевидно, вечность оказалась слишком долгим сроком, а ждать он не хотел, и через неделю после расставания его уже видели в ресторане с рыжей. Не прошло и полугода, как они поженились. С тех пор Си-Джей про него не слышала. Через несколько лет она прочитала о разводе Майкла в «Уолл-Стрит джорнал». К тому времени тощая рыжая девица превратилась в пышнотелую блондинку и захотела оттяпать у супруга все, что имелось, а имелось к тому времени немало.

Но самым худшим за последние двенадцать лет было не знать. Не знать, кто тогда на нее напал, где он находится теперь. Страх всегда оставался с ней и не ослабевал. Насильник едет с ней вместе в метро? Сидит в том же ресторане? В банке? Это он на «бегущей дорожке» в спортзале или в очереди у бакалейщика? Он – ее врач, ее банкир, ее приятель?

«Не беспокойся, Хлоя. Я всегда буду рядом. Наблюдать. Ждать».

Она не смогла отделаться от этих мыслей в Нью-Йорке и через два года решила даже прекратить попытки. Поэтому она поменяла имя, сдала экзамен на право заниматься юридической практикой в штате Флорида и перебралась в Майами. Анонимность помогала лучше спать по ночам, если она вообще спала. Может, думала она, карьера государственного обвинителя даст возможность хоть как-то контролировать мир, вышедший из-под контроля, мир, полный бессмысленности и хаоса, полный психов. Немного мести за бессильных, тех, которые только настраиваются на иллюзию.

Теперь образы той ночи наполняли сознание, однако на этот раз Си-Джей знала, как выглядит лицо под маской. И к лицу теперь прилагалось имя. Сейчас ей нужно просто сохранять спокойствие и решить, что делать. Может, все рассказать Джерри Тиглеру, прокурору штата? Позвонить детективам, которые вели ее дело, Сеарсу и Харрисон? Вдруг они все еще работают в Нью-Йорке? Рассказать сотрудникам спецподразделения? Никто в Майами, за исключением психотерапевта, не знал ее прошлого, не знал об «инциденте».

«Займись этим, как ты сделала бы в случае любого другого дела. Добейся обвинения».

Она медленно выдохнула, глядя в зеркало. Вначале следовало установить полную криминальную историю Бантлинга и связаться с Нью-Йорком, прояснить их политику экстрадиции. Вернуть ее дело в Нью-Йорк на пересмотр. Бантлинга будут держать в тюрьме под усиленной охраной без права выхода под залог до следующего слушания, то есть еще две недели. На втором слушании судья рассмотрит доказательства для определения, имеются ли необходимые улики и достаточно ли их для того, чтобы предполагать виновность Бантлинга в совершении убийства. Если ответ положительный, то судья откажет в залоге до судебного процесса, независимо от того, на какую дату его, в конце концов, назначат. Поэтому, по крайней мере до второго слушания, Бантлинг никуда не денется.

Требовалось делать все тщательно и логично. Требовалось время. Си-Джей не хотела, чтобы все снова пошло прахом. Если ее когда-либо обвинят в том, что она вела себя нечестно с судом и следствием, она просто заявит, что вначале не была уверена, он ли это...

Дверь в туалет внезапно распахнулась, и Си-Джей быстро надела очки. Это оказалась Марисол в сопровождении другой секретарши. В одной руке Марисол несла розовую блестящую косметичку, в другой – баллончик с лаком для волос.

– Привет, Марисол. – Си-Джей поправила пиджак и взяла портфель. – Как видите, я вернулась из суда, и у меня для вас очень много работы. Пожалуйста, не соединяйте меня ни с кем сегодня. В особенности с репортерами. – Си-Джей обратила внимание, что ее голос все еще слегка дрожит. Она опять завела пряди за уши и открыла дверь, затем повернулась и добавила: – И пожалуйста, свяжитесь с адвокатом и попробуйте договориться о другом времени снятия показаний под присягой в деле Джейми Такера. Необходимо еще недели две для подготовки, поскольку на мне висит и дело Бантлинга. Кажется, снятие показаний под присягой намечено на следующую среду.

Лицо Марисол вытянулось.

– Какие-то проблемы?

– Нет, все отлично.

Марисол проследовала к раковине и бросила на свою подружку взгляд, в котором явно читалось: «Что она о себе возомнила?»

Си-Джей прошла по коридору к убежищу – своему кабинету. Было лишь 11.00, а она уже вымотана. Первым делом она позвонит Хуану в следственный отдел прокуратуры штата и получит досье на Бантлинга, включая дела в штате Нью-Йорк. Может, во второй половине дня ей удастся проследить историю жизни Бантлинга на основе всех имеющихся в государственных учреждениях данных, которую готовит подразделение Доминика Фальконетти. Таким образом она узнает, где Бантлинг жил, работал, регистрировал автомобили на протяжении последних десяти лет. Вероятно, у Доминика уже что-то подготовлено, и Си-Джей может просто заглянуть в штаб спецподразделения в полицейском управлении Флориды и взять распечатку. Сегодня она пораньше отправится домой, приведет мысли в порядок, а затем из дома позвонит в Нью-Йорк. Ей только требуется забрать свою сумочку и оставшиеся папки по Купидону, которые она оставила в кабинете.

Резкий запах «Макдоналдса» и сигаретного дыма висел в коридоре перед ее кабинетом. Дверь была закрыта, а когда Си-Джей ее толкнула, то сразу же поняла, что ее планы уйти пораньше потерпели крах.

Доминик Фальконетти и Мэнни Альварес сидели спиной к двери перед ее пустым столом, у их ног стояла новая коробка с папками.

Глава 19

Мэнни облокотился о край стола и жевал чизбургер, запивая его кофе с молоком и читая «Гералд». Доминик разговаривал по мобильному телефону. Когда раскрылась дверь, они оба повернули головы.

Мэнни оторвался от завтрака и улыбнулся:

– Привет, прокурорша! Как дела? Мы тут о тебе волнуемся.

Доминик посмотрел на Си-Джей и сказал в трубку:

– Я должен идти. Помощник прокурора только что вернулась из зала суда. – Он отключил связь и уставился на нее. Доминик выглядел обеспокоенным. – Мы уж думали, что ты от нас сбежала или что-то в этом роде, – признался он.

Мэнни протянул ей пластиковый стаканчик с горячим кубинским кофе. От густого запаха чистого кофеина ей стало дурно.

– Хочешь кофе с молоком? Я для тебя взял. У меня еще есть пирожное с джемом из гуавы. – Мэнни положил песочное пирожное на стол перед ее стулом. – О да, – добавил он с полным ртом, – я также принес фотографии со вскрытия Прадо, и, наверное, стоит подождать с едой, пока ты на них не посмотришь.

Си-Джей преднамеренно с грохотом опустила портфель на картотечный шкаф.

– А как вы вошли, ребята?

– Нас впустила твоя секретарша, Марисол, – ответил Мэнни, стряхивая яичный желток и кусочки бекона с усов. – Эй, прокурорша, она очень аппетитная малышка. Может, ты нас представишь друг другу?

Мэнни Альварес, которого Си-Джей когда-то считала отличным специалистом по раскрытию преступлений, тут же упал в ее глазах. Если бы он был обычным посетителем, то разговор бы сразу закончился. А так она ничего не выражающим взглядом уставилась на него и проигнорировала вопрос.

– Так что с тобой случилось в зале суда? – спросил Доминик, стараясь скрыть беспокойство. – Это из-за Бантлинга?

– Да, мерзкий сукин сын, – перебил Мэнни. – Он думал, что выйдет под залог, что судья не даст ему пинка под задницу, чтобы летел прямо в тюрьму за катание по городу с мертвой девчонкой в багажнике. Но это не прошло, amigo[8], и двести тысяч долларов не помогут. Все еще слышу, как он, как девка, прямо сейчас орет в тюрьме. – Мэнни заговорил высоким голосом с надрывом: – Нет! Только не тюрьма! Не я – я не могу идти в тюрьму! Это, вероятно, ошибка! Я не собирался вырезать сердце, судья! Нож просто выскользнул из моей скользкой руки, и прямо ей в грудь! – Он покончил с чизбургером и завершил мысль: – Подождите, пока он немножко посидит за решеткой. Вот тогда ему на самом деле будет о чем стонать.

Доминик все еще смотрел на Си-Джей. Она видела, что речь Мэнни нисколько его не отвлекла.

– Он определенно псих. Хотя я и не ожидал, что он сорвется. – Доминик теперь оказался рядом с ней и пытался заставить ее посмотреть на него. – Но ведь ты, Си-Джей, видела много подобных типов за свою жизнь, и я не ожидал, что ты так отреагируешь.

Си-Джей избегала встречаться взглядом с Домиником и уставилась на бардак у себя на столе. Она надеялась, что ее голос звучит достаточно твердо:

– Бантлинг на мгновение выбил меня из седла. Я просто не ожидала, что он начнет так орать. – Си-Джей сменила тему и прошла мимо Доминика к столу. – Что сегодня утром происходило у судебных медиков?

Она посмотрела на газету, лежавшую поверх ее ежедневника. На первой странице «Майами гералд» напечатали небольшие цветные портретные снимки всех десяти жертв, сделанные при жизни, их разместили в ряд. Под ними красовалась большая нечеткая фотография, размером пять на семь дюймов, черного «ягуара» Бантлинга в окружении полицейских машин на шоссе Макартура. Фотография улыбающегося, чисто выбритого, красивого Билла Бантлинга, без рубашки, загорелого, с пивом в руке находилась с другой стороны снимка «ягуара». Этот снимок определенно сделали не во время задержания. Фотоколлаж был поставлен прямо под заголовком черными буквами: «Подозреваемый в деле Купидона арестован! Изуродованное тело десятой жертвы найдено в багажнике!» По всей странице были рассыпаны крошки.

– Нейлсон говорит, что Прадо убили за четырнадцать, может, пятнадцать часов до обнаружения тела – максимально. Скорее ближе к десяти. Он думает, труп находился в багажнике только несколько часов, перед тем как мы его увидели. Причина смерти: вскрытие аорты. Учитывая количество воздуха в легких, доктор заявляет, что сердце у нее вырезали, пока она еще оставалась жива.

Джо Нейлсон был судебным медиком округа Майами-Дейд и пользовался большим уважением в прокуратуре штата.

– Это тот же человек, или мы имеем дело с имитатором манеры Купидона?

Теперь Доминик сидел перед ее столом. Он снял крышку с коробки, в которой лежали папки, и достал десять снимков, сделанных «Поляроидом».

– Идентичные порезы. Вначале вертикальный, вниз по грудине острым инструментом, наиболее вероятно, скальпелем. Затем горизонтальный, под грудной клеткой. Такие же разрезы аорты. Все совпадает.

– А Нейлсон в состоянии определить, сделаны ли разрезы тем же ножом?

Мертвое пепельное лицо Анны Прадо смотрело на Си-Джей с поляроидного снимка. Волосы платиновой блондинки были зачесаны назад и лежали на металлическом столе. Снимки крупным планом грудной полости демонстрировали два глубоких разреза, проломленную грудь, зияющую дыру там, где следовало находиться сердцу. Разрезы были ровные, как и в других случаях. На мгновение Си-Джей подумала о собственных жутких шрамах, но быстро переключилась на другое.

– Вероятно, – ответил Мэнни. – Нейлсон пока не полностью закончил вскрытие, но нашел еще кое-что интересное. Похоже, в крови у Прадо наркотик. Так же, как и в случае с Николеттой Торренс, труп мы обнаружили достаточно быстро.

Торренс нашли в октябре прошлого года на чердаке пустого дома на Семьдесят девятой улице. Там она пролежала всего несколько дней.

Си-Джей кивнула.

– Нейлсон сказал, что, судя по состоянию легких, ей давали какой-то наркотический препарат. Но точно мы узнаем только после того, как ею займутся токсикологи, – продолжал Доминик.

– А доказательства сексуального насилия? – спросила Си-Джей.

– Да, ее насиловали тупым инструментом, и анально и вагинально, – медленно произнес Доминик. Си-Джей поняла, что именно эти детали больше всего его беспокоят. – У нее серьезные травмы матки. Нейлсон считает, что негодяй использовал не один инструмент, судя по различным царапинам и повреждениям. Спермы нет. Однако Нейлсон берет мазки отовсюду. И он фотографирует каждый дюйм тела на тот случай, если что-то пропустим сейчас и потребуется смотреть снова.

– А у нее под ногтями что-нибудь есть?

Известно много случаев, когда жертвам удавалось поцарапать нападавшего, они пытались защититься, и таким образом преступник оставлял улики – микроскопические кусочки кожи под ногтями жертвы. В таких случаях вместе с кожей они оставляли образцы ДНК, генетическую карту, которая приводила следователей прямо к дверям преступника. Конечно, это происходило в том случае, когда появлялся подозреваемый по делу.

– Ничего. У этой тоже ничего нет, насколько может сказать патологоанатом.

– Я подготовлю постановление о получении образцов волос и слюны Бантлинга. Никогда нельзя сказать заранее. Может, на этот раз он допустил какую-то ошибку. Может, мы что-то пропустили в других случаях. – Си-Джей пожала плечами и снова заложила волосы за уши. – Важно, что есть информация о наркотике. Хоть какая-то связь с одним из предыдущих случаев. Я сегодня во второй половине дня свяжусь с Нейлсоном, чтобы выяснить, не возникло ли что-нибудь интересное. Доминик, а ты Бантлинга уже проверил? Его когда-нибудь задерживали? В Национальном информационном центре что-нибудь есть?

В этом центре хранится информация обо всех совершенных на территории страны преступлениях. Там собраны данные о когда-либо привлекавшихся к ответственности лицах, и если Бантлинг задерживался в каком-то другом штате, то эта информация в центре есть. Ее голос прозвучал немного громче, когда она задавала последний вопрос.

– Нет, ничего. Насколько мы можем сказать, перед законом он абсолютно чист.

– Я хочу знать все, что только можно, об этом человеке. И еще я желаю получить полную информацию сегодня во второй половине дня. Хотелось бы также взглянуть на его заграничный паспорт, выяснить, где он бывал.

– Я скажу Джанин, чтобы собрала все, что удастся. Думаю, Мэнни уже дал ей задание связаться с Интерполом и проверить, не совершал ли Бантлинг чего-нибудь за пределами страны, поскольку он вроде бы занимает высокий пост в компании «Томми Тан» и специализируется по оптовым закупкам. Данные регистрации мы уже проверили. Он жил во многих местах. Сегодня доставлю тебе копию.

Си-Джей встала, заканчивая разговор.

– Мне сегодня нужно завершить несколько дел, и я собираюсь уйти. Свяжусь с тобой позднее, Доминик.

Она посмотрела на Мэнни, который уже доставал сигарету из пачки «Мальборо», чтобы закурить, как только выйдет из кабинета.

– И прекрати курить у меня в кабинете, Мэнни. А то в этом обвиняют меня.

Медведь выглядел удивленным, словно ребенок, застигнутый с запущенной в банку с вареньем рукой, но все равно отрицающий свою вину.

– Но мы же не знали, когда ты вернешься, – пробормотал он, затем ему в голову пришла новая мысль и он мгновенно перешел в наступление. – Кроме того, как тебе известно, из-за твоей симпатичной секретарши у меня участилось сердцебиение и я так разнервничался, что мне требовалось успокоиться и... – Он широко улыбнулся.

Си-Джей уже наслушалась достаточно.

– Так, давайте только не об этом. О чем угодно, только не об этом. Пожалуйста.

Она проводила обоих до двери и открыла ее. Марисол стояла в конце коридора у секретарской. Она улыбнулась, когда увидела Мэнни, затем кокетливо облизала блестящие губы, словно снималась в рекламе помады «Ревлон». Си-Джей пришлось приложить усилие, чтобы не хлопнуть дверью. Мэнни отправился по коридору в направлении секретарской.

Доминик остался в кабинете и посмотрел на Си-Джей, его карие глаза были серьезны и обеспокоены. Он принял душ перед тем, как идти в здание суда, от него пахло свежестью и мылом «Левер». Волосы были взъерошены, словно у него не нашлось времени причесаться перед тем, как выбежать из дома.

– Что с тобой происходит? Все в порядке?

– Да, Дом, все отлично.

Си-Джей опустила голову. Она не станет на него смотреть. Она устала и чересчур взволнованна.

– Сегодня в зале суда ты выглядела совсем не отлично, а это на тебя не похоже, Си-Джей. – Он протянул руку и нежно дотронулся до тыльной стороны ее ладони, все еще лежавшей на дверной ручке. Его рука была грубой и мозолистой, но прикосновение оказалось мягким. – И сейчас ты совсем не в форме.

Тогда она посмотрела в его серьезные глаза. Ей потребовались все ее силы, чтобы ему соврать. Прошло несколько секунд, и затем она мягко произнесла:

– У меня все в порядке. В полном. Но знаешь, я просто устала. Прошлой ночью почти не спала. Нужно было заниматься постановлениями на обыск, встречаться с судьей и готовиться к сегодняшнему слушанию. – Она вздохнула. – А в зале суда Бантлинг на мгновение выбил меня из седла. Я не ожидала такой бурной реакции. – Ей хотелось плакать, но она закусила щеку и сдержала слезы.

Доминик внимательно осматривал ее в поисках знаков, которые подтвердили бы правдивость слов, и протянул руку, чтобы коснуться ее лица. Она тут же напряглась. Си-Джей знала, что он это почувствовал и быстро опустил руку.

– Думаю, ты что-то скрываешь, – только и сказал Доминик, затем повернулся и направился к двери. – Я привезу тебе все данные по Бантлингу после того, как закончу с его домом, – сказал он и пошел по коридору.

Си-Джей знала, что Доминик обеспокоен. Черт побери, так ведь и она тоже.

Глава 20

Двухэтажный белый дом с аккуратными темно-зелеными с желтоватым отливом навесами и окном на фасаде из сплошного стекла стоял на некотором удалении от шоссе. Выложенная красной кирпичной плиткой дорожка вела к коричневым дубовым двустворчатым дверям. Шестифутовая бетонная белая стена с декоративными чугунными воротами скрывала от посторонних задний двор. Там росли кипарисы и пальмы, возвышаясь почти на двадцать футов. Это был симпатичный дом, расположенный в тихом жилом районе, на так называемой средней линии – между довольно консервативной северной частью Майами-Бич и ультрамодным и современным Собе. До того, как орды представителей средств массовой информации налетели на них в то утро, жители Лагорк-авеню, относившиеся к верхней прослойке среднего класса, вероятно, никогда особенно не обращали внимания на своего симпатичного, хорошо одетого соседа. А теперь его назвали главным подозреваемым в самой напряженной охоте на человека, которую знал Майами после того, как Эндрю Кьюненен застрелил модельера Джанин Версаче на Оушен-драйв в Собе.

Полицейские в форме ползали по дому, как муравьи. На подъезде к нему стояли два фургона экспертов округа Майами-Дейд. Доминик шел по аккуратной дорожке мимо цветущих растений – яркой фуксии и бугенвиллеи, Мэнни следовал за ним. Молодой полицейский из отдела Майами-Бич, на вид лет двадцати двух, нервничал, стоя на посту перед входной дверью, очевидно, осознав, что теперь каждое его движение записывается и затем анализируется в прямом эфире двумя дюжинами, если не больше, репортерских команд, которые вели наблюдение с другой стороны улицы, оставаясь за барьером – желтой лентой, что отделяла территорию дома от посторонних. Си-эн-эн и Эн-би-эс вели прямую трансляцию. Доминик показал свой жетон полицейскому из отдела Майами-Бич, представляя, как в это мгновение на миллионах телеэкранов в нижней части появилась бегущая строка: «Полицейские из спецподразделения приближаются к дому смерти в поисках частей тел и улик».

Техники и эксперты наводнили весь дом – их пальцы в латексе осторожно прощупывали каждый уголок, собирая и сохраняя образцы самых обычных предметов – от шампуня до ворсинок ковра. Ведь дело было совсем не ординарным. Все, любые мелочи, теперь считалось уликами, и образцы любого рода, в любой форме, упакуют, запечатают и отправят в лабораторию для анализа.

Мелькали вспышки, фотографы из группы экспертов снимали каждую комнату со всех возможных точек. Мелкий черный порошок покрывал все поверхности, где можно найти отпечаток пальца. В гостиной от дорогого берберского ковра уже отхватили довольно большие куски, также вырезали кусок сухой штукатурки размером два на два со стены горчичного цвета. Коврик, лежавший перед дверью, и дорожку в коридоре скатали и назвали уликами еще утром, когда полицейские только прибыли на место. Содержимое всех мусорных ведер и корзин, а также мешка из пылесоса, веник, швабру без палки, перьевую щеточку, поднос из сушилки – все тщательно упаковывали в белые пластиковые пакеты, куда обычно помещают улики, и раскладывали в холле перед входной дверью, чтобы отнести в фургон экспертов.

В кухне техники пытались отсоединить улавливатели инородных предметов в сливной трубе, идущей от мойки, потом это сделают и со всеми другими улавливателями в доме, а полицейские из отдела Майами-Бич перекладывали темные замороженные куски мяса из холодильника в чистые пластиковые пакеты как улики. Набор острых, как бритва, разнообразных ножей упаковали по одному и запечатали. В лаборатории улавливатели из сливных труб тщательнейшим образом обследуют, чтобы определить, не содержится ли в них кровь или частички тканей, которые кто-то пытался смыть. Мясо разморозят и проверят, не является ли оно человеческим. Ножи также проверят на соответствие разрезам на груди Анны Прадо.

Наверху со всех кроватей сняли и упаковали белье и матрасы, а в холле из шкафов достали постельное белье и полотенца и аккуратно разложили по большим черным пластиковым мешкам, которые теперь стояли в коридоре. Сильный, вызывающий тошноту запах люминола распространялся из-за закрытых дверей гостевой спальни, где техники из бюро судебно-медицинской экспертизы побрызгали мощным химикатом на все разборные стены и деревянные полы в поисках микроскопических следов крови. Если там когда-либо проливалась кровь, то, невидимая при обычном осмотре, она теперь должна засиять ярко-желтым цветом. Пятна крови полностью не отмыть мылом с горячей водой, и в темноте после использования нужного химиката они расскажут свою историю.

В другой гостевой спальне техники аккуратно пылесосили ковер приспособлением со специальным стальным цилиндрическим контейнером, собирая в него мельчайшие частички ткани, ворсинки, волоски. Шторы с окон сняли и тоже упаковали как улики.

Доминик нашел детектива Эдди Боумана и спецагента Криса Мастерсона на полу в спальне хозяина. Они разбирали ряд за рядом видеокассеты, которые хранились в огромном плетеном ящике. Оба детектива входили в спецподразделение с момента его создания. За их спинами громко работал телевизор с большим экраном.

– Привет, Эдди. Как идет обыск? Что-нибудь нашли, ребята?

Эдди Боуман поднял голову от горки пленок.

– Привет, Дом. Тебя искал Фултон. Пытался дозвониться. Он в сарае за домом.

– Я только что с ним разговаривал. Спущусь туда через минуту.

На телеэкране хорошо сложенная рыжеволосая девушка, одетая в клетчатую форму католической школы, склонялась над коленями обнаженного мужчины. Лица мужчины видно не было. Доминик обратил внимание, что в платье не хватает довольно большого количества материи, причем во вполне определенных местах. Это выглядело особенно странно для формы католической школы. Безголовый мужчина лупил по голому заду девушки рыжей металлической тростью, и девушка кричала. Было трудно судить, кричит ли она от боли, от удовольствия или от того и другого сразу.

– Это пойдет для суда? – спросил Эдди, которого, очевидно, нисколько не волновали крики.

– Пойдет. Судья отказал в праве выхода под залог, – сообщил Доминик.

Он не мог сосредоточиться на разговоре и смотрел на рыжую партнершу мужчины на экране. Фальконетти заглянул в плетеный ящик. Там лежало, по крайней мере, сто черных видеокассет. На одной он увидел белую наклейку, на которой значилось: «Светловолосая Лолита 4/99».

Как раз в это мгновение в комнату вслед за Домиником вошел Мэнни, все еще тяжело дыша от подъема по лестнице.

– А... Ты, Дом, никогда не расскажешь все. Людям же интересно. – Мэнни повернулся к Эдди Боуману, облокотился о шкаф и пытался привести дыхание в норму. – Бантлинг полностью сломался. Начал вопить, как баба, и орал судье, что не может отправиться в тюрьму. О нет, только не он. – Мэнни усмехнулся. – Чертов псих.

Прошло несколько секунд, прежде чем Мэнни взглянул на экран, на который уставились остальные.

– Что ты такое смотришь, Боуман? – спросил Мэнни с отвращением.

– А ты поэтому так тяжело дышишь, Медведь? – ответил вопросом на вопрос Боуман.

– Черт тебя подери! Мне нужно покурить, только и всего, но наш Домми не позволит мне курить там, где могут быть улики. – Мэнни снова обратил внимание на телеэкран и сморщил нос, глядя на Эдди Боумана. – Так, а это что за дерьмо? Мне от него блевать хочется. Что это такое? Это, случайно, не твоя жена, Боуман?

Эдди проигнорировал замечание и кивнул в сторону телевизора:

– Это то, что любил у себя дома смотреть по ящику наш мистер Бантлинг. Не совсем Пи-би-эс[9]. У него тут горы домашних видеофильмов. Я не ханжа и не блюститель нравов, но то, что мы с Крисом сегодня уже просмотрели, – просто дикость.

Похоже, съемки делались с согласия женщин, но трудно сказать с полной определенностью.

Большую часть мужской спальни Бантлинга занимала широченная кровать темного дуба с огромной кожаной спинкой цвета шоколада в изголовье. С нее уже все сняли. Кроме кровати, в комнате стоял только телевизор, плетеный ящик и шкаф.

Из телевизора донесся крик на высокой ноте. Казалось, рыжая теперь орет беспрерывно. Она также что-то пыталась сказать мужчине на испанском.

– Эй, Мэнни, что она там ему говорит? – спросил Доминик.

– "Прекрати, пожалуйста. Я буду себя хорошо вести. Пожалуйста прекрати. Очень больно". От этого тошнит, Боуман.

– Не я снимал, Медведь. Я только это нашел.

Безголовый мужчина не обращал внимания на крики девушки. Трость с громким звуком опустилась ей на попу, которая к этому времени покраснела и кровоточила.

Доминик с тревогой следил за сценой, разворачивающейся на экране.

– А сколько кассет вы просмотрели, Эдди?

– Пока только три. Хотя тут, похоже, более ста.

– На каких-нибудь есть девушки со Стены?

– Нет, настолько нам не повезло. По крайней мере, пока. На одних приклеены бумажки с датами или именами девушек, на других вообще ничего. У него есть и коллекция обычных фильмов, Крис ее нашел в нижнем ящике шкафа. Штук пятьдесят, может, больше.

– Берите и их. Бантлинг вполне мог поверх «Целуя девушек» записать свою собственную версию. Мы не знаем. Придется просмотреть все. Может, удастся найти некоторых звезд этого мерзкого жанра. – Звук ударов продолжался, как и крики. Взгляд Доминика опять устремился на экран. – А с тростью Бантлинг?

– Не знаю. Он почти ничего не говорит, а я не узнал интерьер дома на пленках. Думаю, это он, но опять же, я ведь не видел Бантлинга обнаженным.

– А что записано на трех других кассетах? – спросил Доминик.

– Такое же самое дерьмо. Садизм, но, не исключено, с согласия снимавшихся. Трудно сказать. Он любит молоденьких, но, как мне кажется, они все-таки совершеннолетние. Опять трудно сказать. И на пленках может быть заснят не один мужчина – ведь его лицо всегда отрезано, поэтому не определить. Конечно, мы надеемся на удачу. Вдруг увидим, как он насилует кого-то из убитых девушек?

– Да ты извращенец, Боуман. – Мэнни теперь прошел к большому стенному шкафу. – Эй, ребята, а шкаф вы уже обыскивали?

– Нет. Эксперты его сфотографировали, записали все на видео, пропылесосили и сняли отпечатки. Крис собирается упаковать одежду и обувь после того, как проведем инвентаризацию кассет. А потом ребята там польют люминолом.

– У мистера Психа очень неплохой вкус, скажу я вам, – крикнул из шкафа Мэнни. – Вы только посмотрите: костюмы от Армани, Хьюго Босса, рубашки от Версаче. Ну почему я пошел в полицейские? Мог бы стать дизайнером модной мебели и грести деньги лопатой.

– Не дизайнером, а торговым агентом, – поправил Эдди Боуман. – Бантлинг ведь просто агент. Тебе следует посмотреть шкаф дизайнера модной мебели.

– Отлично, теперь я чувствую себя гораздо лучше, Боуман. Знаю, чем следовало заняться в жизни. Стать торговым агентом. Неужели они в самом деле получают столько денег, или этот псих имел еще какие-то доходы?

Доминик зашел в ванную, вход в которую вел из спальни хозяина. Везде оказался итальянский мрамор – пол, две одинаковые раковины, ванна. Однако сейчас все поверхности покрывал слой черного порошка, из-за которого мрамор цвета кофе со сливками выглядел грязным. Доминик крикнул коллегам в спальне:

– По словам начальника Бантлинга, комиссионные только за прошлый год у него составили сто семьдесят пять тысяч. Нет детей, нет жены – поэтому все деньги он мог тратить на себя и свои забавы.

– Нет детей, нет бывшей жены, ты хотел сказать. Именно бывшие жены сосут больше всего денег. – Мэнни знал это по личному опыту: у него было три бывших. – Боже! У него тут десять костюмов, и каждый стоит больше, чем я получаю в месяц! И все так аккуратно развешано. – Мэнни снова высунул голову из шкафа. – Боуман, ты это видел? У него все рубашки висят в ряд по цветам, и у каждой подходящий по цвету галстук. Ну точно псих, аккуратный придурок.

– Да, Мании, в этом что-то есть. Мужик с подходящим по цвету к рубашке галстуком, на котором не изображены герои мультфильмов или футболисты, – точно псих. Это определенно вызывает подозрения. – Боуман оставался на своем месте у телевизора.

– Я преданный болельщик любимой команды, и это все, что я могу сказать в ответ. Кроме того, Боуман, именно ты хотел позаимствовать мой галстук с кроликом Банни. И все в этой комнате слышали, как ты его просил.

– Так это было на Хэллоуин, придурок. Я шутил. Хотел нарядиться Оскаром из «Странной пары».

Доминик достал резиновые перчатки из кармана брюк и открыл деревянные дверцы под раковиной. Ровные ряды шампуней и кондиционеров, куски мыла «Диал», рулоны туалетной бумаги, фен. Во втором шкафчике оказалась корзина с расческами и щетками для волос, опять рулоны туалетной бумаги и коробка презервативов.

– Эй, Эдди, Крис! – крикнул он. – А эксперты в ванной хозяина что делали? Они ведь ничего не забрали?

– Только сняли отпечатки! – крикнул в ответ Крис Мастерсон. – После кассет я собирался заняться шкафом и ванной. Фултон сказал, что тоже придет сюда помогать, но я не очень на него рассчитываю.

Мэнни снова высунулся из шкафа.

– Вы два лентяя. Мы напряженно работали целый день, чтобы поместить этого чертова психа за решетку, а вы тут сидите и смотрите порнуху. Позвольте спросить: вам обоим требуется делать инвентаризацию или это мог бы сделать кто-то один, а второй занялся бы чем-нибудь другим?

– Отстань, Медведь! – заорал в ответ Боуман. – Мы делали перерыв и посмотрели слушание в прямом эфире. Знаем, что оно заняло двадцать минут. Ты, вероятно, последний час провел в «Веселом бочонке» и, попивая кофе с молоком, звонил сеньоре Альварес номер четыре.

– Так, дети, давайте не будем ссориться! – заорал Доминик из ванной.

Он открыл шкафчик с лекарствами. Адзил, тайленол, мотрин стояли ровными рядами рядом с баночкой увлажняющего крема «Вике», тюбиком геля «Кей-уай», бутылкой миланты. Пинцеты, щипчики, зубная паста, ополаскиватель для рта, блеск для зубов, крем для бритья, лезвия занимали две полки. Все этикетки были повернуты наружу, бутылочки и баночки стояли резко, в одну линию, словно на полке в аптеке или парфюмерном магазине. Две коричневые бутылочки с изготовленными по рецепту лекарствами тоже смотрели на дверцу. Ничего интересного. Один рецепт был выписан в феврале 1999 года на антибиотик амекекциллин врачом Корал Гейблс, другой, на капли в нос – кларитин, – выписала та же врач в июне 2000 года.

Доминик открыл ящик туалетного столика. Небольшая коричневая, заполненная ватными шариками корзинка располагалась рядом с тюбиками со скрабами для лица и увлажнителями. В задней части лежали аккуратно сложенные стопки полотенец – кремовых и черных. Доминик запустил руку в ящик под полотенца и вытащил их. Там, под двумя аккуратными стопками, лежала еще одна прозрачная коричневая бутылочка. Эта была заполнена более чем наполовину.

– Повезло, – прошептал Доминик, сжимая в руке в перчатке выписанный Уильяму Руперту Бантлингу галдол.

Глава 21

Си-Джей тихо выскользнула из лифта и пересекла розовато-сероватый холл здания прокуратуры штата. Начинался обеденный перерыв, и холл был заполнен людьми. Кругом сновали сотрудники, разговаривали, ждали друзей и коллег, которые должны были вернуться из здания суда, чтобы идти обедать. Си-Джей смогла только кивнуть знакомым, когда проходила мимо них к автомобильной стоянке.

Она надеялась, что уже не столь бледна, как сегодня утром в зале суда. Возможно, если она и выглядит несколько иначе, чем обычно, – обеспокоенной, встревоженной или бог знает какой еще, – то коллеги объяснят это недосыпанием или стрессом от ведения дела Купидона. Слухи и сплетни гуляли по всем коридорам пятиэтажного здания, причем распространялись с невероятной скоростью. Часто все сотрудники знали новости о разводах и беременностях до того, как тот, кому предстояло разводиться, получал повестку с требованием явиться в суд, а полоска теста на беременность меняла цвет на пурпурный.

Си-Джей надеялась, что только внимательный Доминик увидел в то утро ее страх и больше ни для кого из окружающих не стало очевидно: что-то внезапно и ужасно изменилось в ее жизни. Выбегая из здания, она надела солнцезащитные очки. Казалось, никто ничего не замечает. Несколько сотрудников прокуратуры помахали ей, когда она выходила, и точно так же быстро вернулись к разговорам.

Си-Джей села в джип «Чероки», бросила папки и сумочку на пассажирское сиденье и в отчаянии стала рыться в бардачке в поисках старой пачки «Мальборо», которую держала там на крайний случай. Она прятала ее под бесполезными многочисленными картами дорог и упаковками с бумажными носовыми платками. Никогда раньше ей так не хотелось курить. И никогда не возникало такой необходимости. Сигареты обязательно должны быть тут! Она была дурой, когда в пять утра тушила свою последнюю и подумала, что ей, возможно, опять следует попытаться бросить курить.

Зажженная спичка в ее руке плясала. Руки дрожали. Наконец Си-Джей смогла поднести пламя к кончику сигареты, и он начал тлеть оранжевым цветом, а знакомый успокаивающий запах наполнил салон автомобиля. Она откинулась на спинку водительского сиденья, закрыла глаза и глубоко вдохнула дым, потом медленно выпустила. Никотин добрался до ее легких и быстро впитался в кровь, вместе с ней побежал по сосудам, проник в мозг, и измотанные напряженные нервы стали магически расслабляться. Это ощущение некурящие понять не в состоянии и никогда не поймут, но, как подозревала Си-Джей, другие курильщики знали прекрасно. Или алкоголики, делающие первый за день глоток виски, или наркоманы, которые наконец получили дозу. И хотя ее руки все еще дрожали, впервые за это утро она немного успокоилась. Она выпустила кольцо дыма сквозь рулевое колесо и снова поняла, что никогда не сможет прекратить курить. Никогда. Она выехала со стоянки и повернула на запад, на шоссе 836, по направлению к трассе 195 и Форт-Лодердейлу.

Доминик. Она мысленно увидела его у двери своего кабинета, глубокие морщины на лбу и написанное на лице беспокойство. Она вспомнила его руку на своей, затем удивление и обиду, которые мгновенно промелькнули у него в глазах, когда она напряглась при его прикосновении, и его последние слова. У него хорошая интуиция.

Си-Джей оттолкнула его. Непреднамеренно, но это факт. И она не знала, что должна чувствовать из-за этого. С того самого момента, как она впервые узнала в зале суда Бантлинга, ее накрыла шоковая волна. Ей казалось неправильным позволять Доминику касаться ее в кабинете, это было не к месту. Время снова остановилось. Все происходило почти так, как двенадцать лет назад: скучная и возбуждающая, но удивительно нормальная жизнь со скучным и возбуждающим, но удивительно нормальным будущим впереди, а затем – бам! – жизненные приоритеты мгновенно изменились. Бантлинг снова ее обокрал. За тот короткий отрезок времени в ее спальне, за мгновение в зале суда ее мир перестал быть таким, как раньше.

Двенадцать часов назад Си-Джей не стала бы уклоняться от прикосновения Доминика. Может, она даже приблизилась бы и ответила на его ласку. На протяжении последних нескольких месяцев, когда они вместе решали вопросы, которыми занималось спецподразделение, они уже начали флиртовать, не произнося вслух никаких слов, и имелся потенциал на нечто большее. Сладкое, восхитительное ощущение, которое, казалось, нарастало, и никто не знал, когда, или где, или каким образом оно проявится, да и проявится ли вообще. Си-Джей обратила внимание, что Доминик заходит к ней чаще, чем требовалось, и консультируется по правовым вопросам, а она, в свою очередь, звонила ему гораздо чаще, чем требовалось, по вопросам ведения расследования. Обычно они оба для проформы задавали какой-то вопрос, а затем начинали легко болтать, и каждый раз разговор становился все более личным. Си-Джей чувствовала, что Доминик сильно ее привлекает, между ними пробежала искра, и она уже несколько раз думала «а что, если...». И если раньше Си-Джей не была уверена в его чувствах, теперь она все точно знала. Она видела беспокойстве на его лице в зале суда, а затем слышала беспокойство в голосе, когда вернулась из суда, и еще были вопросы, которые он задавал, прикосновение у двери.

Но она оттолкнула его, и он ушел. Так теперь обстоят дела. В его глазах Си-Джей вначале увидела обиду, затем удивление и непонимание, поскольку он неправильно оценил ситуацию, неправильно истолковал их отношения и то, к чему они могли привести. Поэтому момент упущен. Может, навсегда. Си-Джей предполагала, что ей, вероятно, не следует думать о Доминике, но все равно думала. Она закурила еще одну сигарету и усиленно пыталась выкинуть эти мысли из головы. Сейчас не время для беспокойства о развитии отношений. В особенности с таким сложным человеком, как Доминик Фальконетти. И в особенности с кем-либо, кто хотя бы отдаленно связан с арестом и ведением дела Уильяма Руперта Бантлинга.

У засаженного по обеим сторонам пальмами въезда в кондоминиум, Си-Джей слегка взмахнула рукой, приветствуя охранника, который сидел в будке с кондиционером и читал книгу. Он также лениво махнул в ответ, едва ли оторвавшись от книги, и открыл ворота. По большей части охранники у кондоминиумов во Флориде напоминали дешевую сигнализацию на дешевой машине на огромной заполненной стоянке: бесполезны. Си-Джей могла бы надеть лыжную маску и держать мешок с набором взломщика в багажнике, а на заднем сиденье – пулемет с картой, на которой значится: «Дом жертвы: трофеи искать здесь», – и он все равно бы ее пропустил.

Она остановилась на зарезервированном для себя месте у комплекса «Порт-Ройал-тауэрс» и отправилась на лифте к себе на двенадцатый этаж. Тибби номер два встретил ее у двери, голодно и возмущенно мяукая, его огромный белый живот, касаясь пола, стал коричневым от пыли, которую он собирал, подметая пол.

– Я все поняла, Тибби. Подожди минутку. Сейчас я войду и дам тебе поесть.

Слово «поесть» всегда успокаивающе действовало на Тибби, и его жалобное мяуканье мгновенно прекратилось. Он наблюдал с любопытством и тоской одновременно (как умеют только коты), как хозяйка запирала дверь и заново устанавливала сигнализацию, затем последовал за ней на кухню и терся, оставляя белые и черные волоски на ее брюках, только что полученных из химчистки. Си-Джей бросила папки и сумочку на кухонный стол и наполнила кормом красную миску Тибби. Запах мгновенно разбудил Люси, бассета, десятилетнюю глухую собаку, которая проснулась на кровати в спальне и, шлепая лапами по выложенному плитками полу, появилась на кухне. Люси коротко и счастливо гавкнула, а потом склонилась над своей собственной миской с крупными кусочками в кашеобразной массе, рядом с миской Тибби. Мир стал прекрасным. По крайней мере, для них. Следующим большим вопросом, который встанет перед питомцами Си-Джей, будет: где продолжать спать – в спальне или гостиной?

Си-Джей поставила вариться кофе, чтобы запивать новую пачку «Мальборо», которую купила по пути домой, и отправилась в гостевую спальню.

На шкафу, за рулонами оберточной бумаги, подарочными пакетами, бантами и коробками, стояла простая картонная коробка со снимающейся крышкой. Си-Джей сбросила оберточную бумагу и другие коробки на кровать и достала нужную. Она села на пол рядом с коробкой и, сделав глубокий вдох, открыла крышку.

Прошло десять лет с тех пор, как она заглядывала внутрь. Запах старых бумаг наполнил воздух. Си-Джей схватила все папки и толстый желтый конверт и направилась назад в кухню, налила чашку свежесваренного кофе, собрала папки, конверт и сигареты и вышла на небольшой балкон с навесом, который выходил на голубую блестящую воду Берегового канала.

Она уставилась на папку с надписью «Полицейские отчеты», сделанной ее собственным почерком. К верхнему углу скрепкой была приколота визитка детектива Эми Харрисон из полицейского управления Нью-Йорка. Си-Джей кусала карандаш и думала, что и как ей сказать. Боже, если бы у нее был сценарий! Она снова закурила и набрала номер.

– Полиция, округ Куинс.

Слышались посторонние звуки. Обеспокоенные люди что-то быстро говорили, звонили телефоны, в отдалении выли сирены.

– Будьте добры, попросите к телефону детектива Эми Харрисон.

– Кого?

– Детектива Эми Харрисон, из отдела по расследованию преступлений на сексуальной почве.

Си-Джей было сложно произнести эти слова, что казалось странным – ведь она связывалась с каждым подразделением в Южной Флориде, занимающимся расследованием подобных преступлений, по крайней мере по несколько сотен раз за годы работы в прокуратуре.

– Подождите.

Через тридцать секунд грубоватый голос с сильным нью-йоркским акцентом сказал:

– Отдел по расследованию преступлений на сексуальной почве. Детектив Салливан.

– Будьте добры, позовите детектива Эми Харрисон.

– Кого?

– Эми Харрисон, она занимается преступлениями, связанными с сексуальным насилием, совершенными в Бейсайде.

– Здесь нет никакой Харрисон. Как давно она ими занималась?

Си-Джей сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула.

– Примерно двенадцать лет назад.

Обладатель грубоватого голоса с нью-йоркским акцентом аж присвистнул.

– Двенадцать лет, Боже праведный. Сейчас здесь такой нет. Подождите секундочку. – Си-Джей услышала, как мужчина прикрыл микрофон ладонью и заорал: – Кто-нибудь слышал про детектива Харрисон, Эми Харрисон? Она двенадцать лет назад работала в отделе по расследованию преступлений на сексуальной почве.

Где-то вдали прозвучал голос:

– Да. Я знал Харрисон. Она ушла от нас года три назад, может, четыре. Вроде перевелась в полицию штата Мичиган. Кто ее спрашивает?

Мужчина начал повторять информацию, но Си-Джей его оборвала.

– Я все слышала. Хорошо, а как насчет детектива Бенни Сеарса? Он был ее партнером.

– Сеарс, Бенни Сеарс! – заорал ее собеседник. – Теперь она хочет знать про какого-то Бенни Сеарса.

– Боже, – произнес кто-то. – Бенни мертв уже, наверное, лет семь. Умер от сердечного приступа на Пятьдесят девятой улице в час пик. Кому все это нужно?

– Вы слышали? Детектив Сеарс умер несколько лет назад. Еще что-нибудь?

Перевелась. Умер. Почему-то Си-Джей не ожидала этого. Ее молчание было встречено нетерпеливым вздохом на другом конце провода.

– Эй! Я могу вам как-нибудь помочь?

– Кто в таком случае будет заниматься их незавершенными делами? Мне нужна помощь по... э... делу, которым они вместе занимались в восемьдесят восьмом году.

– У нас есть номер дела? Кто-то был арестован?

Си-Джей открыла папку и быстро начала пролистывать пожелтевшие бумаги в поисках номера дела.

– Да, где-то здесь у меня есть номер. Не вешайте трубку. Подождите секундочку... Нет, никого не арестовали, насколько мне известно. О, вот, похоже, номер...

– Никого не арестовали? Тогда вам нужен отдел нераскрытых преступлений. Я сейчас вас переключу, не вешайте трубку.

В трубке воцарилось молчанке.

– Полицейское управление. Детектив Марти.

– Добрый день, детектив. Мне нужна ваша помощь по нераскрытому делу 1988 года о сексуальном насилии.

– Нераскрытыми делами такого рода занимается Джен Макмиллан, но сегодня у него выходной. Он может вам перезвонить или вы сами свяжетесь с ним завтра?

– Я перезвоню завтра. – Си-Джей повесила трубку. Звонок не принес абсолютно никаких результатов.

Она снова взяла телефон и набрала номер.

– Прокуратура округа Куинс.

– Будьте добры, отдел экстрадиции[10].

В трубке воцарилось молчание, потом заиграла классическая музыка.

– Следственный отдел, Мишель. Слушаю вас.

– Добрый день. Мне нужен отдел экстрадиции.

– Наш отдел занимается экстрадицией.

– Мне нужно поговорить с человеком, который будет заниматься переправкой преступника в штат Нью-Йорк.

– Это Боб Шурр. Сейчас его нет на месте.

«А хоть кто-нибудь работает в городе, который, как говорят, никогда не спит?» – подумала Си-Джей.

– Когда он должен вернуться?

– Он пошел обедать, а потом у него назначена встреча. Вероятно, будет в конце дня.

Она представилась под фамилией Таунсенд и оставила номер домашнего телефона. Затем Си-Джей повесила трубку и уставилась на воду. Солнечный свет плясал на бьющихся о берег волнах, лучи отражались в воде. Легкий бриз задувал и шевелил колокольчики, подвешенные в проеме балконной двери. Сегодня днем, в среду, на воде было много суденышек, пассажирки в бикини загорали на полотенцах, а гордые капитаны в плавках, с пивом в руке направляли суда выбранным курсом. Еще лучше выглядели загорающие красотки, покрытые маслом для загара, которые устроились в шезлонгах на корме. Эти суда уже назывались яхтами. На них мужчины и женщины вместе загорали на корме со стаканчиками мартини в руках, а управляла судном нанятая команда. И она же готовила еду и убирала. Оставляемые этими судами в кильватере волны иногда заливали девушек в бикини, а их гордые парни расплескивали пиво. Си-Джей наблюдала за богатыми местными жителями – со здоровым ровным загаром и холодным мартини – и ярко одетыми туристами с пивом, пина-коладой и солнечными ожогами; и те и другие плыли по каналу, словно в мире не было забот. Знакомое чувство зависти к легкости их жизни комом встало в горле, и Си-Джей усилием воли прогнала его. Роль государственного обвинителя преподала ей кое-какие уроки к тридцати шести годам, и она знала: все на самом деле не такое, каким кажется. И как обычно говорил ее отец: «Пройди милю в ботинках, Хлоя, перед тем как их купить. Ты, скорее всего, не станешь тратить деньги».

Она подумала о родителях, живущих в спокойной Северной Калифорнии, все еще переживающих за свою Хлою, совсем одну в еще одном большом, непрощающем городе, полном незнакомцев, полном сумасшедших. И что еще хуже, она теперь работает с ними, среди них, каждый день видит убийц, насильников, педофилов – и прилагает все усилия, чтобы выиграть у системы, у которой на самом деле выиграть не может никто, поскольку к тому времени, как ужасные дела доходят до нее, все уже проиграли. Си-Джей не послушала совета и предупреждений родителей и, словно желающая смерти дура, сама встала на пути, по которому идет зло. Между Си-Джей и ее родителями после произошедшей трагедии образовалась эмоциональная пропасть. У нее хватало собственных воспоминаний, от которых она не могла отделаться; ей определенно не хотелось делить их с кем-то и переживать снова. Это касалось и всех ее знакомых из прежней жизни, которая давно закончилась. Она уже много лет не разговаривала с Мари.

Си-Джей допила кофе и открыла толстую папку с надписью «Полицейские отчеты». Уголки тонкой белой бумаги пожелтели, буквы отпечатанного на пишущей машинке текста немного поблекли. На первом отчете значилась дата: 30 июня 1988 года, четверг, 9.02. Время пошло вспять, словно все случилось вчера, и на глаза Си-Джей навернулись горячие слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони и начала читать про ту ночь, в которую двенадцать лет назад ее изнасиловали.

Глава 22

– Фальконетти? Ты меня слышишь, Дом?

У Доминика зазвонил мобильный телефон. Определитель сообщил: «Спецагент Джеймс Фултон».

– Да, Джимми. Говори.

Доминик обвел взглядом ванную комнату в поисках пакета для улик, затем вышел в спальню хозяина дома.

– Эй, Крис, где мешки для улик?

Крис вручил ему несколько пластиковых пакетов, красную ленту, которой они заклеивались, и белые инвентарные бланки. Вместе со всем этим добром Доминик отправился назад в ванную.

– У нас в сарае позади дома происходит кое-что интересное. Ты где?

Из-за южного акцента Джимми Фултона его иногда оказывалось трудно понять. Он был немолодым человеком, опытным следователем, уже двадцать шесть лет проработал в полицейском управлении Флориды и теперь занимал должность старшего спецагента в подразделении по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Опыт в раскрытии тяжких преступлений и проведении обысков делал его ценным помощником.

– Я наверху, в ванной комнате хозяина. Я сам только что нашел кое-что интересное. У Бантлинга в ящике целая бутылочка таблеток галоперидола, также известного, как галдол.

– Галдол? Это его выписывают психам? – Доминик представил Фултона, с его густой седой бородой, в солнцезащитных очках, закрывающих глаза.

– Да, Джимми. Именно так. И у нашего друга на него есть рецепт, выписанный врачом в Нью-Йорке. – Доминик опустил бутылочку с рецептом в новый мешок и запечатал красной клейкой лентой.

– Черт побери! Но думаю, что у меня более интересная новость.

– Правда? И что? – Доминик написал свои инициалы по верху клейкой ленты черной ручкой.

– Так, вначале о главном. Похоже, друзья из ФБР решили нанести нам дружеский визит. Прямо сейчас они находятся перед домом, здороваются за руку, только детей не целуют, и, конечно, раздают интервью прессе о том, на каком этапе находится проводимое ими расследование.

Доминик нахмурился:

– Ты шутишь. Пожалуйста, Джимми, скажи, что шутишь.

– Боюсь, нет, друг мой. Боюсь, нет.

– А кто приехал?

– Так, дай взглянуть. Парень из отдела Майами-Бич, который охраняет входную дверь, попросил проклятых федералов предъявить документы. Веришь или нет! Он не захотел их пускать, поэтому сейчас они спорят и шумят на лужайке. Напомни мне позвонить его начальнику Джордану, в отдел Майами-Бич, чтобы парень получил повышение.

Доминик перебрался в спальню хозяина и выглянул из бокового окна. И точно, те же двое мужчин в черных костюмах, которых он уже видел на дороге, с важным видом стояли рядом с бугенвиллеей на ухоженной лужайке перед домом. Они разговаривали по мобильным телефонам и что-то записывали. Доминик мгновенно представил еще один репортаж с места событий, отснятый Эн-би-си и Си-эн-эн. По нижней части телеэкранов бежит очередная строка: «Следователи из ФБР берут в свои руки расследование, ранее проводившееся полицией штата». Или еще лучше: «Спецагентов полиции опять обставили федералы». Похоже, они также заняли самые лучшие места парковки перед домом, заблокировав фургоны экспертов на подъезде к зданию.

– Так, Дом, я сейчас читаю визитки. У нас тут агенты Карл Стивенс и Флойд Кармоди. Знаешь этих ребят?

– Знаю, Джимми. Они вчера были на месте задержания на дороге. Я сейчас спущусь и поговорю с ними. Когда я проверял в последний раз, федералы не значились среди участников обыска. Если их нет в списке, то их никто не пропустит. Скажи Джордану, я присоединяюсь к просьбе повысить парня. И пусть его ребята не пропускают этих типов.

– Хорошо, Дом. Ты начальник. И я очень рад, что это ты. Например, потому, что тут есть еще один тип из ФБР, желающий поучаствовать в забаве, и я не хочу сам говорить ему, насколько его присутствие нежелательно. У меня тут визитка старшего спецагента Марка Гракера. Если ты уже смотришь в окно, то именно он произносит речь на лужайке.

Проклятие. Проклятие. Проклятие, Гракер. Доминик запустил руку в волосы и зажмурился.

– Хорошо, Джимми. Я займусь федералами. Прямо сейчас спускаюсь. Только должен предупредить Блэка, что сегодня во второй половине дня в его направлении может полететь торнадо.

Блэк был региональным директором операционного центра Майами при полицейском управлении Флориды. Его начальником. М-да, что скажет Блэк, когда Доминик сообщит, что собирается конкурировать с главой местного ФБР? Самым хорошим было то, что Блэк терпеть не мог федералов, ненавидел их не меньше, чем Доминик. Он просто не мог говорить об этом вслух на своей должности. Блэк публично станет проклинать конкуренцию между структурами, но когда все телекамеры выключат и журналисты отправятся по домам, он запрет дверь кабинета и скажет Доминику: «Постарайся тоже их хорошенько оттрахать, точно так, как федералы в прошлом поступали с полицейским управлением Флориды». Блэк уже был региональным директором, когда Гракер украл у Доминика дело, связанное с организованной преступностью.

– Перед тем, как ты пойдешь вниз, Доминик, я тебе еще кое-что скажу. Или ты уже забыл, как я упоминал, что мы тут превзошли тебя?

– Ты хочешь сказать, еще что-то есть? Надеюсь, ты просто решил перед хорошими новостями выдать плохие, поскольку федералы – это определенно плохая новость. Пусть уж следующая будет хорошей. Давай, Джимми, порадуй меня.

– О-о, тебе это определенно понравится. Похоже, мы тут в сарае нашли кровь. А может, и орудие убийства. Вот так-то.

Глава 23

Доминик сказал Крису и Боуману, чтобы заканчивали с видеокассетами и ванной комнатой, и оставил Мэнни разбираться с костюмами от Армани в шкафу. Затем он бросился вниз по лестнице и вылетел из входной двери. Молодой полицейский из отдела Майами-Бич стоял у входа. Он выглядел обозленным.

На лужайке перед домом стояли Стивенс и Кармоди в черных костюмах, черных галстуках, черных солнцезащитных очках, с блокнотами в руках. Стивенс прикладывал к уху трубку мобильного телефона, но, как подозревал Доминик, делал это просто для того, чтобы выглядеть посолиднее перед толпой представителей СМИ, расположившихся через улицу. Однажды Доминик работал со Стивенсом – когда входил в состав объединенного спецподразделения, занимавшегося организованной преступностью. Стивенс был, как Мэнни любил называть его по-испански, un maricon. То есть педик. Вероятно, он разговаривал со своей мамочкой, которая интересовалась, что он хочет на ужин.

На другой стороне улицы, рядом с целой флотилией черных «форд-таурусов» ФБР, которые блокировали дорожку у дома, стоял глава местного отделения ФБР Марк Гракер, рядом с ним – Лайл Макгрегор с десятого канала. Гракер говорил с серьезным и торжественным видом. Лайл выглядел возбужденным.

Доминик посчитал невежливым прерывать Гракера во время прямого эфира, чтобы сказать ему: «Получи свое разрешение на обыск, если хочешь играть в песочнице с другими детьми». Поэтому он позволил Стивенсу закончить разговор с мамочкой и вначале подошел к Кармоди. Как лев, первыми бей самых слабых.

– Привет, Флойд. Это Флойд Кармоди, так? Из ФБР? Я спецагент полицейского управления Флориды Доминик Фальконетти.

«Давайте сразу определимся, кто занимается этим расследованием и производит здесь обыск, – мысленно добавил Доминик. – Здесь ты совсем не агент ФБР Кармоди, а просто Флойд».

Доминик протянул руку.

Флойд Кармоди ее пожал.

– Добрый день, агент Фальконетти. Рад вас видеть. Вы тут старший?

– Да, Флойд. Чем могу быть полезен?

Гракера больше не слепили юпитеры, камеры быстро повернулись в сторону техника, который выкатывал на тележке большой черный пластиковый пакет из главного входа, и Гракер, вероятно, заметил, как вышел Доминик. Гракер снова надел черные очки и быстро повернул на лужайку, его коротеньким ножкам приходилось потрудиться, так как каблуки черных модных ботинок проваливались в грунт.

Флойд уже начал говорить, но, уголком глаза заметив Гракера, быстро заткнулся и отступил еще на фут, позволяя начальнику занять положенное ему место.

Грудь Марка Гракера вздымалась под черным костюмом, черный галстук качался в такт движениям огромного пуза. Он наконец подошел и встал перед Флойдом Кармоди.

– Агент Фальконетти, я весь день пытался с вами связаться. Нам нужно попасть на место преступления. – Он говорил тихо и серьезно. Только факты. Гракер был на целых четыре дюйма ниже Доминика, и Доминик видел его макушку, где волосы начали редеть и сквозь них проглядывала белая кожа.

Доминик бросил взгляд на Лайла Макгрегора с оператором и техниками. Гракер пытался с ним весь день связаться через СМИ, надеясь, что Доминик увидит его выступление в двенадцатичасовом выпуске новостей?

– Привет, Марк. Давно не виделись.

Бледное лицо Марка Гракера побагровело, и он поджал тонкие губы. Доминик знал, что Гракер терпеть не может, когда к нему обращаются по имени. Никогда не любил. Доминик подозревал, что даже жена называет Гракера старшим спецагентом, когда они трахаются.

– Да, давно не виделись, Доминик. Ты знаешь, что я сейчас возглавляю подразделение ФБР в Майами?

– Да, кто-то мне говорил. Поздравляю. Наверное, ты очень занят.

– Да. И здесь тоже много дел. ФБР нужно пройти на место преступления, а этот придурок с детским лицом из отдела Майами-Бич не пускает нас внутрь.

Гракер переступил с ноги на ногу, пытаясь найти место повыше. Ему определенно было неуютно при разнице в росте между ними двумя.

– М-м-м... Есть проблема. Видишь ли, мы получили ордер на обыск, в котором указано, что на место преступления допускаются только вполне определенные подразделения. Боюсь, Федеральное бюро расследований в нем не указано. И нам не требуется ваша помощь в этом деле.

Над верхней губой Гракера выступила испарина, пока капелек пота было немного.

– Ты знаешь, что убийство Сибан подпадает под нашу юрисдикцию. Оно произошло на участке, контролируемом федералами. ФБР возьмет на себя расследование этого дела.

– Отлично. Занимайтесь. Только Бантлинг был арестован за убийство Прадо. – Доминик произнес фамилию так, как стал бы произносить для дошкольника, изучающего буквы алфавита. – И мы находимся здесь, получив ордер на обыск дома на основе фактов, собранных по убийству Прадо. Если мы обнаружим что-то, связанное с убийством Сибан, то я сразу свяжусь с тобой.

Теперь лицо Гракера стало свекольного цвета. «Где Лайл с телекамерой, когда он действительно нужен?»

– Значит, ты хочешь, чтобы я получил особое разрешение на обыск для федералов?

– Боюсь, это необходимо. И ФБР может осматривать дом, сколько сочтет нужным – после того, как закончим мы.

– Думаю, мне потребуется связаться с директором Блэком по этому вопросу.

– Директор Блэк уже в курсе дел и заранее извиняется за любые неудобства, которые сложившееся положение может доставить ФБР. А теперь, господа, простите, мне нужно идти назад.

Доминик развернулся и пошел к дому, оставив выведенного из себя и разозленного Марка Гракера на лужайке. Двое других сотрудников ФБР опасливо осматривались вокруг, отчаянно пытаясь выглядеть солидно перед телекамерами, которые снова фокусировались на них. Доминик подошел к крыльцу, к молодому полицейскому из отдела Майами-Бич, и тихо произнес:

– Отличная работа.

– Ну они и ослы! – пробормотал парень в ответ.

Затем Доминик повернулся и крикнул:

– Рад был снова увидеть тебя, Марк! Поздравляю с повышением.

После этого он вошел в дом.

Глава 24

Доминик прошел к стеклянным дверям в бассейн, находившийся во внутреннем дворике. За бассейном, в углу дворика, в тени пальм находился причудливый белый с алюминиевыми стеками сарай с небольшим венецианским окном. Здание не выглядело как сарай, скорее как забавный маленький домик с черной крышей, покрытой гонтом. На окне даже имелась черная занавеска, которая была задернута. Доминик нашел Джимми Фултона у входной двери.

– Как старший спецагент Гракер воспринял новость, что он не нужен?

– Не очень хорошо. Она ему не пришлась по душе. Я оставил его на лужайке в плохом расположении духа.

В сознании промелькнул образ раскрасневшегося Марка Гракера, ругающего Стивенса и Кармоди на пути с Лагорк-авеню в машине федералов, и Доминик улыбнулся. За три минуты, которые потребовались ему, чтобы пройти через дом к бассейну, Гракер уже, вероятно, связался по мобильному телефону с региональным директором Блэком и потребовал, чтобы жетон полицейского, принадлежащий Доминику, отобрали и принесли на серебряной тарелочке ему. Конечно, вместе с приглашением поучаствовать в обыске, ведь без ордера он не мог войти в дом. Он не получит ни то, ни другое, но все равно будет страшно кричать.

– Да, нас ждут неприятности, Джимми, – вздохнул Доминик. – Блэк нас поддержит. Однако он мне сказал, чтобы я не называл Гракера мерзавцем прямо в лицо.

– Уверен, Блэк предпочтет оставить эту честь себе.

– Ну и денек выдался. – Доминик провел руками по волосам. – Что в сарае?

– Ребята снова фотографируют, поэтому давай их пока не беспокоить. Я тебе расскажу, что мы обнаружили. Знаешь ли, этот Бантлинг, похоже, любил делать чучела животных. В сарае у него хранятся чучела сов и других птиц, они свисают с потолка. У чучел есть когти и клювы. Когда я впервые зашел, черт побери, то решил, что они настоящие. Потом надел очки и понял, что это чучела. Но у него там есть и длинный стол, и каталка типа тех, которые можно увидеть в госпитале. Сарай чистый – никаких отпечатков пальцев, все вытерто.

Из здания вышли фотографы судебно-медицинской экспертизы.

– Теперь ваша очередь, агент Фальконетти, – сказал один. – Мы целую пленку отсняли.

– Отлично. Спасибо. – Джимми кивнул им и повернулся к технику из бюро судебно-медицинской экспертизы, который ждал у двери с черным мешком. – Подожди секундочку, Бобби, прежде чем брать ту кровь на анализ. Я вначале хочу все показать агенту Фальконетти.

Они зашли в сарай. Над головой висели два совиных чучела, их стеклянные глаза были широко раскрыты, птицы располагались на балках под потолком так, словно летели с них вниз – на невидимых лесках. В середине куполообразного потолка, между двумя совами, висела лампочка в черном металлическом абажуре. Для сарая здание казалось большим, примерно пятнадцать на десять футов, с цементным полом и бетонными стенами. Оно было безупречно чистым, в особенности для сарая в заднем дворе, – ни комка грязи на белом полу. Металлическая каталка стояла у пятнадцатифутовой стены. Прямо над ней, по всей длине стены шел ряд белых ящичков из жаростойкого пластика, как бывает на кухне. Рядом с каталкой в углу находилось чучело белой цапли со слегка расправленными крыльями, словно птица собиралась взлететь, длинная тонкая шея и желтый клюв смотрели вверх, черные стеклянные глаза – на металлическую каталку.

– Взгляни-ка сюда. – Джимбо встал на колени рядом с каталкой. Участок размером с квадратный фут был очерчен белым мелом – за каталкой, у стены, прямо под шкафчиками. На полу выделялись три маленькие капельки буроватой засохшей жидкости. Джимми осветил их фонариком, и они заблестели.

– Все еще не засохли?

– Засохли. Но определенно свежие. Судя по расположению и высоте каталки, Бобби сделал вывод, что тело находилось на ней и кровь брызнула оттуда.

Джимми посветил фонариком на стену, примерно в одном футе от пола.

Крошечные брызги буроватого цвета, размером с булавочную головку, испачкали белую стену.

– А вот эти выглядят так, словно попали сюда с пола. И это тоже согласуется с версией, что кровь капала на пол с каталки – а потом отлетела вверх. Мы почти уверены, что это кровь.

– Да, Джимми, но она человеческая? – спросил Доминик, вспоминая глаза великолепной цапли.

– Вскоре узнаем. В лаборатории определят очень быстро. Но теперь взгляни сюда, – предложил он, стоя на коленях на цементе. Он указал на еще один участок, отмеченный мелом у самого конца каталки, значительно большего размера – шириной примерно в три фута.

Доминик рассмотрел его в свете фонарика и заметил коричневые круги и темные полосы.

– Похоже, кто-то пытался смыть грязь.

– Да. Определенно. Ребята польют тут люминолом, после того, как уйдет судебно-медицинская экспертиза. Может, узнаем, сколько здесь было крови до того, как кто-то попытался навести порядок.

– Надо очень осторожно снимать колеса с этой каталки. – Доминик нагнулся, чтобы заглянуть под нее, и осветил фонариком черные резиновые колеса и нижнюю часть. – Похоже, он ее через что-то гнал.

– Да, колеса снимем прямо сейчас.

– А что там с оружием?

– Да, я забыл самое интересное. Взгляни сюда.

Джимми Фултон открыл средний шкафчик из жаростойкого пластика. На нижней полке хранился большой прямоугольный металлический поднос. На нем были аккуратно выложены несколько различных скальпелей и ножниц разного размера.

– Этому идиоту следовало поберечь наше время и просто во всем признаться. Суд над ним получится веселым. Вот уж повеселимся.

У Доминика снова зазвонил телефон.

– Домми, о дорогой Домми, труба опять зовет. – Мэнни пытался пародировать ирландскую песенку с кубинским акцентом. Чтобы позабавиться, Доминик позволил ему еще попеть, перед тем как ответить. Джимми и Бобби скорчили гримасы. Мэнни, наверное, понял, что его слушают и другие, и после еще нескольких строк прекратил петь и рявкнул: – Эй, Дом, ты слушаешь?

– Да, Медведь. Я на заднем дворе с Джимми Фултоном. Что там происходит у вас наверху? Ты застрял в шкафу?

– Да. И позволь тебе сказать, что в следующей жизни я хочу быть дизайнером мебели.

– Торговым агентом, Медведь, – перебил его Эдди Боуман. – Когда повзрослеешь, станешь торговым агентом и будешь заниматься мебелью.

– Отвали, Боуман. Смотри телевизор, может, там покажут твою мамочку. – Он снова обратил внимание на телефон. – У этого извращенца самая лучшая одежда, черт его побери. Послушай, если его приговорят к смертной казни, как ты думаешь, смогу ли я все это забрать?

– Да, возможно, если похудеешь на семьдесят пять фунтов и в росте уменьшишься на пять дюймов, Медведь. Больше никаких пирожных.

Доминик опустился на колени и стал наблюдать за Бобби из бюро судебно-медицинской экспертизы, берущим пробы с бурой субстанции на полу. Тот взял три образца и упаковал в длинные стерильные цилиндрические емкости.

– Но галстуки-то я могу носить! Жаль терять такую одежду. А как все прошло с федералами? Готов поспорить: чертов maricon Стивенс просто кипел.

– Не очень хорошо прошло, Медведь. Давай больше не будем об этом. Скажем просто: не очень хорошо.

– А я практически закончил со шкафом – кстати, он размером с мою спальню. Этот чертов псих очень аккуратен. Слишком аккуратен, если хочешь знать мое мнение. Знаешь, как у него тут все устроено? Я имею в виду вообще все. У него отдельно висит черный матерчатый мешок, на котором значится «Смокинги», во множественном числе. Затем есть коробка, помеченная «Зимние свитера», и еще одна – «Зимние сапоги». Может, мы не того взяли? Судя по всему, что мы тут нашли, можно сделать вывод, что он педераст. Или сдвинутый извращенец, который ненавидит женщин, поскольку они напоминают ему мать. И это мотив. По крайней мере, кое-что объясняет. Еще я нашел его костюмы для Хэллоуина в отдельной коробке. Все опять аккуратно сложено. Наверное, любит наряжаться на подобные праздники, поскольку тут целая куча дерьма: маска больного инопланетянина, маска Бэтмена, голова Франкенштейна, ковбойская шляпа и штаны с кожаными накладками с прорезями – как они там называются?

– Неважно.

– И это еще не все. Представь этого придурка на дне рождения у своего ребенка. У него тут даже есть клоунская маска!

Доминик уставился на пятна на полу. В двух футах от него в углу находились желтые перепончатые лапы чучела белой цапли. Люминол, который в скором времени разбрызгают техники, будет мерцать везде, куда капала кровь. За годы работы следователем по раскрытию убийств Доминику доводилось видеть, как целые помещения, включая пятна на потолке, мерцали в темноте мерзким желтым цветом.

Как будет выглядеть этот маленький сарайчик в темноте? Какую мрачную картину он скрывает?

– Просто забери все это с собой, Медведь. Мы пока не знаем, что в этом деле будет важно, а что нет.

Глава 25

Хотя Си-Джей требовалось прочитать не так уж много, на это ушло около двух часов. Она просмотрела все полицейские отчеты, затем записи врачей из больницы и результаты лабораторных исследований. В какой-то момент ей пришлось прерваться и походить по квартире, снова сварить кофе, свернуть выстиранное белье и вытереть пыль – сделать все, что угодно, только бы облегчить огромный вес воспоминаний, которые жгли ее. Казалось поразительным, что она обычно не в состоянии вспомнить, из чего состоял ее завтрак, но все еще не может забыть каждую секунду, каждый звук, каждый запах, что уловила страшной ночью более десяти лет назад. Читая показания бывшего соседа Марвина Вигфорда, Си-Джей отправилась в ванную, и ее стошнило во второй раз за день. Он рассказывал, что Хлоя обычно одевалась, «провоцируя» проживающих в здании мужчин, и «разгуливала по двору» в одежде, которую «не следовало носить женщине из католического университета». В завершение Марвин объявил «неудивительным, что нечто подобное с ней случилось, поскольку она преднамеренно вызывала у мужчин желание». И снова ее душу стали разрывать приступы вины, с которыми она сражалась много лет, и хотя Си-Джей понимала, что заявления Марвина были бредом полоумного извращенца, она все равно чувствовала себя облитой грязью и посрамленной. Всегда в глубине души она считала себя отчасти виноватой в случившемся, словно сделала что-то, чтобы навлечь на себя эту муку. Много лет она прокручивала в уме миллион дел, которыми могла бы заняться, которые ей следовало сделать по-другому, и тогда ее жизнь могла бы пойти по миллиону других путей. Она обнаружила, что самым трудным в ее лечении было как раз это – научиться не винить себя.

После посещения ванной она вернулась на балкон и еще какое-то время наблюдала за курсирующими судами, потягивая уже, наверное, десятую чашку кофе за день. Начинался час пик, и улицы заполнялись автомобилями. Несколько раз срабатывал автоответчик, возвращая Си-Джей из прошлого в настоящее, что ей нравилось, и она всем перезванивала. Телефонные разговоры позволили ей временно не думать о полицейских отчетах и показаниях свидетелей, забыть про знакомый страх, от которого она холодела, о панике и чувстве вины, которое опять нарастало. В особенности помог разговор с обеспокоенной Марисол. Си-Джей вывела Люси на прогулку вдоль берега, перед тем как спустившаяся тьма сделает это невозможным.

Когда Си-Джей вернулась, ей потребовался еще час, чтобы закончить чтение отчетов и собственных показаний, и она опять детально вспомнила 30 июня 1988 года, все, что происходило, пока она оставалась в сознании. Это началось со ссоры с Майклом в машине. Затем Си-Джей перескочила к моменту, когда проснулась с ощущением латекса на губах, тяжести тела насильника на груди и боли, которую испытывала, когда он взобрался на нее, а она пыталась сопротивляться. Наконец все закончилось – она погрузилась в благословенную тьму, и ее последним воспоминанием был холодный нож, рассекавший нежную кожу ее груди. В последние мгновения она увидела, как белые простыни медленно окрашиваются красным. А теперь на своем балконе, в настоящем, она невольно поднесла одну руку к груди, защищая ее, а другую к горлу, чтобы освободиться от страха, который мешал ей дышать.

Как раз в этот момент зазвонил телефон. Звонивший назвался представителем прокуратуры округа Куинс. Си-Джей смахнула слезы и ответила ровным голосом:

– Да?

– Это мисс... – мужчина на другом конце замолчал, очевидно, пытаясь разобрать написанное на клочке бумаги, – Тосо?

– Это мисс Таунсенд. Слушаю вас.

– Простите. Моя секретарша неправильно записала фамилию. Выглядит как Тосо. Простите. Это помощник прокурора Боб Шурр из прокуратуры округа Куинс. Отвечаю на ваш звонок. Я как-то могу вам помочь?

Она с трудом попыталась собраться с мыслями.

– Да, мистер Шурр. Спасибо, что перезвонили. Мне нужно узнать, что требуется для экстрадиции преступника в штат Нью-Йорк.

Теперь она говорила строго, по-деловому.

Последовала долгая пауза.

– Вы адвокат?

– О, простите, я не представилась. Я работаю в прокуратуре штата в Майами.

– В таком случае все в порядке. О ком идет речь и что он совершил в Нью-Йорке?

– У вас ордера на его арест пока не выписывали. Это нераскрытое преступление, по которому, как нам кажется, мы нашли подозреваемого.

– Нераскрытое? То есть вы хотите сказать, что не было обвинительного приговора?

– Нет. Пока нет. Наши правоохранительные органы только недавно выявили возможного подозреваемого в результате допросов и следственных действий. – Си-Джей специально говорила туманно.

– О! А вы разговаривали с ведущими расследование сотрудниками из Нью-Йорка? Они готовят ордер на выдачу преступника?

– Пока нет. Думаю, дело перешло в разряд нераскрытых. Мы решили связаться с сотрудниками подразделения, занимающегося такими делами, чтобы обеспечить получение ордера на экстрадицию и узнать, что необходимо по законам штата Нью-Йорк для ареста подозреваемого во Флориде.

– Ну, вначале необходимо обвинительное заключение. Затем сотрудники в Нью-Йорке должны получить ордер на арест на основании этого заключения, а ваши сотрудники уже по этому ордеру произвести задержание и содержать его в Майами, пока мы готовим документы для экстрадиции. Но не исключено, мы опережаем время. Как давно было совершено преступление?

Си-Джей сглотнула. Она почувствовала себя некомфортно и вспомнила то, что, как работник прокуратуры, не должна была забывать.

– М-м-м... Если не ошибаюсь, преступление было совершено более десяти лет назад. Но мне нужно уточнить это у детективов, которые ведут дело.

Боб Шурр тихо присвистнул:

– Десять лет? Ого! Если хотите экстрадицию за убийство, то да, все нормально.

– Нет, не убийство. – У нее повлажнели ладони. Она не хотела знать ответ на следующий вопрос. – А если не убийство?

– Что он тут у нас натворил? Конечно, предполагая, что это он. Вы не сказали.

Си-Джей откашлялась и надеялась, что ее голос звучит нормально:

– Изнасилование. И попытка убийства.

– Ну, в таком случае, боюсь, вам не повезло. В штате Нью-Йорк срок давности по всем преступлениям составляет пять лет. Конечно, за исключением убийства. Здесь срока давности не существует. Если за первые пять лет после совершения преступления не получено обвинительное заключение, то человека нельзя трогать, потому что время вышло. – Шурр сделал паузу, Си-Джей молчала, и он продолжил: – Мне очень жаль. Такое постоянно случается, в особенности в делах, связанных с сексуальным насилием. Наконец находишь человека по образцам ДНК – и ничего не сделать. Теперь в делах, где имя подозреваемого неизвестно, а время выходит, уже начали выносить обвинения «носителю образца ДНК». Может, так было сделано и в вашем случае? Вы проверяли?

– Нет. Проверю. Может, так и есть. Я надеюсь, – сказала Си-Джей, хотя точно знала, что в ее случае не нашли никаких улик, по которым можно было бы получить образец ДНК. Пора заканчивать разговор. – Спасибо за помощь. Я перезвоню, если мне потребуется дополнительная информация.

– Как, вы сказали, ваша фамилия?

Си-Джей повесила трубку. Этого не может быть. Срок давности. Обязательное ограничение, которое установили какие-то глупые законодатели. Они определили, сколько времени достаточно, чтобы призвать кого-то к суду, – справедливый, по их мнению, отрезок времени, достаточный для того, чтобы жить, с беспокойством думая о прошлых преступлениях, пока за них еще могут вынести обвинительный приговор. А что на самом деле справедливо с точки зрения преступника? И, черт побери, пострадавшего? По мнению законодателей, нужно обеспечить, чтобы права ответчика были соблюдены.

Важность разговора начала до нее доходить. Бантлинга невозможно осудить за то, что он с ней сделал. Никогда. Никогда.

Никогда. Он может отправиться на крышу Эмпайр-Стейт-билдинг и кричать о совершенном всему миру, рассказывать все в ярких, отвратительных, мерзких деталях – и его нельзя за это осудить. Прокричав о своем преступлении, он может спуститься на лифте вниз и уйти совершенно свободным человеком, и никто ничего не сможет сделать. Си-Джей следовало помнить о сроке давности, но во Флориде в случае определенных видов сексуального насилия срока давности не существует, и, если честно, вопрос о сроке давности никогда не приходил ей в голову. Си-Джей так зациклилась на том, как арестовать Бантлинга и переправить в штат Нью-Йорк – и как снова встретиться со своими демонами и снова не сойти с ума, – что даже не подумала о вопросе, а можно ли его арестовать? Ей помешали шоры жертвы, и экстрадиция у нее в сознании уже была решенным вопросом.

Она почувствовала, что ее мир снова разваливается на части и ей требуется этого не допустить. Она должна думать, несмотря на туман и страх, который давил ей на грудь.

Си-Джей принялась ходить по квартире. Солнце зашло, и тепло быстро уходило. Она вылила из чашки холодный кофе и протянула руку к холодильнику, чтобы вместо него выпить охлажденного шардонне. Она налила себе бокал, сделала большой глоток, снова взялась за телефон и прослушала четыре гудка перед тем, как ответил доктор Чамберс:

– Да? – Его голос подействовал успокаивающе.

– Я думала, что застану вас даже в этот час. Как поживаете, доктор Чамберс? Это Си-Джей Таунсенд.

Она покусывала ноготь большого пальца, прогуливаясь по гостиной в чулках, с бокалом вина в руке, поскольку еще не переоделась.

– Здравствуйте, Си-Джей. – Судя по голосу, он удивился, услышав ее. – Я заканчивал работу с документами. Вы вовремя меня поймали. Чем могу быть полезен?

Она наблюдала за проплывающим круизным судном. До нее долетели приглушенные смех и музыка.

– Кое-что случилось, и, думаю, мне нужно с вами встретиться.

Глава 26

Грегори Чамберс, услышав Си-Джей, сразу почувствовал, что ей нужна помощь, и стал слушать очень внимательно.

– Не проблема, Си-Джей. Не проблема. Как насчет завтра?

– Завтра будет очень хорошо... великолепно. – Она услышала, как доктор переворачивает лист, вероятнее всего ежедневника. – Вы можете подойти к десяти? Я просто кое-что изменю в плане на день.

Си-Джей с облегчением выдохнула в трубку:

– Спасибо большое. Да. Завтра отлично.

Доктор Чамберс откинулся на спинку кресла и нахмурился. Определенно ее голос был поводом для беспокойства. Она казалась расстроенной.

– Может, вы сейчас хотите со мной поговорить, Си-Джей? – спросил он. – У меня есть время.

– Нет, нет. Мне нужно собраться с мыслями. Все обдумать. Но завтра очень нужно. Большое спасибо за то, что сможете меня принять.

– В любое время. Звоните в любое время. Значит, до завтра. – Он сделал паузу. – Помните, что можете мне позвонить, если я вам понадоблюсь раньше.

Си-Джей нажала на кнопку на радиотелефоне и посмотрела в окно. Круизное судно с туристами скрылось из виду, и в воздухе опять повисла тишина, если не считать шума ветра в верхушках пальм и тихого плеска воды внизу. Тибби номер два потерся о ногу хозяйки и громко мяукнул. День прошел, и ему снова хотелось есть.

У нее в руке внезапно зазвонил телефон, и она даже подпрыгнула от неожиданности и уронила трубку на пол.

Телефон зазвонил снова. Сработал автоответчик. Звонивший представился Фальконетти. Она быстро подняла трубку с пола.

– Да?

– Привет. Это я. Данные по регистрации Бантлинга у меня в руках.

Она совсем забыла об этом. События дня слились у нее в голове.

– О! Да. – Си-Джей пыталась собраться с мыслями и говорить уверенно и четко. – Я... э... загляну утром в полицейское управление Флориды и заберу их. М-м-м... ты в какое время будешь? – Она протянула руку к бокалу с вином и снова принялась расхаживать по комнате.

Ее голос звучал так, словно она думала о другом и очень устала.

– Нет. Ты не поняла. Я принес тебе эти данные. Они у меня с собой. Сейчас. Я стою у дверей твоего кондоминиума. Впусти меня.

Нет. Не сегодня. Она не может с ним встретиться. Она не может сегодня, сейчас ни с кем разговаривать.

– М-м-м... Доминик, сейчас не очень удачное время. Давай я заеду к тебе завтра и все заберу. – Си-Джей сделала большой глоток вина. – Или можешь бросить все мне в почтовый ящик. Я заберу распечатку оттуда, только позднее. – Она знала, что все это звучит странно, но ничего другого придумать не могла. Принимай как хочешь. Только уходи.

Последовала долгая пауза. Си-Джей протянула руку к пачке «Мальборо», уже почти пустой, которая лежала на столике на балконе. Затем тишину нарушил голос Доминика:

– Нет. Не пойдет. Я все равно поднимусь, поэтому давай впускай меня.

Глава 27

Прошло минуты три, прежде чем Си-Джей услышала звонок в дверь, за которым последовал стук костяшками пальцев. Она посмотрела в глазок и увидела Доминика, прислонившегося к дверному косяку. Фальконетти смотрел себе под ноги. Он все еще был одет в форменную рубашку с закатанными рукавами и форменные брюки, правда, ослабил узел галстука и расстегнул ворот. Золотой жетон, свидетельствующий о принадлежности к полицейскому управлению Флориды, висел на шее на золотой цепочке, пистолет находился в кобуре на боку. Си-Джей отключила сигнализацию и отперла дверь, затем приоткрыла ее.

Доминик улыбнулся ей, и женщина увидела, что он измотан. В руке он держал тонкую пачку белых листов бумаги, скрепленных в углу степлером. Он помахал ими перед ней.

– Спасибо, Дом, за то, что занес их мне. – Си-Джей взяла бумаги у него из рук. – Тебе не следовало этого делать. Я бы сама за ними заехала.

Она не приглашала его войти.

– Ты сама сказала, что они нужны тебе сегодня, поэтому я и привез их. Сейчас только девять.

– Я очень ценю это. А кстати, как ты вообще узнал, где я живу?

От мысли, что ее можно легко найти, ей стало очень неуютно. Си-Джей скрывала свой адрес и никому его не сообщала. Он не был включен ни в какие справочники, поскольку она работала государственным обвинителем.

– Я же полицейский, ты не забыла? Нам платят за то, чтобы мы знали такие вещи. Но если честно, я позвонил тебе на работу, и Марисол продиктовала мне твой адрес, а потом я зашел в Интернет и включил поиск на карте.

Си-Джей мысленно отметила, что завтра с утра следует превратить жизнь Марисол в ад.

Повисла неловкая пауза. Наконец Доминик заговорил:

– Может, ты позволишь мне войти? Я хотел рассказать тебе о том, как прошел обыск. Если только ты не очень занята. – Он посмотрел поверх ее головы, осторожно обводя взглядом квартиру.

Она ответила быстро, вероятно, даже слишком быстро:

– Здесь никого нет. – Потом взяла себя в руки и заговорила медленно: – Понимаешь, я просто очень устала, у меня болит голова и...

Си-Джей посмотрела на Доминика и увидела, что он ее очень внимательно рассматривает и явно делал определенные выводы. Она опять приложила максимум усилий, чтобы улыбнуться.

– О да, конечно. Прости. Пожалуйста, проходи.

Си-Джей открыла дверь полностью, и Доминик зашел в квартиру. Они мгновение стояли друг против друга, затем Си-Джей отвернулась и отправилась на кухню.

– Хочешь стаканчик вина или ты все еще на службе?

Он последовал за ней.

– Если не ошибаюсь, ты говорила, что у тебя болит голова.

– Болит, – ответила Си-Джей, заглядывая в холодильник. – А вино очень хорошо помогает от головной боли. Забываешь, что она у тебя болела.

Доминик рассмеялся:

– В таком случае я определенно выпью, спасибо.

Он огляделся. Квартира была оформлена со вкусом, в ярких красках. Кухня – яркого солнечного цвета, со стойкой с узором в виде экзотических фруктов, которая шла по всем стенам. Гостиная была оформлена в сочных красных тонах, на стенах висели яркие небольшие картины. Это удивило его. Си-Джей всегда казалась такой серьезной. Доминик почему-то ожидал увидеть интерьер, оформленный в белом и сером тонах, может, что-то кремовое, и голые стены.

– Мне нравится твоя квартира. В ней поднимается настроение.

– Спасибо. Люблю, когда вокруг много ярких цветов. Это меня успокаивает.

– Место отличное. Какой вид!

Огромные стеклянные раздвижные двери вели из гостиной на небольшой балкон. Доминик услышал, как внизу воды Берегового канала бьются о причал, и увидел огни Помпано-Бич на другой стороне.

– Да, мне тоже нравится. Я живу здесь уже около пяти лет. Однако это небольшая квартира. Всего две спальни. Но поскольку здесь только я, Люси и Тибби, наверное, нам больше и не надо.

– Люси? Тибби?

– Вот Тибби, он как раз оставляет на твоих черных брюках свою белую шерсть.

Словно услышав сигнал, Тибби жалобно замяукал у ног Доминика. Тот погладил кота по голове – Тибби опять замяукал, словно никогда раньше не знал любви.

– ...а вот и Люси. Мой ребенок.

Люси уже почувствовала запах из открытого холодильника и тоже зашла в кухню. Она увидела протянутую руку Си-Джей и подошла к хозяйке, чтобы та потрепала ее по голове и почесала за ушами.

– Она теперь плохо слышит, но это не так страшно. Правильно, девочка?

Си-Джей опустила лицо к морде собаки, и та ее лизнула. Ее короткий обрубленный хвост завилял.

– И здесь тихо и спокойно. Совсем другая жизнь. Нет такой суматохи, как в Майами.

– Мне нравится, когда тихо. Как и в любом другом городе, в Майами много психов. Я вижу их каждый день, поскольку работаю с ними. Но я не хочу еще и жить с ними. Конечно, Форт-Лодердейл не идеален, но определенно здесь более спокойно и старомодно. И я не работаю в этом городе. Как ты знаешь, не следует пачкать там, где ешь...

– Предпочитаешь анонимность?

– Определенно. Стоит того, чтобы по тридцать пять минут ездить на работу.

– Я слишком долго прожил в Майами. Город уже у меня крови, как мне кажется. Я не могу находиться дальше, чем в двадцати минутах от хорошего кубинского ресторанчика, который открыт даже в полночь.

– До границы, разделяющей округа Бровард и Дейд, всего пятнадцать минут езды. И у нас здесь есть и хороший кофе, и рис. Только все дороже.

– Да, это так. Может, стоит перевестись в филиал полицейского управления Флориды в Броварде. И вскоре окажется, что я сижу за рулем микроавтобуса без опознавательных знаков и гоняюсь за детьми, которые прогуливают уроки.

– Вот теперь я знаю, что ты преувеличиваешь. Это не совсем какой-нибудь унылый городишко в штате Айова. Жаль, что нет. На этой стороне границы между округами тоже много всего случается. И все больше и больше каждый год.

– Я просто шутил. В округе Бровард свои проблемы, и их становится все больше, как, впрочем и преступников. Им требуется территория, чтобы жить вне мест, где им судом запрещено появляться. – Доминик замолчал, задумался, провел рукой по бородке. – Наверное, мне просто нравится Майами. Я привык к нему. И еще я очень люблю комфорт.

– Понятно, – тихо произнесла она.

Какое-то время они оба ничего не говорили и просто потягивали вино. Си-Джей выглядела усталой. Ее волосы были скреплены заколкой на затылке, но отдельные пряди выпали, обрамляя слегка загорелое лицо. Она сняла очки, а Доминик крайне редко видел ее без них. Даже без косметики она была симпатичной. Очень симпатичной. Она обладала естественной красотой, о которой мечтают многие женщины. Смешно, но она, как кажется, постоянно пыталась ее скрыть. Система правосудия всегда была миром мужчин, в особенности к югу от линии Мейсона – Диксона[11], и даже в таком городе-метрополии, как Майами. Он все еще наполнен судьями-мужчинами, страдающими мужским шовинизмом. За тринадцать лет работы в полицейском управлении Флориды, в этом городе Доминик видел, как многие женщины прилагают неимоверные усилия, чтобы их уважали в суде, серьезно воспринимали коллеги и судьи. А Си-Джей всегда воспринимали серьезно. Всегда. Вероятно, она – самый уважаемый юрист в прокуратуре, даже более, чем этот ее рехнувшийся босс, Тиглер. Доминик увидел ее серый пиджак на спинке стула в кухне и обратил внимание, что она еще не переодевалась после работы.

– Мне казалось, ты сегодня рано ушла из прокуратуры.

– Да. А что?

– Ты все еще в той одежде, в которой была на работе.

– Да, я немного поработала. У меня еще не нашлось времени переодеться. – Она сменила тему: – Как прошел обыск? Что-нибудь обнаружили?

Она посмотрела вниз и увидела, как Доминик одновременно гладит под столом Тибби и Люси.

– Да. Мы много чего нашли. Я удивлен, что Мэнни тебе не позвонил и не сообщил.

– Он звонил, я ему перезвонила два часа назад и оставила сообщение. Но снова он со мной не связывался.

– Ну, они закончили только минут сорок пять назад. Я поехал прямо сюда. Мы обнаружили кровь в сарае позади дома. Немного, три капли, но достаточно. Предварительные результаты анализа поступили примерно час назад. Она человеческая. Мы проведем анализ ДНК и проверим, соответствует ли она крови Прадо. Вероятно, это займет несколько недель. Не исключено, мы нашли и орудие убийства. Очевидно, Бантлинг любил делать чучела птиц в сарае. Ты знаешь, как называется это занятие?

– Таксидермия.

– Да. У него в сарае несколько птиц свисают со стропил. И там также шесть различных скальпелей. На одном остались следы, похожие на кровь. Нейлсон собирается пригласить специалиста, который поможет определить, могли ли порезы на тела девушек наносить одним из этих скальпелей.

Си-Джей содрогнулась. Она не знала, сколько времени еще сможет выдерживать этот разговор.

– Мы все упаковали и отправили в лабораторию и теперь ждем результаты анализов. Ребята полили дом люминолом. Но крови там нет.

– А в сарае, который ты упоминал?

– Вот он засветился, как светлячок. Вероятно, Бантлинг пытался его вымыть, но пропустил несколько капель на стене. А вообще кровь там была везде. Светился даже потолок. У меня создалось впечатление, что Прадо убили на металлической каталке, которая там стояла. При перерезании аорты кровь должна брызнуть фонтаном. Мы пригласили Лесли Бикинса, эксперта из филиала полицейского управления в Таллахасси. Он приедет завтра и все посмотрит. Нельзя забывать, что Бантлинг любил резать животных и делать из них чучела, и занимался он этим в сарае, поэтому нужно выяснить, чья там кровь.

– Что-то еще?

– Да. Я нашел рецепт на галоперидол, выписанный Бантлингу доктором в Нью-Йорке, и саму бутылочку. Возможно, ты знаешь, что это тот же галдол – препарат, снимающий или предотвращающий психоз. Его обычно дают, чтобы человек впал в беспамятство. Поэтому очевидно: у Бантлинга были проблемы с психикой. Мы также нашли целый ящик домашних садомазохистских порнофильмов. Различные женщины, некоторые очень молоденькие, вроде наших жертв. Мы пока не успели просмотреть все кассеты – их более ста. Судя по названиям, большинство девушек на кассетах – блондинки.

Си-Джей побледнела.

– С тобой все в порядке? Боже, ты выглядишь так, как сегодня утром в зале суда.

Доминик протянул руку через стол и дотронулся до ее руки, сжимавшей ножку бокала. Костяшки пальцев Си-Джей побелели. В глазах Доминика появилось беспокойство.

– Что случилось, Си-Джей? Что? Я могу тебе помочь?

– Со мной все в порядке. Мне кажется, я заболеваю...

Она произносила слова заикаясь, рассеянно. Пришло время заканчивать разговор – прямо сейчас, пока она не развалилась на части. Си-Джей встала, вырвала руку из-под руки Доминика и снова отошла от него. Она смотрела в пол, на стол, куда угодно, но только не на гостя.

– Спасибо, что занес распечатку. Обязательно сегодня просмотрю ее. – Судя по голосу, Си-Джей была где-то далеко. Она потеребила листки бумаги, потом посмотрела на Доминика. – Еще раз спасибо тебе за все.

Он встал и пошел за Си-Джей к входной двери, обратив внимание, что на ней четыре замка, а на стене – сложная система сигнализации.

Чего она боится – здесь, в высотном здании, в хорошем тихом районе Форт-Лодердейла? С яхтами, лодками и отдыхающими...

Когда Си-Джей собралась открыть дверь, Люси попыталась выскочить.

– Нет, Люси. Нет. Я уже выводила тебя сегодня вечером.

Си-Джей посмотрела на Доминика. Он заметил страх в изумрудных глазах. Не заметить его было невозможно.

– Ну, спасибо еще раз, Дом, – тихо произнесла Си-Джей. – Наверное, увидимся завтра. Позвони мне после разговора с Нейлсоном. Может, встретимся у него. Извини, что я была... рассеянной. Я просто...

Его рука накрыла ее пальцы на дверной ручке и сжала их. Теперь его лицо было совсем близко, и Си-Джей чувствовала теплое дыхание на своей щеке. Глаза Доминика были серьезны, но она увидела в них и нежность.

– Помолчи, – прошептал он. – Не говори ничего, или это не случится.

Его губы коснулись ее щеки и нежно, легко прошлись по коже, добрались до рта. Жесткие волоски бородки щекотали ее щеку и подбородок. К своему удивлению, Си-Джей поняла, что ее собственные губы уже слегка приоткрыты и ждут, когда его рот накроет их. Она хотела прочувствовать его поцелуй, вкус его сладкого после мятной жевательной резинки языка.

Наконец их губы встретились, и она задрожала. Губы двигались нежно, его язык пробовал, исследовал глубины ее рта. Их тела соприкоснулись, они прижались к двери, и даже сквозь одежду жар казался нестерпимым. Си-Джей чувствовала, как напряглась плоть Доминика, прижавшаяся к ее бедру. Его рука все еще накрывала ее пальцы, лежавшие на дверной ручке. Он отпустил их и погладил плечо сквозь шелковую блузку, затем провел рукой по талии. Его теплая рука замерла чуть ниже спины. Их губы все еще составляли единое целое, и поцелуй становился все более страстным. Доминик прижимался к ней так крепко, что Си-Джей слышала биение его сердца.

На этот раз она его не оттолкнула и не отпрянула. Она осторожно обняла его за шею, дотронулась до коротких густых волос на затылке и прижала Доминика к себе еще сильнее. Кончики ее пальцев пробежались по верхней части его спины, чувствуя крепкие мускулы сквозь форменную рубашку. Си-Джей охватили чувства, которые она давно похоронила и считала мертвыми, – и она отдалась наслаждению.

Доминик ощутил влагу горячих слез, которые бежали у нее по щеке, и он отпрянул. Си-Джей опустила голову, ей было стыдно. Ей не следовало допускать это сегодня вечером. Но затем его теплые руки коснулись ее лица. Он приподнял ее подбородок, и Си-Джей снова увидела беспокойство у него в глазах. Доминик, словно в нем открылась способность читать ее мысли, прошептал:

– Я не принесу тебе боли, Си-Джей. Никогда.

Он стал нежно целовать слезинки у нее на щеках.

– Мы все будем делать медленно. Очень медленно.

Он еще раз поцеловал ее, более нежно, более осторожно, в губы. И впервые за долгое время Си-Джей почувствовала себя в безопасности – в объятиях этого мужчины.

Глава 28

В семь утра она уже сидела за письменным столом с чашкой кофе в руке, просматривая горы бумаг, которые накопились всего за полдня отсутствия. Несмотря на сладкий прощальный поцелуй, ей все равно снились плохие сны – ужасные, полные крови. Клоунская маска исчезла – ее заменила красивая, словно вырезанная скульптором улыбка Уильяма Руперта Бантлинга. Теперь уже человек с его лицом насмехался над ней и его рука с часами «Ролекс» резала ее кожу. Си-Джей даже не была уверена, сны ли это, может, она вообще не заснула, а у нее в голове просто проносились воспоминания, жуткие образы пришли сыграть на бис в полночь. Одно Си-Джей могла сказать с уверенностью – наконец открыв глаза, она не станет повторять ту же ошибку и снова закрывать их. В четыре утра Си-Джей вышла, закутавшись в легкую простыню, на балкон и стала наблюдать за тем, как солнце встает над Форт-Лодердейлом и Помпано-Бич.

После того, как Доминик ушел, Си-Джей попыталась решить, что она может предпринять – что ей следует предпринять – в связи с делом Купидона. Ей нужно сказать Тиглеру, что у нее есть личная заинтересованность и поэтому она не имеет права участвовать в расследовании. А еще она могла передать дело другому обвинителю без объяснений. Но у нее в сознании снова и снова звучал вопрос: а не следует ли ей продолжать и ничего не говорить вообще?

Если она признается во всем прокурору штата, то прокуратуре придется отказаться от этого дела и передать его в другой округ, который, в свою очередь, назначит другого государственного обвинителя. Это будет очень плохо – в особенности для такого сложного дела. Государственные обвинители в других округах не имеют такого опыта, как в одиннадцатом, в некоторых вообще всего три или четыре работника прокуратуры, и они никогда не имели дела с серийными убийствами. И в этих округах Флориды Майами считают клоакой, в которую никто не хочет даже заглядывать, не то что вести тут дело.

Си-Джей знает факты каждого убийства. Она посещала практически все места преступлений, видела каждое тело, допрашивала или кого-то из родителей, или друзей, или любимого каждой девушки, разговаривала с патологоанатомами, производившими вскрытия, и выписывала все ордера. Она жила, дышала этим делом на протяжении года. Никто не знает факты лучше ее.

Если она молча передаст дело другому государственному обвинителю из их прокуратуры, занимающемуся тяжкими преступлениями, все равно остается проблема – новый человек не сможет быстро узнать все факты, связанные со всеми убийствами. И добавляется новая проблема – объяснить мотивы своих действий. Почему она внезапно отказывается от самого перспективного дела в своей жизни, от которого может зависеть ее дальнейшая карьера? От дела, о котором другие юристы могут только мечтать? Последует гораздо больше вопросов, на которые Си-Джей не хочет отвечать. Никогда.

В принципе, пока она может продолжать вести дело и ничего не говорить. Ничего, пока не подтвердится, что в Нью-Йорке орудовал тоже Бантлинг. Пока Си-Джей сама не будет в этом абсолютно уверена. Ей нужно еще поговорить с Макмилланом из отдела нераскрытых преступлений в Нью-Йорке. Может, кто-то занимался ее делом в последние десять лет, после того как Си-Джей прекратила каждый день звонить детективам. Может, эксперты еще раз изучили ее простыни, ее розовую пижаму, ее белье, все то, что было на ней и рядом с ней в ту ночь, и нашли улики, которых не обнаружили ранее. Может, они выдали обвинительное заключение по образцу ДНК, который совпадет с образцом Бантлинга. Может. Может. Может.

Она хотела все сделать правильно, но не была уверена, что окажется правильным в данном случае. Она хотела, чтобы над Бантлингом свершилось правосудие. Си-Джей вздохнула и выглянула из окна кабинета на Тринадцатую авеню, где уличные торговцы уже ставили свои лотки с зонтиками, собираясь продавать сосиски и напитки. Еще не было девяти. На некоторых лотках уже лежали свежие плоды манго, папайя, бананы и ананасы, а продавец фруктов приплясывал под латиноамериканские мелодии, летевшие из приемника.

Прошлой ночью Си-Джей сидела на балконе и миллион раз прокручивала эти мысли в голове. И конечно, она думала о Доминике. Из всех периодов ее жизни, эти дни меньше всего подходили для любовного романа или страсти. Но роман начался, и она от него не отказывалась. Она рассеянно поднесла пальцы к губам и вспомнила ощущение его губ, как они накрывали ее... Си-Джей все еще чувствовала мятное дыхание Доминика и видела глубокое беспокойство у него в глазах. Он обнимал ее у входной двери, гладил ее спину, его теплое дыхание приятно щекотало за ухом. И она чувствовала себя в безопасности, защищенной, пусть только на пять минут. И это оказалось поразительное ощущение.

Си-Джей давно не была с мужчиной. Последний раз – в пьяном ступоре с биржевым маклером по имени Дейв, с которым она встречалась пару месяцев. Си-Джей считала его забавным и милым, пока он не прекратил ей звонить. А это случилось сразу после того, как они переспали. Когда она спросила его, почему отношения закончились так внезапно, Дейв ответил только, что у нее «слишком много пунктиков». Это произошло несколько лет назад, и Си-Джей не оглядывалась в прошлое с Дейвом. Интимные отношения с мужчиной пугали ее, и из-за этого возникало слишком много вопросов, открывалось слишком много ран. С тех пор она несколько раз ходила на свидания, но не было ничего серьезного и определенно никаких интимных отношений. Совместный ужин в ресторане и несколько поцелуев.

И вот этот вечер с Домиником.

Это был только поцелуй, ничего больше – и Доминик ушел, когда она его попросила. Но она не могла не думать о том, что он сказал и как он это сказал. Его слова звучали так искренне, а Си-Джей так хотела снова чувствовать себя в безопасности, пусть и всего на пять минут. Однако он слишком вовлечен в это дело, чтобы она могла открыть ему правду. Но как далеко могут зайти отношения, если не говорить правды? Сколько отговорок придется придумать? И даже если тайну можно было открыть, сумеет ли она когда-либо рассказать какому-нибудь мужчине о той ночи? О том, почему ее тело выглядит так ужасно, если в спальне включен свет?

Стопка розовых бумажек с телефонными сообщениями у нее на столе была огромной. Ей придется обратиться к пресс-секретарю прокуратуры штата, чтобы он вместо нее перезвонил почти во все газеты и телеканалы в стране. На верхнем листке Марисол написала большими буквами: «Это послание номер 3! Почему вы ему не перезвонили?!»

В деревянном ящичке, стоящем поверх ее стола, набралось много новых писем. Кроме дела Купидона, Си-Джей также вела еще десять убийств, два из которых предстояло передать в суд в течение двух следующих месяцев. У нее на предстоящую неделю было назначено заседание, на котором должен решаться исключительно важный вопрос снятия обвинения, а снятие показаний под присягой назначено чуть ли не на все дни следующих двух недель, как и встречи с ближайшими родственниками. И ничем из этого нельзя пренебрегать из-за Купидона. Ей придется хорошо потрудиться. Оставалось надеяться, что она ничего не забудет.

Си-Джей уставилась на оборот розового бланка на трех страницах – протокола задержания Бантлинга. Там были перечислены фамилии примерно двадцати пяти человек, все – полицейские. Первая буква имени, фамилия полностью, отделение, номер жетона. Свидетели. Полицейский, который заставил Бантлинга остановиться, первые полицейские, прибывшие на место, подразделение «К-9», полицейские, которые обыскивали багажник и нашли тело Анны Прадо, а также следователи и спецагент Д. Фальконетти, полицейское управление штата Флорида, жетон № 0277.

У нее есть двадцать один день с даты задержания, чтобы добиться обвинения Бантлинга в совершении убийства первой степени большим жюри[12]. Это означает, что ей требуется допросить всех свидетелей, получить их заявления и подготовить служебную записку для представления большому жюри, которую она должна передать старшему помощнику Тиглера, Мартину Ярсу. Ярс был единственным государственным обвинителем, представляющим дела большому жюри, и именно Ярс также будет добиваться предъявления обвинения Бантлингу, вероятно, на основе показаний Доминика Фальконетти, как главного следователя по делу. А большое жюри собирается только по средам. Сегодня уже четверг. У нее остается всего две среды. Если она к тому времени не будет готова передать дело большому жюри, ей придется, по крайней мере, предоставить информацию о совершенном правонарушении – официально зарегистрировать документ об обвинениях в убийстве второй степени[13] – в течение двадцати одного дня. Но она должна предъявить Бантлингу обвинение в убийстве первой степени и все подготовить для Ярса, чтобы он смог передать дело большому жюри. А для этого ей все еще требуется снять показания под присягой со всех необходимых свидетелей по делу – тех, которые могут предоставить факты для обоснования обвинения. В любом случае, у нее есть максимум двадцать один день.

Тик-так, тик-так – идут часы.

Си-Джей выпила остатки кофе и потерла пальцами виски. У нее снова гудела голова. Ей требовалось принять решение, как действовать дальше и будет ли она действовать вообще. Здесь время было решающим фактором, и она не сможет это перемалывать несколько дней. Требовалось вызывать всех полицейских, снимать с них показания, а это – организация и проведение допросов – займет, по крайней мере, несколько дней.

Си-Джей посмотрела на часы: 9.30. Взяла сумочку и солнцезащитные очки и поспешила из кабинета, мимо секретарской. Вечно недовольная Марисол сегодня с головы до ног оделась в пурпурную лайкру.

Си-Джей поклялась себе принять решение.

После того, как вернется.

Глава 29

Небольшой двухэтажный домик на Алмериа-стрит в Корал-Гейблсе, богатом пригороде Майами, выглядел очень симпатично. Он был построен в старом испанском стиле, вероятно, шестьдесят – семьдесят лет назад. Идеально квадратный, с лепниной, окрашенный в сочный горчично-желтый цвет, с оранжевой, крытой черепицей крышей, он привлекал внимание прохожих. Красивые цветы, белые, красные и желтые, наполняли цветочные терракотовые ящики на каждом подоконнике, цветочные клумбы шли вдоль выложенного плиткой подъезда к дому – к коричневой дубовой двери с чугунной ручкой. Домик определенно не выглядел местом работы психиатра. Рядом с дверью висела небольшая табличка: «Грегори Чамберс, доктор медицины».

Си-Джей открыла дверь и вошла. Приемная была отделана плиткой, оформлена в спокойных светло-желтых и бледно-голубых тонах. В каждом углу комнаты росли большие пальмы в горшках, большие удобные кожаные кресла стояли вдоль двух стен. Самые различные журналы лежали на красивом большом столе из красного дерева, и Сара Брайтман тихо пела «Аве Мария» Франца Шуберта где-то над головой. Тихая и успокаивающая музыка. Пусть богатые сумасшедшие не перевозбуждаются, когда посещают милого доктора.

Секретарша, Эстель Риверо, сидела за бледно-желтой стеной, которая отделяла нормальных людей от места, отводившегося для тех, кто нуждался в помощи психотерапевта. В стене имелось небольшое стеклянное окно, и Си-Джей видела часть прически Эстель. Ее волосы были окрашены в цвет осеннего восхода и были уложены так, что возвышались по крайней мере на три дюйма над головой.

В приемной больше никого не оказалось. Си-Джей осторожно коснулась металлического звоночка, расположенного как раз рядом с окошком. Раздался тихий звук, Эстель отодвинула стекло и улыбнулась ярко накрашенными, огненными губами.

– Здравствуйте, мисс Таунсенд. Как вы себя чувствуете?

«Я думала, персоналу не положено задавать этот вопрос, когда врача нет рядом».

– Отлично, Эстель. А вы?

Эстель встала. Теперь вся ее прическа была видна, правда, подбородок так и не показался – ее рост составлял пять футов и один дюйм.

– Выглядите вы хорошо, мисс Таунсенд. Вчера вечером я видела вас в новостях. Он ведь больной человек, да? Что он делал с этими несчастными женщинами! – Эстель покачала головой.

«Он делал больше, чем тебе известно, Эстель. И это было страшнее, чем ты можешь представить».

– Ну, у него определенно не все в порядке с головой. – Си-Джей переступила с ноги на ногу.

Эстель поднесла морщинистые руки с двухдюймовыми, ярко накрашенными ногтями к щекам и покачала головой. На каждом пальце красовалось по золотому кольцу.

– Это ужасно. Такие красивые девушки. Но ведь он выглядит нормальным. Такой симпатичный, приличный на вид мужчина. Внешность порой очень обманчива. – Она заговорила шепотом: – Надеюсь, вам удастся его посадить, мисс Таунсенд. Туда, где он больше не сможет творить зло.

«Да, Эстель, если он отправится туда, куда следует, женщинам больше не придется волноваться».

– Я сделаю все, что смогу, Эстель. А доктор Чамберс на месте?

– О да, да. Он вас ждет. Пожалуйста, проходите.

Послышался зуммер, дверь раскрылась, и та, которой требовалась помощь, прошла в мир нормальных людей. В конце коридора дверь в кабинет Грегори Чамберса была открыта. Си-Джей видела, что он сидит, согнувшись над огромным письменным столом из красного дерева. Он поднял голову и улыбнулся, заметив ее.

– Си-Джей! Рад вас видеть. Заходите, заходите.

Кабинет был окрашен в нежно-голубой цвет. В нем имелось два больших окна от пола до потолка, их украшали желто-голубые сборчатые занавески с набивными цветами. Деревянные жалюзи позволяли лучам света проникать в помещение, и они падали тонкими аккуратными полосками на берберский ковер и удобные синие кожаные кресла с откидывающимися спинками.

– Здравствуйте, доктор Чамберс. Мне нравится, как вы оформили свой кабинет. Тут очень мило. – Си-Джей сделала полшага в комнату.

– Спасибо. Мы изменили дизайн месяца три назад. Прошло много времени с вашего последнего посещения, Си-Джей.

– Да. Я была очень занята.

Последовала короткая пауза, затем Чамберс встал и вышел из-за огромного стола.

– Пожалуйста, проходите, – пригласил он, закрывая дверь. – Садитесь.

Он кивнул на одно из кресел, а сам уселся напротив и чуть склонился вперед, поставив локти на колени и сплетя пальцы рук. Он общался с ней совсем не официально; Си-Джей не была уверена, что он так же работает с другими пациентами. Ей нравилось, что Грег Чамберс всегда давал ей почувствовать: ее проблемы можно решить.

– Как я слышал, подозреваемый в тех ужасных убийствах, Купидон, арестован. Вчера вечером я смотрел одиннадцатичасовой выпуск новостей. Отлично, Си-Джей.

– Спасибо. Однако нам предстоит еще очень много работы.

– Он в самом деле совершил все эти зверства?

Она изменила положение в кресле, закинула ногу на ногу.

– Похоже, что да. После обыска у него дома, который полицейские закончили вчера вечером, никаких сомнений не осталось.

– Правда? Ну, тогда желаю вам удачи. – Он внимательно оглядывал ее голубыми глазами. – Я знаю, что это дело для вас – настоящий стресс, со всем этим вниманием СМИ. – Он сделал легкое ударением на слове «всем», словно задавал вопрос, и Си-Джей поняла: доктор пытается помочь ей заговорить о том, что ее беспокоит.

Она кивнула и уставилась на свои колени. Прошло несколько месяцев после того, как она в последний раз сидела в этом кресле. После стольких лет пришло время посмотреть, дали ли эффект психотерапевтические сеансы, через которые она прошла. Сможет ли птенец вылететь из гнезда, сможет ли она одна выжить в этом мире – справиться с воспоминаниями, которые постоянно тянут ее назад. Си-Джей очень много работала в последние годы, у нее почти не было свободного времени, и она постепенно отказалась от посещений психотерапевта, к которому прежде ходила по два раза в неделю. Раньше она еще время от времени появлялась в кабинете, но весной вообще прекратила сеансы. И вот теперь снова обратилась с просьбой о помощи.

– Кто-то из прокуратуры вам помогает? – Его голос звучал как голос обеспокоенного отца, пытающегося узнать, правильно ли она питается и высыпается ли.

– Нет, пока я одна. Если только Джерри Тиглер кого-нибудь не назначит.

– А из полицейского управления штата кто, Дом Фальконетти?

– Да. И Мэнни Альварес из городского.

– Я знаю Мэнни. Отличный детектив. Я работал с ним пару лет назад в Либерти-Сити, тогда там совершили четыре убийства. И мне кажется, я встречался с агентом Фальконетти на конференции судебных медиков в Орландо в прошлом году.

В черных волосах Грега Чамберса было много седины, но эта седина ему шла, подчеркивая добрые голубые глаза. Да и волосы выглядели блестящими и здоровыми. Неизбежный ход времени оставил глубокие морщины на лбу и у глаз, но Си-Джей считала, что к пятидесяти он, вероятно, стал симпатичнее, чем был в подростковом возрасте и лет в двадцать. Затем она вспомнила свои собственные морщины, которые вчера увидела в зеркале. Мужчины стареют не так заметно, как женщины. Это несправедливо.

– Вы заставили меня поволноваться, Си-Джей. По вашему голосу вчера я понял: что-то случилось. Я прав?

Си-Джей снова поменяла положение в кресле. В горле у нее пересохло.

– Ну, это связано с делом Купидона.

– О, вам нужен профессиональный совет?

Вот в этом-то и заключалась проблема. В дополнение к тому, что Грегори Чамберс был ее личным психиатром на протяжении последних десяти лет, он также являлся и коллегой. Будучи психиатром – судебным медиком, он регулярно помогал прокуратуре штата и полицейским управлениям в расследовании тяжких преступлений. Порой он выступал свидетелем прокуратуры – экспертом в сложных делах об убийствах и насилии в семье, когда присяжным требовалось ответить на главный вопрос: почему? Почему люди совершают зло? У Грегори Чамберса было мягкое, милое лицо, приятная улыбка, впечатляющая репутация, большой опыт психотерапевта, и он мог объяснить совершенно непонятные простому человеку вещи таким языком, что ясным становилось все: большие дяди играют в сексуальные игры с невинными детьми потому, что они педофилы; парни охотятся за своими девушками с автоматами «АК-47» потому, что они психопаты; матери убивают детей потому, что они двуполые; подростки хладнокровно расстреливают одноклассников потому, что у них приграничное расстройство психической деятельности.

Его диагнозы всегда оказывались правильными. Ему доверяли и полицейские, и пациенты. Это объясняло большой спрос на его услуги, домик в богатом районе Корал-Гейблса, триста долларов в час. Если ты богат, то можешь позволить себе быть сумасшедшим. К счастью, у Си-Джей, как у представительницы правоохранительных органов, была скидка. Чамберс никогда не давал показаний в делах, которые вела она. Си-Джей всегда проявляла осторожность, зная, где провести черту, чтобы в суде ни в коем случае не возникло конфликта интересов. Она выступала вместе с Чамберсом на конференциях сотрудников правоохранительных органов и вела семинары, а также неофициально обращалась к нему за консультацией. Выступая в этих ролях, он был одновременно ее коллегой и другом, и она помнила, что в таких случаях можно обращаться к нему по имени – Грег.

Однако сегодня он был доктор Чамберс.

– Нет, я пришла к вам не как к эксперту. Я не стала бы вам звонить в девять вечера, если бы мне требовалась ваша консультация по делу. – Она с трудом улыбнулась.

– Я это ценю, но другим такая вежливость не свойственна, Си-Джей. Джек Лестер звонил мне и в час ночи. – Он тоже улыбнулся. – И я не выказывал недовольства.

Джек Лестер работал в прокуратуре штата и занимался тяжкими преступлениями. Си-Джей терпеть его не могла.

– Джек Лестер – напыщенный, наглый и самоуверенный тип. И вам следовало повесить трубку. Я бы повесила.

Доктор рассмеялся:

– Я учту на следующий раз и не сомневаюсь, что следующий раз будет. – Затем он снова стал серьезным. – Если вы не нуждаетесь в моей помощи консультанта, то тогда... – Он замолчал и вопросительно посмотрел на Си-Джей.

И снова она изменила положение в кресле. Время тянулось ужасно медленно.

Когда она заговорила, то произносила слова очень тихим шепотом:

– Вы знаете, почему я стала приходить сюда. Вы знаете, почему я обращаюсь к вам как... пациентка.

Он кивнул.

– Кошмарные сны? Они вам снова снятся?

– Нет, боюсь, дело гораздо хуже, чем кошмарные сны.

Си-Джей в отчаянии обвела взглядом комнату, а затем запустила обе руки в волосы. Ей просто необходимо было закурить.

Чамберс нахмурился:

– Тогда в чем же дело?

– Он вернулся, – прошептала Си-Джей дрожащим голосом. – Но на этот раз в реальности. Он реален. Он – Уильям Бантлинг. Купидон! Он – это он!

Доктор Чамберс покачал головой, словно не понимая, о чем она говорит.

Слезы, которые она так долго сдерживала, полились по щекам Си-Джей.

– Вы понимаете, что я вам говорю? Купидон – это он! Это тот человек, который меня изнасиловал! Это Клоун!

Глава 30

Доктор Чамберс нахмурился, затем сказал спокойно:

– А почему вы так считаете, Си-Джей?

– Я слышала его голос в зале суда. Я узнала его голос, как только Бантлинг начал кричать на судью Каца.

Си-Джей зарыдала, и врач протянул руку к столу за бумажным платком и схватил целую коробку.

– Успокойтесь, успокойтесь, вот платок. – Он откинулся на спинку кресла и почесал подбородок.

– Вы уверены, Си-Джей?

– Да. Уверена. Я слышала этот голос двенадцать лет. Он звучал в моей голове все это время. Кроме того, я видела шрам.

– На руке?

– Да. Прямо над кистью, когда он хватался за Лурдес Рубио в зале суда. – Наконец она подняла глаза на Чамберса, наполненные слезами и отчаянием. – Это он. Я знаю. Но я не знаю, что мне делать.

Доктор Чамберс задумался. Си-Джей использовала паузу, чтобы прийти в себя. Наконец Чамберс заговорил:

– Если это он, то в некотором роде вы получили хорошую новость. Теперь вы знаете, кто он и где находится. Наконец вы сможете покончить со всеми вашими мучениями. После стольких лет. Я уверен, суд в Нью-Йорке будет трудным, но...

– В Нью-Йорке не будет никакого суда, – оборвала она врача.

– Послушайте, Си-Джей! Неужели после двенадцати лет страданий, после всего, что вынесли, вы не станете давать показания против него? Не нужно стыдиться. Нет оснований больше прятаться. Вам приходилось немало работать со свидетелями, не желающими давать показания, чтобы...

Она покачала головой.

– О, я стала бы давать показания. Без колебаний. Но суда не будет по другой причине – срок давности истек семь лет назад. Бантлинга невозможно судить за то, что он изнасиловал меня, пытался убить, за то... что исполосовал меня ножом. – Си-Джей сложила руки на груди, потом склонилась вперед, словно закрывая живот. – Его нельзя осудить. Что бы я ни сказала.

Доктор Чамберс совершенно неподвижно сидел несколько мгновений, затем спросил:

– Си-Джей, а вы уверены? Вы разговаривали с кем-то в Нью-Йорке?

– Одна из детективов, которые вели мое дело, ушла в отставку. Другой мертв. Дело передано в отдел нераскрытых преступлений. Не было ни подозреваемого, ни задержанного.

– Тогда почему вы решили, что не можете продолжать?

– Я разговаривала с представителем прокуратуры округа Куинс, из подразделения, занимающегося экстрадицией. Мне следовало раньше подумать о сроке давности, но... я не подумала. Мне даже не пришло в голову, что когда я, наконец, найду негодяя, то ничего не смогу сделать. Ничего.

Слезы опять заструились у нее по щекам.

В кабинете надолго воцарилось молчание. Впервые за десять лет, которые Си-Джей знала доктора Чамберса, тот потерял дар речи. Наконец он заговорил тихим голосом:

– Мы с вами переживем это, Си-Джей. Все будет в порядке. Что вы теперь хотите сделать?

– Вот в этом-то и проблема. Я не знаю. Что я хочу сделать? Я хочу, чтобы его задница поджарилась на электрическом стуле. Я хочу отправить его в камеру смертников. Не только из-за того, что он сделал со мной, а за одиннадцать женщин, которых он убил, и бесчисленные жертвы, которые, я уверена, он оставил на своем пути. И я хочу именно сама отправить его на электрический стул. Это неправильно?

– Это правильно, – сказал доктор Чамберс. – Очень правильно. Совершенно оправданное желание.

– Если бы могла, то отправила бы его в Нью-Йорк. Я бы заявила всему миру, что он – сукин сын, и затем засадила его за решетку там; я бы посмотрела ему в глаза и сказала: «Будь ты проклят, ублюдок! Тебе не удалось меня сломить! Теперь иди и поздоровайся с новыми товарищами, с которыми тебе предстоит общаться следующие двадцать лет, потому что их задницы – единственные, которые тебе предстоит видеть!» – Она посмотрела на доктора Чамберса. В глазах была мольба. – Но теперь я не могу сделать того, чего ждала двенадцать проклятых лет. Он даже это у меня отнял...

– Ну, остается дело Купидона, Си-Джей. Ему грозит смертная казнь за убийство этих женщин, не так ли? Не похоже, что он выйдет из зала суда свободным человеком.

– Нет, но я пытаюсь решить еще одну проблему. Я знаю, что не могу вести его дело, но если скажу Тиглеру, то не сможет и вся прокуратура, и тогда нам пришлют какого-нибудь новичка из Окалы, только что закончившего юридический факультет, и он будет три года пытаться расследовать свое первое убийство. А мне придется стоять в стороне и смотреть, как кто-то не в состоянии разобраться с этим делом, и негодяй опять выйдет сухим из воды!

«Не сомневайтесь, Хлоя, мы активно занимаемся расследованием. Надеемся, вскоре подозреваемый окажется за решеткой. Спасибо за помощь следствию».

– Должно быть какое-то решение. Может, Тиглеру удастся передать дело в семнадцатый или пятнадцатый округ?

Семнадцатый округ – это Бровард, пятнадцатый – Палм-Бич.

– Тиглер это не решает. Это уж как повезет, а я не собираюсь так рисковать. Я просто не могу. Вы же знаете, насколько сложны серийные убийства. В особенности, когда есть десять трупов, но нет признания и прямого доказательства вины. Пока мы собираем факты для предъявления обвинения Бантлингу только в одном убийстве. И едва ли сумеем быстро собрать доказательства по причастности к другим девяти! Легко допустить ошибку. Очень легко.

– Я это понимаю, но меня беспокоите вы. Очень беспокоите. Я знаю, что вы сильная женщина, вероятно, самая сильная из всех, кого я когда-либо встречал, но никому, независимо от силы характера и твердости убеждений, не следует вести дело человека, который его или ее жестоко атаковал. Думаю, все дело в том, что вы просто не хотите выпускать это дело из рук.

– Может, и нет – пока мне не предложат подходящее решение. То, в которое я поверю.

– А как насчет того, чтобы передать дело другому государственному обвинителю в вашей прокуратуре? Как насчет Розы Харрис? Она хороший специалист, прекрасно разбирается в доказательствах с использованием образцов ДНК и отлично умеет допрашивать свидетелей.

– Как мне передать дело другому обвинителю, скрыв, почему я это делаю? В особенности на этой стадии? Скажите мне! Все знают, как мне хотелось вести это дело; черт побери, я год по нему работаю! Я видела все раздувшиеся, разложившиеся тела, встречалась с родственниками всех жертв, видела все снимки со вскрытий, читала все отчеты лабораторий, выписывала все ордера – я знаю это дело. Как мне сказать в прокуратуре и средствам массовой информации, что я его НЕ хочу завершать? Если я только не заболею какой-нибудь жуткой болезнью, то не отдам его. И даже если заболею, то, вероятно, тоже не отдам. И об этом знают все.

Си-Джей сделала глубокий вдох.

– И как мне отвечать на вопросы «почему?» и «что произошло?» – ведь они тут же последуют. И СМИ начнут копать, копать и копать, пока что-то не нароют. И кто-то обязательно доберется до изнасилования, и выяснится, что наша прокуратура не может вести это дело, о чем следовало заявить изначально, и тут появится придурок из Окалы и будет вести дело моего насильника, заниматься моими серийными убийствами, а я буду наблюдать, как все рушится и Бантлинг выходит из зала суда. Только мне придется за всем этим следить по телевизору, сидя дома, потому что я больше не смогу заниматься юридической практикой, меня лишат этого права. Поэтому скажите мне, доктор Чамберс, как я могу это сделать, и я сделаю, но только надо, чтобы у меня была гарантия, что Бантлинг будет осужден и заплатит за содеянное. Никто, никто не может мне ее дать. И если это дело провалится, то вина ляжет на меня. Больше не на кого!

– Что вы говорите, Си-Джей? – Она видела, что доктор очень осторожно подбирает слова. – Я снова спрашиваю вас: что вы хотите сделать?

Си-Джей молча сидела несколько минут. Тик-так, тик-так – идут часы.

Затем она заговорила уверенно, решительно, словно идея только что пришла в голову и теперь надо проверить ее, но Си-Джей она нравится.

– Мне нужно выдать обвинительное заключение в течение двадцати одного дня или официально зарегистрировать заявление о совершении правонарушения, опять же в течение двадцати одного дня. В любом случае, все свидетели должны прийти и сделать заявление, нужно собрать отчеты, пересмотреть улики... – Она сделала паузу, затем заговорила опять: – Думаю, слишком поздно менять коней. Мне нужно закончить сбор документов. Поэтому, считаю, мне следует вести дело, по крайней мере, до обвинительного заключения. Затем, вполне возможно, я подключу кого-то еще, например Розу Харрис. Если все пройдет хорошо, я спокойно передам вожжи ей и откланяюсь, сказавшись больной, – когда почувствую, что Роза разобралась во всем и сможет достойно закончить дело. Когда поверю в то, что она сможет. Когда буду точно знать, что она может и сделает то, что нужно.

– А как быть с конфликтом интересов в этом случае?

– Бантлинг был так занят, спасая свою задницу в зале суда, что даже не узнал меня. Это почти смешно, учитывая все, что он сделал. Он едва ли взглянул в мою сторону, – тихо произнесла Си-Джей, затем продолжила: – Вероятно, он изнасиловал столько женщин, что потерял им счет. Они стали для него безликими. И я ведь выгляжу совсем не так, как тогда. – Си-Джей горько улыбнулась и завела волосы за уши. – Только я знаю, что он сделал. И если это всплывет позднее, то я смогу сказать, что не была уверена, он это или не он. Заявлю, что не знала. В любом случае его больше нельзя привлечь к ответственности в Нью-Йорке. Больше нет дела, которое можно было бы вести в Нью-Йорке. – Теперь ее голос звучал уверенно.

– Си-Джей, это не игра. Кроме очевидных этических проблем, которые встают, вы в самом деле считаете, что сможете эмоционально справиться с предъявлением обвинения этому человеку? Слушать о том, что он совершил с этими женщинами, зная, что он сделал с вами? Переживая это заново каждый день, каждый раз, когда вы узнаете еще один вызывающий омерзение факт, увидите еще одну фотографию? – Доктор Чамберс покачал головой.

– Мне известно, что он сделал с этими женщинами. Я это видела. И да, это будет трудно, и я не представляю, как с этим справлюсь, как переживу это, но по крайней мере буду уверена, что все делается правильно. И я буду в любую минуту дня знать, где он находится.

– А как насчет вашей лицензии? Вы же будете скрывать конфликт интересов от суда?

– Только я в курсе, что есть конфликт. Никто не сможет доказать, знала ли я, что вообще был конфликт. Для доказательства мне придется признаться, что я с самого начала знала: это он. Я смогу справиться со своей совестью, если стану это отрицать. – Си-Джей замолчала на мгновение – ей в голову пришла мысль о еще одном факторе, который следовало обдумать заранее. – Это ставит вас в неловкое положение, доктор Чамберс? Вам нужно кому-то сообщить о нашем разговоре?

Как врач, он был обязан сообщать полиции, если его пациент собирается совершить преступление. Все остальное, услышанное во время приема, считается конфиденциальной информацией. Если Си-Джей не станет информировать о конфликте интересов прокуратуру и суд, то, вероятно, это будет нарушением этических канонов, которых должен придерживаться юрист, но не может считаться преступлением.

– Нет, Си-Джей. То, что вы намерены делать, не криминал. И конечно, все, что мы обсуждаем в этом кабинете, считается конфиденциальным. Об этом не нужно никому ничего сообщать. Но лично я не знаю, хорошая ли это идея для вас, как для моей пациентки, и как для юриста.

Она мгновение переваривала услышанное.

– Мне нужно вернуть чувство, что я сама распоряжаюсь своей жизнью, доктор Чамберс. Разве вы не это всегда говорили?

– Да, говорил.

– Ну, теперь пришло время это сделать. Теперь я сама распоряжаюсь своей жизнью и держу ее под контролем. Я не какой-то усталый детектив из Нью-Йорка. Не какой-то идиот из Окалы. Не Клоун. Не Купидон.

Си-Джей замолчала, взяла сумочку и встала. Слезы больше не лились, и отчаяние в голосе сменилось гневом.

– Я сама держу все под контролем. У меня есть власть. И на этот раз я не позволю какому-то сукину сыну забрать у меня все.

Затем она развернулась и покинула уютный желто-голубой кабинет с цветами, а выходя, молча помахала рукой Эстель, бросив на нее взгляд через плечо.

Глава 31

– Бюро судебно-медицинской экспертизы.

– Агент Доминик Фальконетти и детектив Мэнни Альварес к доктору Джо Нейлсону. Нам назначено на полвторого.

– Да. Доктор Нейлсон ждет вас в холле.

Ворота перед ними раскрылись, Доминик съехал с заполненной транспортом Четырнадцатой улицы, завел автомобиль на стоянку, под знаком «Только для машин полиции», и притормозил напротив стеклянных входных дверей двухэтажного здания из красного кирпича. Он поставил машину рядом с черным катафалком последней модели.

Мэнни медленно раскрыл дверцу и вылез из машины. Он был необычно молчалив на пути к бюро судебно-медицинской экспертизы из штаба спецподразделения в здании полицейского управления Флориды в городе Майами. Доминик не вышел сразу же за ним, и Мэнни заглянул в салон:

– Ты идешь, Дом?

– Да. Дай мне несколько минут, Медведь, я догоню тебя. Мне вначале нужно позвонить.

Доминик достал мобильный телефон. Он, очевидно, ждал, когда Мэнни уйдет, и лишь потом собирался набрать номер.

Мэнни Альварес посмотрел на здание из красного кирпича и скорчил гримасу. Он ненавидел судебно-медицинскую экспертизу. Это единственное, что вызывало у него тошноту даже после шестнадцати лет работы и сотен трупов. На него не действовали трупы в холодильниках в подвале, он целый день мог рассматривать труп на месте преступления, и это его нисколько не беспокоило. Даже разложившиеся, или так называемые поплавки, которых обнаруживали без глаза или какой-то части тела и которые, казалось, ежедневно всплывали в одном из четырех тысяч каналов, озер и прудов вокруг города Майами. И это не упоминая тех, которые вдруг всплывали рядом с рыбаками на реке Майами или пугали серфингистов на побережье Атлантики. Эти Мэнни никогда не беспокоили, только если не приходилось сталкиваться с трупом ребенка, потому что он очень не любил, когда жертвой становился ребенок, – на них всегда было тяжело смотреть. Нет, действовали на него не трупы, а вскрытия, сама цель существования судебно-медицинской экспертизы.

Вскрытия являлись частью его работы, и, как ведущему детективу, во время расследования убийств ему регулярно приходилось на них присутствовать – выяснять, какая именно из тринадцати пуль, вошедших жертве в спину, стала причиной смерти, или какая ножевая рана оказалась роковой, произошло убийство или самоубийство. Поэтому Мэнни за свою жизнь видел немало вскрытий, ему и в дальнейшем предстояло смотреть на них, поскольку в отставку он не собирался. Но сам акт вскрытия, сама процедура... Именно ее он и ненавидел. Огромные холодильники, жуткий холод выложенного белой плиткой помещения, стальные каталки, яркие лампы, весы для взвешивания органов, жужжание пилы, треск щипцов, черные нитки, которые использовали патологоанатомы для зашивания тел после окончания работы. Во время вскрытия мертвые больше не были жертвами; они считались трупами – образцами для изучения группой странных типов, которым нравилось резать мертвых людей, которые сделали это своей профессией. Мертвые тела лежали обнаженными в холодной белой комнате, на стальных каталках, открытыми для всех – от студентов-медиков до полицейских и санитаров с уборщиками. Это казалось Мэнни ненормальным, и он ненавидел все, связанное с судебно-медицинской экспертизой. И он считал, что у судебных медиков не все в порядке с головой. Почему кто-то добровольно занимается такой жуткой работой? Конечно, то же самое можно сказать и про тех, кто расследует убийства. Может, причина такого отношения Мэнни заключалась в том, что он представлял, как сам когда-нибудь будет лежать на такой стальной каталке, обнаженный и замороженный, у него за ухом будет жужжать пила, а какой-нибудь судебный медик вместе со студентом станут посмеиваться над величиной его члена и количеством жира на животе.

Сегодня им с Домиником предстояло встретиться с доктором Нейлсоном и задать несколько вопросов о вчерашнем вскрытии тела Анны Прадо. Тем не менее, сама мысль о визите в это здание вызывала неприятные ощущения. Ведь Мэнни знал, что именно происходит в эти минуты в подвале, пока они разговаривают за кофе с печеньем. Сердцебиение учащалось. И Мэнни определенно не хотел, чтобы Джо Нейлсон работал над его телом, когда он рухнет от сердечного приступа на этот холодный, выложенный белыми плитками пол.

Мэнни обернулся к открытой дверце машины и бросил взгляд на Доминика, в котором читалось: «Держись, amigo».

– У меня от Нейлсона бегают мурашки по всему телу. – Медведь нервничал и докуривал сигарету.

– У тебя от каждого судебного медика мурашки бегают, Мэнни.

– Ну да... – Он снова посмотрел на Доминика, который все еще держал трубку в руке и терпеливо ждал, когда Мэнни исчезнет. – Понял. Все понял. Знаешь, давай ты позвонишь, а я буду ждать тебя у входной двери. На улице.

– Не ожидал, что такой большой и плохой мальчик, детектив, как ты, Медведь, окажется трусом. Ладно, встретимся у входа.

Мэнни отошел. Доминик снова попытался связаться с кабинетом Си-Джей, надеясь услышать ее голос в трубке, но прозвучал автоответчик. Он оставил короткое сообщение: «Привет, это Доминик. Мы с Мэнни в бюро судебно-медицинской экспертизы. Я отправлял тебе сообщение, но, вероятно, ты не взяла с собой пейджер. Думал, ты хотела встретиться с Нейлсоном. Позвони мне на мобильный, когда получишь это сообщение. Три-ноль-пять-семь-семь-шесть-три-восемь-восемь-два».

Доминик мгновение держал телефон в руке и смотрел в окно на растрепанного старика на водительском сиденье катафалка. Старик ел бутерброд и пил или колу, или пиво, спрятав банку в коричневом бумажном пакете. Если учесть, где старик работал, то, скорее всего, это было пиво.

Доминик все больше и больше беспокоился о Си-Джей. Утром он оставил сообщение Марисол – сказал, что на полвторого назначена встреча с Нейлсоном. Он знал: в тот момент Си-Джей в кабинете не было. Но когда она не перезвонила, чтобы подтвердить свой приход, Доминик пару раз отправлял ей сообщения на пейджер и все равно не получил ответа. Это было не похоже на Си-Джей. По крайней мере, до вчерашнего дня он сказал бы, что это на нее не похоже. Определенно с ней что-то происходило, и началось это во время слушания по делу Бантлинга, хотя Си-Джей все отрицала. Доминик видел страх в ее глазах, видел, как она вся напряглась в зале суда, как побелела, словно призрак. И нечто подобное повторилось вчера вечером: когда они снова заговорили о Бантлинге, Си-Джей опять изменилась в лице и поспешила расстаться с Домиником. Он мог со всей определенностью утверждать: Си-Джей Таунсенд, государственный обвинитель, имевшая репутацию «железной леди», напугана до смерти. Но что могло ее так напугать? И какое отношение это имеет к Уильяму Руперту Бантлингу?

Доминик все еще пытался разобраться со своими чувствами. Увидев Си-Джей испуганной, обеспокоенной и уязвимой в зале суда, он внезапно почувствовал импульс, необходимость защитить ее. Обнимать и оберегать. Это было очень странно. Доминик думал, что на него это не похоже. Конечно, они флиртовали последние несколько месяцев и она ему нравилась. А что еще важнее, Доминик уважал Си-Джей. Ему импонировали ее энергия и решительность, независимость, готовность сражаться с системой, в которой столько несовершенства. Она всегда фанатично отстаивала интересы пострадавших, отлично вела дела и не отступала, когда ей требовалось что-то доказать двенадцати присяжным. Доминик с удовольствием наблюдал за тем, как она аргументированно подводит итог или оспаривает запутанный вопрос, выступая порой против самых лучших в Майами адвокатов-мужчин, очень эгоистичных и самовлюбленных, и выигрывает.

За последние несколько месяцев он понял, что у них много общего, помимо работы. Она стала нравиться ему как человек, как женщина. Доминик не мог этого отрицать. Он думал, не пригласить ли ее поужинать или в кино, но последние десять месяцев дело Купидона вынуждало его работать по шестнадцать часов семь дней в неделю, и оказалось, что у него совсем нет времени. О, он никогда не думал о других причинах. О том, о чем говорили полицейские психологи пять лет назад, когда умерла Натали. Они несли всякую чушь о том, что ему надо с этим смириться. Но прошлой ночью он не думал об этих причинах, поддался своему желанию увидеть Си-Джей. Теперь он жалел, что сделал это. Может, он отпугнул ее своим поцелуем.

Мужчина в катафалке доел бутерброд и, вероятно, понял, что раз Доминик припарковался на стоянке «Только для машин полиции», то он полицейский, и коричневый пакет исчез из виду.

Доминик выбрался из машины и пошел по цементным ступенькам к главному входу. На улице под навесом стояла девушка, которую он узнал – она работала секретарем, а в эти минуты курила и болтала с одним из следователей бюро судебно-медицинской экспертизы. Мужчина был в два раза старше девушки. Доминик знал его, раньше он работал в округе Майами-Дейд и перевелся в бюро судебно-медицинской экспертизы, чтобы получить более высокую пенсию. Мужчина с девушкой слишком веселились, чтобы обсуждать какое-то дело, поэтому Доминик прошел мимо и не потрудился поздороваться. Он огляделся. Мэнни нигде не было видно. Или он струсил и прячется в кустах у пандуса для инвалидных колясок, поджидая Доминика, или его все-таки затащил внутрь старший судебный медик Джо Нейлсон. Приблизившись к стеклянным входным дверям, Доминик понял, что произошло последнее.

Джо Нейлсон прижал Мэнни к бирюзовому дивану с темно-бордовыми подушками, стоящему в холле с 70-х годов прошлого века, и Мэнни не мог убежать. Нейлсон облачился в зеленый хирургический костюм, волосы прикрывал одноразовый зеленый колпак. Доминик видел, что он говорит возбужденно и размахивает перед Мэнни руками. Судя по состоянию его одежды, было очевидно: доктор только что вернулся в мир живых из подвала. К счастью, он не забыл снять резиновые перчатки перед тем, как подняться наверх и подать руку детективу Мэнни Альваресу, который к этому времени уже побледнел, и ему требовались или сигарета, или пакет вроде тех, что дают в самолетах.

Доминик зашел в здание и попытался начать спасательную операцию. Он протянул руку и широко улыбнулся:

– Добрый день, доктор Нейлсон. Надеюсь, я не заставил вас долго ждать. Мне просто требовалось позвонить.

Доктор Нейлсон пошел навстречу Доминику, оставив Мэнни, который теперь смог отойти от дивана, где явно чувствовал себя пленником. Доктор крепко пожал протянутую Домиником руку.

– Нет, совсем нет. Я просто расспрашивал детектива Альвареса, как идет расследование. Рад видеть вас обоих – у меня есть кое-что очень интересное внизу, и я хочу показать это вам!

Джо Нейлсон с огромным энтузиазмом относился к своей работе, и это было одной из причин, почему Мэнни Альварес ощущал рядом с ним дискомфорт. Доктор был высоким, очень худым мужчиной с ввалившимися глазами. Более того, он не мог усидеть на месте. Его руки, ноги, глаза находились в постоянном движении, но также постоянно работал и его ум. Если кто-то или что-то вынуждали его какое-то время оставаться на одном месте, доктор начинал переминаться с ноги на ногу, беспрерывно моргать, а его нос при этом как-то странно подергивался. Создавалось впечатление, будто голова вот-вот взорвется.

– Отлично. Это касается Прадо или всех девушек?

– Ну, я только что заново осмотрел Прадо. Но я также достал папки на всех других и хочу еще раз взглянуть на каждую, раз теперь знаю, что искать. Приступим, детективы?

Брови доктора Нейлсона начали подниматься и опускаться, и он быстро заморгал. Всем своим видом Нейлсон словно показывал: они уже и так слишком долго разговаривают. Время выходит. Поезду пора отходить от станции. Прямо сейчас.

Мэнни выглядел ужасно – он буквально позеленел.

– Мэнни, с тобой все в порядке? Хочешь посидеть в холле? – спросил Доминик.

– Да нет, конечно, он не хочет ничего пропустить! – возбужденно вклинился Нейлсон. – Пойдемте, господа. У меня внизу, в лаборатории, сварен свежий кофе. Это поможет вам проснуться! – И доктор Нейлсон направился к лифту.

– Да, иду. Иду. Прямо за вами, черт побери, – сказал Мэнни обреченно.

Открылись двери лифта, и трое мужчин вошли в стальную кабину, достаточно длинную, чтобы в нее умещалась каталка.

– Доктор Нейлсон, помощник прокурора штата хотела с нами встретиться у вас в лаборатории. Я оставил ей сообщение... – начал Доминик, но врач его оборвал:

– Си-Джей Таунсенд? Да-да. Она звонила примерно полчаса назад. Ей не успеть. Она сказала, что подъедет отдельно, завтра или послезавтра, и просила начинать без нее. Она занята то ли в суде, то ли еще где-то.

Доктор Нейлсон нажал на клавишу "Б", и металлические двери закрылись с глухим звуком. Лифт пошел вниз, в подвал.

Глава 32

Тело Анны Прадо лежало на металлической каталке. Доминик помнил, судя по фотографии, предоставленной ее семьей, что у нее была кожа кремового цвета. Теперь она стала пепельно-серой, а веснушки на носу почти исчезли. Длинные светлые волосы спутались и были запачканы засохшей кровью. Тело до самой шеи прикрывала крахмальная белая простыня.

– Когда вы мне вчера позвонили и сказали про галоперидол, который нашли в доме подозреваемого, я провел дополнительные исследования. Результаты анализов пришли сегодня утром.

Доктор Нейлсон стоял рядом с телом, его рука касалась тонких пальцев, торчащих из-под простыни. Доминик заметил, что ногти на пальцах длинные и неухоженные, с них частично сошел розовый лак.

– Галоперидол считается очень сильным средством, снимающим или предотвращающим приступы психоза. Его прописывают пациентам, имеющим психические расстройства или страдающим шизофренией. Он более широко известен под названием галдол. Это сильный депрессант. Он расслабляет и успокаивает пациента, снимает слуховые галлюцинации или различные мании, даже помогает буйным пациентам успокоиться. В крайних случаях его можно вводить внутримышечно, чтобы добиться мгновенного результата. Если дать достаточно большую дозу, то он может вызвать кататонию[14], потерю сознания, кому, даже смерть. Пока вы меня понимаете, детективы?

Доктор Нейлсон несколько раз быстро моргнул.

– Тогда продолжаем. Если мы проводим стандартное токсикологическое исследование, которое делается при каждом вскрытии, галоперидол не обнаружить. Нужно специально его искать. У нас были основания полагать, что Николетта Торренс и Анна Прадо получили какой-то депрессант, но мы не знали, что им давали и где искать, кроме стандартного списка депрессантов, таких как валиум, дарвоцет или гидрокодон. Мы проверили, не могли ли это быть рогипнол, кетамин и гаммагид-роксибутриновая кислота, которую все знают, как жидкую форму экстази, но ничего не нашли. Мы не нашли наркотика у них в организме.

Нейлсон посмотрел на Доминика.

– Но после вашего вчерашнего звонка, агент Фальконетти, я начал думать, что мы вполне можем обнаружить галоперидол. Это очень сильный депрессант. Мне стало крайне любопытно. Я провел еще несколько токсикологических исследований, и – вот!

Он постучал пальцем по коричневой дощечке с зажимом, к которой был прикреплен желтый листок бумаги из лаборатории.

– Он присутствует! Галоперидол! Затем я изучил содержимое желудка мисс Прадо, проверяя, не пропустил ли чего-нибудь. Нет. Ничего. Но это не имеет особого значения, поскольку галоперидол остается в организме примерно шесть часов. Если смерть наступила в течение шести часов после применения препарата, мы найдем его остатки в тканях и крови, даже если произошло полное переваривание пищи. Затем я стал мысленно прокручивать кое-какие теории. Просто послушайте меня какое-то время, детективы, и поймете: то, что я расскажу, соответствует фактам вашего расследования. В рецепте на галоперидол, прикрепленном к бутылочке, которую вы нашли, указывалось: по двадцать миллиграммов два раза в день. Это очень большая доза даже для крупного мужчины, у которого выработалось привыкание к препарату. Для непривычного к нему человека, к тому же с малым весом, достаточно одной таблетки в двадцать миллиграммов, чтобы полностью выйти из строя. Если ваш подозреваемый дал одну таблетку жертве, например в напитке, то через пятнадцать минут после попадания в желудок у девушки проявились симптомы, типичные для человека в состоянии алкогольного опьянения, – неловкость движений, заплетающийся язык, покачивание при ходьбе, замедленные реакции. Мыслить четко человек уже не сможет. Им легко управлять. Но как я говорил вам раньше, галоперидол также можно использовать и в виде инъекций. Тогда действие значительно усиливается. И проще использовать препарат таким образом. Одного укола хватает на период от двух до четырех недель. Поэтому я и стал снова исследовать тело, чтобы получить ответ.

Теперь Нейлсон сделал многозначительную паузу. Доминик с Мэнни слушали его очень внимательно, затаив дыхание. Он снял белую простыню, которая скрывала тело Анны Прадо, так фокусник сбрасывает платок со шляпы во время представления. Мэнни даже ожидал, что доктор прокричит «абракадабра!». Однако полицейские не увидели белого кролика. На холодной стальной каталке неподвижно лежало обнаженное изуродованное тело. Доктор Нейлсон, словно продавец подержанных машин, пытающийся продемонстрировать предлагаемую деталь, перевернул тело Анны на бок и показал детективам ее ягодицы.

Было очевидно, что девушку убили, когда она лежала на спине, поскольку кровь собралась под кожей обеих ягодиц, а также под локтевыми и коленными суставами. После того, как сердце перестало перегонять кровь по телу и девушка умерла, кровь собралась в некоторых участках тела.

– А теперь посмотрите сюда! – предложил Нейлсон Мэнни и Доминику, протягивая им лупу.

Небольшой участок кожи был удален. Рядом с ним имелся след укола, невидимый невооруженным глазом.

– Таких следов было два. Я их пропустил вначале, поскольку в той части тела собралась кровь. Кроме того, изначально я не искал того, что нашел. Как видите, я срезал кусочек кожи, чтобы обследовать повреждения кровеносных сосудов в этой области. В эти два места определенно делались уколы. Я считаю, что кололи галоперидол.

Мэнни не был полностью убежден. Теперь он смотрел на доктора Смерть, как сыщик.

– Подождите секундочку, док. Всех этих женщин пытали перед смертью. А не могли ли эти следы остаться после того, как псих просто втыкал в них иголки ради собственного развлечения? Почему вы так уверены, что это следы инъекций?

Доктор Нейлсон выглядел почти оскорбленным реакцией Мэнни на свою гипотезу, но быстро пришел в себя. Он усмехнулся, словно говоря: «Я знаю кое-что, чего не знаете вы», – и продолжил, игнорируя вопрос Мэнни.

– После того, как я это обнаружил, детективы, я нашел кое-что еще более интересное.

Он перевернул Анну Прадо на спину и отвел в сторону правую руку мертвой девушки. Ее руки были в синяках, темных пятен оказалось больше на запястьях, где оставили отметины веревка или ремень, которыми ее связывали. Доктор Нейлсон показал на небольшое пурпурное пятно на сгибе локтя:

– Вот еще один след. Но тут препарат вводился не внутримышечно, а внутривенно. Вот в этой вене делался прокол. И ваш подозреваемый проделывал подобное неоднократно – я нашел еще две вздутые вены на другой руке и одну на лодыжке.

– Какого черта?! – Теперь Доминик запутался. – Значит, вы считаете, что он ввел ей галдол внутримышечно, а потом еще и внутривенно? Зачем делать и то, и другое? Это не имеет смысла!

Он подумал о душителях из Хиллсайда, двух убийцах – двоюродных братьях из Калифорнии, которые вводили различные чистящие жидкости похищенным женщинам и смотрели, что с ними потом произойдет.

Тем временем доктор Нейлсон раздражался все больше и больше. Он в нетерпении постукивал ногой по полу, считая, что на пустые разговоры нет времени. Наконец он продолжил объяснения:

– Нет, смысла делать и то, и другое не было. Поэтому я взял еще несколько анализов и обнаружил кое-что новенькое, что я и не подумал бы искать раньше. Но это определенно объясняет внутривенное введение препарата!

– Что? Что, черт побери? – Голос Мэнни звучал раздраженно и сварливо. Он считал, что сейчас не время и не место для нагнетания напряжения или излишнего энтузиазма.

Теперь доктор Нейлсон сфокусировал внимание на Доминике.

– Я провел новое токсикологическое исследование и нашел у нее в организме еще один наркотик, – быстро сообщил он. – Хлорид мивакурия.

– Хлорид мивакурия? Что это? – спросил Доминик.

– Препарат известен под названием мивакрон, и его можно ввести только внутривенно. Он расслабляет скелетные мышцы, и это все. Изначально его разрабатывали, как анестезирующее средство для операций. Однако затем, после пробного использования на пациентах в Африке, быстро установили, что, хотя он и эффективен для расслабления мышц, но, к сожалению, не обладает анестезирующим или обезболивающим эффектом. Вообще-то проблема заключается в том, что это выяснилось только после операции, после того, как прекратилось его действие и пациенты снова смогли говорить. По крайней мере те, кто пережил хирургическое вмешательство. Пациенты сообщили, что во время операции чувствовали боль. Все время.

– Но не могли ничего сказать... – Доминик замолчал, когда осознал всю важность информации.

– Правильно. Были парализованы их языки и мышцы лица, и люди не могли говорить.

Нейлсон подождал несколько секунд, чтобы полицейские полностью переварили услышанное. Судя по выражениям лиц, они все поняли.

– Должен сказать, вам удалось поймать очень находчивого и изобретательного садиста! – добавил Нейлсон довольно веселым тоном.

– А какое количество препарата вы в ней нашли?

– Я не могу определить количество. Что касается галоперидола, то ей вводили вполне приемлемые дозы. Думаю, ваш подозреваемый давал его, чтобы полностью подчинить себе жертву. Что касается хлорида мивакурия – как я предполагаю, он вколол достаточно, чтобы полностью ее парализовать. Но не забывайте: мивакрон не действует на сознание. Это препарат короткого действия, его эффект скоро прекращается, поэтому его и надо вводить внутривенно, а после смерти он быстро исчезает из организма, поэтому, вероятно, она умерла, пока в ее тело все еще была воткнута игла капельницы. Это объясняет, почему синяк свежий. Все произошло прямо перед смертью.

– Значит, этот псих – а он на самом деле псих, как я понимаю, раз сидел на галоперидоле... – заговорил Доминик и не смог продолжать из-за охватившей его ярости. У него в сознании начала формироваться невероятно жуткая картина. Будто сама смерть этой молодой женщины недостаточно трагична! Так и это еще не все! Доминик овладел собой и спросил: – А вообще, зачем ему прописывали галдол, доктор Нейлсон? Бантлинг – шизофреник, страдает маниакально-депрессивным психозом или психопат?

– Я не психиатр, агент Фальконетти. И не могу с ходу предложить вам диагноз. Галоперидол выписывают при различных психических состояниях.

– О, дерьмо! Теперь его еще объявят невиновным из-за психического расстройства! – воскликнул Мэнни.

Если человека признают невменяемым, то он не несет наказания, в особенности обвиняемый с доказанной историей душевной болезни, в частности параноидной шизофренией, маниакально-депрессивным психозом или подтвержденными документально случаями психических срывов. Если доказать, что обвиняемый был настолько не в себе, что не понимал природу или последствий своих действий и не отличал плохое от хорошего, то судья или суд присяжных признают его невменяемым.

Никто этого не хотел. Никто не хотел, чтобы вместо тюрьмы Бантлинг отправился в сумасшедший дом. Никакого приговора в таких случаях не выносится. И совсем не обязательно, что Бантлинг останется в психушке на всю жизнь. Если он снова станет нормальным, его могут выпустить. Это так просто. Если немного повезет и есть достаточно денег, чтобы успешно пройти освидетельствование, вполне можно купить билет домой примерно лет через десять.

Доминик стал проигрывать в сознании последние минуты короткой жизни красавицы Анны Прадо. Он вспомнил ее голубые глаза, подумал об ужасе, который она пережила в последние минуты жизни. Теперь тошнило не Мэнни, а его самого. На мгновение его качнуло, он попытался собраться с мыслями, понять недоступное для понимания и медленно облечь в слова сценарий, который проигрывался у него в мозгу, как сцена из фильма ужасов.

– Значит, этот псих дает девушке галдол, который изначально прописывался ему самому. Она впадает в ступор, и затем он просто выходит с ней на улицу. Прямо под носом у сотни свидетелей, половина которых или накурилась, или пьяна. После того, как псих выводит девушку из клуба, он какое-то время держит ее в укрытии, делает инъекции или дает таблетки, пока насилует ее. Поразвлекавшись несколько дней или, может, несколько недель, поиграв в свои игры и, вероятно, изнасиловав шестнадцатью различными способами, он позволяет ей очнуться и приходит для финальной сцены. Он вводит ей внутривенно препарат, причем большую дозу, и полностью парализует каждую мышцу тела, но, к сожалению, она чувствует ужасную боль, пока псих скальпелем разрезает ей грудь, ломает грудину и вырезает сердце! Черт побери! Он еще хуже, чем Банди или Роллинг.

Доктор Нейлсон снова заговорил. К счастью, его голос больше не был полон энтузиазма, как пять минут назад, а то даже Доминик врезал бы ему или, по крайней мере, подержал, пока с ним расправляется Мэнни.

– Я также нашел следы пластыря у нее на веках. Недостает многих ресниц.

– Что это означает?

– Я считаю, он так закрепил пластырь, что она не могла закрыть глаза.

– Чтобы она видела все, что он с ней делает? Как он вырывает ей сердце? Боже праведный! – Доминик покачал головой, пытаясь выбросить кошмарный образ из головы. – Хорошо, что нам удалось схватить этого негодяя, Медведь.

Мэнни посмотрел вниз, на обнаженное, истерзанное тело Анны Прадо. Она была чьей-то дочерью, чьей-то сестрой, чьей-то девушкой. Анна родилась красивой и могла работать профессиональной моделью. Теперь грубая черная нитка соединяла края раны от пупка до шеи, формируя зигзагообразный черный крест и закрывая дыру, где когда-то билось сердце.

– Ненавижу чертову судебно-медицинскую экспертизу! – Это было все, что удалось выдавить Мэнни.

Глава 33

«Далия-стрит, дом 134-05, квартира 13. Флашинг, Куинс, Нью-Йорк» – написано черными буквами на белом листке, что лежит прямо перед ней, – распечатка, которую Доминик принес ей вчера вечером. Адрес Уильяма Руперта Бантлинга с заявления на выдачу водительского удостоверения в штате Нью-Йорк, действительного с апреля 1987 года по апрель 1989 года. Оттуда можно было легко добраться на автобусе до Университета Святого Иоанна, а на машине по Северному бульвару до ее квартиры на Роки-Хилл-роуд всего десять минут езды и всего один квартал до спортзала на углу Мейн-стрит и Сто тридцать пятой улицы, куда она ходила на аэробику.

Си-Джей откинулась на спинку стула и выдохнула воздух. Хотя она в глубине души с самого начала знала, что это Бантлинг – с того самого момента, как услышала его голос в зале суда, – именно теперь она испытала странное чувство облегчения. Приятно осознавать, что она не сходит с ума, что голос она слышала в реальности и не ведет себя, как параноик. Связь, которую она обнаружила, – не простое совпадение, перед ней документальное подтверждение, отпечатанное черным шрифтом на белой бумаге.

Бантлинг жил всего в нескольких милях от ее дома, в одном квартале от ее спортзала. Си-Джей вспомнила слова, которые он произнес той ночью, когда радостно усмехался, нашептывая их ей в ухо; «Я всегда буду следить за тобой, Хлоя. Всегда. Тебе от меня не уйти, потому что я всегда найду тебя».

И он это сказал, как Си-Джей теперь понимала, поскольку действительно мог следить за ней. Вероятно, у спортзала. Может, в метро. Может, в «Пекине», ее любимом китайском ресторанчике во Флашинге, или «У Тони», где подавали пиццу, на бульваре Белл в Бейсайде. Это могло происходить где угодно, поскольку он все время находился рядом, в нескольких минутах езды. Она мысленно вернулась назад на двенадцать лет, чтобы вспомнить лицо, которое теперь знала – где она могла его встречать, когда? – но ничего не вспомнила.

В дверь громко постучали, что-то зазвенело, и не успела Си-Джей сказать «войдите», дверь резко распахнулась и в проеме появилась Марисол. Не менее дюжины золотых браслетов звенели на ее запястьях.

– Вы меня звали? – спросила секретарша.

– Да. На протяжении всей следующей недели мне предстоит снимать показания под присягой по делу Купидона. Нужно назначить время каждому свидетелю.

Си-Джей протянула Марисол розовый бланк задержания Бантлинга. Рядом с фамилией каждого полицейского она написала дату и время, когда ему следует явиться для дачи показаний. Она поставила Доминика в конце недели, несмотря на то, что он старший следователь, а их обычно вызывают первыми. Сегодня Си-Джей приняла еще одно решение после приема у доктора Чамберса. Во-первых, она должна продолжать вести это дело, прилагая все силы, чтобы подготовить для представления суду. Во-вторых, сейчас не время для личных отношений, в особенности со старшим следователем по такому важному делу, где обвиняемый для нее гораздо больше, чем просто обвиняемый. Необходимо установить между ней и Домиником дистанцию, вернуться к чисто рабочим отношениям. Не важно, какие чувства она испытывает, не важно, что это может значить для него, – существуют тайны, которыми нельзя поделиться. Никогда. А отношения, основывающиеся на обмане и лжи, – это карточный домик. В конце концов все обрушится.

– Мы очень ограничены по времени, Марисол, и у нас много свидетелей. – Си-Джей решила, что следует держаться так, будто они – одна команда. – Дело нужно представить большому жюри через две недели. Я отметила даты и время для всех полицейских. На каждого должно отводиться по сорок пять минут, на Альвареса и Фальконетти – по три часа.

Марисол протянула руку к протоколу задержания.

– Хорошо. Я им позвоню. Еще что-то? Уже почти половина пятого.

Да, все правильно. Пора уходить. Си-Джей чуть не забыла: хоть пожар, хоть потоп, Марисол после 16.30 не работает.

– Да. Следующие пару дней придется поработать как следует. Вероятно, я сегодня задержусь допоздна. Мне нужно, чтобы вы перенесли встречу с родственниками по делу Вилкерсона, назначенную на завтрашнее утро, и предсудебное совещание с детективами Мьюносом и Хоганом по делу Валдона, назначенное на вторую половину дня. По делу Валдона у нас до суда еще две недели. Перенесите их на следующую пятницу. Да, и я буду очень благодарна, если следующие несколько дней вы не будете меня ни с кем соединять, за исключением прокурора штата или если вдруг начнется пожар. – Си-Джей улыбнулась, раздумывая, можно ли заставить Марисол рассмеяться.

Очевидно, нет.

– Хорошо, – только и сказала Марисол перед тем, как броситься к своему столу, бормоча испанские ругательства. Си-Джей слышала их даже сквозь дверь, которую Марисол очень громко захлопнула. Конечно, Си-Джей сомневалась, что Марисол соизволит ей сообщить, если дом на самом деле загорится – именно так у них складывались отношения, – но наверняка пожарная сигнализация в здании работала лучше, чем Марисол, и в любом случае кабинет находится только на втором этаже. Нечего и пытаться представлять их одной командой.

Теперь Си-Джей сидела в кабинете одна, на стуле, обтянутом искусственной бордовой кожей, и смотрела в окно, через улицу, на задние суда и тюрьму округа Дейд, где сидел насильник, надругавшийся над ней в Нью-Йорке, задержанный в штате Флорида. Си-Джей потягивала остывший кофе и наблюдала, как работники прокуратуры возвращаются после дня в суде, – одни с папками в руках, другие – с коробками, установленными на тележках. После сегодняшнего приема у доктора Чамберса густой слепящий туман, окутывавший мысли Си-Джей последние двое суток, начал рассеиваться и все снова приобретало смысл и перспективу. Теперь она знала цель, направление, которым следовало идти, даже если оно и окажется неправильным.

Ей требовались ответы. Ответы на многие вопросы, которые грызли ее на протяжении последнего года, пока она занималась делом Купидона. Ответы на вопросы, которые Си-Джей снова и снова задавала себе последние двенадцать лет. Она ощущала потребность узнать абсолютно все, что только можно, об этом незнакомце, этом чудовище, Билле Бантлинге. Кто он? Откуда? Он женат? Есть ли у него дети? Семья? Друзья? Где он жил? Откуда знал своих жертв? Где с ними знакомился?

Откуда он узнал про Хлою Ларсон?

Когда он стал насильником? Когда сделался убийцей? Были ли еще жертвы? Жертвы, о которых полиция пока не знает?

«А были ли еще жертвы вроде меня?»

И имелось еще много всяких «почему?»: почему Бантлинг ненавидит женщин? Почему он их резал, пытал? Почему вырезал у них сердце? Почему убивал? Почему выбирал именно их?

Почему он выбрал ее? Почему он оставил ее в живых?

Более дюжины лет и тысяча миль отделяли ее трагедию от убийств Купидона, тем не менее Си-Джей было трудно выделить вопросы, которые требовалось задавать. Границы внезапно расплылись, вопросы хитро переплелись, как и ответы, которые можно на них получить.

Где Бантлинг прятался последние двенадцать лет? Где воплощал свои больные фантазии? Си-Джей знала по собственному опыту работы в прокуратуре с серийными насильниками и педофилами и из бесчисленных семинаров и конференций, которые посещала на протяжении нескольких лет, что жестокие преступления на сексуальной почве не совершают просто так. И они просто так не прекращаются. Наоборот, подобные преступления обычно идут по нарастающей, больной человек наконец реализует свои извращенные сексуальные фантазии. Иногда для формирования таких фантазий требуются недели, месяцы. Внешне преступник будет оставаться самым обычным хорошим парнем, отличным соседом, коллегой, мужем и отцом. И только когда ужасные мысли наконец переполнят мозг, подобно лаве зальют все на своем пути, фантазия будет реализована. «Безвредный» любитель подглядывать в щелочку становится взломщиком. Взломщик становится насильником. Насильник перерастает в убийцу. И с каждым преступлением он становится все смелее, все границы и запреты исчезают, и ему становится легче сделать следующий шаг. Серийные насильники не останавливаются сами. Их останавливают. Сажают в тюрьму или на электрический стул.

Бантлинг подходил под классический тип серийного насильника. Он также был садистом, который получает удовольствие от жестокости. Си-Джей вспомнила ту грозовую июньскую ночь двенадцать лет назад, вспомнила минуты, которые тянулись как часы. Он идеально все спланировал от начала до конца, даже принес с собой «мешок с подарками», чтобы воплотить фантазию в жизнь. Просто изнасиловать ее для него было недостаточно. Ему требовалось пытать ее, унижать, насиловать любым возможным способом. Ее агония распаляла его, способствовала сексуальному возбуждению, тем не менее самое мощное оружие, которое он использовал, лежало не в мешке. Это был не зубчатый нож, которым Бантлинг ее резал, а детальная информация, которой он владел. Очень личная информация – о ней самой, ее семье, ее знакомых, ее занятиях, и он резал ее, как мечом, отсекая веру в других, разрушая уверенность в будущем. Хлою Ларсон в ту ночь выбрали не наугад. На нее охотились.

Если Бантлинг – маньяк, который за эти годы дошел до серийных убийств, как считала Си-Джей, где же тогда другие его жертвы, которые могли быть за одиннадцать лет перед тем, как в апреле 1999 года стали появляться жертвы Купидона?

Сосед из здания, расположенного через улицу от прокуратуры, жил во многих местах – Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Диего, Чикаго, Майами. Си-Джей просмотрела данные из каждого штата, в котором когда-либо жил Бантлинг, но на него ничего не нашлось, он даже ни разу не нарушал правила дорожного движения.

По документам Бантлинг представлялся идеальным гражданином, с которого следует брать пример. Мог ли он находиться в состоянии спячки более десяти лет, похоронив свою ярость и фантазии где-то в глубине, а потом, наконец, взорваться и стать безжалостным и диким Купидоном? Си-Джей сомневалась в этом. Тщательно спланированное нападение на нее доказывало, что она не первая его жертва, а жестокость продемонстрировала слабое самообладание. Бантлингу было явно трудно контролировать свои фантазии, свою ярость те несколько месяцев, которые ему, вероятно, требовались, чтобы выследить следующую жертву, и он уж точно не мог контролировать себя десять лет. Си-Джей даже не была уверена, что Бантлинг специально оставил ее в живых.

Си-Джей знала, что спецподразделение будет тщательнейшим образом изучать жизнь Бантлинга в поисках ответов на вопросы. Уже есть данные из всех штатов и местных отделений полиции, на территории которых когда-либо проживал Бантлинг. Через несколько дней по всей стране разошлют детективов, которые станут допрашивать бывших соседей, бывших начальников, бывших подружек в надежде получить информацию о том, что Бантлинг убивал топором в Калифорнии, перед тем как взять в руки скальпель в районе Саут-Бич. Его фамилию и описание преступлений Купидона уже прогнали через базы данных ФБР и Интерпола, чтобы проверить, не зарегистрированы ли похожие нераскрытые преступления в какой-либо иной части США или других странах. Возможно, внезапно начинали исчезать молодые женщины в городах, куда Бантлинг ездил в командировки... Но ничего не нашли.

Прокуратура штата заключила договор с «Лексус-Нексус» – компанией, предоставляющей разнообразные архивные данные. Си-Джей принялась искать ответы на свои вопросы. Начала она с просмотра старых газет в городах, где с 1988 года жил Бантлинг. Первым был Лос-Анджелес, где он провел больше всего времени и проживал по двум различным адресам с 1990 по 1994 год. Си-Джей открыла архив «Лос-Анджелес таймс» и ввела следующие слова для поиска: блондинка, женщина, исчезновение, расчлененный, изуродованный, нападение, нож, пытки. Она использовала двадцать различных слов в двадцати различных комбинациях и даже обратилась по телефону за консультацией в сервисную службу – какие слова лучше вводить для поиска, но все равно ничего не обнаружила. Имелось несколько исчезнувших и убитых проституток, также несколько случаев убийств членами семьи, несколько сбежавших подростков, но ничего похожего на Купидона. Не было никаких исчезнувших студенток или моделей, которые выглядели бы похоже, нераскрытых ритуальных убийств, вырезанных сердец. Она провела тот же поиск с «Чикаго трибюн», «Сан-Диего таймс», «Нью-Йорк таймс», «Дейли ньюс» и «Нью-Йорк пост» и опять ничего не нашла. Затем Си-Джей попробовала действовать по-другому и снова начала с «Лос-Анджелес таймс». Но на этот раз она для поиска ввела всего пять слов: женщины, изнасилованные, нож, клоун, маска.

Появилось три статьи.

В январе 1991 года девушка, студентка Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, проснулась в три часа ночи в квартире, которую снимала за пределами студенческого городка. У ее кровати стоял незнакомец в резиновой клоунской маске. Ее жестоко изнасиловали, пытали и били несколько часов. Насильника не идентифицировали, и он убежал через окно первого этажа.

В июле 1993 года барменша, которая окончила работу в час ночи, с удивлением обнаружила в своей квартире в Голливуде мужчину в резиновой клоунской маске. Ее жестоко изнасиловали, нанесли несколько ножевых ран, но, судя по статье, она должна была поправиться. Насильника не поймали.

В декабре 1993 года студентка колледжа в Санта-Барбаре была найдена в своей квартире на первом этаже. Она стала жертвой жестокого изнасилования неизвестным мужчиной, который залез в окно среди ночи. На насильнике была резиновая клоунская маска. Его не поймали. Подозреваемых не было.

Три статьи. Трое нападавших в резиновой клоунской маске. Та же самая схема во всех случаях: квартира на первом этаже, незнакомец в маске, жестокое изнасилование. Это был один и тот же насильник. Си-Джей расширила критерии поиска и нашла еще один случай дальше на побережье, в Сент-Луисе, с теми же характерными особенностями, однако в том случае насильник появился в резиновой маске инопланетянина.

Четыре жертвы. А ведь Си-Джей только начала поиск. Случаи имели место три года спустя после ее изнасилования, на расстоянии четырех округов от того, где проживала она, и, вероятно, подпадали под юрисдикцию трех различных полицейских управлений, поэтому их никто и не связал. Си-Джей продолжала искать в «Таймс», но не нашла ничего, что связывало бы дела воедино. Имелась только небольшая заметка на два абзаца после изнасилования барменши в Голливуде, напечатанная через четыре дня после случившегося. В ней сообщалось, что женщину выписали из больницы и она поправляется в окружении родственников. Также говорилось, что, хотя полиция продолжает расследование, никто пока не задержан и подозреваемых нет. Граждан просили звонить в полицию Лос-Анджелеса с любой информацией. О дальнейшей судьбе трех других жертв «Таймс» ничего написать не удосужилась.

Си-Джей провела поиск в других городах, где проживал Бантлинг, перед тем как в 1994 году появиться в Майами. Она нашла изнасилование, совершенное в подобной манере неизвестным в маске инопланетянина в Чикаго в сентябре 1989 года, еще одно – неизвестным в клоунской маске в Сан-Диего в начале 1990-го. Итак, их уже шесть. И это только те, о которых сообщалось в газетах. Но Бантлинг ли это или простые совпадения? При помощи электронного поиска Си-Джей нашла старые адреса Бантлинга на карте Чикаго и Сан-Диего (они были указаны в предоставленной Домиником распечатке) и сравнила с адресами жертв изнасилований в двух статьях. Он жил не более чем в десяти милях от каждой. Си-Джей задержала дыхание и проверила газеты Южной Флориды начиная с 1994 года – «Майами гералд», «Сан сентинел», «Ки-Уэст ситизен» и «Палм-Бич пост», но ничего не нашла.

Она просмотрела копию заграничного паспорта Бантлинга, сданного суду. Бразилия, Венесуэла, Аргентина, Мексика, Филиппины, Индия, Малайзия. Бантлинг много ездил в командировки по миру от компании «Томми Тан дизайнс», а до этого от «Индо-экспрешнс», еще одной компании, торгующей дорогой мебелью в Калифорнии. Командировки продолжались от двух недель до месяца. Судя по информации, предоставленной компанией «Томми Тан», заводы по производству мебели и выставочные залы, которые посещал Бантлинг, располагались в маленьких городках или окрестностях больших, где легко остаться незамеченным. Бантлинг повторно посещал многие из этих городов. Он мог оставить жертвы там?

Си-Джей пролистала записную книжку и нашла номер следователя Интерпола из Лиона, Кристин Фредерик. Несколько лет назад они вместе с Кристин работали с подозреваемым в убийстве, который перестрелял целую семью в гостиничном номере на Саут-Бич. Он убежал в горную часть Германии, и Интерпол с немецкой полицией нашли его за шницелем в Мюнхене, а Кристин помогала с экстрадицией в Штаты. Они подружились за месяцы, которые потребовались, чтобы вернуть преступника в Майами, но уже давно не общались.

После первого гудка Си-Джей услышала автоответчик Кристин – на французском, немецком, испанском, итальянском и, к счастью, английском. Си-Джей посмотрела на часы – половина одиннадцатого. Она потеряла счет времени. Если учитывать разницу во времени, в Лионе сейчас только рассветает. Она продиктовала свою фамилию и номер телефона в надежде, что Кристин ее вспомнит.

За окном стемнело, солнце село за Эверглейдсом несколько часов назад, кабинет освещался только настольной лампой, подаренной Си-Джей отцом. Для того, чтобы включить или выключить ее, следовало дергать за цепочку. Яркие офисные лампы дневного света быстро вызывали боль в глазах, и Джей нравился приглушенный свет уютной настольной лампы. Коридоры за закрытой дверью кабинета были погружены во тьму и давно опустели. Ей придется позвонить охране внизу, чтобы ее проводили до машины.

Си-Джей еще раз повернулась к окну и тюрьме на другой стороне улицы, где свет горел на всех этажах. Неизвестные ей, отчаявшиеся люди собирались прямо за забором, по верху которого шла острая, как бритва, проволока, и ждали или своего парня, или девушку, или сутенера, или товарища по работе, или мать – ждали, когда их оформят или отпустят. У здания стояли полицейские машины, подвозили новых задержанных, чтобы заменить тех, которые заплатят залог. И в этом грязно-сером здании со стальными дверьми и окнами с железными решетками, за колючей проволокой, в ведении Управления исполнения наказаний содержался Уильям Руперт Бантлинг. Человек, от которого Си-Джей убегала и пряталась последние двенадцать лет, теперь находился прямо через улицу от нее, где-то в пятидесяти ярдах. Если он у окна, то не исключено, что в это мгновение он наблюдает за ней, как и обещал, – он ведь говорил, что всегда будет следить за ней. От этой мысли Си-Джей содрогнулась, а по коже побежали мурашки.

Си-Джей снова повернулась к письменному столу, чтобы собрать портфель и отправиться домой. Экран компьютера ярко мерцал в тускло освещенном кабинете. На экране была последняя газетная статья, которую «Лексус-Нексус» для нее отыскала. Поиск проводился в штате Нью-Йорк. Газета – «Нью-Йорк пост». Си-Джей уставилась на текст, но у нее не было необходимости читать. Речь шла о 30 июня 1988 года. И хотя имя двадцатичетырехлетней жертвы изнасилования в газете не называлось, это не имело значения. Си-Джей знала, кто это.

Она быстро дернула за цепочку настольной лампы и выключила компьютер, затем схватилась за голову обеими руками и расплакалась в темноте, где никто не мог ее видеть.

Глава 34

Без десяти восемь утра в пятницу Си-Джей снова сидела за своим столом. Она опять спала урывками и совершенно не отдохнула из-за знакомых кошмаров. Поэтому в пять утра женщина наконец прекратила поглядывать на красные цифры будильника, встала с кровати и отправилась в спортзал, перед тем как вернуться на работу.

В дополнение к двум посланиям на автоответчике в офисе, которые Доминик оставил ей вчера, вечером ее ждало еще одно, на этот раз дома. Он хотел знать, почему она не появилась в бюро судебно-медицинской экспертизы и все ли с ней в порядке. Очевидно, в деле появились новые факты после разговора с доктором Нейлсоном, и Доминик просил ее перезвонить, когда она вернется.

Это было странно. После стольких лет Си-Джей наконец встретила человека, который может занять особое место в ее жизни, с которым она может говорить, общаться, в конце концов, даже пустить в свою закрытую жизнь. Когда она что-то обсуждала с Домиником, ей было легко. Не требовалось играть роль. Наверное, это глупо, но Си-Джей ощущала возбуждение, просто слушая Доминика, раздумывала, что он скажет, что ей сообщит. Ее интересовало каждое слово, каждый факт, еще один фрагмент из огромной картинки, состоявшей из миллиона кусочков, – загадки, кто преступник, что он думает, что собирается предпринять.

Ее никогда не привлекали полицейские. В большинстве случаев Си-Джей находила, что эти мужчины хотят всеми командовать, самоутверждаются, демонстрируют власть, на них сказывается специфика работы. А Си-Джей была не из тех, кем можно командовать. Поэтому ее поразило и показалось странным, насколько Доминик отличается от других полицейских. Он был сильным мужчиной, но не пытался давить, он брал под контроль любую ситуацию, но одновременно не пытался кем-то управлять. Он возглавлял спецподразделение, которое, имей другого начальника, оказалось бы сборищем самоутверждающихся эгоистов, а под его началом стало единым фронтом – даже в последний год, когда на них направлялись все юпитеры и телекамеры. Си-Джей также обратила внимание на то, что Доминик слушает перед тем, как говорить, – еще одна черта, нетипичная для полицейских, да и вообще мужчин. На протяжении последнего года она обнаружила, что им есть что сказать друг другу за исключением обсуждения обвиняемых и подготовки дела для передачи в суд. И если бы им представился шанс, они могли бы заняться вместе тем, что оказалось у них общим, – катанием на велосипедах, путешествиями, искусством.

Она никогда раньше не хотела знать столько ни о каком мужчине, даже о Майкле. С Домиником, как поняла Си-Джей, она жаждала этих знаний. А теперь, после того, как он продемонстрировал свои чувства к ней позапрошлой ночью, Си-Джей подумала, что, вероятно, он испытывает к ней те же чувства. Возможно, он хочет знать о ней все, как и она о нем. И она могла бы пустить его к себе в душу. Но... Теперь это невозможно. Он стал еще одной жертвой в игре.

Си-Джей мгновение раздумывала, не позвонить ли ему, чтобы услышать его голос, еще раз испытать то невероятное тепло, которое она почувствовала у своей двери две ночи назад. Однако она отбросила мысль так же быстро, как та появилась. Решение продолжать вести дело Купидона заставляло ее отказаться от личных планов.

Конечно, ей потребуется время от времени разговаривать с ним, ведь она профессионал. Пока Си-Джей раздумывала, как она это будет осуществлять на практике, зазвонил телефон.

– Прокуратура штата. Помощник прокурора Таунсенд.

– Bonjour[15], мадам прокурор.

Это была Кристин Фредерик.

– Кристин? Как ты?

Си-Джей даже не попыталась поздороваться по-французски. Для всех так будет лучше. Но это не имело значения. С ней разговаривали на прекрасном английском, со слабым акцентом.

– Си-Джей Таунсенд! Ну привет! Как там дела в вашей солнечной части света?

– Солнечно, а у вас?

– Я всегда говорила, что если стану преступницей, Си-Джей, то это произойдет во Флориде. У вас всегда солнечно и тепло. У меня все хорошо! Не могу жаловаться. Но не солнечно. Много дождей.

– Кристин, уж лучше оставайся на Ривьере, где все преступники, по крайней мере, из богатых, а кухня... какое слово я учила в школе, когда занималась французским? Magnifique?[16]

– Tres bien, mon amie![17] – рассмеялась Кристин. – Очень хорошо! Я получила твое вчерашнее послание. Сейчас тебе удобно разговаривать?

– Да. Спасибо, что так быстро перезвонила. Мне нужна твоя помощь, если я, конечно, вправе на нее рассчитывать. Пока не хочу делать запрос через Вашингтон. Не хочу ничего пропускать по официальным каналам.

– Конечно, Си-Джей. Чем я могу тебе помочь?

– Мне нужно, чтобы ты зашла в базу данных Интерпола. Мы в Майами арестовали человека, подозреваемого в серии убийств. Он много путешествовал, в основном ездил в страны Южной Америки. Также в Мексику и на Филиппины. Мне нужно знать, нет ли у вас в базе данных чего-то подходящего.

– Что у вас есть на него?

– Белый мужчина, возраст – сорок с небольшим. Использует маску. Предпочитает наряжаться клоуном или инопланетянином, но не исключено, что мог использовать и маски для Хэллоуина. Обычно залезает в квартиры на первом этаже, к молодым женщинам, которые живут одни. Похоже, перед тем, как действовать, какое-то время за ними следит. Использует нож, связывает жертвы. – Си-Джей сделала вдох и продолжала спокойным ровным голосом, по крайней мере, ей так казалось. – У нас также есть информация, что он садист. Любит пытки. Несколько девушек были сильно порезаны, получили увечья в районе груди и половых органов.

Она поняла, что Кристин записывает ее слова.

– Это все? – спросила француженка.

– Да. Просмотри, пожалуйста, последние десять лет. Фактически с 1990 года. Он как раз тогда начал путешествовать.

– А что с ДНК?

– Ничего. Не оставляет отпечатков пальцев, спермы, волос. На удивление чисто убранное место преступления.

– А фамилию ты можешь назвать?

– Я уже проверила его фамилию через Интерпол. Теперь пытаюсь действовать по-другому. Пожалуйста, сделай одолжение, проверь без фамилии. Давай попробуем найти схожие черты.

– Хорошо. Сделаю. Какие латиноамериканские страны смотреть?

Си-Джей взяла в руки копию паспорта Бантлинга и начала диктовать:

– Венесуэла, Бразилия, Аргентина.

– Хорошо. Ты также называла Филиппины и Мексику. Еще где он был?

– В Малайзии и Индии.

– Записала. Я перезвоню, как только что-то найду.

– Спасибо, Кристин. Давай я тебе дам номер своего мобильного на тот случай, если ты что-то обнаружишь в выходные. Девять-пять-четыре-три-четыре-шесть-семь-семь-девять-три.

– Записала. Слушай, а что случилось с тем типом, который расстрелял всю свою семью во время отдыха на Майами-Бич? С тем, которого мы арестовали в Германии?

– Получил смертный приговор.

– О-о!

Попрощавшись, Си-Джей повесила трубку и подумала о записанном на автоответчике сообщении Доминика. Ей требовалось знать, чего ждать от Джо Нейлсона из бюро судебно-медицинской экспертизы. Поэтому она подняла трубку и связалась с Мэнни, надеясь, что Доминика нет рядом с ним.

– Прокурорша! Buenos dias![18] Где ты была вчера? Нам тебя очень не хватало у судебных медиков.

– Привет, Мэнни. Ты уже в спецподразделении?

– Ты шутишь? Я только встал минут двадцать назад. Я в машине, еду по Восьмой, ищу, где бы мне взбодриться обычной утренней дозой.

– Тебя послушать, Мэнни, так можно подумать, что ты наркоман в поисках порошка. Хотя даже если кубинский кофе не помогает тебе проснуться, то уже ничто не поможет.

– Ты мне об этом рассказываешь? Я дошел до точки, когда не могу без него даже думать.

– А я собираюсь звонить Нейлсону, но хотела вначале поговорить с тобой и выяснить, что там вчера случилось.

– А ты с Домом уже разговаривала? Мне кажется, он тебя вчера искал.

Си-Джей почувствовала вину, лицо запылало. «Что Доминик ему рассказал о наших отношениях? О том вечере?»

– Нет. Пока нет. Я попробую его поймать позднее.

– Нейлсон – проклятый псих, если хочешь знать мое мнение, и прости, что я ругаюсь. В общем, Нейлсон утверждает, что Прадо вкололи галоперидол. Он нашел у нее в организме довольно приличное количество.

– Галоперидол?

– Да, это действующее вещество, а лекарство называется галдол.

– По-моему, Доминик говорил, что у Бантлинга был на него рецепт и что он нашел его во время обыска в доме...

– Все правильно. Чертов псих выложил для нас дорожку прямо к своей двери, не так ли?

Си-Джей услышала громкую латинскую музыку на заднем фоне и множество голосов, которые, как казалось, очень быстро говорят на смеси испанского и английского. Очевидно, Мэнни теперь шел пешком, потому что Си-Джей слышала его пыхтение.

– Ты где, Мэнни?

– Я же говорил тебе. Собираюсь взбодриться.

Она услышала, как он сказал, обращаясь к кому-то еще:

– Me puede dar dos cafecitos[19]. – Затем он снова заговорил в трубку: – Вообще-то я решил взбодриться двойной дозой. Предстоит долгий день. Мне нужно быть в форме.

Сотовая связь работала отлично. Было слышно, как он выпил обе «дозы», затем блаженно вздохнул и пыхтя, отправился назад к машине – как предполагала Си-Джей. Музыка смолкла.

– Итак, в крови Прадо найден галдол. Зачем это понадобилось Бантлингу? Какой эффект дает применение препарата? – спросила Си-Джей. – Нейлсон вам объяснил?

– Это депрессант. Успокаивает психов. Врачи выписывают его страдающим психическими расстройствами, тем, у кого случаются обострения. Препарат их расслабляет, успокаивает. Как считает Нейлсон, Купидон его использовал, чтобы вывести девушку из «Левела».

– А ты не согласен?

– Согласен. Думаю, мысль правильная, в особенности если галдол имеет тот же эффект, что и экстази в жидкой форме. Я и раньше сталкивался со случаями, когда перед изнасилованием давали что-то из препаратов для психов. Перед многочисленными свидетелями. Девчонок выводили из клубов практически в бессознательном состоянии, насиловали столько раз, что даже их внучки не родятся девственницами, а затем они просыпались в гостинице, где кишат тараканы, ничего не помнили и только спрашивали «где я?» у извращенцев, которые их насиловали. Я согласен с этой версией, но просто у меня от этого Нейлсона мурашки бегут по коже, в особенности когда я вижу, как он дергается. Да и его чертовы глаза все время выкатываются из орбит.

– Да, думаю, у него не все в порядке со здоровьем.

– Да он сам псих, если хочешь знать мое мнение. Но я еще не сказал тебе хорошую новость. Нейлсон чуть не обкакался от радости – он нашел в крови Прадо еще один препарат. Похоже, ей его вводили внутривенно, поскольку это единственный способ применения подобного препарата. Вероятно, несчастная еще была подключена к капельнице в момент смерти. Его называют мивакрон – сам препарат. Ты о нем когда-нибудь раньше слышала?

– Нет.

– Я тоже не слышал. Он используется для расслабления мышц, но ты не вырубаешься, он только парализует. И вот в чем загвоздка – он не снимает боль. Ты все чувствуешь – но не можешь пошевелиться. Как тебе такое? Нейлсон говорит, в вену жертвы поступал препарат, когда Купидон пробивал ей грудь и вырезал сердце. И еще он нашел доказательства, что глаза бедняжки оставались открытыми – веки закреплены пластырем, – чтобы девчонка наблюдала за всеми действиями психа.

Си-Джей ничего не могла сказать. У нее в сознании пронеслась сцена: Бантлинг заставляет ее открыть глаза и наблюдать, как он режет ножом ее грудь. Рука невольно потянулась к груди. Она вспомнила жуткую боль, которая наполняла ее всю, и свой собственный крик. У нее закружилась голова, и подступила тошнота.

Последовало долгое молчание, потом опять заговорил Мэнни:

– Прокурорша? Ты меня слушаешь?

– Да, Мэнни. Я думаю, – произнесла она шепотом.

Си-Джей опустила голову к коленям, чтобы к ней прилила кровь и образы ушли из сознания. Ей требовалось собраться, быть сильной. Она намерена это все пережить.

– Мне на мгновение показалось, что прервалась связь. Так вот, Нейлсон также считает, что Прадо не единственная, с кем Бантлинг это проделывал. Теперь, зная, что искать, Нейлсон заново проведет токсикологические исследования тел других девушек. Может, даже сегодня, попозже, у него будут какие-то результаты. Дом собирается сам с ним связаться.

Си-Джей снова села прямо. Головокружение прошло.

– Я позвоню Нейлсону. Мне надо осмотреть тело Прадо. Может, потребуется эксгумировать других – тех, кого еще не кремировали. Мне также нужно, чтобы вы собрали информацию о враче, который выписывал Бантлингу галдол. Я хочу знать, кто и от чего его лечил.

– Эдди Боуман вчера звонил врачу. Если не ошибаюсь, по фамилии то ли Финеберг, то ли Фейнстин. Что-то в этом роде. Доктор отказался что-либо сообщать Боуману без официального запроса. Даже не признал, был ли Бантлинг его пациентом. Право врача. «О нет, детектив, я не могу вам сказать, скольких женщин убил мой пациент, поскольку это будет неправильно! Люди должны иметь возможность обсуждать подобные вещи со своим психотерапевтом, не опасаясь, что им придется отправиться в тюрьму за вырезание сердца красивой девушки».

– Все понятно. Сообщи мне все данные на врача, и я подготовлю ордер.

Последовала долгая пауза. Си-Джей слышала, как Мэнни затягивается сигаретой, а мимо окна его машины проезжают автомобили. Наконец он снова заговорил:

– Определенно нам повезло, только меня от всего этого тошнит!

– Да, нам повезло, Мэнни, – тихо ответила она.

– Ну, теперь дело за тобой, прокурорша. Сделай все как надо, и этот ублюдок сгорит в аду.

Глава 35

Она быстро привела себя в порядок, сидя за письменным столом и глядя в небольшое зеркальце пудреницы, а потом поспешила в здание суда, чтобы разобраться с небольшим вопросом по делу, слушание которого было назначено на следующую пятницу. Ей требовалось держать эмоции под жестким контролем – если она собирается продолжать вести дело Бантлинга. Доктор Чамберс прав – вероятно, ей придется ежедневно видеть и слышать то, что станет возвращать ее к ужасной дате – 30 июня 1988 года. Си-Джей уже несколько раз переносилась туда, и теперь ее снова мучили кошмары. Что еще ей уготовано? Неужели она сломается? Опять попадет в палату лечебницы для людей с психическими расстройствами и пройдет новый курс терапии?

Все дело в контроле над собой. Ей необходимо держать себя в руках. Контролировать чувства, ни в коем случае не дать себе сорваться, но при этом быть готовой ко всему. Нельзя позволить негодяю выиграть.

Из суда она отправилась в бюро судебно-медицинской экспертизы, чтобы встретиться с Нейлсоном и снова взглянуть на труп Анны Прадо. Си-Джей видела тело в тот день, когда его нашли, но теперь ей требовалось самой осмотреть места уколов. Прадо должны хоронить в понедельник, а семья хотела, чтобы процедура прощания проходила в субботу и воскресенье, поэтому сегодня была последняя возможность посмотреть тело перед тем, как его отправят в похоронное бюро для подготовки к погребению.

Мэнни прав. Нейлсон со слишком большим энтузиазмом относится к своей работе. Доктор прыгал по комнате, постоянно дергался, возбужденно демонстрировал Си-Джей места уколов на ягодицах и вздутые вены на лодыжке и правой руке и, наконец, самое последнее место ввода иглы, куда вводился мивакрон, парализуя тело девушки.

Нейлсон воспользовался фотографиями, которые сделал во время вскрытий других девяти жертв, чтобы попытаться определить, куда делались инъекции. По его мнению, такие следы уколов обнаружились, по крайней мере, еще на четырех телах. Предварительные токсикологические анализы на галоперидол были сделаны при обследовании тел шести жертв, и все дали положительные результаты. Тесты на хлорид мивакурия займут еще несколько дней.

Живые любят успокаивать себя мыслью, что когда кто-то умирает и покидает этот мир, его душа наконец успокаивается. Может, так людям легче справляться с безжалостной реальностью, которую приносит смерть, но Си-Джей ни во что такое не верила. Не то чтобы она была атеисткой – она верила в Бога и в то, что после смерти человек попадает в лучший мир, и ходила в церковь почти каждое воскресенье. Но она знала о смерти слишком много, чтобы полагать, будто душа успокаивается, в особенности души тех, кто умер преждевременно, насильственной смертью. Они не успокоены. Они никогда не успокоятся, пока вор, укравший их жизни, продолжает ходить по земле, целовать свою мать и встречаться со своей семьей. Теперь пришла очередь Анны Прадо встретиться с владельцем похоронного бюро, чтобы подготовиться к своей последней вечеринке. Она лежала на холодной металлической каталке, с запекшейся черной кровью в волосах, почти без ресниц, с зашитой черными грубыми нитками грудью, и Си-Джей могла думать только о том, как невероятно грустно выглядит мертвая девушка. Грустно и испуганно. Ее душа не успокоится.

Си-Джей пропустила обед, вместо этого она побаловала себя кофе с дополнительной порцией взбитых сливок в «Данкин донатс» и купила еще одну пачку «Мальборо». Во второй половине дня, устроившись у себя в кабинете, Си-Джей открыла папку с шестью газетными статьями, которые нашла и распечатала вчера вечером. Ей требовалось точно знать, что произошло в тех случаях. Но по одним газетным сообщениям всю картину восстановить было невозможно. Поэтому Си-Джей стала выяснять дальше – в хронологическом порядке. Она сняла трубку телефона и позвонила в полицейское управление Чикаго.

– Архив. Полицейское управление Чикаго. Ронда Майклс.

– Добрый день, госпожа Майклс. Я государственный обвинитель из Майами, работаю в прокуратуре штата, в округе Майами-Дейд. Мне требуется информация по изнасилованию, которое расследовалось вашим управлением. Но, боюсь, у меня очень мало информации...

– Номер дела? – резко оборвала ее Майклс хрипловатым усталым голосом. Вероятно, ей приходилось искать сотни документов в день для различных людей, и, очевидно, у нее не было времени на долгие разговоры.

– Как я сказала, у меня нет полной информации. К сожалению, я располагаю только старой газетой за 1989 год.

– А фамилия подозреваемого у вас есть?

– Нет. Судя по статье, подозреваемый не был идентифицирован. В этом и заключается проблема. Мне нужно больше знать об этом деле, поскольку оно может быть связано с тем, которое я веду сейчас.

– М-м-м. Нет фамилии подозреваемого... А фамилия жертвы? Может, я по ней что-то смогу найти.

– Нет. Ее фамилия в газете не упоминается.

– В таком случае, боюсь, я не смогу вам помочь. – Последовала короткая пауза. – А дата совершения преступления у вас есть? Адрес? Фамилия следователя? Что вообще есть?

– Дата есть, шестнадцатое сентября 1989 года. Адрес: улица Шиллера, один-один-шесть-два. Номер квартиры отсутствует. В статье сказано, что расследованием занимались сотрудники полицейского управления Чикаго.

– Хорошо. Этого может оказаться достаточно. Не вешайте трубку. Мне нужно включить поиск и потом кое-что проверить. Это может занять какое-то время.

Ровно двенадцать минут спустя Майклс снова заговорила в трубку. Она была очень мила.

– Да, я все нашла. Номер полицейского отчета: Ф-восемь-девять-два-два-два-три-четыре-Х. Три страницы. Пострадавшая: Вильма Барретт, двадцать девять лет. Она подверглась нападению и изнасилованию в своей квартире на первом этаже, номер один-А, как здесь сказано. Вы это искали?

– Да. Вероятно, это то, что мне нужно. Вы можете мне сообщить, как шло расследование? Дело раскрыли?

– Подождите секундочку, мне нужно посмотреть. Нет. Нет, дело не раскрыли. Никто не был задержан. Делом занимался детектив Брена, Дин Брена. Он все еще может работать в управлении. Конечно, у нас тысячи сотрудников, и я не всех знаю, да и все это произошло довольно давно. Вас переключить на отдел по расследованию преступлений на сексуальной почве?

– Не сейчас. Мне еще нужно взглянуть на полицейский отчет и выяснить, связан ли он вообще с делом, которое я веду здесь. Вы можете переслать его по факсу?

– Конечно. Вероятно, это займет пару минут. Диктуйте номер.

Си-Джей продиктовала нужный номер и бросилась к аппарату. Секретарская, где находился факс и сидела Марисол, представляла собой лабиринт из десяти отсеков с письменными столами, разделенных перегородками.

Си-Джей чувствовала себя как толстый ребенок, который без приглашения появляется на празднике у летнего бассейна, одетый в джинсы и парку. Она знала, что этот лабиринт – не ее место. Смех и болтовня, которые звучали в помещении, стихли, как только ее заметили у факса. По секретарской пролетел молчаливый сигнал тревоги, и воцарилась напряженная тишина.

У сотрудников прокуратуры штата, как предполагала Си-Джей, и у служащих различных корпораций существует некий порядок, о котором не говорят вслух. Представители администрации общаются с представителями администрации, юристы с юристами, а секретари, координаторы по вызову свидетелей и средний юридический персонал без диплома юриста общаются с секретарями и мелкими клерками. Нарушения границ случались, но это было необычным и нечастым явлением. Си-Джей в эти минуты определенно нарушала негласно установленные правила. Она являлась помощником прокурора, представителем администрации и дипломированным юристом. Кроме того, она была начальницей Марисол, которую поддерживали коллеги. Поэтому когда Си-Джей вошла в лабиринт, враг стал пристально наблюдать за ней.

Она неловко улыбалась секретаршам, которые бросали на нее взгляды, и молча молилась, чтобы факс пришел побыстрее. Большинство секретарш также неуверенно улыбались ей. Наконец аппарат загудел и из него вышел факс на пяти страницах. Выдав последнюю прощальную улыбку, Си-Джей закрыла за собой дверь и вернулась в кабинет.

К семи вечера она уже поговорила с архивами шести полицейских управлений и получила по факсу копии всех полицейских отчетов.

Во всех случаях повторялся способ проникновения в квартиру, жилище жертвы всегда располагалось на первом этаже, нападение неизменно происходило среди ночи. Действовал преступник по своей обычной схеме: жертвы связывал, в рот вставлял кляп. Их всех насиловал мускулистый незнакомец в клоунской маске, с рыжими патлами и большими бровями, огромным красным улыбающимся ртом; или в резиновой маске инопланетянина с черными глазами и мерцающим ртом. У него всегда имелся зубчатый нож, который он использовал, чтобы приструнить жертвы. Орудия пыток в каждом случае были разными, но каждое оставило шрамы. Потерпевшие описывали, как их насиловали пивными бутылками, искривленными металлическими предметами и щетками для волос. Женщины пострадали физически, наиболее значительными были травмы в области наружных половых органов и матки, грудь исполосована зубчатым ножом. И ни в одном случае преступник не оставил никаких следов. Ни спермы, ни волос, ни тканей, ни отпечатков пальцев.

Однако Си-Джей с уверенностью могла сказать, что это Бантлинг: он знал о своих жертвах буквально все. Интимные детали использовались как оружие и сами по себе представляли форму пытки. Любимые рестораны, духи, тип мыла, размеры одежды, модельеры, часы работы, имена бойфрендов. Он точно знал, какие оценки были у студентки Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, сколько денег пришлось снять с кредитной карточки «Виза» за последние три месяца барменше из Голливуда. Дни рождения, годовщины, прозвища...

Это был Бантлинг, Си-Джей не сомневалась. Больше не сомневалась. Ни одно из дел не раскрыли, ни одно не связали с другими. Никого не арестовали, никаких подозреваемых не было. Пока.

Но будет ли это теперь иметь значение? Си-Джей снова вспомнила разговор с Бобом Шурром из прокуратуры Куинса, состоявшийся два дня назад. Она почти боялась услышать ответ, который уже знала. Даже если можно будет передать дело в суд – на что было мало надежд, учитывая отсутствие улик в каждом случае и вероятный отказ жертв дать показания в суде, – не истекли ли сроки давности? Изнасилование в Чикаго произошло более десяти лет назад. Си-Джей сомневалась, что останется время для передачи дела в суд, но не очень удивилась, когда по системе «Лексус-Нексус» нашла законы штата Иллинойс и выяснила, что там срок давности составляет десять лет. Как и в ее случае, тут ничего не поделаешь.

Но последнее изнасилование в Калифорнии произошло чуть больше шести лет назад. Си-Джей знала, что в последние годы некоторые штаты изменили законы, ужесточив наказания за преступления на сексуальной почве. Калифорния определенно являлась одним из наиболее либеральных штатов. Си-Джей нашла свод законов штата Калифорния на сайте и принялась искать срок давности по преступлениям на сексуальной почве. Ей захотелось расплакаться, когда она прочитала ответ.

Шесть лет с даты преступления. Она опоздала на пять месяцев.

Глава 36

Доминик провел выходные, допрашивая нынешнего и предыдущего начальников, коллег по работе, соседей и девушек Уильяма Бантлинга. Он пытался выяснить, что представляет собой Бантлинг и как никто не заметил, что он не такой, как они, что на самом деле он чудовище, не человек. Волк, который жил, работал, играл среди овец, убивая их по одной, но никто – даже пастух – ни разу не заметил лап с когтями, или больших ушей, или острых, как бритва, зубов.

Хотя большую часть предварительных допросов уже провели другие сотрудники спецподразделения в течение первых сорока восьми часов после обнаружения тела Анны Прадо, Доминик посчитал необходимым через несколько дней снова связаться с каждым свидетелем. Детективы хорошо поработали, но Доминик любил дать людям день или два, чтобы переварить случившееся, подумать обо всем на досуге. Обычно через несколько дней на ум приходит что-то, о чем люди вначале не вспомнили или на что раньше не обращали внимания, а теперь это казалось им подозрительным.

– Знаете, агент Фальконетти, я тут подумал и вспомнил, что мой милый сосед Билл почему-то любил выносить большие восточные ковры, скатанные в рулон, из дома в машину в три часа ночи. Как вы считаете, это может что-то значить?

Еще через несколько недель Доминик снова встретится со всеми свидетелями и повторит вопросы. Он давно обнаружил, что, если проверить дно реки несколько раз подряд, иногда удается найти золото.


Бантлинг родился в Кембридже, в Англии, 6 августа 1959 года, в семьи Алисы, домохозяйки, и Франка, плотника. Он перебрался в Нью-Йорк в 1982 году и учился в институте модных технологий, который закончил в 1987 году и получил диплом дизайнера по интерьерам. Пару лет после окончания института Бантлинг работал в нескольких небольших фирмах, специализирующихся на отделке помещений, не занимая высоких должностей. Фирмы располагались в самом Нью-Йорке или его окрестностях. Затем в 1989 году он перебрался в Чикаго и там получил место дизайнера в небольшой фирме, занимающейся проектированием мебели. Через восемь месяцев она обанкротилась, и с декабря 1989 года Бантлинг работал торговым представителем в «Индо-экспрешнс», расположенной в Лос-Анджелесе. Он пять лет трудился там и жил в Калифорнии, перед тем как перебраться в Майами в июне 1994 года, где устроился в «Томми Тан дизайнс» на Собе.

Все соседи на Лагорк-авеню говорили в основном одно и то же: Бантлинг казался довольно милым, но они его практически не знают. Коллеги по работе описывали его как старательного и успешного торгового агента. Он очаровывал покупателей, а на переговорах за закрытыми дверьми был страшен, как змея. Пока он не приобрел друзей – они фактически отсутствовали, – имелись только несколько приятелей, которые в один голос утверждали, что плохо его знают. Однако Доминик привык, что в делах об убийствах это обычная проблема. Узнав, что лучший друг оказался серийным убийцей, человек иногда даже не хочет признавать, что знал его, не то что был лучшим другом. Ведь таким образом можно запятнать себя. Но, судя по показаниям соседей, коллег по работе и всех, с кем Бантлинг имел дело, можно было сделать вывод: Бантлинг предпочитал одиночество.

Единственным исключением оказался Томми Тан, начальник Бантлинга в Майами последние шесть лет. Доминик дважды разговаривал с Таном. Тот был шокирован, узнав, что его лучший сотрудник подозревается в серии убийств. Тан сломался и расплакался, а потом признал, что Бантлинг вел себя немного надменно, но в остальном считался «знающим свое дело и умеющим увлечь». Он только хвалил Бантлинга, который был его лучшим торговым агентом и находил «великолепные, скрытые жемчужины по всему миру». «Великолепные жемчужины» покупались за копейки в странах «третьего мира» и продавались за тысячи долларов в модных магазинах США. Тан был богатым человеком. Неудивительно, что он так любил Бантлинга.

Доминик задал неприятный вопрос, но Тан отрицал существование сексуальной связи между ним и Бантлингом и клялся, что тот имел дело только с женщинами. Он настаивал, что у Бантлинга всегда была какая-нибудь девушка – их видели в его машине или вместе с ним в клубах на Собе. Девушки всегда были очень симпатичные и яркие, на них смотрели другие мужчины. И Бантлинг предпочитал блондинок. Сказав это, Тан снова разрыдался и оросил слезами одетую в нечто розовое от Версаче грудь Хуана. Доминик закончил допрос.

Никакой миссис Бантлинг никогда не существовало, даже потенциальной, и, как выяснили сотрудники спецподразделения, не имелось и никаких маленьких Бантлингов, бегающих где-то по свету. У Бантлинга определенно было много знакомых женщин, но, похоже, никто не продержался дольше одного или двух свиданий, и для этого имелись основания. От шести или семи женщин, которых к этому времени удалось допросить, спецподразделение узнало немало. Определенно у Бантлинга имелись свои заморочки – кнуты, цепи, веревки, садомазохистские игрушки, видеозаписи. Все это отпугивало большинство женщин, с которыми разговаривали полицейские, хотя все они были не девочками и повидали немало интересных вещей в спальнях. У всех сложилось одинаковое мнение о Билле Бантлинге: в нем словно жили два человека – один днем, другой ночью. Он вел себя как истинный джентльмен во время дорогих ужинов, а в постели показывал себя полной сволочью.

Три девушки, которых допросили полицейские, были засняты на пленку в домашних видеофильмах, коллекцию которых Эдди Боуман и Крис Мастерсон обнаружили в спальне Бантлинга. Когда несколько партнерш не желали участвовать в том, что даже для них переходило все границы представлений о сексе, Бантлинг приходил в ярость и выгонял их из дома, не удосуживаясь вызвать такси или отвезти домой. Одну девушку он даже выбросил на свою аккуратно подстриженную лужайку перед домом совершенно голой, в слезах. Ей пришлось стучать в дверь к соседям, чтобы попросить хоть какую-то одежду и разрешения позвонить.

– А если подумать, агент Фальконетти, то вы правы! В моем соседе Билле было что-то странное!

В Соединенных Штатах у Бантлинга родственников не было, его родители погибли пять лет назад в автомобильной аварии в Лондоне. Журналисты раньше полицейских добрались до оставшихся в Англии родственников, но никто из них по-настоящему не помнил мальчика, которого они описывали, как тихого и угрюмого. Не нашлось ни школьных друзей, ни приятелей в городе. Никого.

Вечером в субботу Доминик с Мэнни отправились по клубам, где в последний раз видели всех девушек, портреты которых теперь висели на Стене: «Кробар», «Ликвид», «Руми», «Бар рум», «Левел», «Амнезия». Полицейские заново допросили всех барменов и других работников, на этот раз у них были с собой и цветные фотографии. Как полицейские уже знали, Бантлинг любил ходить по клубам. Несколько официанток уверенно опознали в нем частого посетителя. Он всегда очень модно одевался и всегда появлялся с новой, молодой симпатичной блондинкой. Однако никто, к сожалению, не помнил его с пострадавшими со Стены и никто не мог с полной уверенностью утверждать, что он в определенную ночь был в определенном клубе.

Бантлинг соответствовал описанию, составленному агентом Элизабет Амброуз, аналитиком полицейского управления Флориды. Она подготовила анализ, когда члены спецподразделения после первых трех убийств пытались определить, каким может оказаться подозреваемый в деле Купидона: белый мужчина от двадцати пяти до пятидесяти пяти лет, одиночка, вероятно, симпатичный, образованный, добившийся профессиональных успехов и много работающий. Конечно, эта характеристика подходила многим мужчинам, которых знал Доминик, включая его самого. Тем не менее, разрозненные фрагменты начинали складываться в цельную картину, к одному факту добавлялся другой, к первым двум третий, и дело стронулось с места. Если пачку фактов аккуратно скрепить степлером, получится неплохая книга. Подружки описывали Бантлинга, как человека с сексуальными отклонениями, надменного, злобного и самовлюбленного, который не принимал отказа. Он демонстрировал садистские наклонности и страсть к насилию, а также предпочитал блондинок. Было известно, что он любит посещать клубы, из которых и исчезли убитые. Рецепт на галдол связывал его с наркотиком, найденным в крови по крайней мере шести жертв. Его хобби была таксодермия – он умел обращаться с бритвами и скальпелями. В сарае за его домом обнаружили человеческую кровь, Доминик не сомневался, что это кровь Анны Прадо, причем следы крови обнаружили и на вероятном орудии убийства, и также в сарае, а ее изуродованное тело нашли в багажнике автомобиля Бантлинга.

Можно было только гадать, почему этот красивый, богатый, успешный мужчина стал убийцей, но Доминику не требовалось анализировать причины, чтобы представить дело суду. Почему Бантлинг стал таким, не имело особого значения. Следователей больше волновало другое: защита могла заявить о невменяемости. Убийства были эксцентричными и жуткими, а поэтому присяжные получат основания заключить, что нормальный человек не мог бы их совершить, только сумасшедший. А если к этому добавить, что в истории болезни Бантлинга зафиксировано душевное расстройство, то перед обвинением вполне может встать проблема. Задачей Доминика являлось не просто предоставление улик, свидетельствующих о совершении убийств, а сбор фактов, доказывающих, что Бантлинг прекрасно знал, что делал, когда это делал, и прекрасно осознавал последствия своих действий, разницу между «хорошо» и «плохо». Бантлинг пытал и убил одиннадцать женщин не потому, что он сумасшедший, а потому, что он воплощение зла.

Теперь, в десять вечера в воскресенье, Доминик снова сидел в погруженном во тьму здании полицейского управления Флориды и смотрел на фотографии, собранные на Стене, пытаясь найти новые факты и составить из них единое целое. Начиная со вторника, полицейские провели почти семьдесят допросов и три обыска, вывезли сто семьдесят четыре коробки с уликами из дома и машин Бантлинга, потратили сотни человеко-часов на следственные действия.

Доминик снова взглянул на снимки, сделанные с вертолета, на кнопки с голубыми головками, которые указывали места обнаружения тел. Почему Бантлинг выбрал эти места? Что они для него значили?

Фальконетти потер лоб пальцами и посмотрел на трубку сотового телефона. Ему хотелось набрать номер Си-Джей, но он знал, что не станет этого делать. Она не отвечала ни на его звонки, ни на его сообщения на пейджер, а он не охотник, поэтому вчера прекратил их оставлять. Определенно с ней что-то происходит и она не хочет его в это посвящать, и, очевидно, он ошибся, предположив, что между ними может что-то быть. Он переживет ее отказ, но это отчуждение могло навредить делу, и он был уверен, что ни Си-Джей, ни он сам этого не хотят. Ему требовалось придумать, как вернуться к прошлым отношениям, дружеским и рабочим.

Доминик чувствовал, что небезразличен Си-Джей Таунсенд; он видел это, ощутил тем вечером в ее квартире. Он увидел и почувствовал больше, чем она хотела ему показать. Доминик держал ее в объятиях, зная: что-то в ее жизни пошло не так, – и хотел помочь ей с этим справиться. Он увидел ее уязвимой, испуганной и беззащитной. Конечно, этого она не хотела показывать никому. А Доминик стал свидетелем, и теперь ей трудно снова с ним встречаться.

Что ее так испугало в зале суда, а потом у нее в квартире? Причина в Бантлинге? Может, это дело имеет для нее особое значение? Если так, то почему?

Доминик видел, как Си-Джей раньше вела сложные, запутанные дела, в которых было очень много насилия. Она всегда владела собой, всегда держала ситуацию под контролем. Но не сейчас – сейчас Си-Джей боялась и явно не владела собой.

Чем это дело отличается от других? Почему Си-Джей так болезненно к нему относится?

И почему это так беспокоит Доминика?

Глава 37

Полицейский Виктор Чавес громко постучал в дверь кабинета Си-Джей ровно в десять минут десятого утром в понедельник. Он опоздал на десять минут.

– Помощник прокурора Таунсенд? Си-Джей Таунсенд?

Си-Джей сидела за своим столом с семи утра. Она подняла голову и увидела в дверном проеме молодого копа с повесткой в руках. За ним в коридоре маячили еще двое полицейских в форме из отдела Майами-Бич, у одного были нашивки сержанта.

– Мы пришли по повестке, – сказал сержант и протиснулся мимо Чавеса, который словно застрял в дверном проеме и так и не зашел в кабинет. – Лу Риберо, – представился он и протянул руку через стол, потом кивнул в сторону своих спутников. – Это Сонни Линдерман и Виктор Чавес. Простите за опоздание. Пробки.

– Мне кажется, я поставила всех вас на разное время, сержант Риберо. По крайней мере я сказала об этом своей секретарше. – Си-Джей покачала головой, нахмурилась и взглянула на ежедневник.

– Да, правильно, но мы все вместе находились там во вторник, приехали туда одновременно, поэтому решили, что и к вам пойдем вместе, ведь это же не имеет значения. Мы постоянно делаем предварительные заявления. Так все экономят время.

– Спасибо, сержант, но я предпочитаю получать предварительные заявления свидетелей по отдельности. Если не ошибаюсь, вы назначены на десять тридцать, а Линдерман на одиннадцать сорок пять. Почему бы вам не сходить перекусить в «Веселый бочонок»? А я дам вам сигнал на пейджер, когда мы закончим с Чавесом. Я попытаюсь все сделать побыстрее, если получится, – пообещала она.

Стоявший в дверном проеме молодой человек наконец вошел в кабинет.

– Доброе утро, мадам, – поздоровался он и кивнул. – Виктор Чавес.

Си-Джей тут же почувствовала себя старой. Если позволить разгуляться воображению, то можно представить, что она могла бы быть матерью этого мальчика. А после недосыпания на протяжении последней недели, вероятно, она выглядит еще старше. Ему же явно не больше девятнадцати.

– Садитесь, Чавес. И пожалуйста, сержант, закройте дверь с другой стороны.

– Хорошо, – ответил Риберо, внимательно глядя в затылок Виктора Чавеса. – Развлекайся, Виктор. Вскоре увидимся.

– Спасибо, сержант. – Чавес удобно расположился на одном из стульев, обтянутых искусственной кожей.

Он, несомненно, был симпатичным парнем – с оливковой кожей, мягкими чертами лица. По размеру мускулов, которые просматривались под форменной рубашкой с короткими рукавами, Си-Джей могла предположить, что он занимается в тренажерном зале. И много занимается. Его черные волосы были коротко подстрижены, как требовали от новобранцев в академии, и Си-Джей стало интересно, сколько времени парень работает в полиции. Его жвачка несколько раз с треском лопалась, пока он оглядывал кабинет. Си-Джей подумала, что он, возможно, чувствует себя слишком комфортно.

– Пожалуйста, поднимите правую руку, – сказала она. – Вы клянетесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

– Да, – ответил Чавес и опустил руку.

На коленях у него лежали блокнот, протокол задержания и полицейский отчет. Чавес небрежно положил лодыжку на колено другой ноги, и Си-Джей заметила кобуру. Парень, несомненно, хотел, чтобы она ее заметила. Вторую кобуру управление не выдавало, только одну – для ношения под мышкой.

«Отлично. Он еще и ковбой».

Си-Джей достала официальный бланк.

– Полицейский Чавес, вам раньше доводилось делать предварительные заявления? Вы знаете, что вам предстоит?

– Да, мадам. Я несколько раз проходил процедуру.

– Ну, тогда давайте начнем. И прекратите называть меня «мадам». Я сразу чувствую себя старой. – Она улыбнулась. – Как долго вы работаете в полиции?

– С февраля.

– Февраля какого года?

– Этого.

– Двухтысячного?

– Да.

– Испытательный срок закончился?

– Нет. Еще четыре месяца.

– Вы служите при офицере, отвечающем за практику?

– Нет. Практика закончилась в августе. С тех пор я на своей машине.

– Когда вы окончили полицейскую академию? В январе?

– Да, мадам.

«Боже, он даже года не отслужил!»

– Послушайте, Чавес, мы с вами прекрасно поладим, если вы прекратите называть меня «мадам». – Она снова ему улыбнулась, но на этот раз не так дружелюбно.

Чавес же улыбнулся широко, демонстрируя белые зубы.

– Хорошо. Я понял.

– Тогда давайте вернемся ко вторнику, девятнадцатому числу. Именно вы остановили Уильяма Бантлинга. Расскажите, пожалуйста, что произошло в тот вечер.

– Хорошо. Я сидел в своей машине и увидел, как мимо пронесся черный «ягуар», он шел на скорости миль тридцать пять, может, сорок в час. Поэтому я его и тормознул.

«Да, тут потребуется поработать».

– Спасибо. Все это прекрасно, но, боюсь, мне нужны дополнительные детали.

Си-Джей наблюдала за парнем. Он ерзал на месте, теребил шнурки блестящих черных форменных ботинок, и, хотя и пытался показать себя спокойным, трезвомыслящим и собранным, она видела, что Чавес очень напряжен. Несомненно, это самое крупное дело, с которым он столкнулся за семь месяцев службы. Она подозревала, что у него есть право нервничать. Однако, к сожалению, Си-Джей заметила в парне не только намек на высокомерие и заносчивость, но также и насмешку. Она давно обратила внимание, что новички, только закончившие академию, в первый год выбирают одно из направлений: или они полностью от кого-то зависят – никогда не проявляют инициативу, ждут указаний, постоянно задают вопросы начальству, не уверены в себе и в том, что нужно делать в той или иной ситуации, – или изображают из себя Рембо: абсолютно независимы, все знают, ни о чем не спрашивают, поскольку считают, что не нуждаются в советах и указаниях. От последних Си-Джей больше всего уставала. Из-за неопытности получаются ошибки, и она это принимала, но Рэмбо неизбежно делали больше всего ошибок и не пытались на них учиться.

– Вы в тот вечер несли патрульную службу в одиночестве?

– Да.

– Где?

– На пересечении Вашингтон-авеню и Шестой улицы.

– В машине патрульной службы?

– Да.

– И тогда вы впервые увидели «ягуар»?

– Да.

– Где?

– Он шел с превышением скорости по Вашингтон-авеню к шоссе Макартура.

– Направлялся на юг?

– Да.

– Вы использовали радар?

– Нет.

– Тогда откуда вы знали, что он шел с превышением скорости?

– "Ягуар" выруливал из потока движения, потом опять вставал в ряд, что небезопасно на скорости, которую я мог определить визуально. Меня специально учили определять скорость. Он явно превышал допустимый предел в двадцать пять миль в час.

Ответ просто из учебника «Как правильно давать показания в суде, если ты полицейский».

– Насколько быстро он ехал?

– Я примерно определил скорость в тридцать пять, может, сорок миль в час.

– Хорошо. Что вы сделали потом?

– Я последовал за автомобилем к шоссе Макартура, в направлении города, и в конце концов заставил его остановиться.

Шоссе Макартура шло от пляжа к центру города, и его длина составляла примерно две мили.

– Полицейский Чавес, Бантлинга остановили в самом конце шоссе, разве не так? Прямо напротив здания «Гералд»?

– Да.

– Это довольно далеко от Вашингтон-авеню. Это была скоростная погоня?

– Нет. Я не могу назвать это скоростной погоней.

Конечно. Гоняться на скорости по городу полицейским из отдела Майами-Бич запрещено, за исключением случаев преследования убегающего правонарушителя, совершившего тяжкое преступление. Да и тогда только с разрешения сержанта. Но, в любом случае, это происходит постоянно.

– Хорошо. Если это не была погоня на высокой скорости, то на какой вы шли?

– Я сказал бы, пятьдесят пять – шестьдесят миль в час по шоссе.

– То есть вы утверждаете, что следовали за этим человеком по шоссе, превышая дозволенную скорость, включив мигалку и сирену, до тех пор, пока он не остановился?

– Да. Но не думаю, что у меня была включена сирена, может, только мигалка.

– Вы тогда запросили о помощи?

– Нет.

– Почему нет? Этот человек едет с превышением скорости от Вашингтон-авеню, направляясь к границе округа Майами-Бич, и вы никому об этом не сообщаете?

– Нет. – Полицейский Чавес почувствовал себя некомфортно. Он изменил положение на стуле.

– Как вы в конце концов заставили его остановиться?

– Он просто остановился. Прямо на обочине.

Это было уже интересно. Даже очень интересно.

– И вы называете это погоней, полицейский?

– Нет. Послушайте, он, возможно, даже не видел меня в зеркале заднего вида. Может, поэтому сразу и не остановился. Я знаю только, что он, в конце концов, все-таки остановился.

– Хорошо. Что произошло, когда он остановился? Что вы сделали?

– Я вышел из машины и попросил его предъявить водительское удостоверение и документы на машину. Он мне их дал. Я спросил его, куда он так спешит, куда направляется, и он ответил, что едет в аэропорт и ему надо успеть на самолет. Затем я поинтересовался, куда он летит, но он не ответил. Я увидел одну сумку на заднем сиденье и спросил, есть ли у него багаж в багажнике. Он опять не ответил. Затем я спросил, могу ли я осмотреть его багажник, и он ответил, что нет. Поэтому я направился назад к своей машине выписывать ему штраф за превышение скорости. И за разбитую заднюю фару.

– Так, давайте уточним. Этот человек, которого вы преследовали пару миль, – хорошо, за которым вы просто следовали пару миль, – отказывает вам в разрешении проверить его багажник, вы просто пожимаете плечами и отправляетесь к своей машине выписывать штраф?

– Да.

Ни один из полицейских, с которыми доводилось сталкиваться Си-Джей, никогда не реагировал подобным образом, если ему отказывали в разрешении проверить багажник после того, как он остановил чью-то машину.

– Хорошо. Что дальше?

– Затем я пошел к своей машине, а когда проходил мимо его багажника, уловил запах. Мерзкий запах, ну как пахнет труп или что-то разлагающееся. Поэтому я снова попросил согласия у водителя, но он ответил отказом и заявил, что ему нужно ехать. Тогда я ему сказал, что он вообще никуда не поедет. Я вызвал подразделение «К-9». Приехала группа Бочампа из отдела Майами-Бич, с собакой по кличке Силач. Пес просто взбесился у багажника, поэтому мы его и открыли. Все остальное уже известно. Внутри лежал труп девушки со вскрытой грудной клеткой, и я понял, что мы взяли Купидона. Я сказал этому Бантлингу, чтобы вылезал из машины, и мы просто ждали на шоссе минут шесть, пока не подъехали все остальные.

Си-Джей снова перечитала протокол задержания, затем вспомнила, что ей говорил Мэнни, когда позвонил во вторник вечером с просьбой оформить ордера, и поняла, что придется решать совсем не маленькую проблему.

– Еще раз повторите, где вы находились, когда впервые заметили машину Бантлинга, полицейский Чавес.

– На углу Вашингтона и Шестой.

– Ваш автомобиль стоял на Вашингтон-авеню или на Шестой улице?

– На Шестой. Я стоял на Шестой, когда увидел, как он проносится мимо.

– Но на Шестой одностороннее движение, полицейский Чавес. Движение в восточном направлении. Если вы смотрели на Вашингтон-авеню, то вы должны были смотреть на запад.

Чавес всеми силами старался не показать, что он смущен.

– Да, я стоял на углу Шестой и смотрел в другую сторону, когда увидел эту машину. Я все время так делаю. Отличный способ ловить нарушителей. Они не ожидают, что ты их заметишь.

– А когда вы увидели, что «ягуар» направляется к шоссе Макартура, вы поехали прямо за ним?

– Да.

– И ни разу не потеряли его из виду?

– Нет.

– Теперь мы оба знаем, что вы врете, полицейский Чавес. Почему бы вам не рассказать мне, что случилось на самом деле?

Глава 38

Проблема заключалась в том, что Шестая – не только улица с односторонним движением, но еще и не является сквозной. Даже если бы Чавес смотрел на запад, то есть назад, то небольшие цементные заграждения все равно не позволили бы ему развернуться налево или на юг, на Вашингтон-авеню. Ему пришлось бы поворачивать на север по Вашингтон-авеню, а затем делать поворот на сто восемьдесят градусов через квартал или два от того места, где он стоял. Он никак не мог постоянно держать «ягуар» в поле зрения, и это предположив, что он вообще изначально видел, как тот едет с превышением скорости.

Теперь Чавесу явно стало не по себе. Он покраснел. Си-Джей поймала его на лжи, и он это знал.

– Послушайте. Хорошо. Я стоял на Шестой. Я увидел «ягуар» и поехал по Шестой к Коллинз-стрит. Там я быстро повернул направо и поехал назад по Пятой, прямо к шоссе Макартура. Я потерял его из виду всего на минуту, если вы к этому клоните.

– Подождите. Подождите. Вы поехали по Шестой?

– Да.

– Значит, вы стояли совсем не так, как рассказывали. И смотрели совсем в другую сторону. Вы даже не смотрели на Вашингтон-авеню? – Она не могла поверить в то, что слышала. Си-Джей встала и склонилась над письменным столом, ее трясло от гнева. – Послушайте, или вы помогаете мне, или я лишу вас жетона! Вы находитесь под присягой, и мне нужна правда, это понятно? Или вам придется в самом скором времени разговаривать с дешевым адвокатом, которого назначит суд, пока вы будете прощаться с молодостью в переполненной камере предварительного заключения!

Последовало долгое молчание. Самоуверенность и наглость исчезли, словно сдулся воздушный шарик. Чавес хмурился, глаза потемнели. Теперь он выглядел обеспокоенным.

– Боже праведный, я и предположить не мог, что это будет такое, такое... большое дело! Откуда я мог знать, что этот мужик окажется Купидоном?! – Чавес запустил пальцы в волосы, и Си-Джей почувствовала, что ее дело вот-вот развалится. – Хорошо. Послушайте, я на самом деле стоял на Шестой, но не в машине, которая была припаркована на углу. Я разговаривал с ребятами-туристами. Они повздорили, я их разнимал. И тут мне поступило сообщение по рации. Анонимное сообщение об этом мужике в черной машине – сказали, что он перевозит наркотики. Звонивший сообщил, что мужик едет в черном «Ягуаре XJ8» последней модели и направляется на юг по Вашингтон-авеню. И наркотики у него в багажнике.

– Анонимное сообщение? – Си-Джей была поражена. Она впервые слышала об этом.

– Да. Заявитель сказал, что у этого мужика в багажнике два килограмма кокаина и он направляется в аэропорт. И тут я увидел, как этот «ягуар» проносится мимо меня, поэтому я говорю adios ребятам, прыгаю в машину и несусь по Шестой к Коллинз. Там я делаю поворот и возвращаюсь по Пятой, но его нигде нет. Я решил, что он, вероятно, направляется к дороге по насыпи, чтобы ехать в аэропорт, поэтому сам понесся в направлении Макартура и примерно через милю или около того, после Стар-Айленда, я его заметил. Спокоен и невозмутим, черт побери. И я подумал: ну и дерьмо, спокойно катится с наркотой в багажнике, даже не превышает допустимые на шоссе пятьдесят пять миль в час. Поэтому до того, как он выехал с территории нашего подразделения, я заставил его остановиться.

Си-Джей снова села. Во рту у нее пересохло, сердце сильно билось в груди. Дело было плохо.

– Значит, вы не видели, как Бантлинг превышал скорость? Вы приказали ему остановиться, действуя на основании анонимного сообщения? Так?

Чавес ничего не говорил, просто смотрел на бумаги, которые все еще лежали у него на коленях.

– Что конкретно сказал звонивший?

– Я только что вам рассказал. Черный «Ягуар XJ8» последней модели едет по Вашингтон-авеню на юг с двумя килограммами кокаина в багажнике.

– Направляется в аэропорт?

– Направляется в аэропорт.

– А звонивший дал описание водителя? По крайней мере, номер машины указал? Он объяснил, откуда у него эта информация? Он сказал что-нибудь, чтобы разумный полицейский поверил: да, водитель является перевозчиком наркотиков!..

Ее голос поднялся чуть ли не до крика, и Си-Джей знала это. Суд всегда скептически воспринимал анонимные сообщения – позвонить может любой, и невозможно подтвердить надежность звонившего и определить, насколько можно ему доверять. А если в подсказке нет достаточного количества деталей и фактов, то нет и достаточных оснований для задержания машины. Черный «ягуар» направляется на юг по Вашингтон-авеню с двумя килограммами кокаина в багажнике – это просто не пойдет.

– Нет. Это все, что он сказал. Времени не было, мисс Таунсенд. Водитель же покидал нашу территорию, и я не хотел его упустить, поэтому и тормознул.

– Нет. Вы уже потеряли его на Шестой. Откуда вы знали, что черный «ягуар», который вы догнали на шоссе Макартура, это тот же самый, который вы видели проносящимся мимо вас по Вашингтон-авеню? Откуда вы знали, что остановленная вами машина – это та, которую имел в виду звонивший, сообщая, что она следует до Вашингтона? И почему решили, что сообщение не было ложным?

Снова повисла тишина.

– Правильно. Вы этого не знали, потому что подсказка была ложной, – и вот это вы теперь понимаете. Именно поэтому вы мне про звонившего ничего и не сказали. Итак, вы приказали водителю остановиться. Расскажите мне точно, что было потом.

– Я заставил его выйти из машины и попросил предъявить водительское удостоверение и документы на машину. Я спросил, куда он направляется, и он ответил, что в аэропорт. И тогда я спросил, что у него в багажнике. Сумки? Он ответил, что у него с собой только одна большая сумка – на заднем сиденье. А звонивший говорил, что наркотики в багажнике. Водитель мне сказал, чтобы я отвалил. Поэтому я понял: у него там точно что-то есть. Я сказал ему, что на самолет он не успеет, и вызвал ребят из «К-9».

– Что было в сумке на заднем сиденье?

– Одежда, паспорт, ежедневник. Еще какие-то бумаги.

– А когда вы обыскали его сумку?

– Пока ждал ребят из «К-9».

– И запаха тоже не было? Из багажника?

– Нет, был, был! – закричал Чавес. – Воняло какой-то гнилью, как труп пахнет.

– Вы – лжец, полицейский. Вы не уловили никакого подозрительного запаха. И вы, и я это знаем. Вначале вы сказали Мэнни Альваресу, что подумали, будто Бантлинг везет наркотики, а теперь вы сменили пластинку, поскольку никаких наркотиков не нашли. Нигде. Вы также не смогли бы почувствовать запах разложения, потому что жертва умерла всего за день до обнаружения тела. Признайтесь, что захотели заглянуть в багажник потому, что вам не понравился отказ водителя его открыть, и вы знали, что у вас нет прав самому его раскрывать. Десять минут работы – и вы уже крутой парень. Никто не смеет вам отказывать. У вас не было никаких оснований заставлять Бантлинга останавливаться, вы это знаете? Вы даже не удосужились проверить поступившее сообщение. Вы представляете, какое дело сейчас полностью развалили, полицейский?

Чавес встал и стал мерить шагами небольшой кабинет.

– Боже, я не знал, что это окажется Купидон! Я подумал, этот мужик – торговец наркотиками. Может, мне удастся взять наркоторговца, мне самому, одному, просто прислушиваясь к своей интуиции. Мой руководитель практики говорил, что они постоянно орудуют в Майами. Если кто-то не хочет, чтобы ты заглядывал ему в багажник, значит, он там что-то прячет. А там оказался труп, черт побери! Труп! Вы мне собираетесь сказать, что это ничего не значит?!

– Да, именно это я и собираюсь вам сказать, поскольку если вы остановили Бантлинга незаконно и обыск проводился незаконно, то у нас в багажнике нет трупа, вы это понимаете? Ни один суд не станет рассматривать такое дело. Разве вы не учили права в полицейской академии или вы были так заняты, прикрепляя второй пистолет к лодыжке, что забывали слушать?

Они какое-то время сидели молча, дешевые настенные часы отсчитывали секунды и минуты. Наконец Си-Джей спросила:

– Сколько человек это знают?

– Мой сержант Риберо. Я ему все рассказал после того, как мы открыли багажник. И он отреагировал точно так же, как вы. Сказал, что дело пойдет прахом. И затем он сказал, что мы просто не можем отпустить этого негодяя, никак нельзя этого делать. Риберо заявил, что должно быть другое основание для задержания. Это не может быть анонимное сообщение.

– Кто разбил заднюю фару?

Чавес не отвечал и просто смотрел в окно.

– Значит, все знали вы и Риберо?

– Линдерман тоже знает о сообщении. А насколько все плохо, мисс Таунсенд? Меня за это уволят?

– Ваше благополучие, полицейский Чавес, волнует меня меньше всего. Мне нужно придумать способ, как оставить в тюрьме человека, который жестоко убил десять женщин. И пока у меня на него совершенно ничего нет.

Глава 39

Она сидела за своим письменным столом, пытаясь сосредоточиться, хотя голова гудела и мысли путались. Чавес замер на стуле для посетителей, его широкие плечи были опущены, он смотрел вниз, а руки сложил в некоем подобии молитвы. Не исключено, что он и на самом деле молился.

Лу Риберо был вызван из «Веселого бочонка» и тоже сидел на стуле, скрестив руки на груди, и гневно смотрел на поникшего новичка. Риберо, очевидно, думал о том, какие задания будет ему давать в следующие десять лет и в какие отвратительные места для патрулирования посылать.

После долгого молчания Си-Джей наконец заговорила, тщательно подбирая слова:

– В то время, как факты по различным делам могут отличаться, закон штата Флорида об анонимных сообщениях не вызывает никаких сомнений. Он трактуется однозначно. Поскольку нет возможности провести перекрестный допрос звонившего, подтвердить, откуда и каким образом он получил информацию, и проверить его мотивы, анонимные сообщения не могут служить основанием для остановки автомобиля. Есть исключения. В анонимной подсказке должно содержаться достаточно деталей, чтобы у полицейского не осталось никаких сомнений: информатор очень хорошо знаком с фактами, о которых сообщает. Если эти факты в дальнейшем независимо подтверждаются полицейским, то тогда и только тогда у полицейского появляются достаточные основания или, по крайней мере, право подозревать, что имеют место незаконные действия, и тогда и только тогда он может приказать автомобилю остановиться и провести дальнейшее расследование. Если в анонимном сообщении нет необходимых фактов, нет достаточного количества деталей, чтобы считать его достоверным, оно не может служить основанием для остановки автомобиля. Все. И конечно, мы знаем, что любой обыск, который проводится после незаконной остановки, также считается незаконным, если нет независимо полученного обоснования для проведения обыска. Любая улика, полученная в результате нелегально проведенного обыска, считается незаконно полученной, и ее нельзя представить в суде. Это фрукт ядовитого дерева.

Си-Джей вздохнула.

– Кроме того, транспортное средство можно останавливать за нарушение правил дорожного движения, совершенное водителем в присутствии полицейского, например превышение скорости, поворот в неположенном месте; также можно остановить из-за механических повреждений автомобиля, которые видит полицейский, например разбитую переднюю или заднюю фару. Полицейский Чавес сообщил мне, что девятнадцатого сентября, примерно в двадцать пятнадцать, он находился в патрульной машине на пересечении Вашингтон-авеню и Шестой улицы, в районе Саут-Бич. Что в это время он увидел, как черный «Ягуар XJ8», номер TTR-L57, следует на юг по Вашингтон-авеню в направлении шоссе Макартура, за рулем сидит белый мужчина, блондин, в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти лет. Автомобиль промчался мимо него на скорости, которую полицейский Чавес примерно определил, как превышающую тридцать пять миль в час в зоне, где установлено ограничение скорости в двадцать пять миль. Полицейский Чавес проследовал по Шестой улице до Коллинз-стрит, а затем назад по Пятой и выехал на шоссе Макартура, направляясь на запад. Он снова заметил черный «Ягуар XJ8», номер TTR-L57, с тем же белым мужчиной на водительском месте. Полицейский держался за автомобилем примерно две мили на шоссе и тогда заметил, что у «ягуара» разбита задняя фара и что автомобиль нарушил правила, перестроившись в другой ряд и не подав сигнала. В этот момент полицейский Чавес решил остановить машину, за которой следовал. Он включил мигалку и сирену и приказал водителю «ягуара» остановиться.

Си-Джей сделала глубокий вдох.

– Полицейский Чавес попросил водителя, который в дальнейшем был идентифицирован как Уильям Руперт Бантлинг, показать ему водительское удостоверение и документы на машину. Мистер Бантлинг явно нервничал. Когда он протягивал водительское удостоверение Чавесу, у него тряслись руки и он не мог смотреть полицейскому в глаза. На пути назад к патрульной машине полицейский Чавес остановился, чтобы повнимательнее рассмотреть разбитую фару. В этот момент он заметил на бампере некую субстанцию, похожую на кровь. Возвращаясь к автомобилю мистера Бантлинга, чтобы вернуть водительское удостоверение и документы на машину, полицейский Чавес уловил в машине Бантлинга запах марихуаны. Он спросил у мистера Бантлинга разрешения обыскать автомобиль и получил отказ. Основываясь на всей имеющейся у него информации – субстанции на бампере, запахе марихуаны и поведении мистера Бантлинга, – Чавес заподозрил, что в машине перевозится контрабанда, и поэтому он вызвал на подмогу подразделение «К-9». Вскоре прибыл полицейский Бочамп из отдела Майами-Бич с собакой по кличке Силач. Собака отреагировала, когда ее подвели к багажнику. Это дало полицейским необходимые основания для обыска багажника, и они обнаружили труп Анны Прадо.

Си-Джей долго смотрела на двух мужчин, сидевших в кабинете.

– Все происходило именно так, полицейский Чавес? Я вас правильно поняла?

– Да, мадам. Вы все поняли правильно. Все происходило именно так.

Она посмотрела на Риберо.

– Ваш подчиненный именно так доложил вам об инциденте, сержант?

– Именно так.

– Очень хорошо. Идите допивайте кофе с полицейским Линдерманом, сержант Риберо, а в двенадцать я приму его для предварительной дачи показаний.

Риберо встал и собрался уходить.

– Спасибо за помощь, мисс Таунсенд. Вскоре я приду для дачи показаний под присягой. – Он с мрачным видом кивнул Си-Джей, затем гневно посмотрел на подчиненного: – Пойдем, Чавес.

За ними закрылась дверь. Дело сделано. С дьяволом заключен тайный договор, и никто из них не сможет повернуть назад.

Глава 40

Впервые за годы своей работы Си-Джей скомпрометировала себя при ведении дела. Это было во благо, успокоила она свою совесть. Небольшая жертва ради главной цели. Чтобы уничтожить чудовище, убить дракона, даже хорошим ребятам иногда нужно вести грязную игру.

Чтобы остановить зло, другого пути не было. Юридические основания отсутствовали, поэтому обыск тоже проводился незаконно. Си-Джей только жалела, что Чавес не умеет хорошо врать. Если бы умел, она не узнала бы то, что знала теперь. Тогда ей не потребовалось бы в этом участвовать, но теперь ей придется играть свою роль.

Если обыск проводился незаконно, то трупа просто нет. Без трупа нет дела. Если Чавес скажет правду, Бантлинг выйдет из зала суда свободным человеком. Это так просто и так ужасно. Независимо от того, какие улики, связывающие его с убийствами, полицейские нашли у него в доме, все пойдет прахом, потому что если бы не было незаконной остановки и незаконного обыска, то полиция никогда не узнала бы, что Уильям Руперт Бантлинг живет на свете. Не стали бы обыскивать его дом. Не нашли бы галдол, кровь, вероятное орудие убийства, садистские порнокассеты. Таков закон.

У нее на столе зазвонил телефон.

– Си-Джей Таунсенд.

– Си-Джей? Это Кристин Фредерик из Интерпола. Прости, что не звонила так долго. Мне потребовалось несколько дней, чтобы прогнать информацию, которую ты мне дала, через несколько систем.

– Что-нибудь нашла?

– Нашла ли я что-нибудь? Да, думаю, нашла немало. Полагаю, твоего подозреваемого захотят увидеть еще в нескольких странах, после того, как ты с ним закончишь. Имеются похожие случаи во всех трех странах Южной Америки: изнасилования в Рио, Каракасе и Буэнос-Айресе, Аргентина. Белый мужчина в маске. Любит резать и забавляться. Однако маска меняется. Использовались маски инопланетянина, чудовища, клоуна, пара резиновых лиц, которые женщины не узнали. Затем я нашла похожие случаи на Филиппинах – четыре изнасилования по подобному сценарию, но они происходили в период с девяносто первого по девяносто четвертый год. С тех пор ничего не было. К сожалению, по восьмидесятым годам я ничего не нашла, данные за тот период часто отсутствуют или устарели, также я ничего не обнаружила в Малайзии. В целом получается десять жертв из четырех стран. Но по всем этим случаям дела уже закрыты. Я не связывалась ни с консульствами, ни с полицейскими управлениями для подтверждения. Я решила, что ты сама захочешь это сделать, если ваш тип подходит; а похоже, все совпадает. Давай я тебе по факсу переправлю все данные, и ты сама посмотришь.

Еще десять женщин. Си-Джей даже не требовалось читать материалы, которые по факсу переслала Кристин, чтобы знать: речь идет о Бантлинге. Он серийный насильник, убийца, сексуальный хищник, охотящийся на женщин.

Без Чавеса дела бы не было. Бантлинга бы не стали судить за убийство Прадо. Срок давности по изнасилованиям в США вышел, поэтому тут ему опять нечего предъявить. Си-Джей знала: никто не станет расследовать дела по изнасилованию в других государствах. Места преступлений были так же «стерильно чисты» – никаких доказательств, а системе правосудия в бедных странах Южной Америки нельзя доверять, и это еще мягко сказано. Там Бантлинг тоже не понесет наказания. Уильям Руперт Бантлинг уйдет свободным человеком и будет снова охотиться и выслеживать женщин, насиловать, пытать и убивать. Это просто дело времени.

Небольшая жертва для большего блага.

Теперь от этого дела ей не уйти, и никогда не уйти. Оставался только один вопрос. Си-Джей не могла его отбросить, но ответить тоже не могла и, как она считала, не сможет никогда.

Кто позвонил Чавесу?

Глава 41

– Ты меня избегаешь.

В дверном проеме ее кабинета стоял спецагент Доминик Фальконетти с пакетом из «Данкин донатс» в одной руке и черным кожаным дипломатом в другой. Он весь промок.

Си-Джей попыталась открыть рот, чтобы возразить, но промолчала и откинулась на спинку стула. Она виновна в совершении преступления.

– Не пытайся это отрицать. За последнюю неделю ты не появилась в бюро судебно-медицинской экспертизы и проигнорировала по крайней мере шесть моих телефонных звонков. Ты перезвонила Мэнни, а не мне, и назначила мне время для дачи предварительных показаний под присягой в самом конце списка.

– Ты прав. Наверное, я тебя избегала.

– А теперь я хочу знать почему. Почему Мэнни тебе нравится больше, чем я? Он определенно вызывает большее раздражение. И он курит у тебя в кабинете.

Доминик уселся напротив Си-Джей.

– Разве вам вместе с «глоками» не выдают зонтики?

– У нас «беретты», и нет, не выдают. Наше начальство не волнует, промокну я и заболею или нет, пока при необходимости еще могу стрелять. Не уходи от темы.

– Послушай, Доминик, это все между нами... У нас должны быть рабочие отношения. И ничего больше. Ты мой главный помощник в деле, и будет не очень хорошо, если у нас с тобой... э... возникнет что-то большее. Наверное, я просто не знала, как тебе это сказать.

– Определенно знала. Ты явно репетировала, что мне скажешь, и прокручивала это в голове целую неделю.

Он положил ладони на стол и склонился к ней. Мокрые черные волосы завитками лежали у него на лбу. Доминик снова пах мылом «Левер». Си-Джей наблюдала, как капельки воды сбегают у него по шее и исчезают на голубой форменной рубашке, которая настолько промокла, что прилипла к груди.

– Может, я слишком самоуверен, но я тебе не верю. Я думал, мы... – Доминик колебался мгновение, а Си-Джей наблюдала за его губами, пока он подбирал нужные слоза. – Я думал, между нами что-то есть. Что между нами что-то было. И после поцелуя я был уверен, что ты тоже так думаешь.

Си-Джей почувствовала, как у нее запылало лицо, и понадеялась, что никто не пройдет в ее кабинет, дверь которого осталась открытой. Она быстро отвела взгляд от пронзительных карих глаз Фальконетти.

– Доминик, я... – пробормотала она, пытаясь собраться с мыслями. – Я... нам нужно сохранять рабочие отношения. Мой начальник... Репортеры устроят неизвестно что, если обнаружат...

Он откинулся на спинку стула.

– О-о, журналистам на это плевать. Ну, может, вызовет интерес минуты на две. А даже если и устроят что-то, кому какое дело? – Доминик запустил руку в пакет из «Данкин донатс», достал два закрытых пластиковых стаканчика с кофе и протянул ей один через стол. – Один сахар и сливки, так?

Си-Джей улыбнулась и кивнула:

– Да. Один сахар и сливки. Спасибо. Тебе не нужно было этого делать.

Последовало несколько минут молчания, пока она помешивала кофе. Дождь бил в окно. Он уже три дня шел беспрерывно. Нельзя было рассмотреть, что происходит на другой стороне улицы, а стоянка для автомашин казалась затопленной. Крошечные фигурки отчаянно пытались поскорее заскочить в здание суда, перепрыгивая через лужи. Кто-то уронил папку, и по всей Тринадцатой авеню валялись белые листы бумаги, прибитые дождем к мостовой.

– Значит, ты понимаешь, что я имею в виду? – Си-Джей нарушила молчание.

Доминик вздохнул:

– Нет. Нет, не понимаю. Послушай, Си-Джей, давай выложим карты на стол. Ты мне нравишься, это так. Меня к тебе тянет. И я был уверен: это взаимно. Я думал, мы можем перевести наши отношения на другой уровень, но, наверное, не сейчас. Однако я знаю и кое-что еще. С тобой что-то случилось после ареста Бантлинга, но я не знаю, что именно, и не думаю, что дело в журналистах или твоем боссе. Если ты хочешь, чтобы я принял то, что ты говоришь, хорошо, я это приму. Но если хочешь, чтобы я понял, то этого я сделать не могу.

Он провел рукой по мокрым волосам.

– Но будь как будет. Я пришел для дачи предварительных показаний. Пятница, четырнадцать часов. Как раз вовремя. – Теперь он говорил как человек, смирившийся со своей участью. Доминик поставил дипломат на свободный стул и открыл его. – О-о, я забыл еще кое-что... – Он снова сунул руку в пакет из «Данкин докатс». – Я принес тебе взбитые сливки. Закрывал их телом, чтобы не промокли.

Они оба чувствовали себя неловко только первые двадцать минут, потом напряжение стало спадать, и через некоторое время они опять легко общались. Си-Джей знала, что Доминик на нее злится и обижен. Она мечтала сказать ему о своих истинных чувствах, о том, как ей хотелось, чтобы все сложилось так, как он говорил, чтобы они перешли на другой уровень. Но Доминик дал присягу, она записала его заявление и ничего не сказала. Еще одна небольшая жертва для общего блага.


Старший помощник прокурора Мартин Ярс назначил представление дела большому жюри на следующую среду, 27 сентября, всего за несколько дней до предъявления официального обвинения[20] по первоначальной формулировке, назначенного на понедельник, 2 октября. Доминик будет давать показания перед большим жюри, представляя все результаты расследования смерти Анны Прадо, в надежде что члены большого жюри посчитают Бантлинга виновным в убийстве первой степени. На первый взгляд дело выглядело хорошо подготовленным. Имелось изуродованное тело, и хотя результат анализа ДНК еще не поступил, группа крови – первая – и резус – отрицательный – совпадали с группой и резусом Анны Прадо.

Похоже, у них также имелось и орудие убийства. На скальпеле, найденном спецагентом Джимми Фултоном, также присутствовали следы крови, а наркотик галоперидол, обнаруженный в крови жертвы, совпадал с выписанным и найденным в доме Бантлинга лекарством. Это все составляло идеальное дело, если бы только не Чавес и не его признание в понедельник, которое вызывало беспокойство. Тем не менее, Си-Джей ожидала, что большое жюри вынесет обвинительный акт и обвинение будет в убийстве первой степени. На этой стадии ведения дела, перед решением большого жюри, представлять дело может только прокуратура штата, но не защита. Судья не председательствует, и допустимы показания с чужих слов и доказательства, основанные на слухах. И поэтому, как говорил преподаватель уголовного права, у которого Си-Джей обучалась в Университете Святого Иоанна, прокуратура штата вполне может обвинить бутерброд с ветчиной, если захочет.

Си-Джей ничего не рассказала Доминику о том, как Бантлинга остановили. Никого нельзя было затаскивать в эту черную дыру, хотя вопрос о том, кто позвонил с анонимным сообщением, все еще беспокоил ее. После тщательных размышлений Си-Джей наконец решила, что это, возможно, совпадение. В районе Собе немало черных «Ягуаров XJ8», и, вероятно, Чавес остановил не тот автомобиль, который имел в виду звонивший. Не исключено, что Бантлинг кому-то здорово насолил или какой-то идиот на него просто обиделся и решил сделать ему гадость. Если Си-Джей продолжит интересоваться этим, то откроет дверь в комнату, в которую никого не хотела пускать.

Примерно через три часа, когда они закончили и Доминик встал, собираясь уйти, за окном все еще шел дождь и дул сильный ветер. Си-Джей достала из письменного стола зонтик.

– Возьми, ведь ты едва обсох. А я попрошу службу безопасности проводить меня до машины под их зонтом.

– Службу безопасности? Ха! Пять часов когда было? А сегодня еще и пятница. Как мне кажется, служба безопасности уже давно ушла домой. Спасибо, нет. Я крепкий парень. Дождь меня не пугает.

– Как хочешь. Смотри не простудись. Ты нужен в среду, чтобы предстать перед большим жюри. И, о-о, я чуть не забыла! Только сегодня мне вручили уведомление о дополнительном слушании по делу. Представь, Бантлинг хочет выйти под залог. Слушание назначено на час дня в следующую пятницу, двадцать девятого. Ты сможешь подойти?

Дополнительное слушание, фактически второе слушание по делу, проходит несколько иначе, когда судья знакомится с протоколом задержания и находит обоснование для ареста. Даже если ко времени второго слушания будет вынесено обвинительное заключение большим жюри, Си-Джей все равно придется доказывать, что «улики очевидны и есть веские основания считать, что Бантлинг совершил убийство первой степени», а это означает, по крайней мере, приглашение для дачи показаний ее главного детектива. Опять же допускается дача показаний с чужих слов, но, в отличие от дачи показаний перед большим жюри, во время второго слушания все свидетели подвергаются перекрестному допросу. Адвокаты защиты часто используют второе слушание для выяснения, насколько хорошо подготовлено дело прокуратурой и как ведут себя свидетели при перекрестном допросе, прекрасно зная, что судья никогда не согласится на залог. Си-Джей подозревала, что Лурдес Рубио преследует именно эти цели.

– И на том слушании прокуратуру будешь представлять ты?

– Да. Ярс работает только с большим жюри. После этого все делаю я.

– Ну тогда как я могу отказаться? Конечно, мы должны все сделать официально, поэтому лучше пошли мне повестку.

Она опять почувствовала, что краснеет.

– Очень смешно. Спасибо за... м-м-м... понимание, что это... наша дружба... не должна мешать рабочим отношениям.

– Я не говорил, что понимаю. Но я сказал, что принимаю. Большая разница.

Они прошли мимо пустой секретарской к двери с кодовым замком у лифта.

Доминик повернулся к ней:

– Мы с Мэнни встречаемся в «Алиби», чтобы пропустить по стаканчику и обсудить кое-какие вопросы по нашему делу. Приходи и ты, если хочешь. За пивом мы можем демонстрировать чисто рабочие отношения.

– Спасибо, нет. Мне нужно закончить кучу дел.

– Ну ладно. Хороших выходных, госпожа государственный обвинитель. Увидимся в среду, после большого жюри.

– Постарайся не промокнуть, – сказала Си-Джей, как раз когда закрывались двери лифта и погруженный во тьму коридор опять опустел.

Глава 42

Большому жюри потребовалось меньше часа, чтобы обвинить Уильяма Руперта Бантлинга в убийстве Анны Прадо первой степени. А потребовалось им столько времени лишь потому, что они заказали обед во время обсуждения, – за обед штат платит только в том случае, если они справятся с едой до того, как закончат с делом.

Через несколько минут после составления обвинительного акта слетелись тучи журналистов, чтобы проглотить новость, и они сразу же вынесли информацию на мраморные ступени здания суда округа Дейд.

Си-Джей не ожидала, что решение будет принято так быстро. Они с прокурором штата, Джерри Тиглером, проводили незапланированное совещание, когда к ним ворвалась одна из секретарш с этой новостью и включила телевизор. Си-Джей, Тиглер, а также федеральный прокурор, осуществляющий надзор за южными штатами США, и старший спецагент ФБР в Майами уставились на экран, где шел прямой репортаж. Возбужденный и раскрасневшийся Мартин Ярс, старший помощник прокурора округа Майами-Дейд, болезненно заикался даже на самых простых словах, стоя на ступенях здания суда и пытаясь удовлетворить неуемные аппетиты дюжины или около того представителей телекомпаний, которые неожиданно остановили его для интервью, когда он шел к машине. Выглядело все плохо. И звучало еще ужаснее.

Совещание у прокурора штата было созвано по просьбе Федерального бюро расследований и прокурора, осуществляющего надзор за южными штатами. Похоже, федералы сами хотели заполучить Купидона. Взгляды находившихся в кабинете были прикованы к Ярсу, который именно сегодня начал заикаться. К счастью, через несколько трудных минут седьмой канал сжалился и включил рекламу. Том де ла Флорс, представитель генерального прокурора США в южных штатах, нарушил неловкое молчание:

– Видишь, Джерри. Это как раз то, о чем я говорил. У нас есть средства и опыт в сдерживании этого цирка, который устроили репортеры. – Он покачал головой и стал говорить на несколько тонов ниже, скорее даже шепотом, который, тем не менее, могли слышать все. Флорс смотрел прямо на Тиглера, который ерзал на стуле с высокой спинкой, обтянутой искусственной кожей. Он явно чувствовал себя неуютно. – Мы можем гозорить честно, Джерри? Это политическое дело, и все это знают. Одна ошибка, что-то напутано – и все может взорваться. Прямо перед носом. Как раз в год выборов. Мне известно, как может быть трудно поддерживать общественное мнение, чтобы избиратели в день выборов выкрикивали твое имя. Я когда-то работал судьей штата и знаю, как это срабатывает. А опросы общественного мнения не лгут, Джерри. Людям не нравилось, как вы расследовали это дело, с самого начала. Полтора года до ареста подозреваемого, и предъявлено обвинение всего по одному убийству. Знаешь, что говорят родственники других жертв каждому репортеру, который только соглашается их выслушать? Они хотят крови. И они все смотрят телевизор, Джерри, и все слышат.

Словно получив подсказку, подключился Марк Гракер, старший спецагент ФБР в Майами:

– ФБР готово начать полное расследование. Конечно, нам потребуются все доказательства, собранные к этому дню по делу Купидона вашим спецподразделением. Их следует передать в лабораторию ФБР для нового исследования.

Флорс сделал короткую паузу, чтобы сказанное можно было переварить, затем откинулся на спинку стула и усталым голосом, который, по мнению Си-Джей, удивительно напоминал голос отца, только что отругавшего ребенка, продолжил:

– Федеральная прокуратура готова заниматься всеми убийствами, Джерри, а не только Мэрилин Сибан. Я думаю, дело пойдет более гладко, если мы обо всем договоримся заранее и избежим ненужных пререканий в суде.

Си-Джей сидела и медленно, но верно закипала, слушая слабо завуалированные угрозы Флорса. Она хотела, чтобы Тиглер встал и врезал ему, но знала, что для этого вначале нужно набраться смелости.

Тиглер обвел взглядом сидящих, поерзал на стуле. Наконец, после долгой паузы, он откашлялся и заговорил:

– Том, я ценю твое мнение, но, думаю, на этой стадии игры мы уже все держим под контролем. Си-Джей Таунсенд – один из наших лучших государственных обвинителей, и я уверен, что она справится с этим делом.

Внешний вид Джерри Тиглера не соответствовал занимаемому положению. Он был одет в старомодный коричневый костюм, волосы его растрепались, он нервничал и сильно потел. Тиглер ни в чем не соответствовал Тому де ла Флорсу, бывшему судье с ослепительной улыбкой, одетому в костюм от Кальвина Кляйна, назначенному президентом США федеральным прокурором по надзору.

– Я не уверен, что вы все поняли, мистер Тиглер, – снова встрял Гракер. Си-Джей наблюдала за ним, за его коротким толстым пальцем, которым он постукивал по столу, пытаясь привлечь к себе внимание. – ФБР расследовало сотни серийных убийств. У нас есть возможности для расследования убийств одиннадцати человек.

Это ее достало. Си-Джей больше не могла молчать.

– Речь идет о десяти убийствах, агент Гракер. Пока у нас только десять тел, поэтому, если только ФБР не известно местонахождение тела Морган Вебер, у нас десять жертв. И возможно, я смогу объяснить, почему мы не стали преждевременно производить арест или выдачу обвинительного акта по другим девяти трупам. На сегодняшний день нет никаких физических доказательств, связывающих Бантлинга с девятью другими женщинами, и наша прокуратура посчитала разумным проявить осторожность и начать с одного дела, по которому на настоящий момент мы можем представить доказательства.

– Это не критика в ваш адрес, мисс Таунсенд, – начал Том де ла Флорс, но Си-Джей его оборвала:

– О-о, это как раз она и есть. Это критика в мой адрес, критика моей работы как государственного обвинителя, критика всей прокуратуры, мистер Флорс. И даже если предположить, что прокуратура штата на самом деле передаст расследование десяти убийств федеральной прокуратуре, то на каком основании они подпадают под вашу юрисдикцию? Только убийство Мэрилин Сибан в юрисдикции федералов.

Флорс был поражен. Он не ожидал возражений со стороны государственного обвинителя. Ему потребовалось какое-то время, чтобы прийти в себя.

– Насколько мне известно, в крови всех жертв обнаружен галоперидол, мисс Таунсенд. Предположительно препарат вводился тем человеком, который их держал у себя, Уильямом Бантлингом. Таким образом, мистер Бантлинг, по сути, открыл преступное предприятие, как трактует Уголовный кодекс Соединенных Штатов.

Том де ла Флорс выбрал не тот день и не того человека, на которого можно давить собственной интерпретацией законов.

– Информация о препарате правильная. Однако – и поправьте меня, если я ошибаюсь, – для создания «преступного предприятия» требуется пять или более участников. И опять же, если ФБР известно о дополнительных подозреваемых в этом деле, мы будем рады ознакомиться с вашей информацией, но, насколько мне известно, Бантлинг действовал один. Поэтому для применения определения «преступное предприятие» нам не хватает четырех подозреваемых. И боюсь, под федеральную юрисдикцию дело не подпадает.

Ну, она сказала свое слово. Теперь можно попрощаться с мечтой о карьере, в особенности о должности федерального прокурора. Флорс гневно смотрел на нее.

– Мне придется повнимательнее ознакомиться с законом, мисс Таунсенд, но это только одно из теоретических обоснований. Имеется также Акт Хоббса[21]. – Теперь Флорс обратил внимание на Тиглера. – Мы и раньше с успехом его использовали – для привлечения к ответственности грабителей прямо здесь, в округе Дейд.

– Да. Но дело касалось только грабежей, – продолжала Си-Джей. – Это не дает вам права применять акт в отношении убийств.

Теперь Флорс был сильно раздражен. Он был политиком, не прокурором. Вероятно, он ни разу не видел ни зала суда, ни Уголовного кодекса США за четыре года, которые работал федеральным прокурором по надзору, и не был готов вступать в дискуссии по тонким нюансам права. Теперь Флорс заговорил, еще громче:

– Если убийство является частью грабежа, то все сработает – или, по крайней мере, это будет прекрасным обоснованием, уверяю вас. Но если ваша прокуратура хочет оспаривать юрисдикцию, то мы можем по отдельности разобраться с каждым грабежом.

– Могу ли я поинтересоваться, о каком грабеже вы говорите? – робко спросил Тиглер.

– Можешь, Джерри. Каждую жертву нашли обнаженной и без сердца, правильно? Включая мисс Прадо. Значит, каждая из них была ограблена. А в таком случае в законе все прописано очень четко, мисс Таунсенд. Случаи подпадают под федеральную юрисдикцию, поэтому мы можем расследовать дело мистера Бантлинга в федеральном суде несколько лет, предъявляя ему обвинения в каждом ограблении по отдельности. Зто лучше, чем то, что к настоящему моменту удалось сделать вашей прокуратуре. А после того, как мы с ним закончим, можем отдать его вам для предъявления обвинений по делам, которые вам, наконец, удастся подготовить. Конечно, предполагая, Джерри, что ты все еще останешься прокурором и все еще сможешь принимать такие решения. Но подумай над этим и дай мне знать, сумеем ли мы выбрать приемлемый подход к этому делу, перед тем как я выдвину обвинение. А пока у меня есть ордер от федерального судьи Кэрол Кингсли, дающий право на доступ в дом Бантлинга, к его машинам и любым доказательствам, собранным по ранее выданным ордерам прокуратурой штата.

Он бросил толстую пачку документов на стол переговоров.

Си-Джей ни разу не отвела ледяного взгляда от Флорса.

– Я предоставлю вам копии всех изъятых документов, мистер Флорс. Лично проведу вас к уликам, в настоящее время хранящимся в полицейском управлении Флориды. Что касается улик в лаборатории, я предоставлю вам отчеты по всем тестам. Кроме того, мы можем сходить к судье Кингсли, поскольку, как бы мне ни хотелось сотрудничать с вами, нужно еще вести дело об убийстве, а судя по угрозам, прозвучавшим в этом кабинете, лучше поспешить, пока не пришлось готовить распоряжение о выдаче арестованного по делу об убийстве федеральному суду, где его собираются судить за грабеж.

Она встала и схватила лежавший на столе ордер.

– А теперь извините меня, господа. Мне нужно срочно сделать копии документов, которые вы запросили в постановлении суда.

Судя по выражению лица Джерри Тиглера, он завидовал смелости Си-Джей и жалел, что не он все это сказал. Тем не менее, он расправил плечи и стал казаться на два дюйма выше в своем немодном коричневом костюме и улыбнулся сбитым с толку и разозленным Марку Гракеру и Тому де ла Флорсу, когда те покидали кабинет.

Глава 43

Си-Джей чувствовала, как у нее в животе все переворачивается. Она пробиралась по зданию суда к залу заседаний 4/8, где на 13.30 было назначено второе слушание по делу Бантлинга под председательством судьи Нельсона Хилфаро. Чем выше она поднималась на шатком стальном эскалаторе, тем быстрее билось ее сердце, а в животе словно поселились бабочки, которые судорожно били крыльями, будто пойманные в капкан в каком-то сосуде, пока ей не показалось, что ее просто тошнит. И хотя ладони вспотели, сжимая ручку слишком большого кожаного портфеля, лицо оставалось непроницаемым. Страх, охвативший ее, оставался невидимым для других. Для всего остального мира Си-Джей была сильным, уверенным в себе государственным обвинителем.

Прошло почти три недели с тех пор, как Си-Джей впервые увидела Уильяма Бантлинга в зале суда. Три недели после того, как она осознала ужасную правду, которая стала кошмаром наяву. Изначальная шоковая волна прошла, и мозг смог принять факты, которые она насильно ему скармливала. К счастью, не приходилось сидеть в одном помещении с Бантлингом, напротив него, а его ледяные голубые глаза не смотрели в ее собственные. Си-Джей трясло при мысли о том, что выдыхаемый им воздух смешивается с тем, который выдыхает она, с его запахом, самим его присутствием, и ей от этого не убежать. Как она отреагирует, столкнувшись лицом к лицу с тем, кто надругался над ней? Она застынет на месте, слова застрянут в горле от страха, она будет судорожно хватать ртом воздух, как случилось во время первого слушания? Она сломается и разрыдается, как делала каждую ночь с тех пор? Она встанет и начнет кричать на него, указывая пальцем, словно он чудовище из какого-то фильма ужасов, просмотренного на ночь глядя? Или она просто выхватит стальной нож для открывания писем из портфеля и с холодной улыбкой на губах проткнет им его сердце до того, как кто-то из охранников сможет ее остановить? Именно это так пугало, именно поэтому бабочки плясали свой сумасшедший, вызывающий тошноту танец у нее в животе. Си-Джей не знала, что сделает. И она не знала, сможет ли вообще себя контролировать.

Она раскрыла тяжелую дверь красного дерева, ведущую в зал суда, сделала глубокий вдох и шагнула в заполненное помещение. Были назначены дополнительные слушания по семи делам, и пока еще из тюрьмы не привели заключенных. Места, где в зале суда обычно сидят присяжные, на таких слушаниях отводились обвиняемым, скованным кандалами и цепями. Но пока эти места пустовали. Си-Джей показалось, что у нее с плеч свалился огромный груз, и была счастлива обнаружить, что может дышать. По крайней мере пока. Впереди, рядом со столом обвинения, она заметила бритую голову Мэнни Альвареса. При росте шесть футов пять дюймов его было трудно не заметить, он возвышался над представителями прокуратуры и детективами, которые собрались у стола, чтобы взглянуть на расписание суда и избежать любопытных глазков по крайней мере дюжины телекамер, установленных в зале суда. Си-Джей быстро оглядела помещение в поисках Доминика, но не нашла его. Затем она почувствовала, как сзади ей на плечо опустилась тяжелая теплая рука.

– Меня выискиваешь?

Это был он. Доминик надел свежую белую рубашку и темно-синий костюм. Фальконетти зачесал волосы назад, но одна прядь упала на лоб. Он выглядел очень хорошо.

– На самом деле да. Я вижу Мэнни. Вон там, – показала она.

Си-Джей чувствовала тепло пальцев Доминика на плече, когда он вел ее сквозь толпу к нужному столу.

– Да. Его невозможно не заметить, ты права. Он даже прихватил пиджак и галстук, на случай, если потребуется давать показания. Но пока это не произвело на тебя слишком большого впечатления, должен предупредить: от пиджака пахнет средством от моли, а на локтях коричневые замшевые заплатки. Галстука я пока не видел. Советую вызвать его только в самом крайнем случае.

– Спасибо за предупреждение. Раз так, думаю, я начну с тебя. Ты одет с иголочки. Вероятно, тебе хорошо платят в полицейском управлении Флориды. Отличный костюм.

– Для тебя только самое лучшее. Мы какими стоим в списке?

– Шестыми, но не знаю, будет ли судья Хилфаро сегодня придерживаться этого порядка.

Они нашли Мэнни опирающимся на отведенный обвинению стол. Он болтал с сотрудницей прокуратуры. Естественно, молодой. Увидев Си-Джей, Мэнни широко улыбнулся, пожал руку – казалось, его огромная волосатая лапа полностью проглотила ее пальчики.

– Прокурорша! Ура! Давно не виделись, да? Как ты? Ни во что не вляпалась?

– Привет, Мэнни. Спасибо, что специально оделся для мероприятия. Ты хорошо выглядишь.

– Да, Медведь, – сказал Доминик. – Выглядишь ты хорошо, Си-Джей права. Но только не поднимай руку, не надев пиджака, когда будешь давать присягу.

– Черт побери, ты шутишь, да? – Мэнни поднял руку и уставился на темное пятно под мышкой. – Я просто не могу отмыть эти пятна. Я все время потею.

– Нужно найти хорошую прачечную, – заметил Доминик.

– Нет. Нужно найти хорошую жену. Знаешь кого-нибудь подходящего, прокурорша?

– Никого, кто тебе бы подошел.

– А твоя секретарша?

– Давай не будем о ней. Я все еще хочу сохранить уважение к тебе к концу дня. Но не беспокойся насчет пиджака, Мэнни. Я собираюсь допрашивать только Доминика.

Как раз в этот момент открылась дверь, ведущая на скамью присяжных, и в зал вошли три конвоира в темно-зеленой форме Управления исполнения наказаний. За ними следовала группа лиц в наручниках и кандалах, связывавших их друг с другом; цепи позвякивали, пока они заполняли два ряда скамей. Большинство обвиняемых были в обычной одежде, которую им дозволялось надевать на заседании, и, как правило, они появлялись в той одежде, в которой их арестовали. В ней же они были на всех остальных слушаниях, пока адвокат не брал напрокат пиджак в какой-нибудь благотворительной организации на день принятия решения. Но сегодня во втором ряду, отдельно от других, сидел красивый блондин в ярко-красном комбинезоне – такие выдаются Управлением исполнения наказаний «особым» обвиняемым – тем, кого обвиняют в убийстве, – для мгновенной идентификации. Си-Джей почувствовала, как все начинает плыть у нее перед глазами, и быстро отвернулась.

– Вот он, – сказал Доминик, на мгновение поворачиваясь к скамьям.

– М-м-м... Не думаю, что тюрьма пошла ему на пользу, Дом. Он выглядит бледненьким. Наверное, все дело в пище. Или, может, в развлечениях. – Мэнни расхохотался.

Доминик опять очень внимательно посмотрел на Си-Джей, но она наклонилась к портфелю, и он не видел ее лица.

– Большое жюри очень быстро приняло решение, не так ли? – заметил Доминик. – Я думал, что им потребуется по крайней мере час, а я – вечный оптимист.

– Да, Ярс рассказывал мне, что ты прекрасно давал показания. Отличный свидетель, но, конечно, именно этого я и ожидала.

Си-Джей сделала глубокий вдох и подняла голову, стоя спиной к скамьям, где сидели обвиняемые. Она смотрела прямо на Доминика и сражалась с накатывавшим, парализующим страхом, который поднимался к горлу, сводя с ума, и пытался заставить ее повернуться и посмотреть в глаза безумию. Но нет. Она не станет этого делать, пока не будет готова. Она знала, что Доминик следит за ней, поэтому проявляла осторожность.

– Я только сейчас вспомнила, Дом, что мне нужно поговорить с тобой о случившемся здесь в среду, если ты еще не слышал про это.

– Слышал про что?

– Про наших друзей из центра города, которых пришлось принимать Джерри Тиглеру и мне.

– Нет, не слышал. Друзья из центра города? Ты имеешь в виду федералов?

– Их самых.

– И кто тут был?

– Старший спецагент в Майами, маленький толстый тип, который плохо относится к людям, по фамилии Гракер. Марк Гракер. И его сопровождал не кто иной, как их высочество федеральный прокурор по надзору.

– Том де ла Флорс?

– Он самый.

– Ты шутишь. Что они хотели?

– Если вкратце, то Купидона.

– Всем встать! – прозвучал громкий голос, и зал погрузился в тишину.

Открылись тяжелые двустворчатые двери, ведущие в кабинет судьи, и появился достопочтенный Нельсон Хилфаро. Он не торопясь проследовал на свое место, черная судейская мантия подметала за ним пол.

– Придется потом рассказать тебе эту гнусную историю, – прошептала Си-Джей.

– Очень хочу ее услышать, – прошептал Доминик в ответ.

– Садитесь, – приказал бейлиф, и все в зале опустились на свои места.

– Добрый день, – откашлявшись, заговорил судья Хилфаро. – Учитывая, м-м-м, довольно особое дело, слушание по которому у нас на сегодня назначено и ради которого, очевидно, большинство из вас сегодня пришли сюда, – он кивнул в сторону представителей прессы, которые занимали целых десять рядов в зале суда, – я решил первым назначить слушание по делу Уильяма Руперта Бантлинга. Затем я по списку займусь другими делами в обычном режиме. Обвинение, вы готовы начать?

Си-Джей была немного ошарашена. Она думала, что, по крайней мере, судья для начала разберется с одним или парочкой обычных дел и она сможет подготовиться эмоционально. Но с другой стороны, может, и лучше сразу же с головой окунуться в дело, не позволяя себе долгих размышлений. Она встала и поднялась на возвышение – место государственного обвинителя.

– Да, ваша честь. Си-Джей Таунсенд от лица штата Флорида. Мы готовы начать.

– Адвокат защиты?

Лурдес Рубио сегодня надела консервативный черный костюм и уложила волосы в тугой пучок. Адвокат прошла вперед, к возвышению, отводимому для защитника, из задней части зала заседаний.

– Лурдес Рубио представляет обвиняемого, Билла Бантлинга. Мы тоже готовы, ваша честь.

– Очень хорошо. Сколько свидетелей у обвинения?

– Всего один, ваша честь.

– Хорошо. Давайте начнем. Обвинение, вы можете приступать.

Судья Хилфаро не любил тратить лишнее время, а также не любил оказываться в центре внимания, и поэтому его не привлекали дела, вызывающие большой интерес у СМИ. Именно по этим причинам старший судья отправил его председательствовать на дополнительном слушании. Ни в коем случае нельзя было считать его некомпетентным, как раз наоборот. Подобные дополнительные слушания редко привлекают особое внимание. Обычно внимание средств массовой информации приковано к первому слушанию по делу пролившего много чужой крови обвиняемого, затем, если интерес не пропал, – уже к самому процессу. С другой стороны, не каждый день серийный убийца, о котором писали по всему миру, оказывается в тихом зале у судьи Хилфаро.

– Обвинение приглашает для дачи показаний спецагента Доминика Фальконетти.

Доминик широкими шагами направился к месту дачи показаний, все глаза в зале суда были устремлены на него. Он принял присягу.

После нескольких предварительных вопросов, заданных с целью представления свидетеля, Си-Джей стала спрашивать Доминика о вечере 19 сентября, когда его вызвали на место задержания. С этим свидетелем было легко работать – он знал, что ей нужно для должного представления дела, и также знал факты, который ей помогут. Доминику не требовались никакие уточняющие вопросы, одного «Что было потом?» хватало. Все находившиеся в зале суда слушали, как Бантлингу велели остановиться, как обнаружили тело Анны Прадо, как проводился обыск в доме Бантлинга, где на стенах и полу сарая была найдена человеческая кровь, группа и резус которой соответствуют группе и резусу Анны Прадо, а также микроскопические следы крови на вероятном орудии убийства – скальпеле.

Ничего не упоминалось о наркотических веществах, найденных в крови Анны Прадо, а также порнографических видеокассетах, обнаруженных в спальне Бантлинга. Для того, чтобы Бантлинга не выпустили под залог, от обвинения на этой стадии процесса требовалось только доказать, что убийство было совершено, доказательства очевидны и есть достаточные основания предполагать, что убийство совершил именно Бантлинг. Все другие отягчающие вину обстоятельства и лишние факты могут быть использованы позднее, во время самого процесса, когда мотив обвиняемого и возможность придется доказывать двенадцати присяжным и когда доказательства должны быть представлены так, чтобы у присяжных не осталось сомнений и они выбрали должное наказание: смертную казнь.

Представители СМИ с готовностью заглатывали каждое произносимое Домиником слово. Одновременно дюжины ручек что-то поспешно записывали, поскрипывая почти синхронно. Большинство деталей, о которых сегодня говорилось, оказалось для представителей прессы новостью, и их возбуждение было практически осязаемо.

Си-Джей почувствовала на себе холодный взгляд Бантлинга. Он словно мысленно раздевал ее прямо в зале суда. На дополнительных слушаниях обвиняемых не сажают рядом с их адвокатами, и с того места, где сидел Бантлинг, он прекрасно видел весь зал суда и Си-Джей, пока она допрашивала Доминика. Она сама видела Бантлинга уголком глаза и знала, что он очень внимательно наблюдает за ней. На мгновение она задумалась, сможет ли он ее узнать и что она сделает, если это произойдет, но быстро отбросила эту мысль. Си-Джей теперь выглядела совсем по-другому, не так, как в той, прошлой жизни, и она не сомневалась, что сейчас интерес Бантлинга к ней объясняется просто болезненным любопытством. На долю секунды ей показалось, что чувствует его дыхание, как оно прорывается сквозь резиновую клоунскую маску. Си-Джей отбросила и эту мысль и заставила себя снова слушать Доминика.

«Не смотри на него слишком внимательно. Не сходи с ума».

– Спасибо, агент Фальконетти, – сказал судья Хилфаро, когда Доминик закончил дачу показаний. – Защита, у вас есть вопросы?

Лурдес Рубио встала и посмотрела на Доминика.

– Всего несколько. Агент Фальконетти, вы сами не производили арест, не так ли?

– Нет.

– Автомобиль мистера Бантлинга остановили, в дальнейшем обыскали багажник и нашли тело мисс Прадо представители отдела полиции Майами-Бич до того, как вы прибыли на место, так?

– Да.

– А автомобиль мистера Бантлинга остановили и тело мисс Прадо обнаружили случайно, не так ли?

– Нет. Автомобиль мистера Бантлинга остановили за превышение скорости и недопустимые внешние повреждения, которые заметил один из полицейских из подразделения Майами-Бич.

– Я имею в виду, что до девятнадцатого сентября в списке подозреваемых по делу Купидона, составленном вашим спецподразделением, имя мистера Бантлинга не фигурировало?

– Нет.

– До этого дня никто из сотрудников спецподразделения даже никогда не слышал имя Уильяма Бантлинга?

– Все правильно.

– Так что остановка автомобиля мистера Бантлинга на шоссе Макартура – чистая случайность? Это рутинная, самая обычная, заурядная остановка машины нашими уважаемыми, безупречно работающими парнями в голубом из отдела Майами-Бич?

Этот вопрос вызвал смешки в зале суда. Все знали далеко не безупречную репутацию полицейских из отдела Майами-Бич.

– Да.

– И конечно, они никогда не остановят человека, не имея на то основания, и никогда не станут обыскивать ничей багажник, не получив на это должного согласия?

– Возражение обвинения, спорный вопрос, – перебила Си-Джей. Ей совершенно не нравилось то, к чему клонит Лурдес, и она чувствовала себя очень некомфортно.

«Она разговаривала с Чавесом и Риберо? Она знает об анонимной подсказке? Или блефует?»

– Вопрос снимается. Продолжайте, адвокат защиты. Я понял, что вы имеете в виду. Если вы хотите подать заявление о признании действий полиции необоснованными, то готовьте его и представляйте судье, который будет председательствовать на процессе, но я не собираюсь позволять вам оспаривать здесь этот вопрос. Еще что-то, мисс Рубио?

– Нет, ваша честь, больше вопросов нет. Но я хотела бы представить аргументы в пользу выпуска моего клиента под залог.

– В этом нет необходимости, мисс Рубио. Я уже слышал все, что мне требуется услышать. Основываясь на доказательствах, представленных сегодня, я нахожу, что улики очевидны и есть достаточно оснований считать, что убийство было совершено обвиняемым. Настоящий суд считает обвиняемого опасным для общества, а также считает, что имеется риск побега, поэтому Уильям Руперт Бантлинг останется в тюрьме без права выхода под залог до начала процесса.

– Ваша честь! – заговорила Лурдес, повысив голос. – Я считаю, что автомобиль мистера Бантлинга был остановлен незаконно, точно так же незаконно производился обыск его багажника. Я хотела бы представить аргументы по этим вопросам.

– Как я уже сказал, вы можете подготовить заявление о признании остановки и обыска незаконными и представить его судье Часкелу. Здесь вы его представлять не будете. Это не делается без должных свидетельских показаний. Я принял решение.

– По крайней мере вы выслушаете меня, если я скажу о существующих возможностях выхода под залог?

– Конечно. Начинайте. Расскажите мне, какие формы освобождения вы предлагаете, чтобы защитить общество от человека, обвиняемого в десяти убийствах.

– Его обвиняют только в одном убийстве, ваша честь, и именно это я пытаюсь до вас донести. В глазах суда и общественного мнения моего подзащитного судят и обвиняют как серийного убийцу, тогда как на самом деле ему предъявлено обвинение в убийстве только одной женщины.

– Этого для меня более чем достаточно, мисс Рубио. – Судья Хилфаро посмотрел на Доминика. – Мистер Бантлинг считается подозреваемым в других убийствах Купидона, агент Фальконетти?

– Да, ваша честь, – ответил Доминик.

Судья Хилфаро гневно посмотрел на Лурдес Рубио, позволил ей порассуждать еще минут десять о возможности освобождения ее подзащитного, но безрезультатно. Когда она попросила домашний арест, он чуть не рассмеялся.

За столом обвинения Си-Джей вздохнула с облегчением. Бантлинга до суда будут держать за решеткой. Ей удалось этого добиться.

Следующий шаг – отправить его в камеру смертников.

Глава 44

Билл Бантлинг знал, что под залог его не выпустят. Его адвокат недостаточно хороша, чтобы добиться освобождения, но это не удержит его от попытки сделать все, что только возможно. Он заставит эту суку отрабатывать триста долларов в час, которые она берет. Тем или иным способом.

Он не удивился, когда достопочтенный Нельсон Хилфаро отказался выпустить его под залог, но его охватила ярость. Он злился на невежду судью, который смотрел на него так, словно он прокаженный; он злился на тощую надменную прокуроршу, которая таскалась по залу суда с таким видом, словно ее говно не воняет, и задавала вопросы подлому агенту полицейского управления Флориды, дававшему показания. К которому, должен был добавить Бантлинг, он испытывал хоть какое-то уважение, единственному из всей команды, хотя и минимальное. Бантлинг злился даже на суку-адвоката, которая не позволила ему ничего сказать в свою защиту, ни одного слова. Это ему не понравилось. Нисколько. Проклятие! Если уж его трахает баба, то пусть лучше делает это в постели.

Он никогда не доверил бы женщине представлять его интересы даже в очереди в местной бакалейной лавке, не то что взял бы бабу-адвоката, в особенности в таком деликатном процессе. Но Билли Бантлинг не был дураком. Нет, господа. Он знал, что о нем пишут газеты. Он знал, что люди считают его чудовищем. Самим воплощением дьявола. Его уже осудили и ему уже вынесли обвинение миллионы телезрителей. И, зная все это, он также понимал: выбор адвокатом Лурдес Рубио – это правильный выбор. Бантлинг хорошо изучил ее задолго до того, как ему потребовались ее услуги. Выглядит нормально, пользуется уважением как среди латиноамериканцев, проживающих в Майами, так и среди сотрудников правоохранительных органов Майами, и достаточно симпатичная, чтобы заставить присяжных колебаться. Заставить думать и рассуждать – как эта милая, симпатичная, образованная, консервативная кубинская девочка может защищать такое чудовище, как Бантлинг. Как она может стоять рядом с ним, шептать ему в ухо, делить с ним один стол, пить из одного графина и все равно уверенно заявлять о его невиновности миру, который прекрасно знает, в совершении каких преступлений он обвиняется. Ну, если милая кубинская девушка не считает его виновным в изнасиловании, пытках и убийстве, то, может, он и невиновен. Ведь в конце-то концов женщина просто не позволит серийному убийце, психопату, опасному для общества, выйти на свободу.

Бантлинг знал, что его ход мыслей был правильным и он верно выбрал защитника. Билла просто раздражала мрачная перспектива оставаться запертым в воняющей мочой, населенной всякими насекомыми дыре даже на один лишний день, и ему требовались все силы, чтобы не закричать на толстого судью на стуле дешевого красного дерева, на тощую суку-прокуроршу или свою неплохо выглядевшую защитницу. Но он сидел молча, как и сказала милая Лурдес Рубио, спокойно сложив руки в наручниках, словно молился, но ему приходилось прикусывать щеку, чтобы не усмехнуться презрительно и не испортить выражение лица благочестивого игрока в покер.

Он наблюдал, как стороны пререкаются из-за его свободы перед судьей, его адвокат просит электронного мониторинга, домашнего ареста, освобождения на выходные. Затем мадам прокурор с волосами мышиного цвета начала требовать одиночного заключения, отказа в разрешении на телефонные звонки, запрещения посещений представителями СМИ. Вот она какая, твердозадая Си-Джей Таунсенд. Бантлинг читал о ней в газетах, но теперь, наконец, смог ее хорошо рассмотреть. Он наблюдал, как она допрашивала агента Фальконетти и разговаривала с ним за столом обвинения. И что-то Бантлинга беспокоило, но что именно, он никак не мог определить.

В прокурорше было нечто очень знакомое.

Глава 45

– И что там с федералами, которые хотят забрать Купидона?

Теперь Си-Джей и Доминик находились за пределами зала суда и прятались в коридоре, ведущем в кабинет судьи. Там они ждали, пока представители СМИ наконец разойдутся. Кроме них двоих, в коридоре никого не было. Судье Хилфаро удалось выгнать всех лишних из зала суда после слушания по делу Бантлинга и спокойно завершить остальные дела. Но, хотя представители большинства крупных агентств новостей ушли, некоторые, менее известные, все еще что-то вынюхивали внизу.

– Флорс вручил мне ордер и приказ суда, подписанный Кингсли, судьей федерального округа, – сообщила Си-Джей. – Они хотят все – лабораторные отчеты, улики, документы. Все, что у нас есть.

– Ты шутишь! – Доминик в ярости стукнул ладонью по стене, и звук шлепка эхом разнесся по пустому коридору. – Но мы же не собираемся им это все отдавать?

По выражению ее лица он понял ответ.

– Черт побери! А оспорить можно?

– В этом и заключается дело. Федеральная прокуратура хочет вести дело Купидона, но если не считать трупа Сибан, который был обнаружен на территории федералов, другие убийства не подпадают под их юрисдикцию. Это означает, что да, мы можем побороться. И уверяю тебя, что Флорс совсем не выглядел счастливым, когда я это ему сказала.

– Хорошо. Значит, если они легально не могут получить девять других убийств, почему мы должны им все передавать? Это ради расследования дела Сибан?

– И да, и нет. Они хотят то, что у нас есть, чтобы заняться Бантлингом по делу об убийстве Сибан, но они также собираются обвинить его – не падай – в грабежах.

– Грабежах? Какого черта? Каких грабежах?

– Флорсу хочется славы и известности. Он хочет видеть свою фамилию в газетах. И он хочет Купидона. Поэтому, раз ему его не заполучить в делах об убийствах, он собирается тащить его в федеральный суд по обвинению в ограблении женщин – имеются в виду их одежда и сердца. Хотя я не уверена, в каком порядке это будет указываться в обвинительном заключении. Флорс намеревается растянуть дело в федеральном суде на несколько лет на основании Акта Хоббса, чтобы Тиглер выглядел шутом гороховым, а это не очень сложно сделать. После того, как Тиглер проиграет перевыборы, а Флорса выберут федеральным судьей, он может прислать нам Бантлинга назад, чтобы мы закончили начатое.

– Акт Хоббса? Флорс в самом деле думает, что он в состоянии доказать, будто этот Акт можно применить в деле Купидона?

– Он определенно собирается попробовать.

– А какую роль в этом играет Гракер, толстый маленький кусок дерьма?

– Предполагаю, что он во всем поддерживает Флорса. Гракер сидел в сторонке и напевал: «Я могу провести расследование лучше вас». Но если смотреть в корень, то без Флорса он вообще никто.

– А Тиглер что делал?

– А ты как думаешь? После того, как пригласил вампиров на кофе с пирожными, а также кружечку крови – ничего.

– Так, значит, мы отдадим им то, что они хотят?

– Не все. Копии документов, копии лабораторных отчетов. Я так напичкаю их бумагами, что вместо очков им понадобятся лупы. Я сказала Флорсу, чтобы готовился к борьбе, если думает, что я дам ему фактические улики. Именно тогда он решил отправиться домой.

Доминик улыбнулся и склонился поближе к Си-Джей.

– Ты мне нравишься. Ты не только симпатичная, но и очень жесткая.

Си-Джей почувствовала, как краснеет.

– Спасибо, я считаю это комплиментом.

– Так и есть.

Как раз в этот момент открылась дверь зала суда, и появился Мэнни. Доминик быстро взглянул на детектива, который выглядел несчастным. Си-Джей почувствовала, что ее сердце стало биться в обычном ритме.

– Где ты был, Медведь? Только не говори, что давал интервью седьмому каналу, – сказал Доминик.

– Ты шутишь? Хотя и седьмой, и детский с мультфильмами неплохие, на детском мне больше нравятся герои. А вы что здесь делаете? Скрываетесь?

По какой-то причине Си-Джей опять почувствовала, что краснеет от смущения. Доминик быстро ответил:

– Си-Джей рассказывала мне про визит федералов в прошлую среду. Похоже, Гракер нашел себе голубка – Тома де ла Флорса. Федеральная прокуратура хочет наложить лапу на Купидона. Они вручили Си-Джей ордер.

– И так день у меня был отвратный, а тут еще и это! Пошли их к черту. Прости за выражение, Си-Джей.

– Не нужно беспокоиться о девственных ушах Си-Джей. Она именно это и сказала и Флорсу, и его голубку. Будем надеяться, они отстанут.

– Что-то подсказывает мне: они этого не сделают, Дом. В особенности теперь.

– Почему? Что случилось?

– Они только что нашли последнее произведение искусства Купидона. Похоже на тело Морган Вебер. Его обнаружили примерно час назад. Труба зовет, друг мой.

– Где нашли труп? – спросил Доминик.

– В рыбацкой хижине в центре Эверглейдса. Туда отправился какой-то пьяный рыбак, чтобы выспаться и протрезветь, и обнаружил ее, свисающую с потолка. Мне сказали, что дело плохо. Сейчас туда направляются судебные медики. Ребята из Майами-Дейд и береговой охраны Флориды никого не пускают и охраняют место. Однако журналюги все равно пронюхали, и над головами уже висят вертолеты.

– Хорошо. Поехали, – сказал Доминик.

Проклятие. Он еще надеялся найти Морган Вебер живой, а теперь эта надежда похоронена навсегда.

– Позвольте мне отправиться с вами. Нужно взглянуть на место преступления, – заявила Си-Джей.

– Поехали. Я потом отвезу тебя назад или прикажу кому-нибудь из полицейских.

– Хорошо, – кивнула она.

– Эй, прокурорша, ты сегодня хорошо поработала в суде, – заметил Мэнни, когда все трое направлялись к двери с кодовым замком, которая вела в основной коридор и к лифтам.

– Спасибо, но мне кажется, звездой шоу был Доминик. Я ему даже не требовалась.

– Не нужно скромничать. Поверь, у тебя тоже есть поклонники.

– О чем ты говоришь? – спросила Си-Джей.

В это мгновение они как раз ступили в коридор. У лифтов и зала суда 4/8 собралось множество репортеров. Очевидно, они узнали новость о Морган Вебер. Когда открылась дверь с кодовым замком, толпа бросилась к Си-Джей, Доминику и Мэнни. Работали телекамеры. Репортеры почувствовали запах крови.

– Мистеру Психу ты, похоже, понравилась, – сказал Мэнни тихо, одновременно стараясь должным образом выглядеть перед телекамерами. – На протяжении всего слушания он не спускал с тебя глаз.

Глава 46

Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как Си-Джей спала ночью восемь часов. Проведя ночь с пятницы на субботу на месте преступления в Эверглейдсе, где нашли останки Морган Вебер, она в сопровождении Доминика и Мэнни ранним субботним утром отправилась в бюро судебно-медицинской экспертизы, чтобы понаблюдать, как доктор Джо Нейлсон проводит вскрытие. Вторую половину дня Си-Джей провела у себя в кабинете, пытаясь определить, стоит рыбацкая хижина на земле федералов в Эверглейдсе или относится к округу Майами-Дейд. Убедившись, что все-таки к округу, Си-Джей провела субботний вечер на телефоне, слушая вопли придурка Флорса и его свиты из Управления юстиции. И только после того, как ее терпению пришел конец и она представила доказательство, что убийство совершено на территории округа, и пригрозила возбудить иск за нарушение границ и создание препятствий в отправлении правосудия, Флорс отозвал гончих из ФБР, обещая ей отомстить. Когда Си-Джей уходила, полицейские из спецподразделения прославляли ее имя. К вечеру воскресенья она была так измотана и эмоционально и физически, что, наконец рухнув в постель, даже не видела обычных кошмарных снов.

Морган Вебер. Девятнадцать лет. Блондинка. Энергичная. Красивая. Мертвая. Когда утром в понедельник Си-Джей направлялась в суд для предъявления официального обвинения Бантлингу в убийстве Анны Прадо, образ красивой модели из Кентукки не выходил у нее из головы. Увиденное в рыбацкой хижине повергло ее в шок. Морган Вебер свисала на леске с качающихся деревянных балок на потолке, ее красивое тело напоминало летучую мышь, руки и ноги широко разведены в стороны, как у акробата или «человека-змеи», шея отведена назад. Девушка умерла так давно, что тело превратилось в скелет, осталось всего несколько черных кусков плоти, свисающих с тонких костей. Ее удалось быстро опознать, поскольку под трупом нашли водительское удостоверение, заляпанное кровью. В дальнейшем идентификация подтвердилась по карточке стоматолога.

Они знали, что это Купидон. Судя по большому количеству пятен крови на полу под телом и заляпанному кровью месту преступления, Морган убили там, где и был обнаружен труп. Дикость и ужас убийства, обустройство удаленного от жилья места преступления соответствовали стилю Купидона. А точность, внимание к деталям, особое расположение жертвы могли доказать причастность Бантлинга и к этому убийству – поскольку Морган Вебер, висящая в темном сарае на невидимой леске, очень походила на летящую птицу. Похожая картина – чучела птиц в сарае за домом Бантлинга – была запечатлена на пленке техниками из бюро судебно-медицинской экспертизы.

Можно было спокойно ожидать обвинения в убийстве первой степени. Даже самые яростные противники смертной казни мало что смогут сказать в защиту Уильяма Руперта Бантлинга, когда ему придет время давать показания под присягой.

Держа в руках копию обвинительного заключения, Си-Джей вошла в заполненный зал суда, где собрались те, кто в понедельник утром пришел с ходатайствами, заключениями, а также вызванные на слушания. Там роились представители СМИ, которые, затаив дыхание, ждали официального предъявления объявления. Толпа тихо присвистнула в возбуждении, когда Си-Джей прошла к левому от прохода столу, где представители прокуратуры ждали рассмотрения проставленных в расписании дел, которые они ведут.

Обвиняемых уже доставили из тюрьмы, и краешком глаза Си-Джей видела ярко-красный комбинезон и светлые волосы на задней скамье, снова отдельно от других. По обеим сторонам Бантлинга находились конвоиры. Она избегала встречаться с ним взглядом и смотрела в бумаги.

Судья Леопольд Часкел Третий поднял глаза от расписания, составленного на утро понедельника, и заметил причину возбуждения в зале. Проигнорировав речь, которую в те минуты произносил адвокат, представлявший пойманного с наркотиками мужчину, судья обратился к Си-Джей:

– Доброе утро, мисс Таунсенд. Как я понимаю, вы у меня сегодня стоите в расписании?

– Да, ваша честь, – сказала Си-Джей, продвигаясь вперед, к возвышению для представителей обвинения.

– Похоже, что я и есть тот судья, которому повезло быть выбранным для председательствования на слушании дела по обвинению Уильяма Бантлинга, не так ли?

– Да, ваша честь, это дело – ваше.

– Хорошо. Адвокат обвиняемого присутствует в зале суда?

– Да, ваша честь, обвиняемого представляет Лурдес Рубио, он также находится в зале суда, – отозвалась Лурдес. Обращаясь к суду, она поднялась.

– Хорошо. Тогда давайте разберемся с этим делом. – Судья Часкел повернулся к адвокату защиты, который все еще пытался что-то говорить, и сказал суровым голосом: – Мистер Мадонна, я займусь вами и вашим подзащитным через несколько минут. Не нужно хандрить. Пожалуйста. Ведь сейчас только понедельник, а вы на этой неделе еще три раза стоите у меня в расписании. Хэнк, принесите мне дело Бантлинга.

Судья Леопольд Часкел был мечтой прокуратуры, воплотившейся в реальность, для председательствования на судебном процессе. Он раньше был государственным обвинителем и ничем не напоминал трусливых судей, которых беспокоит защита. Он справедливо относился к обеим сторонам, выслушивал всех, но допускал лишь минимум стенаний и не позволял фокусов с эффектными трюками. После него дела очень редко возвращались на пересмотр.

– Так, начнем. Стороны, пожалуйста, представьтесь для протокола.

– Си-Джей Таунсенд, государственный обвинитель.

– Лурдес Рубио, адвокат защиты, – объявила Лурдес, подходя к возвышению, отведенному для защитников.

– Мы собрались здесь для рассмотрения дела по обвинению Уильяма Руперта Бантлинга. Сегодня двадцать первый день с даты его задержания. Обвинение, вы готовы сделать заявление?

– Да, ваша честь. Большое жюри приняло решение о предъявлении обвинения Уильяму Руперту Бантлингу в убийстве первой степени Анны Прадо. – Си-Джей протянула секретарю обвинительный акт.

– Очень хорошо, – сказал судья Часкел и взял документ из рук секретаря. – Мистер Бантлинг, вы обвиняетесь в убийстве первой степени. Как вы ответите на это обвинение?

– Не виновен, – объявила Лурдес. Бантлинг молчал, сидя на своем месте. – Мы отказываемся от права официального зачитывания обвинения, заявляем о невиновности и требуем суда присяжных.

– Представление собранных доказательств должно быть произведено не позднее чем через десять дней, госпожа государственный обвинитель.

– Нет, ваша честь, – послышался голос Рубио. – Я разговаривала со своим подзащитным, и он заявил, что не желает знакомиться с доказательствами. Просит только побыстрее назначить дату начала процесса.

Судья Часкел нахмурился.

– Мисс Рубио, это процесс по обвинению в убийстве первой степени, и на кон поставлено очень многое. Что вы имеете в виду, заявляя, что ваш подзащитный не желает знакомиться с собранными доказательствами?

– Именно это, ваша честь. Я объяснила ему, что у него есть право ознакомиться с собранными доказательствами, но он от него отказался.

Теперь судья Часкел перевел вопросительный взгляд с Лурдес на Бантлинга.

– Мистер Бантлинг, вам только что предъявили обвинение в убийстве первой степени. У вас есть право ознакомиться с доказательствами, которые собрала прокуратура, право поговорить со свидетелями, которых они намерены пригласить для дачи показаний. У вас есть такое право в штате Флорида, если вы решите им воспользоваться.

– Я понимаю, – кивнул Бантлинг, ни на мгновение не отводя взгляда от судьи.

– Если вы выбираете отказ от права ознакомления с собранными доказательствами, то вы не можете в дальнейшем, если вас признают виновным, обращаться с жалобами на непредоставление вам доказательств. Вы это понимаете? Вы, таким образом, отказываетесь от права подать апелляцию.

– Я понимаю, ваша честь.

– И, учитывая это, вы все равно отказываетесь участвовать в ознакомлении с собранными доказательствами и беседе со свидетелями обвинения?

– Все правильно, ваша честь. Я разговаривал с представляющим меня адвокатом и знаю, что мне предлагается, и я не хочу заниматься изучением доказательств.

Судья покачал головой.

– Ну ладно. Тогда давайте установим дату начала процесса. Что у нас есть, Джанин?

Джанин, секретарь суда, подняла голову.

– Двенадцатое февраля две тысячи первого года. Дата подтверждения – среда, седьмое февраля.

Лурдес откашлялась.

– Ваша честь, мистер Бантлинг хочет, чтобы процесс прошел как можно быстрее. Можно ли назначить более раннюю дату?

– Вы понимаете, что это дело по обвинению в убийстве первой степени, мисс Рубио?

– Да, ваша честь. Но таково решение моего клиента.

Судья пораженно покачал головой.

– Хорошо. Мы готовы удовлетворить запрос. Джанин, назови другую дату, пораньше. В декабре, пожалуйста.

– Восемнадцатое декабря двухтысячного года. Дата подтверждения – тринадцатое декабря.

– Хорошо. Остановимся на декабре. Я надеюсь, что через два месяца вы не придете ко мне плакаться, мисс Рубио, и говорить, что не готовы. Именно ваша сторона хотела, чтобы процесс состоялся побыстрее.

– Нет. Не думаю, ваша честь.

– Отлично. Тогда встретимся в декабре. Пожалуйста, подавайте ходатайства в течение тридцати дней. И никаких неожиданностей. Я ненавижу неожиданности.

– Ваша честь, – встала Си-Джей, – у меня есть еще одно заявление для суда.

– Я подозревал, что оно у вас будет, мисс Таунсенд.

Она откашлялась и протянула секретарю лист бумаги.

– В соответствии с правилами ведения уголовных дел, установленными в штате Флорида, прокуратура подает письменное уведомление о своем намерении добиваться в этом случае смертного приговора. Смертного приговора Уильяму Руперту Бантлингу.

Глава 47

Его все достало. Его достало шоу, которое все они разыгрывали перед ним. Судья нарушает процедуру, прерывает жалкого губошлепа, чтобы самому произнести такую важную речь, чтобы телекамеры зафиксировались на его собственном лице. И снова тут эта сука, мисс Тощая Прокурорская Задница, вальсирует в зале суда в простом черном брючном костюме и очочках, делает большое объявление, словно все взгляды направлены на нее. Чушь. Они хотят видеть его; она – просто декорация. Украшение на торте. «О-о, у меня дух захватывает от вашего заявления, мисс Тощая Задница. Мне хотелось бы немного расширить вашу задницу. Просто дайте мне пять минут, и я сделаю ее такой, как надо», – мысленно говорил он ей. Как можно ждать справедливого суда с такой компашкой? С кем-то из них? Гримасничают перед камерами, стараясь привлечь к себе внимание, хотя своей известностью-то они обязаны ему. Их совершенно не волнует истина, черт их подери. Они даже не слушают, когда им выкрикивают ее в лицо.

Бантлинг откинулся на спинку скамьи и заскрипел зубами, наблюдая за шоу, за фарсом, который перед ним разыгрывался. Ему хотелось повернуть голову и улыбнуться своей самой лучшей улыбкой прямо в объективы проклятых камер. Может, разбить одну или парочку. Может, очаровать одну из этих симпатичных блондинок-журналисток, чтобы послала ему в тюрьму любовную записку или, еще лучше, пришла к нему взять интервью, которое будет транслироваться в прямом эфире. «Давай подойди к микрофону, моя дорогая. Вот так, накрой его губами и заглатывай целиком», – сказал бы он ей. Это было бы очень мило. И она также может взять с собой телекамеру и все заснять. Его мысли ушли далеко от слушания, а член затвердел.

Затем мисс Тощая Задница надменно выступила со своим заявлением.

«Прокуратура хочет заявить... бла-бла-бла... намерение добиваться в этом случае смертного приговора».

Не то чтобы он не ожидал заявления, как это тут называли; просто он не ожидал его сегодня, в этом цирке. Сегодня просто должны были назначить дату начала судебного процесса. Просто сиди спокойно и ничего не говори. Сегодня мы заявляем, что ты не признаешь себя виновным в предъявленных обвинениях. И все. По крайней мере, так говорила его бесполезный адвокат. Значит, они хотят его убить? Ну, в таком случае им потребуется очень много толстых веревок, чтобы его успокоить. Он ведь будет лягаться и кричать, определенно. Да, он еще поборется, господа. Рассчитывайте на это.

Бантлинг слышал щелчки фотоаппаратов, жужжание телекамер, фокусировавшихся на его лице, и наблюдал, как мисс Тощая Задница несет себя, надменную, из зала суда, прямо мимо него. И пахнет от нее «Шанель № 5». Бантлинг видел ее симпатичный маленький вздернутый носик, светлую кожу и пухлые губы.

И тогда ему в голову ударила мысль. Прекрасная, жуткая мысль.

Билл Бантлинг улыбнулся для телекамер – робко, точно рассчитанной улыбкой. Как раз в это мгновение он наконец вспомнил, почему мисс прокурор показалась ему знакомой.

Глава 48

– Лаборатории потребовалась пара недель, но они наконец все идентифицировали. Леска, которой связали Морган Вебер, идентична той, что обнаружена в сарае за домом Бантлинга, – объявил Доминик.

Был понедельник, 16 октября – прошло ровно две недели после назначения даты начала судебного процесса по делу Билла Бантлинга. Мэнни, Эдди Боуман, Крис Мастерсон, Джимми Фултон и еще три сотрудника спецподразделения сидели за столом для переговоров в штабе, в здании полицейского управления штата Флорида в Майами. Си-Джей устроилась рядом с Домиником во главе стола. Шло совещание по разработке стратегии представления дела.

– Отлично. А теперь скажи мне плохие новости. Сколько мотков этой лески было произведено и продано за последние десять лет в магазинах для рыбаков и охотников по всей Флориде? – спросил Мэнни.

– Много. Мы работаем над тем, чтобы получить точные цифры, – ответил Доминик. – Есть еще одна хорошая новость – Джимми и Крис закончили разбираться с документацией в фирме Томми Тана. Хотя наш лучший продавец каждый год по шесть месяцев отсутствовал, он весьма кстати находился дома, в уютной Южной Флориде, в те дни, когда исчезала каждая из девушек.

– А не нашлось никого, кто видел бы его с жертвами? – уточнила Си-Джей.

– К сожалению, нет, – покачал головой Доминик.

– Бантлинг не подавал уведомления об алиби и отказался от изучения собранных нами доказательств, что немного меня беспокоит. Поэтому я не знаю, как он намерен защищаться, – призналась Си-Джей. – Может, на суде нас ждет большой сюрприз.

– Какой-нибудь злой брат-близнец? – подал идею Крис.

– Сядь, пока я тебе не врезал! – заорал Мэнни. Все засмеялись.

– Так когда мы будем его привлекать по другим убийствам? – спросил Эдди Боуман, когда смех в помещении стих. Он нетерпеливо почесывал затылок. – Мне дурно станет, если этот извращенец каким-то образом отмажется от убийства Прадо, и мы не помешаем ему спокойно покинуть зал суда.

– Он не отмажется от убийства Прадо, – заявила Си-Джей.

– Дело подтверждается всеми нужными доказательствами, так, Си-Джей? – уточнил Крис.

– Наилучшим образом. Образец ДНК исследовали, и он соответствует образцу Анны Прадо. Это ее кровь в сарае за домом. Ее труп нашли у него в багажнике. Орудие убийства обнаружено у него в сарае. Тело жертвы было жутко изуродовано, сердце вырезано, это жестоко и дико, не говоря уж о препаратах, которые он использовал, чтобы ее парализовать и держать в сознании, пока убивал. Он также насильственно увез ее из «Кливлендера», что доказывает преступный умысел, а все это является отягчающими обстоятельствами, которые требуются для вынесения смертного приговора. Единственное, что мне хотелось бы в данном случае еще получить, так это ее сердце и, конечно, сердца других жертв. Но, по крайней мере, в деле по убийству Прадо у нас достаточно доказательств.

– Но тогда почему мы не предъявляем ему обвинения в убийстве других? – опять спросил Боуман.

Он выглядел раздраженным. Несмотря на то, что уже двенадцать лет работал в правоохранительных органах, иногда Боуман просто не мог понять, каким образом функционирует система, что вроде бы ясное дело вдруг проваливается. Есть подозреваемый, куча улик, двухчасовое признание, записанное на пленку, – и вдруг появляется какая-то юридически обоснованная причина, уловка в законе, извлеченная на свет адвокатом, и присяжные уже не хотят слышать доводы обвинения. И после таких случаев он каждый год заводился все больше и больше. Вроде еще минуту назад он ждал поощрения за великолепно проведенные следственные действия, а теперь сидит в зале суда и слышит вердикт: невиновен. Поэтому Боуман не питал особых надежд на дело Бантлинга, несмотря на то, что мадам прокурор считала его хорошо подготовленным.

– Потому что Бантлинг очень торопится. Он хочет, чтобы процесс по делу об убийстве Анны Прадо прошел как можно быстрее. А я не хочу действовать поспешно и что-то упустить из-за того, что у нас мало времени. Если мне удастся добиться обвинения в деле об убийстве Прадо, то я могу использовать факты ее убийства и в других делах и представлять их все вместе. И таким образом, даже без каких-либо физических доказательств, прямо связывающих Бантлинга с остальными жертвами, присяжные все равно услышат обо всех других убийствах и об обвинении Бантлинга по крайней мере в одном из них. Конечно, это все косвенные улики, и мне хотелось бы иметь физические доказательства, леска – это определенно хоть какое-то начало. Но нужны другие доказательства. Образно выражаясь, Эдди, я хотела бы иметь в руках пистолет, из которого только что стреляли и он еще пахнет порохом. Найдите мне трофеи, которые он собирал, издеваясь над этими женщинами. Найдите мне их сердца.

– Мы ищем, но он мог их сжечь, или съесть, или закопать. Мы же не знаем, Си-Джей. Я просто не понимаю, почему их обнаружение так важно. – Боуман снова почесал затылок.

– Послушай, Боуман, у тебя что, вши завелись? – заорал Медведь. – Может, они у тебя размножаются в ушах, потому что ты не слушаешь, что говорят, черт побери. Она будет вести дело и без них. – Не все разделяли мрачный пессимизм Боумана.

– Я не думаю, что Бантлинг сделал что-то из перечисленного тобой, Эдди, – ответила Си-Джей. – Я считаю, что он их где-то сохранил. Где-то, где он мог бы на них время от времени смотреть и вспоминать, как их добыл. Я разговаривала с Грегом Чамберсом, судебным психиатром, который консультировал прокуратуру, когда расследовалось дело душителя Тамиами. Все серийные убийцы берут у жертв какие-то трофеи. Фотографии, драгоценности, локоны волос, нижнее белье, какую-то личную вещицу. Чамберс считает, что трофеями Бантлинга были сердца. Это укладывается в схему. И он не стал бы уничтожать то, ради чего затратил столько усилий. Они обязательно должны где-то храниться. Он хотел иметь к ним доступ в свободное время, чтобы смотреть на них, касаться их, вспоминать. Поэтому я думаю, они где-то лежат, Эдди. Нам просто нужно знать, где искать. А пока я выписала ордер на медицинские карточки Бантлинга из Нью-Йорка. Он все еще не подал уведомления о психическом расстройстве, и я не думаю, что судья Часкел позволит мне изучить историю болезни, пока Бантлинг официально не поставит свое психическое здоровье под вопрос. Но диагноз и то, что ему прописывали, имеют прямое отношение к делу. Мы покажем тесную связь между ним и всеми жертвами убийств, которую обнаружил патологоанатом.

Си-Джей запустила руки в волосы и завела пряди за уши, затем стала собирать портфель.

– Но не исключено, нам и не потребуется так напрягаться. Бантлинг может сам все облегчить.

– Каким образом? – спросил Доминик.

– Вчера мне звонила Лурдес Рубио. Они хотят поговорить. Вероятно, о том, как ему избежать смертного приговора.

– Но это же чушь собачья! – заорал возбужденный Боуман. – Он собирается всю жизнь сидеть в тюрьме и есть по три раза в день на налоги, которые я плачу, после того как замучил одиннадцать женщин?

– Не нужно так заводиться, – проворчал Медведь. – Си-Джей не намерена дать ему отвертеться. Я видел ее в суде и могу сказать, что не сомневаюсь в ее умениях и возможностях, Боуман.

– Отказ от требования смертного приговора не обсуждается, – объявила Си-Джей. – Но если он хочет сберечь государству время и силы, которые потребуются для ведения дела по обвинению его в одиннадцати убийствах, то я определенно дам ему такую возможность. Он может доказывать присяжным, которым предстоит выносить вердикт, что он поверил в Бога и раскаялся; его сотрудничество со следствием также будет важным фактором в его пользу. Достаточно важным, чтобы спасти ему жизнь. Однако этот аргумент не сработал в случае Данни Роллинга в Гейнсвилле, и я сомневаюсь, что он сыграет какую-то роль в нашем деле.

Си-Джей уже держала в руке портфель и направлялась к двери.

– Я сообщу вам, как пройдет встреча. А пока я отправила федералам достаточно бумаг, чтобы засыпать ими весь Манхэттен. После того, как они закончат чтение, я в пятницу продемонстрирую им все доказательства, которые они пожелают посмотреть. Они становятся довольно дергаными и беспокойными. Но мне нужен кто-то, чтобы открывать помещение, где хранятся улики, и демонстрировать их. Есть желающие?

– Да. Боуман. Он любит работать нянькой. Разве нет, чесоточный? Может, ты нескольких своих вшей пересадишь на старшего спецагента ФБР? – Медведь расхохотался.

– У него на голове недостаточно волос, где они могли бы прятаться, Медведь, – заметил Джимми Фултон из дальнего конца помещения.

– Послушай, не надо насмехаться над мужчинами с малым количеством волос на голове. Мы с Боуманом очень чувствительные, – сурово сказал Мэнни.

– Пошел ты к черту, Медведь. У меня волосы не выпадают, – запротестовал Эдди Боуман.

– Нет, не выпадают, ты их просто вырываешь, чесоточный, – фыркнул Мэнни.

– Мы можем придумать тебе другое прозвище, Эдди, – заметил Крис Мастерсон. – Что-нибудь со словом «фолликул». Но Медведя я теперь буду называть только по имени. Он гораздо крупнее меня.

– Я тебя провожу, – сказал Доминик Си-Джей. – А вы, дети, хорошо себя ведите. Не нужно плеваться бумажными шариками.

Доминик с Си-Джей покинули зал заседаний и пошли по коридору. На улице лил дождь, он хлестал в стеклянные двери, которые вели на стоянку. Послышался сильный раскат грома.

Си-Джей остановилась у выхода.

– Черт побери. Я забыла зонтик.

– Давай я тебя провожу. – Доминик взял зонтик со стойки в холле перед диспетчерской. Они вышли на улицу и, прижимаясь друг к другу под маленьким зонтиком, под проливным дождем побежали к ее машине. – Как ты спишь? – внезапно спросил он.

Си-Джей странно посмотрела на Доминика, словно он знал что-то, что ему знать не следовало.

– Что?

– Ты говорила, что практически не спала после того, как мы ездили на место убийства Морган Вебер. Я просто хотел узнать, удалось ли тебе выспаться.

– Со мной все в порядке, спасибо. – Она забралась в джип. Доминик держал дверцу открытой, сам стоял под зонтиком, но струи воды скатывались с краев, и брюки мужчины уже промокли. Пальмы перед машиной клонились под порывами ветра и струями дождя – это был типичный яростный грозовой ливень во Флориде, частое явление во второй половине дня в сезон ураганов. Затем Доминик заглянул в салон и склонился над передним сиденьем. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее собственного. Си-Джей уловила легкий запах его одеколона. Она видела маленькие морщинки, которые отходили, подобно трещинкам, от его мягких карих глаз. Она вспомнила его поцелуй несколько недель назад, и у нее перехватило дыхание.

– Когда все это закончится, ты согласишься со мной поужинать? – спросил он.

Она замерла, захваченная врасплох его вопросом. Когда Си-Джей наконец пришла в себя, она удивилась, услышав собственный ответ:

– Да. Когда все это закончится – да.

– Хорошо. – Доминик улыбнулся, появилось чуть больше морщинок, и они стали глубже на его загорелом лице, У него была очень приятная улыбка. – Когда ты с ними встречаешься? С Бантлингом и его адвокатом?

– Послезавтра, в тюрьме. Я тебе позвоню и сообщу, как прошла встреча.

Си-Джей не могла не улыбнуться ему теплой, интимной улыбкой. Все внутри у нее пело.

Доминик закрыл дверцу и наблюдал из-под зонтика, как она выезжала со стоянки на шоссе под проливным дождем.

Глава 49

Помещения тюрьмы округа Дейд с зелеными стенами насквозь пропитались запахами немытых тел и испражнений. Тут становилось трудно дышать. Си-Джей ненавидела ходить в тюрьму. Когда возможно, она добивалась, чтобы задержанных приводили или в здание суда, или к ней в кабинет для дачи показаний под присягой, заявлений или переговоров о признании вины, но из-за повышенных мер безопасности, принятых в отношении Бантлинга, в данном случае этого никто бы не допустил. И поэтому она оказалась здесь, за теми же железными решетками, что и преступники, и шла мимо стен с облупившейся зеленой краской под яркими лампами дневного света, пытаясь не слушать свист и крики заключенных, находившихся над ней, на узких металлических площадках перед камерами. Си-Джей молча молилась, чтобы только на нее ничего не капнуло сверху. «Продолжай двигаться – трудно попасть по движущейся цели», – сказала она себе.

На седьмом этаже, где располагались камеры под усиленной охраной, дежурный в пуленепробиваемой будке в центре этажа направил ее к прочной стальной двери в конце коридора, с небольшим толстым оконцем. Когда Си-Джей дошла до двери, громко прозвенел звонок и дверь открылась. Женщина шагнула внутрь, и дверь тут же захлопнулась с глухим звуком. Си-Джей оказалась в еще одном коротком коридоре, где со стен точно так же облезала зеленая краска; в конце его находилась дверь из стальных прутов. На стенах были установлены три видеокамеры, которые записывали все происходящее. С того места, где женщина встала, она могла видеть камеру полностью. Там находился металлический стол, за ним сидели двое, одного человека она тут же узнала. Это был Билл Бантлинг в знакомом ярко-красном комбинезоне. Купидон. Всего в нескольких шагах от нее. Си-Джей сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула. Пришло время шоу. Она подошла вплотную к двери, и она тоже автоматически раскрылась. Си-Джей взяла себя в руки и шагнула через порог. Дверь закрылась за ее спиной с громким лязганьем. Она оказалась заперта внутри.

Когда дверь в камеру только открылась, Бантлинг поднял голову и взглянул на Си-Джей, но женщина смотрела на Лурдес Рубио, которая сидела за столом справа от Бантлинга. Си-Джей чувствовала, как Бантлинг следит за ней, пока она идет по камере. Если не считать металлического стола и трех стульев, в помещении отсутствовала мебель. Здесь было холодно, и Си-Джей поежилась. Ей стало очень неуютно.

– Доброе утро, Лурдес. – Си-Джей села напротив этой пары, открыла портфель и достала блокнот.

– Доброе утро, – ответила Лурдес, подняв глаза от стопки бумаг перед собой. – Спасибо, что вы согласились встретиться с нами сегодня утром.

– Вы хотели поговорить о вашем заявлении. Слушаю вас. – Си-Джей смотрела только на Лурдес.

– Да, мы должны обсудить кое-какие вопросы, которые определенно повлияют на любые заявления. – Лурдес вздохнула, через мгновение взяла толстую пачку бумаг и положила перед Си-Джей.

– Что это? – спросила Си-Джей и нахмурилась.

– Мое заявление об отстранении вас от ведения этого дела.

Си-Джей быстро просмотрела заявление, в то время как Лурдес продолжала говорить тихим голосом:

– У нас есть основания считать, мисс Таунсенд, что ваше отношение к обвиняемому не может считаться непредвзятым. Завтра мы подадим официальный запрос на имя судьи Часкела об отстранении вас от дела. Я также планирую лично обратиться к прокурору штата для обсуждения этого вопроса.

Си-Джей сглотнула. Ее охватила паника, подобная той, которую, вероятно, чувствует зверь, когда над ним защелкивается капкан. Создалось ощущение, словно кто-то исподтишка кулаком врезал ей в живот. Ей удалось только выдавить из себя:

– Простите... А что именно заставляет вас сомневаться относительно моего отношения к обвиняемому?

– У нас есть основания считать... Ну, мы столкнулись с фактами...

Лурдес моргнула и замолчала. Затем она посмотрела в свой блокнот, неприятный момент затягивался. Си-Джей чувствовала на себе взгляд Бантлинга, который ни разу не отвел глаз. Ей в нос бил его запах, висевший в холодном воздухе. Его длинные пальцы отковыривали кусочки отваливающейся зеленой краски от металлического стола, к которому он был пристегнут наручниками; зеленые кусочки падали на пол. Уголок его губ был приподнят в усмешке. Бантлинг выглядел как ребенок, который знает что-то, неизвестное никому другому из класса. Си-Джей сфокусировала внимание на Лурдес, но колени у нее под столом начали дрожать.

Лурдес говорила тихо и все еще смотрела в блокнот.

– Я знаю, что вы совершенно легально поменяли имя и фамилию. Раньше вас звали Хлоя Ларсон. Я также знаю, что двенадцать лет назад вы стали жертвой жестокого изнасилования в вашей квартире в Нью-Йорке. Я читала полицейские отчеты. – Лурдес колебалась, потом подняла голову и посмотрела на Си-Джей. – Должна сказать, мне очень жаль, что такое случилось с вами. – Она откашлялась и поправила очки на переносице, перед тем как продолжить. – Мой подзащитный утверждает, что именно он вас изнасиловал. Он считает, что вы его узнали. Из-за истечения срока давности его больше нельзя осудить за это преступление в штате Нью-Йорк, и он также считает, что вы знаете это и поэтому решили ему отомстить. Мы считаем, что вы утаиваете факты, поскольку убеждены: к серийным убийствам он не имеет никакого отношения. – Лурдес выдохнула, очевидно, почувствовав облегчение, когда закончила речь.

Это было интересно – выбор Лурдес местоимений в произнесенной речи. Теперь Бантлинг улыбался, а пока Лурдес говорила, кивал, словно она была священником, произносившим великую проповедь. Его взгляд перемещался вверх и вниз по телу Си-Джей. Она знала, что он думает, и тут же почувствовала себя грязной и обнаженной в помещении, полном зрителей. Си-Джей сидела абсолютно неподвижно, пораженная заявлением. Что она может сказать? Что она может сказать?! Ее мозг пытался быстро подобрать ответ. Она покраснела, и в помещении повисло молчание.

Затем заговорил он. Голос из кошмарных снов, теперь звучащий менее чем в двух футах от нее:

– Я все еще помню твой вкус. – Бантлинг, продолжая улыбаться, склонился к Си-Джей через стол и, открыв рот, медленно провел по верхней губе кончиком длинного розового языка, затем закрыл глаза, словно предаваясь мечтаниям. – М-м-м, м-м-м, хорошо, Хлоя. Или мне следует звать тебя Фасолькой?

Лурдес резко выпрямилась и крикнула ему в лицо:

– Мистер Бантлинг! Это вам не поможет! Заткнитесь!

Теперь колени Хлои дрожали, и она слегка приподняла ступни над полом, чтобы Бантлинг не услышал, как ее каблуки стучат по цементу. Ей казалось, ее сейчас стошнит, и страшно хотелось убежать отсюда. На нее снова устроили засаду.

Но она не могла сдвинуться с места. Она не могла уйти, потому что теперь наступил тот самый миг. Миг, которого она ждала, миг, которого она боялась.

«Скажи все сейчас, и тогда ты навсегда решишь свои проблемы».

Си-Джей встретилась взглядом с Бантлингом и долгие секунды не отводила его от подлых, мерзких и отвратительных глаз. Его губы исказила ухмылка, а в глазах горело возбуждение, она же боролась с собой, чтобы наконец начать говорить. Когда ее голос все-таки зазвучал, он был тихим, но сильным и уверенным. Си-Джей поразилась этому.

– Не знаю уж, как вы выяснили про преступление, жертвой которого я оказалась, мистер Бантлинг. Подозреваю, что по полицейским отчетам. Это случилось очень давно. И ваше заявление тошнотворно, в особенности если вы своим извращенным больным умом пришли к мысли, что оно даст вам какое-то преимущество на судебном процессе.

Теперь пришла ее очередь. Си-Джей почувствовала, как ярость внутри ее нарастает, набирается сил и отталкивает в сторону слабую Хлою, которая хотела убежать и спрятаться. Си-Джей Таунсенд наклонилась вперед и удерживала взгляд холодных голубых глаз Бантлинга. В этих глазах она вдруг увидела промелькнувший шок, намек на смущение. Она заговорила еще тише, почти шепотом, но знала, что Бантлинг ее слышит.

– Но уверяю вас: ничто, ничто не доставит мне большего удовольствия, чем посмотреть, как ваше тощее маленькое тельце привязывают ремнями к металлической каталке, а затем в вашу вену вводят иголку с ядом. Ваши глаза будут в отчаянии метаться среди зрителей, призванных стать свидетелями вашей смерти, и искать кого-то, кого угодно, кто мог бы выдернуть эту иглу из вены, кто помог бы вам остановить поток яда, затекающего в ваше тело, навсегда лишая его жизни. Но среди этих зрителей вы не найдете союзников. Нет, не найдете. Но вы найдете меня. И не сомневайтесь, мистер Бантлинг, я приду посмотреть. Именно я буду помещать вас на каталку. Мне очень жаль, что преступников больше не сжигают на костре. Мне было бы гораздо приятнее смотреть, как плавится ваше искаженное лицо.

Си-Джей сухо улыбнулась и встала, обращаясь к Лурдес, которая с открытым ртом наблюдала за разворачивающейся сценой.

– Что касается вас, мисс Рубио, то это было самое неэтичное поведение юриста, которое я когда-либо видела. Я обязательно сообщу о нем судье Часкелу, как только вернусь к себе в кабинет. Возможно, я даже обращусь в коллегию адвокатов.

Лурдес открыла рот, собираясь что-то сказать, но Си-Джей не позволила. Ее голос дрожал от ярости и презрения:

– В будущем даже не думайте связываться со мной лично. Только путем письменных заявлений, зарегистрированных в суде. Вы так же вызываете презрение, как и ваш подзащитный.

Си-Джей, схватив портфель, направилась к железной решетке и нажала кнопку звонка, вызывая конвоиров.

Бантлинг смертельно побледнел, у него на лбу выступил пот, и капельки медленно стекали по щекам. Внезапно тишину разорвал громкий животный крик – Си-Джей показалось, что это с живой кошки сдирают шкуру.

– Боже! Билл! Прекрати! – заорала Лурдес.

Си-Джей продолжала стоять к Бантлингу спиной, ожидая, когда откроется дверь. Ярость в его голосе была ей очень хорошо знакома, и она начала молча молиться.

– Я этого не делал! – шипел он. – Ты знаешь, что я невиновен! Ты не можешь послать невиновного на смерть!

Тяжелая дверь открылась. Си-Джей вышла. Ей хотелось броситься по коридору бегом, однако усилием воли она сдержала этот порыв.

Бантлинг встал, металлический стул ударялся о цементный пол за его спиной, наручники звенели, соприкасаясь с металлической ножкой стола, которая удерживала его на месте.

– Ты, проклятая грязная сука! – зло орал он. – Ты не сможешь от меня убежать, Хлоя! Помни об этом, проклятая сладкая сука!

Дверь камеры закрылась, и Си-Джей нажала на звонок у внешней стальной двери. Дежурный поднял голову от журнала, сидя в своей пуленепробиваемой будке. «Ну давай, давай, открывай». У Си-Джей дрожали ноги, она едва могла дышать. Воздух, ей нужно глотнуть воздуха. Дверь распахнулась.

Бантлинг теперь кричал, яростно дергая стол. Си-Джей подумала, удавалось ли кому-нибудь раньше оторвать стол от пола. Бантлинг успеет добраться до нее до того, как дежурный положит журнал и выйдет из будки?

– Двенадцать лет – и ты все еще убегаешь от меня, Хлоя! Но я тебя нашел! Я тебя снова нашел, Фасолька! Я тебе говорил, что вернусь! Я вернулся за тобой...

Крик прекратился, когда за ее спиной захлопнулась металлическая дверь. Си-Джей добралась до площадки перед лифтом и трясущимися руками нажала кнопку «вниз». Ей показалось, что прошло несколько часов, перед тем как двери раскрылись и она смогла зайти в кабину, наконец оставшись в одиночестве. Однако она знала, что видеокамеры продолжают записывать каждое ее движение. Ноги готовы были подкоситься, и она прислонилась к стальной стене. Дверцы открылись, Си-Джей быстро прошла к выходу, расписалась в журнале посещений – ее рука сильно дрожала, пришлось придерживать ручку левой рукой.

– С вами все в порядке, мисс Таунсенд? – спросил Сал Тискер из Управления исполнения наказаний. Раньше он работал конвоиром и сопровождал заключенных в здание суда.

– Да, Сал, все в порядке. Все в полном порядке. Просто тяжелый день.

Ее голос дрожал. Си-Джей откашлялась и, получив свою сумочку у Сала, достала солнцезащитные очки и надела их.

– До свидания, мисс Таунсенд.

Сал нажал на рычаг, открывающий последнюю дверь, и Си-Джей вышла на яркий солнечный свет.

Она быстро направилась через улицу к зданию прокуратуры. Теперь, на солнечном свету, все вокруг казалось нереальным.

«Ты должна вести себя нормально. Еще немного. Ты почти на месте».

За спиной она услышала крик. Кричали со ступеней тюрьмы. Лурдес Рубио. Она явно была в панике.

– Мисс Таунсенд! Боже, мисс Таунсенд! Си-Джей! Пожалуйста, подождите!

Глава 50

– Мне нечего вам сказать.

– Пожалуйста, пожалуйста, всего одну минутку. Простите. Я не знала, что он так себя поведет, что скажет такие вещи. – Лурдес семенила рядом с Си-Джей. – Си-Джей, пожалуйста, выслушайте меня.

– Позвольте мне угадать самой – вы использовали свои связи и получили полицейские отчеты из Нью-Йорка. Вы даете заряженный пистолет сумасшедшему и выглядите удивленной, когда он в кого-то стреляет? Избавьте меня от ваших объяснений, Лурдес. – Си-Джей продолжала идти быстрым шагом.

– Бантлинг знал факты, которые подтверждаются теми отчетами, Си-Джей. Я позволила ему их прочитать только после того, как он перечислил факты.

– На меня напали двенадцать лет назад, Лурдес. У Бантлинга было двенадцать лет на прочтение этих отчетов перед тем, как вы оказались достаточно любезны, чтобы заказать ему личный экземпляр. Не позволяйте так легко себя обмануть.

– Си-Джей, мне жаль, что это всплыло таким образом. Я знаю, что это, должно быть, для вас болезненно...

Си-Джей остановилась и посмотрела на Лурдес таким взглядом, от которого замерзла бы вода. Ее голос дрожал:

– Вы не знаете. Вы даже не можете себе представить. Представить, что такое проснуться среди ночи с привязанными к кровати руками и увидеть сумасшедшего в маске, который кромсает вашу кожу на куски зубчатым ножом для резки мяса.

Лурдес закрыла глаза и отвернулась.

– Вам неприятно это слушать, Лурдес? – Теперь Си-Джей говорила тихо и презрительно, почти шипела, выплевывая слова, как змеиный яд, в лицо Рубио. – Знаете ли, само по себе слово «изнасилование» не передает сути. Его легко произнести. Оно не считается грязным. Да, говорят вам, вас изнасиловали. И насилуют одну из четырех женщин в студенческих городках по всей стране. Просто переживите это. Это только изнасилование. Четыре часа пытки, когда вас снова и снова насилуют – пенисом, бутылкой, вешалкой. Вы извиваетесь под мужчиной, который нацелился доставить себе удовольствие, разрезая вашу кожу и наблюдая, как из вас вытекает кровь. Мысленно вы кричите, и вам кажется, что сейчас вы взорветесь от боли и страха. Вероятно, вы не читали отчеты, которые заказали для своего клиента, потому что если бы читали, то знали бы, что изнасиловавший меня человек не просто причинил мне боль во время полового акта. Он оставил меня бесплодной. Я не могу раздеться при включенном свете. Насильник оставил меня умирать на простынях, пропитанных моей кровью. И вы думали, что можете просто прийти и бросить мне в лицо ваше обвинение и это не будет болезненным или шокирующим и ужасающим? Вы в самом деле полагали, что можете так поступить? Кто дал вам право?

– Он мой подзащитный, Си-Джей. И теперь он смотрит смерти в лицо.

Лурдес говорила сдавленным шепотом, умоляя о понимании.

– И ваш подзащитный рассказывает вам, что он – чудовище. Что он жестоко изнасиловал женщину двенадцать лет назад, и теперь эта женщина оказалась государственным обвинителем на процессе по делу, в котором его обвиняют в изнасиловании и серийных убийствах. Как удобно! И, не думая о последствиях, вы фактически бросаете эти обвинения в лицо женщине, которая, как вы знаете, была изнасилована. Я не знаю, как ваш подзащитный узнал о том, что со мной случилось, я в самом деле не знаю, но скажу вам – моя совесть чиста. И если по капризу судьбы ему удастся отвертеться, если он когда-нибудь выйдет из тюрьмы, изнасилует и убьет еще какую-то невинную женщину, что он неизбежно сделает, если ему предоставить такую возможность, то я знаю, что смогу смотреть в глаза членам семьи этой женщины и честно сказать: «Мне очень жаль, что вы ее потеряли». Я смогу жить с чистой совестью, Лурдес. А вы сможете?

Лурдес молчала. У нее по щекам текли слезы.

– А теперь делайте для вашего подзащитного то, что считаете нужным. А я сделаю то, что считаю правильным. У меня назначена встреча.

С этими словами Си-Джей повернулась и перешла Тринадцатую улицу, оставив рыдающую Лурдес Рубио на тротуаре перед тюрьмой округа Дейд.

Глава 51

– Си-Джей Таунсенд, прокуратура штата. – Си-Джей предъявила удостоверение дежурному.

– Еще раз скажите, кто вам нужен.

– Спецагент Крис Мастерсон.

– Подождите секундочку. Он уже спускается.

Си-Джей нервно мерила шагами приемную в полицейском управлении Флориды, ее каблуки тихо постукивали по белым плиткам. Стены были увешаны грамотами и табличками, также имелась огромная цветная фотография – золотой жетон спецагента. На другой стене в застекленном стенде висели ориентировки пропавших людей. Си-Джей посмотрела на фотографии. На большинстве были подростки, сбежавшие из дома, или дети, которых забрал один из родителей, не тот, которому ребенка отдали по суду, но имелись и другие люди, исчезнувшие при подозрительных обстоятельствах. Под снимками стояла надпись: «Им угрожает опасность». Ориентировки оставались под стеклом, пока человека не находили или дело не раскрывали. Новые прикреплялись поверху, поэтому более старые материалы оказывались внизу. Си-Джей заметила черно-белую фотографию улыбающейся Морган Вебер, ориентировка оказалась уже наполовину закрыта веснушчатым лицом сбежавшего подростка.

Дверь распахнулась, и вошел Крис Мастерсон.

– Си-Джей! Как дела? Прости, что я так долго. Доминик не сказал, что тебе сегодня нужно поработать с уликами, поэтому мне потребовалось время, чтобы все подготовить.

– Я собиралась их просматривать в четверг, Крис, но у меня на этот день назначено снятие показаний под присягой, а в пятницу нужно демонстрировать собранные доказательства фэбээровцам. Спасибо за помощь.

– Нет проблем.

Они прошли по нескольким петляющим коридорам, пока не добрались до запертого зала заседаний – штаба спецподразделения. Крис открыл дверь. На длинном столе для переговоров стояли большие картонные коробки. На боку каждой значилось: «Купидон» – и номер дела.

– Я оставил для тебя на столе инвентарные листы, которые прилагаются к ордеру на обыск. В них все указано. Только не забудь расписаться, когда закончишь, и скажи Бекки. Ее кабинет напротив, она кладовщица, как раз отвечает за хранение улик. У меня допрос через час, а то я бы тебе помог. Сегодня почти никого нет на месте.

– Да мне не нужно помогать. Я хочу лишь взглянуть на то, что у нас есть. Это не отнимет много времени.

– Доминик ведет допросы на Бич. Не думаю, что он сегодня сюда вернется. Мне с ним связаться по рации?

– Нет. Я обойдусь без помощников. Спасибо.

– Отлично. Удачи. Работай.

Он закрыл дверь и оставил ее одну в тускло освещенном помещении. Было почти пять часов, и на улице начинало темнеть. Солнце садилось. Мертвые девушки смотрели на нее со Стены сверху вниз. Си-Джей дрожащими руками зажгла сигарету и стала внимательно читать инвентарные листы, лежавшие на столе. Она точно не представляла, что ищет, но знала: если нужное ей существует, она найдет его здесь.

* * *

Лурдес продолжала работать. Она пыталась добиться признания незаконным факта заведения дела на Бантлинга – утверждая, что для этого не было достаточных оснований. Лурдес вручила Си-Джей копию заявления, которое завтра утром подаст в суд. Си-Джей внимательно прочитала его три раза. Заявление основывалось на протесте Бантлинга. Он утверждал, что не превышал скорости, а задняя фара автомобиля не была разбита, обыск проводился без его согласия и достаточных на то оснований. Желая удостовериться, что ни Чавес, ни Линдерман, ни Риберо не разговаривали ни с Лурдес, ни с кем-то из ее помощников, Си-Джей позвонила сержанту в отдел полиции Майами-Бич, и у того чуть инфаркт не случился, когда он узнал, что Бантлинг обвиняет полицию в отсутствии достаточных оснований для обыска. Никто ни с кем не беседовал, заверил ее Риберо. И есть только заявление арестованного обвиняемого против всеми уважаемого полицейского. Нетрудно догадаться, кому поверят больше.

Но если Си-Джей и могла вздохнуть с облегчением, то ненадолго, поскольку вторая часть заявления касалась обвинений, с которыми Лурдес выступила в тюрьме. Си-Джей была изнасилована Бантлингом, а теперь пытается скрыть это и другие важные факты, чтобы отомстить насильнику. Си-Джей знала, что у Бантлинга могли остаться какие-то улики для подтверждения слов.

В инвентарных листах перечислялись все предметы, изъятые из дома Бантлинга и его машин, в полицейском управлении Флориды каждому предмету присвоили номер. Си-Джей целенаправленно пропустила коробки с коврами, матрасами, постельным бельем, кухонной посудой, предметами личной гигиены и сразу же принялась за три большие коробки, помеченные номерами 161 А, Б и В. Прилагавшийся к ним инвентарный лист был озаглавлен «Личные вещи», затем указывались предметы, подходящие под общие определения, например: фотографии, отдельные; фотоальбомы, 1 – 12; черные видеокассеты без наклеек, 1 – 98; книги (44); журналы (15); компакт-диски, 1 – 64; одежда, различная; обувь, различная (7 пар); костюмы, различные; ювелирные украшения, различные. Си-Джей заинтересовала именно эта коробка.

Пришлось просмотреть каждый фотоальбом, каждое фото и вещи, но она ничего не нашла. Си-Джей стала просматривать одежду, изъятую из дома Бантлинга. Тоже ничего. Книги в основном оказались произведениями современных авторов за исключением нескольких произведений маркиза де Сада (что очень подходило Бантлингу) и Эдгара Алана По. Журналы – от легкого до жесткого порно – «Плейбой», «Хастлер», «Шейвд». Компакт-диски оказались с записями современной музыки, а копии всех видеокассет в прокуратуру уже посылали, и она их все просмотрела. Там тоже ничего не нашлось.

Наконец Си-Джей добралась до последней коробки с уликами. На ней значился номер 161В. Первый набор предметов (раздел 11) обозначался как «Разнообразные костюмы». Слова были написаны от руки на белом бланке расписки в изъятии улик, приклеенном прямо поверх голубого пластикового контейнера. Никакого детального описания в инвентарных листах не оказалось.

Си-Джей открыла крышку, которая не была заклеена клейкой лентой, и у нее перехватило дыхание.

Сверху лежала жуткая клоунская маска с косматыми бровями из полиэфирного волокна. Си-Джей мгновенно ее узнала. У нее кровь застыла в жилах, и ее затрясло при воспоминании о событиях той жуткой ночи. Воспоминания нахлынули на нее, словно призраки, выбравшиеся из темного угла. Это лицо в ногах ее кровати, мерцающее белым в свете молний, который проникал в ее спальню... Звук дыхания, с шипением вырывающегося из прорези для рта в резине... Си-Джей почувствовала, как его руки в перчатках касаются ее кожи, как волосы из полиэфирного волокна щекочут ей ноги и живот. Она уловила запах латекса, ощутила вкус шелковых трусиков во рту и чуть не задохнулась, словно ей в рот снова вставили кляп. У нее закружилась голова, но через несколько мгновений она рукой в перчатке взяла маску за растрепанные рыжие волосы и отвела от себя подальше, будто разлагающуюся падаль. Си-Джей знала, что нужно сделать. Она убрала маску в специально приготовленный черный пластиковый пакет и закрыла крышку контейнера, в котором хранились «разнообразные костюмы».

К последнему прозрачному пакету с уликами в коробке 161В был прикреплен листок бумаги, из которого следовало, что в нем хранятся разнообразные украшения, извлеченные из верхнего левого ящика бюро в спальне хозяина. Си-Джей достала мешок и разложила на столе для ведения переговоров так, чтобы сквозь прозрачный пакет можно было видеть все, что в нем лежало. Часы фирмы «Гейр». Золотой браслет. Золотой браслет-цепочка. Цепочки. Запонки. Мужской перстень с черным ониксом. Несколько серег без пары.

И вдруг она увидела золотой кулон из двух переплетающихся сердечек, соединенных бриллиантом, который Майкл подарил ей двенадцать лет назад в годовщину их первого свидания. Слезы навернулись на глаза и потекли по щекам, но Си-Джей быстро их смахнула и аккуратно частично отклеила красную клейкую ленту, которой запечатывали пакеты с уликами. Она проявляла осторожность, чтобы ни в коем случае не повредить инициалы «К.М.» полицейского, который упаковывал эти улики. Вероятно, это был Крис Мастерсон.

Си-Джей достала кулон и потрогала. Он был таким же. Она вспомнила слова Майкла: «Его сделали на заказ. Он тебе нравится?»

Это был единственный в своем роде экземпляр – и единственная вещь, которая могла нерасторжимо связать ее с Бантлингом. Призраки опять окружали ее, ловили в сети, у нее перехватывало дыхание. Си-Джей вспомнила нож, который резко сорвал кулон у нее с шеи, тяжелое, пахнущее кофе дыхание насильника, все более и более учащенное, вырывающееся из прорези в маске.

Она не должна сходить с ума. Не должна. Ей потребовалось столько времени, чтобы прийти в себя.

Вероятно, серьги и, не исключено, браслеты с цепочками Бантлинг забрал у других жертв, например, у барменши из Голливуда, или студентки Калифорнийского университета из Лос-Анджелеса, или медсестры из Чикаго. Трофеи, сувениры, напоминающие о каждой победе. Сколько раз Бантлинг смотрел на этот кулон и думал о ней? Вспоминал Хлою, которой она когда-то была? Заводился, представляя, как она умирает на своей кровати? Си-Джей опустила кулон в черный пластиковый пакет к маске и затолкала в сумку, затем очень аккуратно заклеила пакет с уликами и убрала в картонную коробку. Она нашла то, ради чего приходила. Теперь силы игроков опять выровнялись. Это будет его слово против ее. И она знала, кто выиграет эту схватку.

Она стала воровкой, преступницей.

Еще одна маленькая жертва ради высокой цели.

Глава 52

Си-Джей уже собрала портфель, чтобы уходить, когда дверь распахнулась. Она чуть не выпрыгнула из брюк, и у нее перехватило дыхание. В дверном проеме стоял Доминик и вопросительно на нее смотрел.

– Эй, а что ты здесь делаешь? – поинтересовался он. – Я вернулся за ноутбуком и с автомобильной стоянки увидел свет. Подумал, что тут может сидеть Мэнни.

– Ты меня напугал. Я не слышала, как ты подошел к двери, – сказала Си-Джей, приложив руку к груди.

– Прости. Не хотел тебя пугать. Ты бледненькая.

– Меня впустил Крис. Мне требовалось ознакомиться с уликами. В пятницу все это нужно показывать Гракеру и другим фэбээровцам, – быстро выпалила Си-Джей.

– Ну, следи за ним. Он может прихватить несколько вещичек, если отвернешься. – Доминик обвел взглядом помещение. – А где Крис?

– У него допрос.

– Где? Наверху?

– Нет. Думаю, в городе.

Доминик выглядел расстроенным.

– Ему не следовало оставлять тебя тут одну. Он должен был зарегистрировать, когда ты пришла, а затем отметить, когда будешь уходить. Он должен находиться здесь.

– Он велел мне сдать все Бекки.

– Бекки ушла в пять часов, вместе со всеми. В здании никого нет. Теперь я обязан снова принять все это и закрыть. Сейчас схожу открою склад.

– Прости.

– Ты не виновата. Я утром свяжусь с Крисом и все ему выскажу. Ты нашла то, что требовалось?

– Да. Я видела все, что мне было нужно.

Она помогла ему донести коробки к складу – помещению в конце коридора, и с беспокойством следила, как Доминик проверяет коробки. У Си-Джей вспотели ладони, пока она наблюдала, как он проверяет последнюю, в особенности прозрачный пакет с различными ювелирными украшениями и коробку с костюмами. Она вздохнула с облегчением, когда Доминик наконец встал и запер склад на два замка, потом включил сигнализацию и расписался в журнале.

– Как прошла сегодняшняя встреча с Бантлингом и его адвокатом? – спросил Доминик, когда они пошли назад по коридору.

Си-Джей закусила губу. За исключением Криса Мастерсона и Лу Риберо, Доминик был единственным человеком, с которым она сегодня разговаривала после случившегося в тюрьме. Си-Джей не была уверена, что сможет спокойно вести с ним разговор на эту тему. Она почувствовала, как глаза наполняются слезами, и бросила взгляд на сумку на длинном столе.

– Нормально. Рассказывать особенно не о чем.

– Он собирается признать себя виновным?

– Нет. Ничего подобного. Он подает заявление с требованием признать остановку его автомобиля незаконной.

– Требованием признать незаконной? На каком основании?

– Не было веских причин, чтобы тормозить его машину. Виктор Чавес, полицейский из отдела Майами-Бич, который задержал его, лжет. Он не видел, что Бантлинг превышал скорость. Полицейский таким образом оправдывается, чтобы обосновать свое требование остановиться. Бантлинг также утверждает, что задняя фара не была разбита и это обоснование – тоже чушь собачья. В общем и целом он утверждает, что Чавес – мошенник, который хочет прославиться, используя в этих целях Купидона.

Си-Джей преднамеренно выпустила вторую часть заявления, истинную причину, по которой ее сегодня приглашали в тюрьму.

Доминик вспомнил кусочек стекла от фары, который нашел на месте преступления и опустил себе в карман в тот вечер, когда арестовали Бантлинга. Это определенно не первый раз, когда полицейский брал дело в свои руки, используя фонарик, собственную ногу или еще что-то. Пусть факты соответствуют преступлению.

– Прекрасно, – сказал он, качая головой и пытаясь отделаться от образа Чавеса, сбрасывающего куски фары с шоссе Макартура. Прямо перед зданием «Майами гералд». – Но ты же снимала с него предварительные показания. Что ты думаешь о его рассказе?

– Он первогодок. Опыта маловато. Но я считаю, что там все будет в порядке. – Теперь Си-Джей чувствовала себя крайне неуютно. Она не очень хорошо умела лгать. Может, умела уходить от темы, умалчивать, но не врать. – Если бы я могла выбирать, то, конечно, предпочла бы другого полицейского в качестве свидетеля, но это невозможно, поэтому придется продолжать с тем, который у нас есть. Я с ним работаю.

– Не понял. Рубио пригласила тебя в тюрьму, чтобы подать заявление о прекращении дела? Это не имеет смысла. Она могла бы сделать это в суде. Ей не требовалось тащить тебя в эту дыру. И Бантлинг присутствовал?

– Да. – Си-Джей начало слегка трясти.

– Еще кто-то?

– Нет.

– Только ты, Рубио и Бантлинг, запертые в камере? – Доминик наблюдал за тем, как после каждого вопроса она становится все бледнее и бледнее. Почему?

Си-Джей знала, что он за ней внимательно наблюдает, ищет ответ, и в эти минуты ответы легко читались у нее на лице. Она взяла сумку и прижала к себе.

– Доминик, пожалуйста. Это был долгий день. Бантлинг – ненормальный. Я не хочу об этом говорить.

– Си-Джей, что у него на тебя есть? Почему это дело так тебя расстраивает? В чем проблема? Ты можешь мне рассказать. Вдруг мне удастся что-то предпринять...

Боже, как бы ей хотелось, чтобы она могла с ним поговорить. Как бы хотелось, чтобы Доминик избавил ее от кошмара, может, подержал в своих объятиях и она почувствовала бы себя в безопасности, как в тот вечер, четыре недели назад. Теперь, больше чем когда-либо раньше, ей требовалось это чувство, потому что ее жизнь, казалось, выходила из-под контроля, снова выходила, как прежде.

– Нет, нет, как я и сказала, Бантлинг – ненормальный, и это все. Мне нужно домой. Поздно, а я устала.

Доминик наблюдал за Си-Джей, когда она брала портфель.

– А заявление может сработать?

– Нет. Проблем не должно возникнуть.

– Я могу посмотреть копию?

– Она у меня в кабинете, – соврала Си-Джей.

Она знала, что пресса будет смаковать все факты после того, как заявление официально подадут в суд и оно станет достоянием общественности. О ее изнасиловании начнут трубить все газеты, его станут анализировать двадцатилетние репортеры, пытающиеся сделать себе имя. А она снова, и снова, и снова будет переживать трагедию, пока публика об этом не забудет. И хотя Си-Джей знала, что это не послужит основанием для прекращения дела и ее отстранения, судье Часкелу не понравится, что она ничего не рассказала. Си-Джей также опасалась, что ее отстранит Тиглер и назначит другого государственного обвинителя, того, который не несет в зал суда багаж из намеков на нарушение профессиональной этики и личную заинтересованность в исходе дела. Си-Джей понимала, что ей следует ввести Доминика в курс дела перед тем, как заявление станет достоянием общественности, но не сегодня. Сегодня она не сможет.

– Хорошо. Давай я тебя провожу.

Доминик знал, что на Си-Джей нельзя давить, таким образом ее можно только еще сильнее оттолкнуть. Поэтому он решил сменить тему:

– Я попытаюсь дозвониться до Мэнни и спрошу, не хочет ли он поужинать. Я провел всю вторую половину дня, перебираясь из клуба в клуб на Майами-Бич, а там в эти часы не повеселишься.

Доминик запер зал заседаний и, когда они выходили из здания, помахал дежурному, который сидел в одиночестве в диспетчерской.

Они молча прошли к джипу Си-Джей, она забралась в машину. Прощание не будет сладким, как недавно.

– Спасибо, Доминик, – только и сказала она.

– Спокойной ночи, Си-Джей. Звони, если понадоблюсь. В любое время.

Она кивнула и нажала на газ.

Доминик повернулся и пошел к своей машине. Он несколько минут сидел на темной пустой стоянке и думал о том, что только что произошло, о странном поведении Си-Джей при упоминании имени Билла Бантлинга. Доминик оставил послание на автоответчике Мэнни, затем проверил собственный. Его сильно удивило постукивание по стеклу.

Это оказалась Си-Джей. Доминик опустил стекло.

– Боже! Не нужно так подкрадываться к людям. В особенности к вооруженным и на темных стоянках. С тобой все в порядке? – Он осмотрел площадку, ожидая увидеть машину Си-Джей с поднятым капотом.

– А то предложение поужинать, которое я слышала на днях, все еще остается в силе? Потому что я умираю с голоду.

Глава 53

Было восемь вечера, и Лурдес Рубио сидела за большим дубовым столом в пустом офисе и смотрела на диплом, полученный по окончании юридического факультета Университета Майами, и все еще раздумывала, как получилось, что день прошел настолько ужасно. Рядом с дипломом на стенах кремового цвета висели различные награды и грамоты, которых она удостоилась за годы работы.

Она помнила все слова клятвы, которую давала как адвокат перед старым судьей Фифлером, и тот ужасный пурпурный костюм с огромными плечиками, словно у защитника команды, играющей в американский футбол, который она надела на мероприятие. Это было четырнадцать лет назад. Судья Фифлер давно умер, пурпурный костюм она сожгла, а годы каким-то образом пролетели.

К большому разочарованию матери, Лурдес всегда хотела быть защитником по уголовным делам. Она мечтала защищать невиновных от попрания их прав и вторжения в их жизнь глаз. Лурдес верила во все то дерьмо, которое принимала за Евангелие на юридическом факультете. Затем она оказалась в реальном мире, в роли адвоката, и ее наивность быстро исчезла.

В мире не было места бездомным, никто не помогал психически больным. Адвокаты хотели денег и заключали сделки. Заваленные работой судьи желали ослабить нагрузку и спихнуть дела. Прокуроры стремились сделать себе имя. Для многих система правосудия являлась только средством для достижения собственных целей. И тем не менее Лурдес хотела работать адвокатом по уголовным делам.

До сегодняшнего дня.

Она справлялась с недостатками системы, оставив бюрократичную службу в должности государственного защитника, такого защитника назначает суд в случае бедности подсудимого, и открыла собственную адвокатскую контору. Как кубинка и женщина, имеющая собственную юридическую практику, она много лет боролась, стараясь сделать себе имя в области, где доминировали мужчины, где ее окружали мужчины. После восьми лет трудной работы она приобрела известность, выступая против самых лучших из них. Она стала одним из самых высокооплачиваемых и уважаемых адвокатов по уголовным делам в Майами. Лурдес Рубио добилась своего. Теперь же она скорее с отвращением, а не с гордостью смотрела на свой диплом. Она думала о своем подзащитном с презрением.

Как она могла угодить в капкан? Как она могла позволить насильнику бросить обвинение в лицо жертве, позволить использовать преступление, как инструмент для получения свободы? Она поступила таким образом, потому что в этой системе победить иногда означает вести очень жесткую игру, и Лурдес знала, что негодяй избрал верную тактику. Он добьется быстрой победы.

Лурдес стала складывать папки в портфель, собираясь идти домой и готовить ужин пожилой матери и, может, посмотреть фильм по кабельному телевидению, но вдруг остановилась и схватилась за голову.

Сегодня она приняла победу за справедливость и очень жалела об этом.

Глава 54

Хлоя Ларсон, симпатичная маленькая будущая юристка из района Куинс, теперь выросла и стала государственным обвинителем. Боже, как время безжалостно с ней обошлось! Он едва ее узнал, с этими мышиными волосами и старомодными костюмами, которые почти скрывали ее когда-то упругую задницу и аппетитную грудь. Но это лицо... Он никогда не забывал лиц. В особенности таких, как у Хлои. Именно поэтому он ее и выбрал – она была не просто хорошенькой, она была исключительно красивой.

И теперь он снова ее нашел. Прошло двенадцать лет, и он нашел ее, и они снова вместе. Выражение ее потрясающего лица, когда его бесполезная защитница сообщила ей новость, было бесценным. Просто бесценным. Шок. Затем испуг. И наконец, ужас. Хлоя попала в ловушку. Она вынуждена снова смотреть ему в лицо своими красивыми зелеными глазами, молча признавая, что проиграла.

Бантлинг сидел на жесткой койке, которая пахла старой рыбой и мочой, и ковырялся в зубах.

«Заткнись и сядь!» – вот что сказала его бесполезный адвокат. Вот что она орала. «Заткнись и сядь!» Кто она такая, черт побери? Ему нужно заново обдумать ее роль во всем этом. Раньше он считал, что Лурдес – хороший выбор, однако теперь... Но с другой стороны, Лурдес достала для него полицейские отчеты из Нью-Йорка, а они заменяли любой роман для чтения перед сном. Он получил возможность фактически узнать о том, что сделал, – со слов других. Посмотреть на все чужими глазами. Здорово было читать. И его адвокат помогла ему напугать до смерти мадам прокуроршу. Но неожиданно Лурдес сказала, что пока не может подать заявление и ей требуется провести дополнительное расследование. А он вынужден раздумывать, сможет ли играть против больших мальчиков из высшей лиги.

– Позволь мне этим заняться, – сказала Лурдес. – Ты признаешь, что являешься жестоким насильником, который использовал нож. Ты хочешь сказать: «Я сделал это тогда, но не делал этого теперь», – и отмазаться, заявив, что государственный обвинитель, твоя жертва, относится к тебе предвзято. Но пойми, Билл: все будут ненавидеть тебя еще больше и будут жалеть ее. Это очень деликатная ситуация, и мы не можем просто предъявить твои обвинения. Мисс Таунсенд все отрицает, и, если честно, твое слово для суда ничего не значит. Нам нужны доказательства.

«Я дам тебе доказательства. Хотя мне очень не хочется с ними расставаться».

– Срывы, подобные сегодняшнему, определенно тебе не помогут. Ты выглядишь как серийный убийца. Позволь мне разбираться с этим так, как я считаю нужным. Тебе нужно только молчать. Просто посиди тихо.

Однако адвокат определенно испугалась. Теперь Лурдес Рубио знала, с кем имеет дело, с кем сидит рядом в зале суда, перешептывается в комнате для встреч адвокатов с клиентами. А он не знал, сможет ли она точно так же убедительно выступать перед присяжными, как раньше, когда считала его невиновным. Доверчивые глаза самки оленя исчезли.

Билл Бантлинг метался по камере, подобно дикому зверю в клетке. Все дело в том, как он понял, что Хлоя, Фасолька, мадам прокурорша, всегда знала, кто он, и ей требовалось запереть его понадежнее для собственной безопасности. Для того, чтобы не сойти с ума. Но теперь Бантлинг знал, какую игру затеяла Хлоя, и ей пришел конец. Будет забавно смотреть, как она сломается.

«Мне очень жаль, что преступников больше не сжигают на костре. Мне было бы гораздо приятнее смотреть, как плавится ваше искаженное лицо».

О, ее речь была настоящим выступлением. Но Бантлинг знал, что Хлоя так говорила только потому, что он сидел в наручниках и кандалах.

Бантлинг знал, что Хлоя испугалась, жутко испугалась. И не напрасно.

Потому что, когда выйдет из тюрьмы, он ее убьет.

Глава 55

– Я прекратила отношения с Домиником Фальконетти.

– Когда это случилось?

Грег Чамберс теперь снова исполнял роль психотерапевта. Он тихо сидел в кресле перед письменным столом, создавая доверительную обстановку. Садящееся солнце проникало сквозь деревянные жалюзи, и комната купалась в теплом свете цвета жженого сахара.

– Наверное, к этому все шло. Я пыталась это остановить, в особенности после ареста Бантлинга, но отношения просто развивались.

Чамберс наблюдал за тем, как Си-Джей затушила сигарету и тут же закурила следующую. Дым висел в воздухе и плясал в лучах мягкого света. Си-Джей медленно выпустила дым, снова убрала волосы с лица и завела за уши.

– Как вы к этому относитесь? Вы этого хотите? – Доктор говорил мягко, не высказывая своего мнения, не осуждая. Стоит только это сделать, как Си-Джей замолчит и замкнется.

– Что я чувствую? Боюсь, нервничаю, счастлива, возбуждена, виновата. Все одновременно. Все это словно слилось воедино, в одно чувство. Я знаю, мне не следовало заходить так далеко, но... Боже, Доминик помогает мне отключиться от всего происходящего. И это хорошо. Это отличая терапия, доктор. Когда я с ним, я с ним. Я в безопасности. Я могу это описать только так. Я могу отключить радар, который у меня всегда работает. Лицо психа наконец вылетает у меня из головы, всего на несколько часов в день, и я сама словно нахожусь в другом измерении, и эта невидимая тяжесть на моем сердце... исчезла. Это чувство, которого я не испытывала ни с одним другим мужчиной, – и я не хочу от него отказываться, лишаться его.

Си-Джей поднялась из синего кресла с откидной спинкой и стала нервно расхаживать по кабинету.

– Но я также боюсь. На самом деле я цепенею. Я не хочу позволять Доминику подойти слишком близко. Есть вещи, о которых он никогда не должен узнать.

– Вы имеете в виду себя? Вы не хотите, чтобы он увидел вас настоящую, поскольку боитесь, что ему не понравится то, что он увидит?

– Нет. Да. Не исключено, когда-то в будущем я смогу полностью расслабиться эмоционально, сбросить защитный панцирь. Разделить себя, как вы любите говорить. Но есть вещи, моменты, которые я никогда не смогу с ним разделить. Вещи, которые он никогда не примет. И я не думаю, что отношения можно строить на полуправде.

– Вы говорите о том, как на вас напали, как вас изнасиловали? Вы не хотите делиться с Домиником этим? – поинтересовался Чамберс. – Может, как раз если вы поделитесь ими, то станете ближе?

– Нет. Кроме изнасилования, есть и другое, но я не хочу обсуждать это сегодня. Не сейчас.

Си-Джей вспомнила то, что не покроет обязанность доктора не разглашать конфиденциальных бесед с пациентом. Она имела в виду совершенные преступления и будущие нарушения. Си-Джей изъяла улики, покрывает свидетеля и помогает ему лжесвидетельствовать. Все это считается преступной деятельностью. Ей нужно проявлять осторожность, чтобы не оговориться.

– А вы уже были близки?

От этого вопроса ей стало неуютно. Возможно, в прошлом она с легкостью ответила бы на этот вопрос, но теперь у доктора Чамберса сложились профессиональные отношения со всеми участвующими в деле. Си-Джей непроизвольно остановилась за креслом.

– Да, – все-таки сказала она.

– И?..

– И это было... – Си-Джей замолчала на мгновение, словно что-то вспоминая. – Это было мило. Однако это не случилось сразу же. Мы просто пошли вместе поужинать вечером после... после того, что случилось в тюрьме.

– После того, как Бантлинг со своим адвокатом бросили обвинение вам в лицо?

– Да. Все правильно. – Си-Джей поделилась с врачом утверждениями Бантлинга о том, что именно он ее изнасиловал. Она не стала говорить про обвинения Лурдес в преднамеренном сокрытии доказательств. – В тот вечер я не могла возвращаться домой. Мне требовалось, чтобы рядом был Доминик. Я была жутко напугана – воспоминания нахлынули, словно все случилось вчера, и я не могла возвращаться одна в пустую квартиру. Я знаю, что на этом нельзя строить отношения – на страхе, – но той ночью мы не спали вместе. Это был просто ужин. Это было общение. Это было больше, чем вначале, какое-то время назад. Мне просто требовалось находиться рядом с ним в тот вечер. Я не могу это объяснить.

Си-Джей подошла к окну и выглянула на запруженную машинами улицу в районе Корал-Гейблс – уже начался час пик. Занятые люди носятся взад-вперед по жизни.

– В любом случае, это просто произошло между нами. Мы медленно пришли к этому. Прошлой ночью. Я не была ни с кем близка после того маклера несколько лет назад и, если честно, никогда не думала, что это когда-то может быть приятно. Но все получилось тепло, приятно, хорошо. Даже в полной темноте я боялась из-за шрамов того, что скажет Доминик, когда их коснется, что он подумает...

Си-Джей вспомнила свою спальню и теплые руки Доминика, которые нежно поглаживали ее чуть ниже спины, когда он целовал ее, его язык касался ее собственного, а руки медленно двигались, расстегивая пуговицы ее блузки. Потом он прижался к ее груди, и она вспомнила, как в то же мгновение на нее нахлынула волна ужаса и беспокойства, потому что она знала: он обязательно почувствует шрамы, может, даже увидит, когда его глаза привыкнут к темноте, – уродливые линии, неровно пересекающие грудь и живот.

Они выпили пару бутылок вина – слишком много вина, – наблюдая за лодками, проходящими по Береговому каналу внизу. Они пили вино, разговаривали и смеялись. Си-Джей расслабилась, ей стало уютно, и она впервые за долгое время почувствовала себя счастливой. А когда Доминик склонился к ее стулу на небольшом балкончике при свете луны, под звук слегка покачивающихся пальм внизу, и поцеловал, Си-Джей не сопротивлялась. Она придвинулась поближе, и, в конце концов, они оказались в темноте, в ее спальне, а руки Доминика зажигали ее тело и пугали разум. Но затем ее блузка и бюстгальтер слетели, и Доминик ничего не сказал. Он даже не остановился. Он просто продолжал целовать ее в темноте, его тело будто медленно танцевало под беззвучную музыку, словно в мире больше ничто не имело значения. А утром, когда Си-Джей проснулась, Доминик все еще лежал рядом и нежно играл ее волосами.

– ...его это не волновало, – продолжала Си-Джей. – Он ни разу ничего не спросил. Я знаю, он должен был почувствовать шрамы, поэтому сказала, что в свое время попала в аварию. Я просто это выпалила.

– А как он отреагировал?

– Спросил, не беспокоят ли они меня сейчас. Спросил, не больно ли мне, когда он их касается. Я ответила: нет, но прошло очень много времени с тех пор, как я была с кем-то близка. А затем он опять занялся со мной любовью. Очень медленно, очень нежно... – Си-Джей замолчала. – Мне не следует вам этого говорить. Это очень личное, и вы знакомы со всеми, о ком идет речь. Но вы единственный, кто знает всю мою историю и все, что сейчас происходит, Грег – доктор Чамберс. Я знаю, что влюбляюсь в Доминика, а может, уже влюбилась. Но не напрасно ли я думаю о нашем с ним будущем?

– Только вы сами можете ответить на этот вопрос, Си-Джей.

– Я даже не могу заставить себя рассказать ему об изнасиловании. Доминик никогда не должен узнать о Купидоне. Сейчас между нами столько тайн, столько лжи...

– А что с заявлением о закрытии дела? Разве вы не сказали, что в нем идет речь о вашем изнасиловании? Разве Доминик не узнает об этом, когда заявление будет подано официально?

– Да, в том варианте заявления, который мне вручила Лурдес, в деталях описывалось изнасилование. Но после того, как я поговорила с ней перед стенами тюрьмы, она, вероятно, задумалась. По крайней мере на какое-то время. Изнасилование не упоминается в заявлении, которое Рубио официально подала в суд неделю спустя. Часкел назначил слушание по заявлению на утро следующего вторника. На Хэллоуин. Конечно, Лурдес может еще меня удивить и вызвать Бантлинга для дачи показаний. Если это произойдет, то весь мир узнает о моей тайне.

– А как вы относитесь к этой возможности? Вашей неспособности контролировать эти события?

– Кажется, что все вышло из-под моего контроля. Но я не могу отказаться от этого дела. И не стану. А если это произойдет и я сломаюсь на глазах у всего мира, то я надеюсь, что... ну, что вы меня поддержите, что вы придете в зал суда. Потому что если Бантлинг начнет давать показания, я вполне могу снова сойти с ума.

– Если вы хотите, чтобы я вам помог, я помогу. Я приду.

Си-Джей почувствовала облегчение, по крайней мере один человек будет в ее углу ринга, если весь мир обрушится вокруг нее.

– Вам лучше прийти пораньше, чтобы занять место, – зал будет переполнен. Как я слышала, репортеры с канала Си-би-эс будут ночевать в палатке перед зданием суда.

Чамберс рассмеялся.

А Си-Джей размышляла вслух:

– Может, у Лурдес есть совесть. Может, она считает, что ее клиент врет насчет изнасилования. Возможно, она решит, что не следует таким образом строить защиту. Думаю, во вторник мы все узнаем.

Чамберс сложил руки под подбородком и поставил локти на колени.

– Я рад, что вы решили снова начать сеансы терапии, Си-Джей. Я хотел бы видеть вас по вечерам в среду, по крайней мере, пока слушается это дело. Я думаю, оно окажется еще большим стрессом, чем вы предполагаете.

Си-Джей улыбнулась:

– По мне можно сказать, что я схожу с ума? У меня дергаются лицевые мышцы? Я несвязно выражаюсь?

– Давайте до этого не доводить. Вы не делитесь происходящим и всеми связанными с делом событиями ни с кем другим, а этот фактор следует учитывать. Поэтому и нужна еженедельная терапия. Это не означает, что я считаю, будто вы снова сходите с ума, как вы выразились.

Си-Джей нервно кивнула. Если метаморфозы снова начнутся, она почувствует это или кому-то придется ей об этом сказать?

– Простите, что я закончила сеансы прошлой весной, не... не предупредив вас, – заговорила она тихим голосом. – Я хотела посмотреть, смогу ли идти по жизни сама...

– Больше ничего не говорите. Я понимаю. Важно то, что вы осознали: вы нуждаетесь в помощи и больше не будете все это переживать одна. А теперь расскажите, как идет дело, – продолжал Чамберс, меняя тему и быстро забывая о неловкой ситуации.

– Все встало на место. Федералы немного отступились. Думаю, Флорс ждет, как пойдет дело с заявлением Лурдес. Если я проиграю, он просто отметет меня в сторону и бросится вперед, изображая из себя героя, с обвинительным заключением. Если я выиграю, он вполне может сделать то же самое. Зависит от того, куда дуют политические ветры. Я только что получила документы на Бантлинга от врача из Нью-Йорка, – продолжала она. – По крайней мере диагноз. Часкел просмотрел документы и сказал, что только диагноз имеет отношение к делу, поскольку Бантлинг еще не ставил вопрос о своей невменяемости. Поэтому я включила диагноз и документы в список доказательств. Это даст еще одну привязку к Анне Прадо, а также еще шести девушкам, в крови которых судебные медики нашли галоперидол. Врач выписывал Бантлингу по двадцать миллиграммов галдола в день.

– Это очень высокая доза. А его до самого ареста лечил тот же врач? Как его фамилия?

– Доктор Файнбург. Да, время от времени. Он выписывал ему новые рецепты каждые три месяца.

– А какой все-таки диагноз?

Си-Джей затушила последнюю сигарету и устало вздохнула, перед тем как уйти.

– Приграничное расстройство психики с крайними и сильными антисоциальными наклонностями. Другими словами, он полный социопат. Словно мне требовался врач, чтобы это констатировать.

Глава 56

Утро Хэллоуина выдалось адски жарким. Уже два дня в Майами столбик термометра не опускался ниже восьмидесяти градусов при огромной влажности. А после обеда, как правило, разражалась гроза. Доминик стоял перед зданием прокуратуры. Он вспотел, и рубашка уже прилипла к груди. Было без пятнадцати десять, он едва успел.

Доминик сократил совещание по делу Купидона с директором Блэком и уполномоченным комиссаром полицейского управления Флориды, поскольку знал: он должен быть здесь. Хотя Си-Джей не просила его об этом и, вероятно, никогда не стала бы этого делать, Доминик знал, что должен прийти. Он видел, как Си-Джей выводит из равновесия одно упоминание имени Бантлинга, и неоднократно становился свидетелем ее странной реакции, напряженности, когда она была вынуждена находиться с Бантлингом в одном помещении. Глаза Си-Джей наполнялись страхом, тело охватывала дрожь. Последние несколько дней, на протяжении которых Си-Джей готовилась к слушанию по заявлению о прекращении дела, Доминик наблюдал, как она все больше уходит в себя. Она определенно переживала стресс, но не хотела обсуждать это с ним. Доминик все еще не знал, в чем дело, но чувствовал: страх у Си-Джей в глазах появляется не только из-за стресса от ведения дела об убийстве. И он знал, что сейчас должен находиться здесь, даже если она станет возражать. Он должен провести ее в зал суда сквозь толпу наглых надоедливых репортеров, любопытных зрителей и тех, кто, нацепив на лицо улыбку, молча молится, чтобы она провалилась. Он должен сидеть позади нее, пока она борется с невидимыми демонами, о которых ему не рассказывает.

Открылись стеклянные двери здания прокуратуры. Заметив Доминика, Си-Джей остановилась, и на ее лице появилось удивление, которое он заметил, несмотря на ее солнцезащитные очки. Она была одета в шелковый черный костюм, светлые волосы стянуты в пучок. На плече на длинном ремне висел портфель, а впереди себя она толкала тележку с тремя коробками, полными папок.

– Я предполагал, что тебе понадобится помощь, – наконец сказал Доминик.

– Я думала, у тебя совещание с Блэком, – медленно ответила Си-Джей.

– Было. Но слушание кажется мне более важным.

Это все еще было так ново – эти отношения, которые у них сложились. Хотя они вместе провели прошлую ночь, в эти минуты оба чувствовали себя неловко. Доминик не представлял, к чему приведут их отношения, к чему он хочет, чтобы они привели, но сейчас он точно знал: Си-Джей не желает афишировать их связь. Поэтому Доминик держал дистанцию, когда они переходили улицу к зданию суда, молча шли рядом, а он катил тележку с коробками.

Глава 57

Виктор Чавес нервничал. Черт, он весь покрылся потом, а проклятые репортеры сновали вокруг, словно стервятники. Они ждали, что дело провалится, и хотели первыми сообщить об этом всему миру. Чавес сидел на скамейке перед залом 2/8 и ждал, когда его вызовут для дачи показаний. Все собрались здесь. Все наблюдали. Сержант, лейтенант, ребята из отделения.

Фактически это был третий арест подозреваемого, в котором участвовал Чавес. Он думал, что отлично дает показания. Но конечно, те случаи нельзя было сравнить с Купидоном. И конечно, в тех случаях он так не обделывался. А теперь его вызывают свидетелем защиты на рассмотрение этого глупого заявления о прекращении дела. О признании незаконным его приказа остановиться. Его обыска. Мужик ездит по Майами с мертвой девушкой в багажнике, а он не имел права остановить машину? Что за чушь!

Сержант Риберо не выпускал его из виду с тех пор, как это случилось. Приходилось сообщать, что идет отлить во время дежурства, и Чавеса очень раздражало, что теперь к нему приставлены няньки. Но он знал, что будет гораздо хуже, если он все испортит теперь, в такой важный момент, когда защита требует признать открытие дела незаконным, когда все фиксируется в протоколе и включены телекамеры. Тогда он не только потеряет работу, но ему также предъявят обвинение. И конечно, этот чертов сумасшедший уйдет от ответа. Виктор должен все помнить до последней детали.

Это было самое сложное. Помнить все чертовы мелочи, как сказала прокурорша, в том порядке, который она определила. «В этом-то и заключается проблема, если ты лжешь, – всегда говорила его мать. – Часто просто не можешь точно вспомнить, что именно наврал». В особенности потому, что его постоянно спрашивали, что он делал тем вечером, как он поймал Купидона на шоссе. Причем спрашивали не только ребята из отделения, спрашивали все, везде: соседи по дому, приятели из школы, незнакомые люди на улице, девушки на пляже, девушки у бассейна, девушки в барах, девушки, которые видели его на дежурстве. Теперь он стал знаменитостью. «Полицейский, который поймал Купидона». И хотя сержант приказал молчать и открывать рот только в суде, девушки бегали не за сержантом, а за Виктором – хотели, чтобы он им рассказывал историю, как поймал самого известного серийного убийцу в Америке.

Но теперь наступил час «икс», и он не должен ошибиться.

Он сидел на скамье в форме полицейского из отдела Майами-Бич, сжав потные ладони, и ждал своей очереди. Наконец двери из красного дерева распахнулись, и громкий четкий голос бейлифа выкрикнул его фамилию.

Глава 58

Когда Си-Джей вошла в зал суда, Бантлинг уже сидел в ярко-красном комбинезоне за столом защиты рядом с Лурдес. Си-Джей чувствовала, как он следит за ней глазами, пока она двигалась по проходу к столу обвинения и с помощью Доминика доставала из коробок папки. Когда она не могла видеть Бантлинга, все равно знала: он улыбается. Она чувствовала это. «Сконцентрируйся. Сконцентрируйся. Как во время слушания любого другого дела».

Доминик сел рядом с Мэнни и Джимми Фултоном за ее спиной, в переднем ряду. Крис Мастерсон и Эдди Боуман немного припозднились, и, чтобы вообще получить места, им пришлось демонстрировать свои жетоны. Они оказались в последнем ряду, рядом с Грегом Чамберсом. С другой стороны зала, все еще в черных костюмах, но без темных очков, сидели «старшие братья», Кармоди и Стивенс, а также «главарь банды» Гракер. Си-Джей не сомневалась, что и Флорс здесь или, по крайней мере, прислал вместо себя заместителей, вероятно, с подготовленными федералами обвинительными заключениями на тот случай, если дело провалится. Как и обычно, репортеры находились здесь, установив телекамеры по всему залу. Он был забит до отказа.

Лурдес даже не взглянула в сторону Си-Джей, когда та вошла в зал, занявшись чтением разложенных перед ней бумаг. Си-Джей все еще не знала, чего сегодня ожидать от Лурдес, и сердце у нее учащенно билось, в горле стоял ком. Открылась дверь, ведущая в судейский коридор, и Хэнк, бейлиф, быстро прокричал:

– Начинается заседание суда. Достопочтенный Леопольд Часкел Третий председательствует. Всем занять свои места и соблюдать тишину. Отключить мобильные телефоны.

Судья Часкел занял свое место, повернулся к Лурдес и сразу же приступил к делу:

– Итак, мисс Рубио, мы сегодня собрались здесь, чтобы выслушать ваше заявление о признании незаконными остановку автомобиля мистера Бантлинга и последовавший обыск. Я прочитал ваше заявление, поэтому начинайте. Приглашайте первого свидетеля.

Глава 59

Поскольку именно защита требовала признать действия полиции незаконными, то адвокату предстояло представлять доказательства. Защите требовалось доказать незаконность остановки автомобиля, обвинению же не требовалось отстаивать свою точку зрения. И конечно, единственным способом доказать, что требование остановиться было необоснованным, являлось привлечение свидетелей. И первым свидетелем Лурдес стал полицейский из отдела Майами-Бич Виктор Чавес.

Он спокойно вошел через двустворчатые двери в зал суда и торжественно кивнул судье Часкелу, перед тем, как занять место, отведенное для свидетелей. Он поправил форменный галстук и откашлялся, зал погрузился в тишину.

Лурдес прекратила перебирать бумаги и делать пометки и через несколько долгих секунд приблизилась к свидетелю. И именно тогда все внутри у Виктора Чавеса похолодело от страха, а во рту пересохло, и именно тогда он понял, что все пропало.

Несколько недель назад он вместе с братом ходил на Собе. Они ходили в «Кливлендер», тот же самый бар, что и Морган Вебер, последняя найденная жертва Купидона. Ее там видели в последний раз. И как и всегда, когда разнеслась новость о том, что он сидит в баре, «тот полицейский, который поймал Купидона», отовсюду появились женщины. Они подходили с разных сторон и интересовались, как он поймал преступника. Они хотели знать, нельзя ли им провести какое-то время на заднем сиденье его патрульной машины. Это было невероятно.

Как только он тогда уселся в баре, симпатичная рыженькая девушка в туго обтягивающей грудь розовой футболке и ее черненькая подружка оказались рядом с ним, спрашивая, правда ли, что он поймал Купидона. Виктор уже пропустил несколько стаканчиков перед тем, как добраться до «Кливлендера», а потом еще и там добавил, и очень скоро он почувствовал себя великолепно. Его брат сильно напился, практически не стоял на ногах. А эта рыженькая явно хотела отдаться Виктору и, раскрыв рот, ловила каждое его слово. И он знал, что это еще одна ночь, когда ему легко удастся снять девчонку.

Теперь Чавес сидел на жестком деревянном стуле с жесткой спинкой и на него смотрели глаза всех, кто собрался в зале суда, работали камеры, а Виктор знал, что все пойдет прахом. На лбу выступила испарина, и капельки пота стали скатываться по вискам. Он чувствовал, как они катятся по шее, и плотно сжал сухие губы.

Адвокат, представлявшая обвиняемого, стояла перед ним в консервативном сером костюме, скрестив руки на груди. Это была черненькая подружка той рыжей из «Кливлендера».

И Чавес знал, что рассказал ей слишком много.

Глава 60

Что он тогда говорил? Что он тогда говорил?! В голове у Чавеса все перепуталось, словно магнитофон сжевал пленку. Он тысячу раз рассказывал все по-разному, но что именно он говорил? Какую версию слышала черненькая? Виктор столько выпил, что едва ли в ту ночь помнил, как его зовут, когда наконец добрался домой.

– Пожалуйста, представьтесь для протокола, – попросила адвокат.

– Виктор Чавес, отдел полиции Майами-Бич, – пролопотал он. «Расслабься, расслабься. Попытайся расслабиться».

– Сколько времени вы служите в отделе полиции Майами-Бич?

– М-м-м... с января. С января двухтысячного года.

– Теперь давайте перейдем к делу, полицейский. Вы дежурили с трех дня до одиннадцати вечера девятнадцатого сентября двухтысячного года, в тот вечер, когда был арестован мой подзащитный, Уильям Бантлинг. Так?

– Да. Да, дежурил.

– Именно вы тот полицейский, который приказал ему остановиться?

– Да.

– Какие события предшествовали вашему требованию остановиться?

Чавес тупо огляделся, словно надеясь, что кто-то придет ему на помощь.

– Другими словами, что произошло в тот вечер, полицейский Чавес?

Чавес хотел зачитать фрагмент своего отчета, но Лурдес остановила его:

– Пожалуйста, своими словами, по памяти, полицейский.

Си-Джей поднялась с места.

– Возражение обвинения. Свидетелю дозволяется просматривать документы, которые могут освежить его память.

Судья Часкел склонился вперед и скептически оглядел Чавеса:

– Пока он не заявлял суду, что ему требуется освежить память, мисс Таунсенд. Кроме того, полицейский, я подозреваю, что это был самый важный день вашей недолгой службы в правоохранительных органах и вы должны помнить каждую минуту того вечера. Почему бы вначале нам не попробовать все вспомнить без отчетов?

Си-Джей медленно выдохнула, пытаясь не встречаться взглядом с полицейским, в глазах которого читалось отчаяние.

– Я патрулировал район. Я был на Вашингтон-авеню, когда увидел этот «ягуар», он с превышением скорости проехал мимо меня в южном направлении, к дороге на насыпи. К шоссе Макартура. Поэтому я отправился за ним. Я какое-то время ехал за ним по шоссе, просто наблюдая. А затем он неправильно перестроился в другой ряд – не подал сигнала, – и я также увидел, что у него не работает одна задняя фара. Поэтому я его и остановил. Я подошел к машине, как раз напротив здания «Гералд», и попросил предъявить водительское удостоверение. Он предъявил. Он нервничал, знаете, потел, как-то дергался. Я взял водительское удостоверение и пошел назад к своей машине, а по пути остановился у его бампера, чтобы взглянуть на разбитую фару. И именно тогда я увидел то, что выглядело как... м-м-м кровь. Прямо на бампере. Я вернул ему удостоверение, а когда возвращал, то подумал, что уловил в автомобиле запах марихуаны. И я спросил Бантлинга, могу ли я осмотреть его багажник. Он сказал, чтобы я проваливал. Поэтому я связался с «К-9» и попросил подкрепления. Приехал Бочамп из отдела Майами-Бич со своей собакой по кличке Силач, и Силач просто спятил у багажника. Простите, он своим поведением показывал, что в багажнике что-то не то. Поэтому мы его и открыли и нашли мертвую девушку.

– Вы дежурили один или с кем-то?

– В тот вечер я был один.

– На какой скорости ехал мистер Бантлинг, когда вы впервые заметили его?

– М-м-м... примерно сорок миль в час в зоне, где максимально допускается двадцать пять.

– Вы определили скорость при помощи радара?

– Нет.

– О-о. Значит, вы поехали за ним и заметили на своем спидометре, что он едет на скорости сорок миль в час?

– Нет. – Чавес явно ощущал неловкость.

– Где вы находились, полицейский Чавес, когда впервые обратили внимание на превышение скорости? На бандита в новом «ягуаре», превышающего скорость на пятнадцать миль свыше допустимой, несущегося по Вашингтон-авеню?

– Я стоял на Шестой улице. На углу Шестой и Вашингтона.

– По ходу или против движения?

– Против. Я стоял на улице.

– Вы находились вне патрульной машины? Если я вас правильно поняла, полицейский, вы не пользовались радаром, вы не следовали за моим подзащитным в патрульной машине, вы даже не находились в патрульной машине, а стояли на углу улицы, когда увидели, как мимо вас пронесся автомобиль?

– Да.

– И вы без помощи приборов, на глазок, всего через девять месяцев после окончания полицейской академии, смогли определить, что этот черный автомобиль идет на скорости, примерно на пятнадцать миль превышающей допустимую?

– Да. Да, смог. Он выезжал и снова вставал в поток движения. Он создавал аварийную ситуацию на дороге.

«Это прямо из учебника», – подумала Си-Джей.

– А почему вы в тот момент не сидели в патрульной машине?

– Я пытался разнять двух ребят, которые подрались, потому что один другого как-то обозвал.

– И вы забыли про эту драку, в результате которой могли пострадать люди, уселись в патрульную машину, которая смотрела в противоположную от Вашингтон-авеню сторону, и что сделали?

– Я, э-э-э, последовал за вашим подзащитным к дороге на насыпи.

– А как вы оказались на Вашингтон-авеню, чтобы следовать за моим клиентом на дорогу на насыпи?

– Я поехал по Шестой улице к Коллинз, а потом назад по Пятой, и с Вашингтона на дорогу на насыпи.

– Значит, вы вначале поехали по Шестой в противоположном направлении и, как я предполагаю, потеряли из виду моего подзащитного, превышающего скорость?

Чавес кивнул.

– Пожалуйста, говорите в микрофон, полицейский Чавес, потому что секретарь суда не может записать в протокол ваш кивок.

– Да. Все правильно. Я потерял его из виду. Но я снова его увидел. Сразу же. Тот же автомобиль, с тем же номером, на дороге на насыпи.

При этих вопросах Чавес не только испытывал дискомфорт, но он еще и начинал ненавидеть Лурдес Рубио. Его ответы звучали напряженно, резко.

– Он опять шел с превышением скорости?

– М-м-м, да. Да, шел. Если я правильно помню, то он шел на скорости миль шестьдесят – шестьдесят пять в зоне, где допустимы пятьдесят.

– Но вы не сразу же остановили его?

– Нет.

– Примерно сколько миль вы проехали по дороге на насыпи перед тем, как решили, что мистер Бантлинг представляет угрозу безопасности гражданам Майами и его требуется остановить?

– Примерно две. Я остановил его напротив здания «Гералд».

– И он сразу же остановился?

– Да.

– Он не пытался сбежать?

– Нет.

– И вы утверждаете, что он нервничал, потел, дергался, когда вы к нему приблизились?

– Да.

– Примерно так, как вы сейчас, полицейский Чавес?

В зале суда послышались смешки.

– Возражение обвинения, – снова встала Си-Джей.

– Возражение принято. Продолжайте, мисс Рубио, –