Легенда о Якутсе, или Незолотой теленок [Валерий Тихомиров] (fb2) читать онлайн

- Легенда о Якутсе, или Незолотой теленок (и.с. Убойно Смешной Детектив) 741 Кб, 377с.  (читать) (читать постранично) (скачать fb2) (скачать исправленную) - Валерий Тихомиров - Сергей Гуреев

Настройки текста:



Валерий ТИХОМИРОВ и Сергей ГУРЕЕВ ЛЕГЕНДА О ЯКУТСЕ, ИЛИ НЕЗОЛОТОЙ ТЕЛЕНОК

Глава 1 НЕ БУДИТЕ СПЯЩУЮ КОРОВУ

На зону «Имени Второго Съезда Монгольской Компартии» пришел праздник. К отбою бараки украсились елочными гирляндами. На «колючке» появились красные транспаранты с многозначительными надписями: «Да здравствует..!», «Ура..!» и «Привет участникам..!». Зэки щеголяли в ватниках, вывернутых наизнанку. У некоторых на шее были вызывающе повязаны относительно белоснежные носовые платки.

Праздник еще не начался, а леденящее кровь предчувствие уже витало в воздухе. Атмосфера наступившей весны и всеобщего веселья пролезла даже в кабинет начальника лагеря. Кум напрягся. Он зябко передернул плечами и на всякий случай надрался до бессознательного состояния. В нарушение всех правил. На сорок минут раньше установленного самим себе срока. Последний стакан он принял стоя. Вместо закуски подполковник внут ренних войск приложился к настенному портрету Л. И. Брежнева. Взасос. Подозрительно эротично двигая языком. После чего упал в забытьи, чутко похрапывая…

Задорный вой вечернего гудка прозвучал как обычно — ровно в десять. Моченого он застал у персональной параши. Татуированные веки авторитета, сомкнутые в напряжении, чуть дрогнули. Зажурчала тонкая желтая струйка, перекрывая сигнал отбоя. Пахан мочился символически. Отрицая распорядок и советскую власть. Так полагалось настоящему вору в законе.

Закончив мочеиспускание протеста, Моченый открыл глаза. Он задумчиво поднял руку и посмотрел на отполированный до зеркального блеска ноготь среднего пальца. Этим страшным воровским оружием можно было запросто зарезать человека. Вообще-то такие веши полагалось делать бритвой. Но ее, по дурацкой традиции, следовало выплевывать изо рта. При этом вероятность порезать собственный язык была стопроцентной. Такого экстремизма Моченый не признавал. Он и орехи-то членом колол с большой неохотой. Чисто по понятиям. Все же авторитет, а не диссидент очкастый.

Вор в законе резко выдохнул, со свистом пропуская воздух сквозь дырку в золотой фиксе. Ноготь с легким хрустом вошел в деревянную стену барака. Над парашей появилась еще одна зарубка. Последняя. Семисотая. Пора было соскакивать. Весь блатной мир знал эту фишку Моченого. Дольше семисот дней он не парился ни в одной зоне. Щепка откололась от стены, застряв под ногтем.

Тем временем лагерный бомонд готовился к праздничному чифиру. Даже «чушки» с «петухами» робко хихикали у начищенных до зеркального блеска параш. Стукачи прятались возле караулки и карцера, поближе к власти. Немецкие овчарки исконно сибирского происхождения взволнованно скулили в вольере, нервно охраняя собственные миски.

Вертухаи тоже немного нервничали. Все же не каждый день, месяц и даже год САМ Моченый уходил в бега. По такому случаю личный состав караула в парадной форме залег у пулеметов, мелко дрожа. В эту ходку-отсидку пахан вел себя прилично, чем поверг зону в ужас. Он никого не загрыз. Не было ни обглоданных лиц, ни откушенных пальцев. Соответственно и проводить его хотелось без эксцессов. По-людски. Двумя-тремя очередями на поражение. Чтобы, упаси Господи, этот кошмар не надумал вернуться.

Тем не менее водку, присланную от щедрот лагерного общака, караул выжрал. Несмотря на ответственность момента, страсть к халяве взяла верх. И в душах бойцов поселилась тихая радость. Для людей, охраняющих заповедник криминала, алкоголь — службе не помеха. Предстоящий побег теперь казался им праздником. Шум, погоня, а то и поимка ставили точку на серых буднях зоны. А скорее — многоточие… Появлялся шанс кого-нибудь пристрелить или, на худой конец, выловить до того, как беглецы околеют в тайге. За это полагался отпуск и призовой ящик водки от начальства.

В том, что Моченый уйдет, не сомневался никто. Даже сопливые солдаты-первогодки. О побегах пахана ходили легенды. Он бегал из зон и с этапов в гробах и опилках, через канализацию и водопровод… Лагерная молва приписывала Моченому все подряд способы— от старомодного подкопа на пару с французским авторитетом Моней Крестом сквозь камень до «улета на плане». В смысле отлета на дельтаплане. Учитывая опыт Моченого, мешать ему никто не собирался. В конце концов, не портить же уважаемому человеку юбилейный тринадцатый соскок из глупой боязни начальственного гнева?!

Москва, как всегда, была в курсе. МУР регулярно поднимал процент задержания «особо опасных» за счет Моченого. Благо тот, сбежав, не метался, как дешевый фраер. Он упорно шел к поставленной цели. Матерый взломщик, грабитель и убийца раз за разом пытался обнести Центробанк. Подкопы чередовались с налетами. Крыша вскрывалась автогеном. Стены пробивались отбойным молотком. Двери взламывались с применением алмазных боров… Там его и брали муровцы, зарабатывая на Моченом благодарности и звания.

В далекой столице, на Петровке, седой полковник милиции озабоченно взглянул на календарь. Старая выцветшая пометка намекала на предстоящую засаду у Центробанка. Отсчет времени начался.

Пахан выдернул занозу зубами и утробно взревел:

— Гнида-а!!!

— Я здеся, папа, — прошелестел голос верной шестерки за спиной.

Их часто путали несведущие люди. В том смысле, что Гнида канал за главного. Сам Моченый был похож на гориллу, покрытую волосами и татуировками. Гнида, наоборот, отличался плюгавостью, плешивостью и благообразием. Однако зона — не политбюро. Поэтому вором в законе по заслугам числился сильнейший. А его шестерка — просто служил проводником идей гнусного криминала. И проявлял верность, жуткую агрессивность и изобретательность.

— Двух торпед и «корову»! Завтра уходим! — рявкнул Моченый.

— Тики так, — отозвался Гнида.

Из ближайшего барака донеслось приглушенное «Ура-а!!!» На зоне начался праздник…

* * *
Провожали Моченого широко. После отбоя началась культурная программа. Под водку, завезенную в изобилии из соседней деревни, троекратно исполнили «Мурку». Потом ритуально били лагерных «сук». Пахан лично, своими руками, разорвал пополам собственный матрас, обещав не возвращаться. После чего уходящие сотворили себе наколки на запястье. Карта Якутии была изображена в виде сердца. На месте зоны «Имени Второго Съезда Монгольской Компартии» синело солнце. У Моченого лучей получилось тринадцать, по числу побегов. Гнида нарисовал себе пять. Два длинных и три коротких. До встречи с авторитетом его часто ловили и били. Центральный луч извивался вдоль Индигирки и указывал на Магадан. Идти туда Моченый не собирался, но смотрелось красиво.

К моменту ухода в бега собрались все, кроме Моченого. Гнида, даже в мутном состоянии, служил верно. Как пропагандист жития авторитета он раздобыл белой краски. Уходя, соратник авторитета завершил оформление транспарантов. Белым по красному было дописано: «Да здравствует..! пахан!», «Ура..! Моченому!» и «Привет участникам..! Побега!»

Под утро задремавшим вертухаям заслали ведро портвейна с пургеном. Расчет оказался верен. Пить никто не стал. Сразу. Сначала провели собрание. Намерения коварного криминала разоблачили легко.

— Отравят! — твердо заявил сержант Запруда с высоты житейского опыта. Он немного подумал и решил: — Но от стрессу все одно надо! Эй, чучмек, хлебни!

Троянский портвейн влили в рядового-первогодка Асланбекова. В течение десяти минут за ним наблюдали. «Дух» не синел и не задыхался. Более того, неблагодарная скотина, напившись на посту, нагло заулыбалась. За что получила по башке и была отстранена от дальнейшей раздачи. Старослужащие, все-таки не оставив смутных подозрений, перекрестились. Раздался дружный крик:

— Спасите-е! — И первая доза пошла.

За ней устремилась вторая. Ведро портвейна — не такая большая порция. Кончился он быстро. Три банки пургена, наоборот, — количество вполне достаточное для любого метража кишечника. Через некоторое время богатырское журчание и звонкие взрывы заполнили теплый туалет караулки.

Рядовой Асланбеков крепился, как мог. От присоединения к коллективу его спас рвотный рефлекс. К крепленому вину нужна привычка. Успевшая все же проскочить толика слабительного давила «на низ». Солдат держался, как последний зас… спартанец зоны, охраняя крайний ряд колючей проволоки.

Моченый отвел вертухаям час. Как только время истекло, праздник в бараке закончился. Пахан поднялся во весь гигантский рост. Заросшая щетиной зверская рожа перекосилась в клыкастой ухмылке:

— Ну, кореша, держите зону. Мы соскакиваем. Грузите корову в санки. А то заблудится.

От тона Моченого даже бывалые зэки почувствовали тихий ужас. Финал проводов вышел коротким. Гнида юркнул из барака на улицу и коротко свистнул:

— Пора!

Асланбеков, урча животом, лежал у пулемета. Любое движение отзывалось болезненными спазмами от подбородка до колен. Вокруг слышались подозрительные шорохи. У бараков мелькали неясные тени. Лежать было страшно. Но ходить он не мог. Оставалось терпеть, и бояться.

Сумрак перед ним угрожающе сгустился. Крепкие руки простого башкирского парня легли на ручки пулемета. И вдруг из тьмы возник огромный силуэт. В неожиданной материализации Моченого было что-то мистическое. Зверская рожа издевательски оскалилась, вплывая в пятно света от далекого фонаря. Молча протянув вперед руки, пахан взялся за пулеметное дуло. Огромные лапищи без видимого напряжения согнули его в дугу. От леденящего скрежета металла Асланбеков тоненько взвыл.

— Ша, сявка! — резко выдохнул Моченый.

Молодой вертухай взвизгнул и обгадился, теряя сознание, но пост не покинул.

Так в тринадцатый раз ушел Моченый.

* * *
По одну сторону от зоны лежала тайга. Бескрайеяя и непроходимая. Там был леспромхоз, поселок и, конечно, магазины. В другой стороне тайга обрывалась карликовыми березами, переходя в тундру. Там не было ничего. Просто гигантский заснеженный пляж до самого Восточно-Сибирского моря.

География лагеря определяла тактику поимки беглецов. Группа захвата садилась в раздолбанный вездеход и ехала в поселок.. Задержание происходило возле магазина. В случае побега оригиналов можно было проехать чуть дальше. Тогда придурков, оторвавшихся от жратвы и выпивки, вылавливали на длинном Магаданском тракте. Ибо сворачивать в тайгу никому в голову не приходило. За самыми хитрожопыми приходилось заезжать в леспромхоз. Там зэков не жаловали и сдавали сразу упакованными.

С утра, проснувшись в кошмарном бодуне, начальник «…Монгольской Компартии» сам себе показался азиатом. Сквозь узкие щелки между опухшими веками он разглядел пять звезд. К сожалению, к коньяку они не имели никакого отношения, будучи нарисованными на пиджаке Генсека. Кум, не поднимая головы, чтобы не встречаться взглядом с товарищем Брежневым, похмелился. Потом он принял рапорт о побеге заключенных и снарядил погоню. Старшим пошел сержант Запруда с больным животом.

Вездеход с автоматчиками выкатился в сторону поселка. Впереди трусил бывший пограничный пес Вялый. В его задачу входило обнаружение идиотов, свернувших с дороги. Дальше двухсот метров по пояс в снегу уйти было невозможно. Поэтому пес находил их без труда. Проводник служебной собаки с собачьей фамилией Хвостов сидел на переднем сиденье и крепко держал поводок.

У развилки Вялый остановился, вопросительно оглянувшись. Ему сунули под нос погнутый Моченым ствол пулемета. От железа явно пахло продуктом испуга Асланбекова. Но настоящий пограничник, по мнению кума, обязан был сам разбираться, кого ловить. Вялый поморщился, но след взял. Поводок натянулся. Группа захвата удовлетворенно закряхтела. Маршрут на поселок всех устраивал. И вдруг вездеход дернуло. Хвостов, привязавший поводок к руке, вошел лбом в стойку двери. Вялый прыгнул вперед и понес, как ошалевший конь. Он мчался по дороге огромными прыжками и жутко рычал. Вертухаи переглянулись:

— Пограничник!

— Знает, что на самого Моченого идет!

Защелкали затворы автоматов. Брать пахана было страшно до ужаса. Но отпуск и ящик водки… Без них и жизнь-то была так себе. Ее не стоило и жалеть.

Вдруг Вялый свернул на небольшую просеку, ведущую к леспромхозу. Вездеход подбросило на кочке. Проехать среди пней по просеке было невозможно. Да-а… Моченый был хитер. Это оценили все.

— Прямиком в леспромхоз не пошел! Петлю сделал, гад, — изрек Хвостов, еле сдерживая Вялого.

— Зачем? — робко пискнул самый младший в группе лопоухий первогодок.

— Путает! — зловеще прошептал водитель вездехода. — А сам — во-он там сидит в засаде! Потом ка-ак прыгнет!

Зэк с ножом, сидящий при сорокоградусном морозе в засаде на автоматчиков, внушал ужас. Группа притихла. Только безумный пограничный пес, как ненормальный, рвался по следу.

— Может, объедем? — сочувственно предложил шофер. Ему по просеке было не идти. Но и ехать в одиночку тоже не хотелось.

Старший группы захвата посмотрел на него с невыразимой тоской. Время шло, а добыча ускользала. На душе у Запруды было муторно. Вертухай нервно присел на обочину — действие пургена затихало постепенно. Коллектив, утомившийся от переживаний и непосильного умственного напряжения, присоединился. Только Вялый с презрением оглянулся на людей, так бездарно метящих территорию без единого кустика. Пес снова захрипел, натягивая поводок. Вездеход качнуло.

— Тпру! — заорал водитель. — Стащишь с дороги, кобель придурочный!

Неожиданно оскорбление лучших чувств Хвостова к собаке спровоцировало продолжение погони. Проводник спрыгнул на просеку с воплем:

— Не уйдешь, сука лагерная!

Он попал на узенькую тропку и помчался к леспромхозу. Русский человек — как лемур. Если толпой — то хоть топиться.

— Гастелло, …ля! — крякнули суровые вертухаи и потрусили следом.

Шоферу дали в сопровождающие лопоухого первогодка, чтобы было нестрашно, и отправили к развилке. Чтобы, значит, если Моченый рванет обратно в зону, не упустить… Во как! У нас не забалуешь!

Погоня шла долго. Вялый мчался, скуля и всхрапывая, огромными прыжками. Подвывая от страха и азарта, за ним бежали люди с автоматами. В их мечтах водка и отпуск сливались в одно приятное теплое целое. Оно манило за собой и звало вперед. И вертухаи мчались по просеке, используя хвост Вялого как маяк…

Светлые мечты, как положено, умерли у помойки. Погоня вылетела к задворкам леспромхоза и застыла. Ветеран погранвойск настиг добычу. Оборвав поводок, он кинулся вперед. К моменту подхода группы захвата Вялый в хорошем темпе окучивал пегую леспромхозовскую сучку по кличке Шкура. Действовал он как изголодавшийся зэк — нахрапом, без прелюдий. Дело у Вялого спорилось. Шкура визжала, но не вырывалась.

Группа захвата взвыла стаей разъяренных волков. Хвостов, злобно рыча, словно конкурирующий кобель, кинулся через помойку. Мощный удар валенком под хвост и искрометный собачий оргазм совпали. Вялый, ощутив небывалый восторг и одновременно жуткую боль, заревел как паровоз.

Шкура взмыла из-под него и исчезла, чуть не проломив забор. Следом за ней в последней надежде полезла группа захвата. Но отдых и вожделенная водка накрылись медным тазом. Суровые похмельные лесорубы напрочь отрицали все. Особенно присутствие Моченого. А также Копченого, Леченого, Печеного и, етит вашу мать, Буденного!!!

Прибыл вездеход. Вертухаи загрузились и убыли, утопая в соплях жалости к себе. Следом за машиной, страдальчески кряхтя, трусил Вялый. Судя по озадаченной собачьей морде в душе у него зарождалось понимание мазохизма как философии лагерной жизни.

* * *
Пока цепные псы режима метались по тайге, беглецы торили тундру. Их было пятеро. Из сотен отморозков Гнида без труда выбрал двух камикадзе. У Коли и Толи был тотально атрофирован контроль мозговых центров коры над поведенческими стереотипами адекватных физиологических реакций [1]. Приказы пахана они не обсуждали. Потому что не понимали. Но соглашались безропотно. Им вручили рюкзаки и показали направление. Больше ничего. Дабы ребят не замкнуло.

С «коровой» пришлось сложнее. Еда — дело серьезное. Друга для продуктовых нужд с собой в тундру не возьмешь. Это тебе не горы… по-Высоцкому. От ходячего НЗ при побеге с Колымской зоны требовалась упитанность, выносливость и наивность одновременно. Толстых идиотов на зоне хватало. Но не настолько конченых, чтобы идти в бега с Моченым. Творческий поиск Гниды мог затянуться. Но шестерке повезло. За сутки до побега, в ноль часов одну минуту в барак ввалился пятнистый фиолетово-зеленый икающий субъект. Треснутые очки над зелеными пухлыми щечками не могли скрыть безумных глаз, отягощенных мукой вредного на зоне и бесполезного в жизни высшего образования. В довершение образа «коровы для Моченого» субъект, столкнувшись с Гнидой, издал жалобный стон:

— М-м-м… П-простите-е, я заблудился… Вы не подскажете?.. Ик!!!

Лучшей кандидатуры на роль самоходной продуктовой заначки нельзя было даже придумать. Гнида жизнь знал. Поэтому показал зеленому придурку дорогу в туалет и заодно выслушал историю непростой жизни Степана Степановича Потрошилова, интеллигента в шестом поколении.

Потрошилов был сексуально активным алкоголиком. Алкал он все, что горело. После чего домогался до любого тела старше тринадцати и младше Тутанхамона. Зачастую успешно. Во хмелю Степан Степанович проявлял себя несгибаемо стойким бойцом эротического фронта. В результате чего и оказался на зоне. Нет, он никого не насиловал! Просто однажды овладел марксизмом-ленинизмом. В лице супруги третьего секретаря обкома КПСС. Без злого политического умысла. На избирательной урне. В день выборов в Совет народных депутатов. Слухи о нем поползли по госдачам.

Изматывающая борьба с происками империализма, неустанная забота о благе трудящихся и профессионально неизбежный алкоголизм отрицательно сказывались на… мужестве суровой партийной элиты. К изумлению жен партийных боссов, Потрошилов сохранял боеспособность и после литра водки, и даже в дни съездов. Внезапно оказалось, что не все мужчины в мире — члены партии. В пьяном угаре Степан Степанович становился сексуально неутомим и политически близорук. В том смысле, что не видел половой разницы между Партией и Комсомолом. А она, очевидно, таки была. Посадили его по горячей просьбе все той же «Мадам Третий Секретарь». Формально — за пьяное хулиганство в особо крупных размерах. Фактически — за измену Партии. С инструкторшей райкома ВЛКСМ.

Степан Степанович попал на Колыму. Оказавшись вдали от спиртного и женщин, он впал в транс. Организм без важнейших составных частей бытия пошел вразнос и к прибытию на зону достиг глубокого шока. Жадобы на несправедливость кары не помогли. Как выяснилось, все окружающие сидели «ни за что». Тогда в поисках утраченного счастья Потрошилов стал пить все.

Как интеллигента в шестом поколении на зоне его приставили к мытью окон штаба. В первую очередь он употребил стеклоочиститель «Секунда». Окна кабинета начальника лагеря в штабном домике остались мутными. А кожа Потрошилова приобрела нежно-фиолетовый оттенок. Невзирая на окрас, он принялся соблазнять бухгалтера зоны, прапорщика Ступину. Та, плюнув на пенсионный возраст, накрасила губы и покорно обнажила впалую грудь. Замполит лагеря, случайно узрев эту порнографию, снял Степана Степановича с …интеллектуальной работы. За «потерю самосознания и человеческого облика».

Следующим этапом карьеры стала столовая. Шеф-повар Мама Люся была родом с Лиговки. Пожалев земляка из далекого Питера, она пристроила его к кухне. В знак огромной, нечеловеческой благодарности Степан Степанович выжрал ведро забродившего компота. И Мама Люся пала жертвой его полового безумства. Почти. Две огромные груди, похожие на астраханские арбузы средней степени спелости, уже легли на колоду для рубки мяса. Уже лучились похотью наивные голубые глаза коварного соблазнителя… И тут компот сказал сексу решительное «Нет!». Глаза Потрошилова выкатились из орбит. Бюст закатился обратно в халат. Вместо работы в столовой половой террорист с жутким поносом очутился в лазарете.

Начальник медчасти зоны носил гордое звание фельдшер. И не менее гордую фамилию Тютько. От нового пациента фельдшер Тютько получил огромное наслаждение. Хлипкий медицинский сарайчик содрогался от потрошиловских извержений две недели. Все это время начмед находился поблизости.

— О, слышь, як гадит! — радостно комментировал он взрывы из лазаретного туалета. — Мабудь, усе порушит, и мене на пенсию уволють…

Как только Потрошилов пришел в себя, он унюхал спирт и медсестру Галину Мефодьевну. Взгляд его недвусмысленно загорелся. И то и другое принадлежало Тютько.

— Тильки для сэбэ! — по-хорошему предупредил фельдшер.

Степан Степанович не поверил. Из лазарета его вышвырнули. Начмед был «з Украйны». Поэтому негуманно пинал интеллигента ногами за покушение на чужую собственность.

После столкновения с медициной Потрошилов окончательно утратил веру в гуманизм. Зато приобрел бутыль с зеленкой. Которую и употребил, не успев отойти нескольких метров от медпункта. За ближайший углом. В барак он ввалился зеленым, икающим и счастливым.

Степан Степанович был назначен «коровой» сразу. Даже мычал он после литра раствора зеленки соответственно. А уж комплекция его просто навевала мысли о говядине. Моченый плотоядно кивнул:

— Берем! Зеленкой пропитался — стерильный, значит. Дольше сохранится.

Находку ознаменовали нанесением татуировок на животы. В фигурных скобках, жутко напоминающих рога, у пахана синела цифра «три». У Гниды появилась единица.

На следующий день Потрошилова отмыли, как смогли. Зеленка въелась в щеки и губы намертво. Потом в него влили два литра браги и объяснили историческую роль интеллигенции в судьбе Моченого. Правда, он сразу все забыл. Но на груди осталась татуировка в виде вымени. А в душе поселилось неясное чувство гордости.

* * *
Утро застало побег в затихающей фазе. Тундра лежала впереди, позади и по бокам. Толя в снегоходах брел первым, протаптывая дорогу. Коля вез Потрошилова на санках. Сам Степан Степанович идти не мог ввиду отсутствия равновесия. Даже чувство огромной ответственности за возложенную на него высокую миссию не помогало.

Моченый прищурился на солнце и понюхал ветер. Размытое желтоватое пятно глаза не резало. Ветер, как обычно, пах снегом. Пахан вздохнул. Идти черт знает куда не хотелось. Собственно говоря, ему и в зоне жилось неплохо. Тащиться через всю страну было в лом. Опять-таки, Центробанк и МУР надоели пахану до смерти. Опять-таки, били в МУРе больно.

«А вот не пойду на дело!» — нагло подумал Моченый.

В далекой столице седой полковник вздрогнул. На расписание засад у Центробанка легла клякса.

— Пристрелить его при задержании; что ли? — сентиментально вздохнул старый мент, сделавший карьеру на прошлых арестах рецидивиста.

Моченый сам поразился дурацкой идее, пришедшей в голову. По воровским законам, он даже думать не мог о нарушении традиций. Пахан тряхнул головой и вернулся в тундру. Из глубокого потайного кармана мехового ватника он достал расписание побега. На листке был подробно, по дням расписан маршрут и график. Вместо обеда на второй день намечался привал. Он ткнул Гниду в плечо:

— Давай нору! Будем шхериться.

В ближайшем сугробе они выкопали берлогу и уснули, прижавшись друг к другу.

* * *
К вечеру народ в сугробе протрезвел и проснулся. Последним мутные глаза открыл Потрошилов. Вместо вонючих стен барака его окружал снег. Рядом оказались какие-то смутно знакомые лица. Они погано щерились, глядя на Степана Степановича.

«Как голодные…» — почему-то меланхолично подумал он. Длинная ночь с пятницы на понедельник странным образом закончилась на свободе. Каким — оставалось загадкой. Зачем ему такая свобода, тоже было неясно. До вполне законного освобождения, то есть звонка, и так оставалось два дня. За побег могли напаять года три.

В раздумьях Потрошилов снял очки и начал интенсивную протирку. «Надеюсь, мы никого по дороге не… кокнули?» — спросил он себя. «Мы» после очистки оптики от корок льда показались еще страшнее. Моченый приблизил свою гориллоподобную рожу вплотную к отчаянно распахнутым наивным глазам Степана Степановича. Беззащитно интеллигентные мысли читались в них без труда. Факт побега «корове» не нравился. Ей хотелось обратно в зону. До лагеря было еще слишком близко. Да и бегать за полупьяным дурачком по тундре не хотелось. Пахан потрепал Потрошилова по пухлой щеке, зачем-то облизнувшись. В берлоге раздался глухой рык:

— Тебе надо выпить!

Рот Степана Степановича начал приоткрываться в немом ужасе понимания. Оно вот-вот должно было озарить гудящую с похмелья голову. Но не успело. Ловкая лапа Гниды поднесла к его губам край алюминиевой кружки. Глотательный рефлекс у Потрошилова был развит здорово. Послышался короткий всасывающий всхлип в двести граммов, и кружка опустела.

Коварный расчет матерого пахана оказался точен. На свежие дрожжи доза ударила Степана Степановича в лоб. Изнутри. Сильно. Он тихо хрустнул сосулькой, заботливо сунутой ему в зубы добросердечным Коляном. Волна приятного тепла разогнала сумрак берлоги. Стало уютно. Дружная компания приятных попутчиков радостно улыбалась Потрошилову. Он с облегчением выдохнул, отгоняя мимолетные неприятные ощущения, тут же забыв о них. Захотелось простого дружеского общения.

— Человек рожден для водки, как птица для помета! — многозначительно изрек Степан Степанович, развязывая беседу. При этом он, сочно причмокивая, грыз остатки сосульки.

— Слышь, корова пьяная, потухни? — вяло процедил сквозь зубы Колян.

— Я не корова! Я олень! — твердо заявил Степан Степанович и упал.

— Зря ты…— вяло прокомментировал Толя, — гордиться надо. Не каждому, блин, доверят… Все же «корова» самого Моченого!

Пахан пустые базары не уважал. Подавив желание отрезать умнику язык, он буркнул:

— Гнида, побаклань с ним. Я тут разберусь с торпедами. — Он отвернулся.

За спиной прохрипел блатной басок шестерки:

— Ну, очкарик, че там у Фрейда про Ницше?

Пахан извлек из потайного кармана мятый листок расписания.

В графике напротив вечера второго дня стояла отсылка группы сопровождения. И только после этого — ужин. Моченый заторопился.

— Слышь, камикадзе, — пробасил он, — все тундрой не уйдем.

Толя и Коля преданно кивнули. Гулять по снежной целине с санками и рюкзаками им надоело.

— Сделаете круг до леспромхоза. Если запалят, базарьте, что мы, — Моченый кивнул на Гниду и Потрошилова, — гикнулись в тайге. Лады?

— Тики так, — обрадованно улыбнулся Толик, — сделаем!

— Разбегаемся, — тихо просипел Гнида, — пока фраер фишку не рубит.

Степан Степанович не услышал. Он в этот момент развивал теорию пассионарности Гумилева по всей Якутии…

Рюкзак, прикрывающий выход из сугроба, вывалился наружу. К ужину, их осталось трое…

Прошла неделя побега. Водка закончилась на второй день. Степан Степанович брел по ледяному кошмару в полной прострации. Несмотря на холод, изматывающее голодное похмелье за неделю никуда не делось, приобретя хронический характер. На восьмой день он готов был выпить даже ацетон, но ничего, кроме снега вокруг не было. И не предвиделось на ближайшей сотне километров пути. Потрошилов начал спотыкаться и падать. Только пресловутая жизнеспособность интеллигента не давала ему лечь посреди тундры и жалобно завыть.

В этот же день закончилась последняя банка тушенки, которой, впрочем, Степану Степановичу не давали. «Корове» в день полагался кусок сухаря, кружка кипятка и басня о скором завершений похода. Он тупо переставлял ноги, а в ушах гудел нудный напев Моченого. Здоровенный пахан постоянно мурлыкал, без намека на слух и голос: «По тундре, по широкой дороге…»

От его жуткого воя Степану Степановичу было неуютно на бескрайних просторах Индигирской низменности.

Перед ночным привалом восьмого дня Моченый вынул из потайного кармана расписание. Пока все шло по графику. Он чуял близость жилья, а значит, еды и женщин. Ему было безразлично, будут ли это якуты или чукчи с эвенками. Как голодный волк, Моченый мог загрызть любого. Для этого нужно было продержаться еще немного.

Плотоядный взгляд пахана скользнул по наивному Потрошилову. «Корова» привалилась к тощему рюкзаку и жалобно мычала. Моченый сглотнул слюну, с вожделением переворачивая график побега. На обратной стороне было меню. Плотоядно зарычав, он облизнулся и тихо прочитал:

— Девятый день — уши и пальцы…

— Простите, что вы сказали? — Степан Степанович нашел в себе силы вежливо улыбнуться. Без интеллектуального общения затянувшееся похмелье протекало трудно.

«И язык!» — кровожадно подумал Моченый. Умствования Потрошилова вызывали в нем желание сожрать назойливого фраера сразу и целиком. Но хавать вне расписания было не по понятиям. Спать легли на голодный желудок.

Степан Степанович проснулся оттого, что кто-то ущипнул его за самое усидчивое место в организме. Уроки зоны Потрошилов усвоил глубоко, до подсознания. Мгновенно прервав мучительный сон про портвейн и комсомольскую инструкторшу, он беспокойно дернулся и хлопнул себя по нижнему краю ватника. Но руки Гниды там уже не было. «Померещилось», — подумал Стенай Степанович, окончательно просыпаясь.

«Пухленький», — сонно констатировал про себя Гнида, засыпая в предвкушении завтрака.

Потрошилов осторожно вытянул затекшую ногу. Конечность почти потеряла чувствительность, поэтому он ненароком выдавил из норы наружу тощий рюкзак Моченого, закрывавший выход. От дыры потянуло морозом. Поскольку в туалет хотелось все равно, Степан Степанович с вялой покорностью подумал: «Знамение» — и пополз в метель.

Натруженные денатуратом почки работали как насосы. Переполненный мочевой пузырь мешал дышать полной грудью. От резкого нарушения в диете кишечник тоже не давал покоя. Но, несмотря на трудности, эвакуация из берлоги произошла практически бесшумно.

Тундра встрепенулась, принимая в себя интеллигента в шестом поколении и удивленно взвыла ветром. После Тунгусского метеорита явление Потрошилова стало для нее второй по величине аномалией. Окончательно потрясая девственную природу, Степан Степанович расстегнул ширинку. Злобный вой метели на секунду стих, будто поперхнувшись. Потом ветер истерично завизжал от изумления, завистливо унося прочь невинные снежинки. Потрошилов прикрылся рукой и застенчиво поднял голову, осматриваясь.

Вокруг сугроба с берлогой слегка колыхалось белое море тундры. Бесчисленные волны девственных снежных наметов катились, как в ковше с молочным ликером. Он смущенно закряхтел. Гадить в дикой стерильности природы было кощунством. Даже где-то не по-советски.

Степан Степанович зябко потянул ватник вниз, чтобы не застегиваться, и покрутил головой в поисках укромного места. Справлять нужду рядом со спящими товарищами тоже было неудобно. Пришлось натягивать стоящие рядом с берлогой снегоходы и плестись вдаль. Метель пришла в себя и начала швырять за шиворот и в ширинку горсти снега. Спросонья и от холода мысли Потрошилова едва ворочались ленивыми вертухаями. Привыкнув за неделю к монотонной ходьбе, он быстро вернулся в ритм. Если бы не болтающийся где-то в районе колена мочевой пузырь, поиски укромного места в тундре шли бы до самого моря,

Наконец, с присущей ему мощью сделав разбудившие его дела, Степан Степанович развернулся. Родного сугроба рядом почему-то не обнаружилось. Снег повалил еще гуще, заметая следы. Потрошилов помчался наугад, падая на каждом третьем шаге. И окончательно заблудился в чистом поле. Впав в панику, он заметался туда-сюда, путая собственные следы. Цепочки переплелись, и берлога совсем потерялась. Бедолага прыгал от одного холмика к другому, постоянно протирая спадающие очки, а в душе его плескалась густая тоска. Дружная компания и уютная берлога потерялись в снегах. Он забрался на ближайшую кучу повыше и закричал тонким срывающимся голосом:

— Товарищи-и!!!

— И-и-и!.. — отозвалась метель.

— Где вы, товарищи-и!!! — отчаянно продублировал Потрошилов.

Ответа не последовало. Только снег под ногами зашевелился от сотрясения воздуха и просел. Степан Степанович начал скатываться по обвалившемуся сугробу. Как тонущий пловец, он замолотил руками и ногами. Ему удалось вернуться наверх. С опаской изучив рыхлое шевелящееся месиво, Потрошилов напряг остатки интеллекта. Перед тем как снова заорать, он тщательно утрамбовал себе стартовую площадку. Упрямый снег под завывания метели проваливался. Но упорная борьба со стихией завершилась победой царя природы — Степана Степановича Потрошилова. Сугроб стал ниже и спокойнее. Отважный беглый зэк, бесстрашно покоряющий Заполярье, тут же тоскливо завыл:

— Ау-у!!! Товарищи-и!!!

В снежной мгле крик увяз, не оставив даже эха. Друзья пропали. Он представил, как за него волнуется коллектив в составе Моченого и Гниды. От переживаний в глубине несколько опавшего за время скитаний живота вдруг забурлила медвежья болезнь. Потрошилова скрутило винтом. Стойкий интеллигент едва успел сдернуть штаны. Когда приступ прошел, он задумчиво слез с утоптанного сугроба. Не оглядываясь, Степан Степанович грустно ушел в полярное утро.

Надежно замурованные в толще снега, как мамонты в мерзлоте, позади остались Моченый и Гнида. Вот к чему приводит незнание истории! А ведь весь исторический опыт гласит, что разбуженная интеллигенция способна… черт знает на что! Так и не познавшие Герцена и Чернышевского, два матерых зэка оказались затоптаны и обгажены собственной интеллигентной «коровой»…

Глава 2 ВОДКА ИСЧЕЗАЕТ В ПОЛНОЧЬ


Полночь — время колдовское. На стыке прошлого и будущего происходят самые загадочные события Вселенной. Рождаются и исчезают мифы. Сбываются роковые пророчества. Таинственно кончается водка. Новый день похотливо готовился покрыть тундру, разомлевшую от первого весеннего тепла. Вместе с ним с востока к племени Белого Оленя подползал похудевший кабздец. Его звали Степан Степанович Потрошилов.

Он шел навстречу судьбе целую вечность, полную холода и хронического похмелья. Вместе с ним, помогая забыть о бренных потребностях организма, по тундре плелись мысли о древнегреческой культуре как гарантии позитивного преображения мира.

Размышляя о мифологии, Потрошилов упал, споткнувшись о развалившиеся нарты у крайнего чума. В этот момент стрелки единственных в поселке часов сошлись на двенадцати. Новый день настал. Со вершенно случайно в календаре он оказался пятницей, первым апреля.

Потрошилов уютно свернулся в клубок и закрыл глаза, впадая в последние грезы. Перед его прощальным мысленным взором проплыла бывшая жена с томиком Конан Дойля в руках, сынишка, похожий на папу, как две стопки коньяка, бюст супруги третьего секретаря обкома. И, конечно, реки портвейна, ручьи вермута и гейзеры пива посреди бескрайнего моря водки.

Якуты пили. Всем маленьким, но шибко гордым племенем Белого Оленя. Необъятный запас — целый ящик водки — за неделю опустошили наполовину. А как не пить, когда кругом весна? Тем более что на носу было столетие племенного тотема. Хотя великие якутские ученые во мнениях разошлись. Возможно, Белому Оленю исполнялось и сто один. Смотря сколько полных лет считать круглой датой. Такой полет научной мысли оленеводам был не под силу. Поэтому отмечать решили два года подряд. Без перерыва. Чтобы никого не обидеть.

Обитатели стойбища стояли на мохнатых якутских бровях. Сам тойон племени, в смысле вождь, после ста пятидесяти граммов огненной воды блаженно пускал пузыри, лежа на полу яранги. Остальные члены общины задорно ползали по поселку в невменяемом состоянии. Пить племя любило, но не умело — в силу генетического каприза. Как, впрочем, и остальное население автономной республики.

К полуночи настал отпад. Только терпеливая женская половина племени, кучно собравшись в одном месте, тупо шила унты. Других развлечений им не полагалось. На остальных «Белых Оленей» напал падеж. Вдоволь постреляв по звездам и чужим собакам, оленеводы сурово, по-мужски, валялись повсюду в блаженной отключке.

Последними бродящими в ночи были два товарища с простыми якутскими именами Петр Николаев и Николай Петров. Вообще-то могущественные семьи Петровых и Николаевых не дружили. Но в честь праздника выпить вместе могли. Если было что. К счастью, заветная бутылка имелась. Правда, не близко — в заначке, под нартами, за последней ярангой поселка. Однако для настоящих мужчин препятствий не существует. Петр с Николаем обнялись, соединяясь в четвероногое шатающееся существо, и устремились к источнику дружбы.

Качающийся гибрид Николаева и Петрова достиг цели под магическим неверным светом луны. Тускло мерцающий снег таинственно хрустел под ногами, навевая томительные предчувствия. Перед нартами с заначкой непреодолимой преградой пролег сугроб. Мужчины племени болтливостью не отличались.

— Во, бля! — кратко и емко охарактеризовал сложившееся положениеНиколай.

— Да, бля! — согласился с проведенным анализом Петр.

Они немного еще покачались и, не сговариваясь, рванули напрямик. Мистика их не остановила, уж очень хотелось водки. Крепкие кривые ноги оленеводов ступили на сугроб. И тут произошло немыслимое — родной якутский снег внезапно вздыбился и отчетливо произнес посреди полной тишины:

— Товарищи-и!

Ужас опустился на тундру. Иностранное слово потрясло приятелей до глубины души. С трудом со хранив равновесие и присутствие духа, они отступили.

— Да, бля…— хрипло шепнуяПетр.

— Во, бля! — подтвердил Николай.

Между ними и водкой пролегло непознанное. Бесхитростные дети Белого Оленя такую фигню не уважали. Надежно защищенные от стресса принятой до сверхъестественных событий дозой, они задумались. Выпить захотелось еще больше. Петр тоскливо закряхтел и от смутных переживаний помочился на феномен. Николай эксперимент поддержал. Он качнулся вперед и осторожно пнул край говорящего сугроба. Отрезанный едкой желтой струей кусок ледяной корки отвалился. Получилась дыра. Бесстрашные якуты вздрогнули. Вопреки законам природы из нее торчал зеленый нос. На нем криво висели треснутые очки. Николай тихонько взвыл:

—У-у-у-

— Ага, бля! — насторожился Петр.

Присутствие постороннего рядом с заначкой пугало его куда больше, чем стая голодных песцов и кровожадные духи Черной земли вместе взятые. Он отважно отцепился от друга и как следствие тяжело рухнул на четвереньки. Из дыры с зеленым носом вырвалось легкое облачко пара. Тонкие ноздри прирожденного охотника дрогнули, втягивая морозный воздух. Принюхивался Петр долго, пытаясь пробиться сквозь запах мочи. Результат оказался утешительным. Спиртным от чужака не пахло. Опасливо поковыряв ногтем иней на его очках, исследователь подвел итог:

— Трезвый. Спит.

Тем временем Николай обогнул нарты по большой дуге. Пол-литра нашлась в целости и неотпитости. Невольная неприязнь к незнакомцу начала отступать. Проявив подлинное христианское сострадание, два пьяных якута откопали спящего Потрошилова.

Тащить его за ноги было трудно. Подбородок цеплялся за наст, а очки все время норовили сползти. Но они справились, доставив тело спящего интеллигента в ярангу к женщинам племени. Степан Степанович вел себя прилично — тихо сопел и незнакомыми словами не ругался. В знак благодарности его поместили у буржуйки, оттаивать.

Появление незнакомца произвело фурор. Женщины захлопотали. Потрошилова раздели. Ватные штаны прислонили к стене, унты из одеяла сослали на улицу. Сгоряча стащили и трусы. В воздухе пронесся тихий потрясенный вздох. Даже в свежезамороженном состоянии первичный половой признак Степана Степановича превосходил все мыслимые подобия размерами и удивлял зеленым цветом.

— Во, бля! — присоединился к всеобщему изумлению Николай и пожалел о содеянном.

— Да, бля! — согласился Петр.

После этого окоченевшего чужака решено было спасти. Реанимация протекала суетливо и бесполезно. Растирание медвежьим жиром и вливание горячего оленьего молока эффекта не дали. Потрошилов остался недвижим. Молоко он уверенно срыгивал. Оттаяли только очки. Разум и жизнь возвратиться не пожелали. Среди недошитых унтов воцарилось отчаяние. Пациента подвинули ближе к печке и позвали шамана.

Старый якут пришел в легком подпитии. В отличие от остального племени он сохранял способность к мыслительному процессу. Разумеется, женщины в счет не шли. Шаман постоял, глядя на потрескивающего Потрошилова совершенно пустыми глазами. Потом немного потряс бубном, будто спрашивая у него совета. Голый и зеленый Степан Степанович ему не понравился. Но профессионализм взял верх. Мудрый старик открыл беззубый рот и прошамкал:

— Духи говорят, дайте ему водки.

Следом за исторической фразой произошли события, перевернувшие судьбу племени. Бутылка, выкопанная из-под нарт, пошла по кругу. Петров и Николаев после пятидесяти грамм впали в кому, присоединившись к спящим соплеменникам. Шаман после аналогичной дозы застыл, закатив глаза. Его разум ушел к духам. Остальное содержимое сердобольные женщины влили в Потрошилова.

Чудо не заставило себя ждать. Нерушимый глотательный рефлекс не подвел. Раздался громкий всасывающий вдох. Содержимое бутылки исчезло в Степане Степановиче без единого булька. Изрядно похудевшее тело сотрясла судорога. Наивные голубые глаза распахнулись. На чудо воскрешения понадобилось не более трех минут. Взгляд Потрошилова обрел осмысленное выражение. Он отодвинулся от обжигающе раскаленной печки и, обнаружив сплошь дамское общество, решил, что он уже в раю и спешить некуда, а потому тихо произнес:

— Прошу прощения. Разрешите представиться — Потрошилов. Степан Потрошилов.

После этого спиртное, несмотря на истощение, оказало свое обычное действие на потенцию. Племя ахнуло. Шаман вернулся из виртуального путешествия к праотцам и громко сел, в лепешку раздавив ритуальный бубен. В полной ошеломления тишине кодокольчики звякнули, возвещая приход новой эры. Потрошилов, презрев условности, уставился на пустой стол:

— А не организовать ли нам в честь знакомства небольшой фуршет?

Дамы робко хихикнули, несмотря на незнакомое слово. Что бы оно ни означало, они были согласны это организовать. Отсутствие солнца, витаминов и присутствие непобедимого алкоголизма отрицательно сказывалось на …мужестве суровых оленеводов. Внезапно оказалось, что не все мужчины в мире — оленеводы.

Водка в пустом желудке всасывалась быстро, и зеленое доказательство того, что жизнь может быть прекрасна, росло и крепло на глазах. Дорогого гостя, конечно, покормили. И даже налили — из запасов племени. Степан Степанович окончательно пришел в себя. Некоторая неловкость первого знакомства быстро прошла. Тем более что различить прекрасных «райских» дам в лицо он не смог бы и под страхом кастрации.

Что-то его все же смущало, но стоило снять очки, и узкоглазые широкоскулые лица слились в один бесконечно притягательный образ. Потрошилов, почувствовав себя как дома, стал мил и широк душой. Мудрить с именами не стоило. Он просто потянул к себе двоих оказавшихся поближе, раз и навсегда определившись с терминологией:

— Ну что, «пролетарии всех стран», соединимся?!

Наутро племя проснулось. Героическую повесть Степана Степановича выслушали между третьим и восьмым тостами. Власть за Полярным кругом тоже уважали не шибко, поэтому беглого зэка приня ли в якуты с подъемом. После всплеска энтузиазма мужики опали, как жухлый ягель. А энергичного интеллигента тут же умыкнули на женскую половину. Так начались большие генетические перемены в племени Белого Оленя.

Через неделю полной потрошиловской идиллии из бескрайних просторов тундры материализовался начальник лагеря. К тому времени обнаружили Моченого и Гниду, которых безжалостно опустил Потрошилов. Группа поиска, потрясенная судьбой знаменитого пахана, жалась поближе к начальственному заду. Кум тревожно покрутил головой, будто опасаясь нечаянно найти жуткого урку, и заботливо шепнул шаману:

— Ищем тут одного. Сами найти боимся. Такого неизвестно как и брать. Запомни, дед, самый страшный зверь — это корова! Самого Моченого затоптал. Как катком прошелся, гад! И представляешь, сверху еще и кучу наложил. Не, точно, страшней коровы зверя нет! Встретишь такого в тундре, и-и-и…— Голова начальника лагеря затряслась в суеверном ужасе.

Шаман ни черта не понял, но кое-как склеенным бубном позвякал, глубокомысленно изобразив сочувствие.

Степана Степановича не сдали. Во-первых, потому что уважали. Мужики — за способность красиво говорить после принятого на грудь литра. Женщины — за то, что он делал, закончив пить. Во-вторых, вертухаи периодически тайно отстреливали оленей племени на шашлыки. Не сдавать же им за это настоящего якута?!

До наступления лета Потрошилов перелюбил весь швейный цех. Женский коллектив племени превратился из рассадника недовольства и сплетен в хорошо окученную клумбу. Производительность пошива унтов взлетела на невиданную высоту. Степану Степановичу в подарок вышили бисером странный узор на голенище, похожий на космическую ракету. Тойону, ну, в смысле, вождю, тоже достались унты с рисунком. Очевидно, в честь тотема племени в виде огромных ветвистых рогов. К следующему Рождеству Христову, которое племя Белого Оленя не отмечало, первый новорожденный близоруко сощурился и очень интеллигентно захныкал. Племя еще не знало, в честь чего праздник. Пока. Но культурная революция уже распростерла над тундрой пухлые ладошки и прочие органы своего миссионера — Степана Степановича Потрошилова.


Прошло тридцать лет. Близорукие и лопоухие Белые Олени вступили в новое тысячелетие, глядя на мир сквозь толстые линзы очков не очень узкими глазами. Теперь среди них только шаман не был Потрошиловым.

Глава 3 СТАТЬ ЯКУТОМ МОЖЕТ КАЖДЫЙ


В далекой Москве о Якутии, разумеется, слышали. Еще со школьной скамьи. Спасибо учебнику природоведения, в котором далекий край вечной мерзлоты, оленей и ягеля был красочно описан на двух страницах крупным шрифтом. Согласно первоисточнику, в Республике Саха было холодно. И, соответственно, голодно. Сотрясаясь в рыданиях всем своим мощным депутатским корпусом, столица предпочитала сочувствовать издалека. Не вдаваясь в подробности. Слуги народа сначала решили поделить что поближе. Но не все!

Исаак Ходорович почувствовал свою причастность к великому северному краю внезапно, с бухты-барахты. Тут же, конечно, нашлись, злопыхатели, объяснившие появление сияющего чистотой чувства корыстными побуждениями. Смех! Разве можно связать какие-то алмазы, золотые прииски и нефтегазовые месторождения с искренней любовью к народу Саха?!

Стать якутом может каждый. Нужно только иметь железную волю и вечную мерзлоту в душе вместо сердца. Нужно перешагивать через слабости и сопли, смело ворочая немыслимыми капитами. И тогда тебе улыбнется удача —ты сможешь витать якутом.

В отличие от пустозвонов, заякутев, Исаак с ходу перешел к конкретным действиям. Для начала он избрался депутатом от родного народа, без ложной скромности посчитав себя вправе помогать землякам на законных основаниях. Но формальное признание не было первоочередной задачей. Свою любовь следовало доказывать делом. Иначе рассчитывать на взаимность не приходилось. А взаимность в любви — главное. Отдавать, ничего не получая взамен, Ходорович не умел, считая что это как-то не по-якутски.

В республику хлынули огромные средства. В основном хлынули куда надо. Но и простым смертным достался ручеек от полноводной реки индустриального счастья. Как потомственный оленевод Исаак проследил, чтобы все узнали о его потаенных душевных порывах. С целью морального подъема любимой нации он очень убедительно попросил Центральное ТВ. Очевидно, аргументы, принесенные к алтарю искусства, вышли весомыми. Потому что лучшая съемочная бригада программы «Темя» стартовала в Заполярье незамедлительно. С горячим желанием отрыть из-под земли сюжеты о всплеске якутского благополучия. Их было четверо: режиссер, ассистент, оператор и репортер. Рейс над цветущей Якутией привел москвичей в уныние. От болтанки и тесноты уникальное съемочное оборудование и аэрофлотовский завтрак перемешались прямо на коленях. Так что из хлипкого лайнера местного сообщения они выползли в абсолютно богемном виде.

У трапа самолета их встречали. Представитель краевой администрации подъехал на сияющем японском джипе. Вид гостей его не смутил. Видимо, в силу привычки. Коренастый якут вежливо улыбнулся:

— Куда ехать? — спросил он, крутя на пальце ключи от машины.

— В Анталью, — огрызнулся, режиссер.

— Какая улица в Анталье? — Водитель продолжал равнодушно разглядывать ближайшие сопки. — Денег-то хватит?

Режиссер до полета был похож на энергичного колобка. После — на спущенный мячик. Услышав вопрос, измученный романтикой дальних странствий немолодой человек подумал. Ему было трудно, но он смог. Мысль вышла мутной, хотя общий смысл угадывался без труда: «Во, б.., Ходорович! Все у него, как, б.., у Исаака…»

Остальная бригада не подумала ничего. Ассистента с оператором отрешенно рвало на шасси. А желчный и злобный репортер «за бесплатно» не думал из принципа. Озвучивание мыслительного процесса из-за судорог в желудке протекало мучительно. Режиссер прокашлялся, осмотрелся и, не увидав ничего, кроме черно-белой тундры, выдавил:

— А какие еще есть предложения?

— Может, лучше к мэру? К нему дешевле.

Доехали быстро. Глухоманск не потрясал размерами. Не зря его не было в перечне мегаполисов. Краевая администрация располагалась в облупленном двухэтажном особняке. Джип лихо тормознул прямо у подъезда.

— Три сотни, — вежливо сказал якут.

— Простите?.. — переспросил режиссер.

— Рублей, — раскосые азиатские глаза прицелились куда-то в район нагрудного кармана пассажира.

— Не понял, — старший съемочной группы с трудом пошевелил содержимым черепной коробки.

— Че ты не понял, фраер? — вдруг злобно прошипел якут. — У вас в Москве за такси что, не платят? Гони бабки!

Из машины телевизионщики выгрузились с облегчением. Ровно на триста рублей.

— Пленку в клочья! — с восторгом прокомментировал здоровенный, как асфальтовый каток, оператор. На его сленге это означало — полный кабздец, то есть каюк, он же хлам, он же мрак. — Обули как дублеров!

Глухоманск жил вяло. Где-то по необъятной Якутии от газа кипела нефть, в золоте сияли алмазы, крутились огромные деньги… Из вечно ледяной земли Глухоманского края не добывали ни черта. Просто геологам была лень колупать твердую, как гранит, глухомань. Вот они и не стали. По их вине крайцентр продолжал тихо стоять на обочине широкой дороги в светлый капитализм.

Москвичи ворвались в сонный заповедник хронически поддатых оленеводов и охотников, кипя энергией. Надо отдать им должное, восстанавливались телевизионщики быстро. Они протаранили скрипящую вертушку на входе в мэрию и устремились вверх, как ракеты, вместе с баулами аппаратуры. Пожилой якутский вахтер удовлетворенно спрятал в карман сто рублей за нарушение пропускного режима. И еще сто за багаж. Вообще-то здесь никогда никого не останавливали. Но для гостей можно и даже нужно было сделать исключение. Чтобы чувствовали себя как дома.

Визит Центрального телевидения по времени совпал с приемом у мэра. Мэр принимал «Алка-Зельцер». Глава края мудро растворил вожделенную таблетку в пиве. Народная якутская смекалка подсказывала ему, что хоть одно из двух средств да должно сработать. В дверь пролезла коротко стриженная голова секретаря:

— К вам из Москвы!

От эпохальной новости вроде бы полагалось возбудиться. Но мэру было плохо. После вчерашнего фуршета в третьем бараке леспромхоза мозги потрескивали где-то в глубине черепа, позади красных опухших глаз. Крупная дрожь била мягкое начальственное тело, а желудок с сердцем камлали предсмертный обряд. В таком состоянии незваный гость хуже тухлого оленя. Мэр грозно замахал веками и категорично прошептал:

— Пусть ждут.

Секретари вообще существа загадочные. Они будто сделаны из других исходных материалов. Во всяком случае, броня личной преданности шефу делает их практически непроницаемыми для человеческих эмоций. Секретарь-якут был похож на сфинкса. По монолитности и невозмутимости. Если бы в свое время в Испании так понимали лозунг «Но пасаран», фашизм умер бы, как тореадор под быком. Съемочная группа не прошла. Москвичи, орали и льстили, плакали и шли на приступ. С тем же успехом можно было склонять к сожительству памятник Некрасову.

Штурм длился час. На четыре талантливых монолога телевизионщиков был дан один, гениальный по смыслу и краткости, ответ: «Не положено!». Наконец репортер развел руками и удрученно сказал, обращаясь к равнодушному потрескавшемуся потолку:

— Ну что ему надо, этому церберу?!

— Три сотни,-быстро и лаконично ответил секретарь.

Съемочная группа переглянулась.

— Рублей? — с затаенной надеждой прошептал режиссер.

Якут подумал и с видимым сожалением кивнул. Чем дальше от Москвы, тем дешевле власть.

Среда обитания мэра Глухоманска носила ностальгический отпечаток прошлого века. Зеленое сукно и настенные портреты перемежались с рогами, висевшими на стенах. В таком интерьере даже похмелье выглядело солидно. Бокал подходил к концу. Мэр немного оттаял душой и перестал мелко трястись объемистым брюшком. Вторжение Центрального телевидения в свою жизнь он принял смиренно. Тем более что полторы сотни из трех полагались ему.

Гости ввалились вместе с багажом, разом заполнив кабинет. От них стало шумно и неспокойно. По столичной привычке они заговорили с порога и все одновременно. Громко и много. На вчерашнем фуршете закусывали медвежьим салом, поэтому у мэра противно ныла печень. Ему казалось, что москвичи сладострастно тыкают бойкими словами прямо в нее.

— Это будет гениально!!! — орал режиссер. — Только дайте мне фактуру! Где у вас ближайший олигарх?!

— Обязательно при вашем участии! Пойдете в разбивочку, покадрово! — вторил ему репортер. — Нужно будет его уговорить на крупный план! И без переводчика!

Мэр окончательно ошалел от непривычного и малопонятного крика. В начальственной душе появилось мутное ощущение дискомфорта. Он опустил глаза к бокалу. Но и там, на дне, болтался какой-то гадостный осадок от растворенной таблетки «Алка-Зельцера». Мучительно продавив в себя целебное пойло, глава края пробормотал, словно извиняясь:

— У нас олигархов нет…

Внезапно в кабинете стихло. Повисла неловкая пауза, как будто он неприлично громко пукнул во время предвыборной речи. Москвичи уставились на мэра с жалостливым недоумением.

— Как же вы живете? — Режиссер инстинктивно проверил содержимое своих карманов.

— Мучаемся, — без выражения ответил мэр и с сожалением отставил в сторону пустой бокал.

Огромный оператор хохотнул:

— Без олигарха нельзя! Народ должен кого-то громко ненавидеть и тихо обожать.

— Им меня хватает, — снова равнодушно отозвался хозяин города.

— А кто у вас во всем виноват, если его нет? — Репортер въедливо улыбнулся отработанной экранной улыбкой.

— А у нас все хорошо, — поставил точку чиновник.

Разговор зашел в тупик. Мэр, который до этого даже и не задумывался, на кой ему в крае олигархи, впал в прострацию. Но долго блуждать в собственном духовном мире ему не дали. Да там, собственно, особо разгуляться было и негде.

— Значит, говорите, нет? — Режиссер задумчиво помассировал подбородок. Полное отсутствие непременного атрибута процветания якутского народа несколько осложняло задачу. Но для настоящего профессионала — мелочь, не более того. В конце концов, за те деньги, которые обещал Ходорович, можно было создать целую деревню олигархов, магнатов, банкиров и даже полагающихся им прокуроров. Он энергично пробежался по кабинету, преодолевая расстояние, отделяющее его от мэра, и гаркнул ему в лицо. — Будут!

Москвичи, как им и положено, работали единой командой. Друг друга они понимали с полуслова. Ассистент кивнул с заднего плана:

— Дайте только человека.

— Какого? — морщась от головной боли, спросил мэр.

— Ну, я не знаю, — хищно хохотнул режиссер, — вождя какого-нибудь, что-ли. Но чтоб все было достоверно. Отпишем ему официально кусок тундры побольше. Какой не жалко. Чтоб без опровержений. С Ходоровичем согласовано. Мы люди солидные. И документ в кадре дадим наездом. Лады?!

Похмелье, ненадолго обманутое пивом, рухнуло на бедную руководящую голову опрокинутым небом. Мэр кивнул, стремясь не шевелитьея. Одним подбородком.

— Вот и славно! — завопил репортер. — Дайте человечка! Лишь бы читать умел. А текстовочку мы ему изобразим в лучшем виде!

Сам мэр говорил без бумажки. Как настоящий политик. Путая падежи и окончания. Без особого смысла, но от чистого сердца, незамутненного лишними мыслями и чувствами. Грамотеев он не уважал. Их и так в родном крае было не шибко. А те, что и водились, явно составляли угрозу власти. Поэтому задача поставила его в тупик. Но власть автоматически дарит обладателю мудрость, недоступную смертным. Мэр пожевал губами, преодолевая тошноту, и тихо, но отчетливо произнес:

— Это будет не просто.

Здоровяк-оператор колыхнулся всём телом, так что рога на стенах угрожающе зашевелились:

— Пленку в клочья! Мы ж от Ходоровича!

— Вот его и снимайте. Он и олигарх, и читать, наверное, умеет.

— Наверное…— глубокомысленно изрек желчный репортер.

Пауза затянулась, и в тот самый момент, когда молчать стало просто глупо…

— Три, — припечатал мэр, выходя из похмельной депрессии.

— Сотни, что ли? — уже привычно переспросил режиссер.

— Дурак, что ли? — от неожиданности опешил мэр. — Это мэрия, а не бордель. Якутия — край нефти и алмазов!

Москвичи зашевелились. Их, понятное дело, пробило на сюжет о коррупции. Возроптали горячие журналистские сердца. Потянулись потные руки к аппаратуре возмездия… Однако за такой шедевр режиссеру пришлось бы потом выковыривать глаза оператора… Языком репортера… У себя из… Ну, в общем, Ходорович шутить не любил.

Сделка состоялась. Получив гонорар за мудрость, мэр напрягся, рожая мысль. Его лицо еще больше округлилось. Хитрые якутские глаза распластались в прищуре, без следа пропав в щелках припухших век. В тиши кабинета стало слышно, как сопит за дверью подслушивающий секретарь. Через десять минут напряжение достигло апогея. Великолепной театральной паузой деньги были отработаны до последнего цента. В момент наивысшего накала мэр всхрапнул и неожиданно проснулся.

— Есть тут один человек, — невнятно пробормотал он.

Опухшее лицо дернулось в мимолетной судороге. По нему пробежала легкая тень затаенного ужаса. Но руководителю края не пристало выказывать эмоции перед официальными представителями столицы. Мэр невольно понизил голос и трусливо шепнул:

— Если что, на меня не ссылаться.

В кабинете повеяло холодом.

Перед расставанием в мэрии состоялось подписание документа. Абсолютно официально вождю племени Белого Оленя оформили в собственность на девяносто девять лет участок тундры. Огромный, как две Японии. И, по данным геологоразведки, совершенно не отягощенный полезными ископаемыми. Из Глухоманска в столицу полетела телеграмма: «Прошу пересмотреть бюджет учетом национальных особенностей края нефти зпт алмазов!»

* * *
Большая железная, местами ржавая, птица рухнула на окраине поселка в полдень. Тяжело дрогнула земля, возвещая о прибытии в стойбище Центрального телевидения. Толстые олени лениво шарахнулись от ревущего вертолета. Шум и грохот они не любили. Аборигены, наоборот, потянулись на затихающий рокот пропеллера. Им гости нравились. Племя Белого Оленя вообще отличалось от соседей отмороженным гостеприимством. Мэр Глухоманска послал съемочную бригаду… по адресу. То есть — в нужное место.

Стояло короткое, но жаркое полярное лето. Тусклое якутское солнце висело над тундрой, прищурившись, взирая на прибытие гостей из столицы. Режиссер выпал из местного «Боинга», энергично зеленея лицом. Полет убил в нем остатки романтической тяги к небу и местному пиву. В комплексе из этих компонентов вышел впечатляющий фонтан. Орошение гостеприимной северной земли сопровождалось глухим стоном. Покончив с приветственным актом, режиссер гордо выпрямился. Панорама из убогих яранг под сопкой выдавила у него кривоватую усмешку.

— Так вот ты какой — приют одинокого олигарха! —патетически вскричал он, воздевая руки к тусклому северному небу.

— Круто! — прошептал сзади сползающий по шаткой лесенке не менее зеленый оператор. — А где директор тундры?

К полной выгрузке команды ягель у вертолета изрядно намок и приобрел нехарактерный запах загубленного пива. Москвичи в дубленках сидели под низким голубеньким небом рядом с баулами и осматривались. Окружающее их не радовало — ни серыми красками, ни якутами, неторопливо собиравшимися вокруг стихающего вертолета.

Оленеводы в расшитых кожаных рубахах несуетливо образовали полукруг и с любопытством уставились на гостей. Под их взглядами телевизионщикам стало неуютно, и они зашевелились. Первым, по старшинству, страдальчески прокашлялся режиссер:

— Хай, братья! — На всякий случай, он приложил сжатый кулак к груди и наклонил голову. — Мне бы главного, а?

В ответ не раздалось ни звука. Аборигены застыли, как истуканы с раскосыми глазами. Вертолет окончательно стих. Экипаж неслышно копошился внутри. За стеклом показалось лицо пилота. На приглашающий кивок репортера оно дико выпучило глаза и оживленно закачалось в глухом отрицании. Никто из летчиков высовываться явно не собирался. Безмолвие вечной тундры пало на место посадки, навевая оцепенение. Режиссер вспомнил о суровом якуте Исааке Ходоровиче и, пересиливая себя, снова заговорил преувеличенно бодро:

— Ну, туземцы, я спрашиваю, кто у вас делит добычу?

Тишина колыхнулась и опять замерла, еще больше сгустившись.

— Ага! — буркнул режиссер себе под нос, борясь с новым приступом тошноты и желанием завопить во весь голос. — Я не Кук, они не папуасы. Попробуем по-другому.

Он подошел ближе к полукругу упрямо молчащих якутов и, волевым усилием заставив себя улыбнуться, сказал, тщательно выговаривая слова:

— Привет! Кто покажет, где вождь?

Стоящий чуть впереди остальных невысокий толстяк медленно достал из кармана очки, водрузил их поверх внимательных раскосых глаз и ответил на чистом русском языке:

— Сто.

Режиссер облегченно выдохнул. На третий день пребывания в Республике Саха он научился понимать якутский язык без словаря. Согласно кивнув, он из вежливости, как бы отдавая дань традициям, спросил:

— Рублей?

В ответ на него посмотрели как на полного идиота. Толстяк манерно взялся за дужку очков и, приподняв их на лоб, изобразил искреннее удивление.

— Голубчик, ваши потуги по изображению миссионера выглядят забавно. Мы от души повеселились.

За его спиной раздался приглушенный смешок. Режиссер почувствовал себя дешевым клоуном и вдруг начал краснеть, чего с ним не случалось последние лет двадцать. Абориген продолжал:

— Однако в нашей диаспоре не принято оперировать отечественными купюрами. Как, впрочем, и торговаться. Разумеется, речь идет о валюте.

— Ух ты-ы! — восторженно застонал из-под вертолета оператор. — Дай ему на стеклянные бусы, Большой Белый Потц!

— Я тебе сейчас дам! — неожиданно разозлился режиссер. — Провокатор! У нас — малобюджетный ролик. Вы что тут, совсем обалдели?! Хочешь, могу дать стольник. Рублями. Не хочешь, мы сваливаем!

Странный якут в очках пожал плечами:

— Рады были знакомству. Сто пятьдесят долларов, или грустное расставание.

От такой беспримерной наглости режиссер остолбенел. Рот его непроизвольно открылся, и оттуда с брызгами слюны выползло гневное шипение:

— Да ты… Да я…

— Двести, — подвел итог нравственным терзаниям вымогатель.

Режиссер эту жизнь знал. Он читал ее с первого дубля. И свои эмоции давно держал в узде, ставя на службу делу. На сей раз гнев вел только к осложнениям. Конечно, противник мог блефовать. Но если это и были понты, то самого высокого качества. А профессионалам блефа в глухой провинции взяться было вроде неоткуда. Впадая в задумчивость, режиссер пробормотал себе в воротник:

— Откуда понты?..

На его бормотание последовала неожиданная реакция. Очки на носу якута сверкнули. Взгляд под ними приобрел жутковатое, хищное выражение. Глаза распахнулись, круглея до европейских стандартов. Пухлые пальцы моментально сжались, будто хватая добычу.

— Пантов нет. Не сезон! — От невозмутимого толстяка потянуло опасностью. — Но если надо — сделаем.

Режиссер не понял ни черта. Но чутье у него было развито не хуже, чем у песца. Нужно было отвечать сразу и без ошибки.

— Хорошо, двести. И без понтов! — быстро проговорил он, вытаскивая бумажник.

Две зеленые купюры исчезли в дебрях полукруга мгновенно. Взгляд под очками потух. Ощущение опасности исчезло. Молчаливые аборигены развернулись и неторопливо зашагали к своим ветхим домишкам. Очкастый якут кивнул головой, приглашая в путь.

Съемочная группа ЦТ вопросительно посмотрела на режиссера. В ответ на немой вопрос тот потрогал спрятанный обратно бумажник. Во сколько могли бы обойтись услуги по переноске багажа, было страшно даже подумать. Москвичи, кряхтя, поднялись и со стонами начали увешиваться аппаратурой.

— Ух ты! — подал голос за кадром оператор. — Слышь, Миклухо-Маклай, мы в попе! С такими ценниками нам еще и доплачивать Ходоровичу придется.

Режиссер тяжело вздохнул и развел руками:

— А что делать? Ты ж видишь, что творится. У нас через два дня отлет. Через три — дырка в «Темени» под наш ролик. Попробуй тут повыпендривайся! Тундра — дом, якут — хозяин.

* * *
Вождь, в смысле тойон, уважал старые традиции. От момента избрания на высокий пост, много лет назад, до незваного прихода нового века он жил по древним обычаям тундры. Понимать их он не понимал. Да и не собирался. Поскольку якутом не был. Вековые устои могли показаться смешными в компьютерную эпоху СПИДа, силикона и «Чупа-Чупс». Однако Степан Степанович Потрошилов имел право чудить как угодно. Потому что был не только вождем, но и папой. В прямом смыеле этого слова. Мужское поголовье племени носило исключительно отчество Степаныч. И, что неудивительно, фамилию Потрошилов.

Он жил в отдельной яранге. Так исторически полагалось по всем канонам. Которых никто, кроме него, не знал. Но в прошлой жизни Степан Степанович имел высшее образование и с увлечением читал Фенимора Купера.

За двести долларов москвичей провели к жилищу будущего олигарха самой длинной дорогой. Порядочность здесь ценили. Деньги нужно было отрабатывать. В течение трех часов им показывали местные достопримечательности. Особенное впечатление на гостей произвела сопка имени Белого Оленя и лужайка ягеля, фигурно вытоптанная самим тойоном в виде огромных букв «С» и «П». Не требуя доплаты, провожатый даже покашлял у двери главной яранги и, юркнув внутрь, испросил аудиенции. Перед входом едва живые москвичи без сил повалились на собственный багаж.

— Сейчас сдохну прямо посреди Заполярья, — натужно просипел оператор, глядя на ассистента. — Какой мудак сказал, что в Якутию надо ехать в дубленке?

— Гидрометцентр, — пожал плечами ассистент.

— Проходите, — таинственно шепнула высунувшаяся голова в очках.

Они были профессионалами до последней клетки печени. Никакие преграды не могли их остановить на пути к цели. Съемочная группа поднялась и, напрягая волю до скрипа, вползла в ярангу, таща за собой тюремные колодки аппаратуры. Режиссер икнул и огляделся. После дневного яркого света ему удалось различить лишь неясные человеческие силуэты. Но это не имело значения. Начиналась работа. Преодолевая тошноту, он захрипел, обращаясь к почти невидимому собеседнику:

— Нам рекомендовали вас как единственного делового человека в крае. Так сказать, продвинутого якута. Речь идет о создании образа для миллионов наших граждан… — Изложение сути визита шло вязко. Шершавый язык скреб о зубы. Наружу постоянно рвалась икота с остатками утреннего пива.

— С бодуна? — тихо спросил его полумрак яранги.

Режиссер запнулся и непроизвольно кивнул. Подтверждая его искренность, желудок, недобитый глухоманским пивом, заурчал и сократился.

— Ик! — жалобно хрюкнул москвич. Но переговоры продолжил ловко: — Ик-ак самого достойного представителя своего народа, руководство края выбрало вас…

— Что-то тебе, сына, на сухую не врется. Нету куража, — участливо перебил его тот же спокойный голос.

Чуть чадила, потрескивая, плошка с горящим вонючим жиром. Причудливые тени колебались по стенам яранги. У входа тяжело сопела остальная группа. А режиссер стоял. Один, как главный канал ЦТ. Второй раз за день чувствуя себя несмешным клоуном. Он упрямо шагнул вперед, продолжая икать и говорить:

— Собственно говоря, от вас требуется всего лишь прочитать перед камерой несколько слов. Ик! Ик-ак бы, престиж якутского народа…

На следующем шаге по направлению к вождю он опустил глаза. В неверном тусклом свете стали различимы детали. На переднем плане валялось пьяное тело шамана в дохе. На всей свалявшейся поверхности шерсти пестрели завязанные узлами ленточки. На груди тела, под сморщенным лицом, напоминающим о седой вечности, поблескивал колокольчиками треснутый кожаный бубен. Рядом, скрестив ноги, сидел тойон.

Увидев его лицо, наконец выплывшее из темноты, режиссер осекся и перестал икать. Вождь вежливо улыбнулся. На продвинутого якута он явно не тянул. Как и на любого другого. С такой физиономией он мог прокатить под местного олигарха разве что в Рязани. Светлый ежик редких седых волос топорщился на лопоухой голове. Голубые глаза на исчерченном морщинами лице подслеповато моргали за толстыми линзами очков. Острый нос от улыбки вело вверх и влево.

— Не засоряйте мне интеллект популярными баснями, — вождь саркастически хмыкнул, — переходите к сути. У нас здесь бывает холодно, поэтому все нужно делать быстро.

Но режиссер выпал из обращения. В несвежей голове произошло замыкание. Он замер посреди яранги и стих, бледно зеленея щеками. Разрыв в общении мог превратиться в пропасть непонимания. Но тут вмешался репортер. Его мутный взгляд прорезался сквозь пелену перед глазами. После прилета он успел полирнуть пиво коньяком. Поэтому стресс репортера не прибил. Держась за оператора, чтобы не упасть, он искренне восхитился:

— Ух ты-ы! И тут наши! — С натугой сообразив, что ситуация зависла, как компьютер, он вытянул шею и страдальчески спросил: — Слышь, земляк, бум снимать кино?

— Штука баксов, — невозмутимо отреагировал тойон, продолжая улыбаться, — мне. Массовка по отдельному прейскуранту.

— А?!.. — тупо завыл режиссер.

— Две-е! — неожиданно приподнимаясь, взревел пьяный шаман и снова упал на оленью шкуру, ударившись лицом о бубен. По яранге прошел колдовской звон.

— Пленку в клочья! — отдуваясь, прохрипел оператор.

Съемочная группа усиленно заскребла по карманам. С учетом похудевшего бумажника режиссера набралось триста долларов.

— Вот, — заикаясь, сказал он и выложил на потертую шкуру кучку мятых бумажек. На режиссерской лысине выступили капли пота. От полной абсурдности происходящего его покачивало.

— И все? — презрительно спросил вождь. — Не пойдет!

В яранге повисло уныние. Единственная надежда пала подстреленным пингвином. Хотя в тундре они вроде и не водились. В отчаянии режиссер полез в портфель. Денег там, конечно, не было. Но стоять просто так тоже было муторно. Внезапно остекленевшие глаза незадачливого руководителя моргнули. В них появился лихорадочный блеск азарта. Как опытный игрок он сдержал эмоции и потушил улыбку:

— Э… любезный, не торопитесь. А как насчет натурального обмена? Я вам — потрясающий документ. Вы нам — интервью?

Тойон вопросительно поднял жидкие брови. Режиссер ловким движением карточного шулера выдернул из портфеля лист бумаги с гербовой печатью,'

— Вот!

Потрошилов надел очки, став разительно похож на встретивших телевизионщиков якутов. Изучение проходило в полной тишине. Наконец Степан Степанович звучно кашлянул. Морщины на его лице собрались в бульдожьи складки. Он грозно сдвинул на кончик носа очки и рыкнул:

— Допустим! И кожаный пиджак! — Потрошилов настырно уставился на ассистента.

Москвичи со стоном выдохнули. Ассистент затравленно цапнул за лацкан предмет своей телевизионной гордости. И застыл под прессом немой коллективной мольбы, молча смирившись.

— Вот и славно, — подвел итог вождь, — теперь можно и обмыть договор! Выпьем?

Полог яранги отлетел в сторону. Снаружи донесся мучительный ответ ассистента в стиле бурных спазмов. Остальная группа сочувственно закряхтела, но сдержалась.

В этот момент очнулся шаман. Грохоча бубном, он поднялся на локтях и, не тратя сил на камлание, тонко взвыл:

— Духи говорят, дайте им водки-и-и!

Оператор с репортером рванулись наружу догонять ассистента.

Тойон Потрошилов выложил на красную скатерть вяленую оленину. С обратной стороны кумача проступали белые буквы: «ПСС». Не то это была фирменная монограмма Степана Степановича, не то ностальгическая память о прошлой жизни скатерти — бывшего транспаранта во славу компартии.

— У нас «на сухую» разговор не ведут. — Вождь Белых Оленей строго посмотрел на зеленоватых гостей.

Те содрогнулись. Но желудкам ответить на раздражитель было уже нечем.

— Надо! — обреченно шепнул режиссер.

В стаканах плеснулась сомнительно «Столичная» водка. Ассистент жалобно заскулил, надеясь сачкануть.

— Предлагаю выпить за сотрудничество в национальной политике, — Потрошилов поднял стакан и брови.

Под неумолимым взором тойона москвичи, как загипнотизированные кролики, потянулись к столу.

Застолье закончилось внезапно. К концу второго дня. Режиссер сфокусировал взгляд на часах и вдруг тоскливо взвыл. Группа выпала из комы и вяло зашевелилась.

— Через три часа улетать! — дико завопил режиссер. — А у нас ни метра не снято! Подъем, гады!

Съемка началась через час. Профессионалов штормило и мутило. Камеру пришлось водрузить на штатив и прислонить к ней оператора.

— Мотор! — промычал ассистент, хлопнув в ладоши.

На штатной хлопушке спал шаман и жутко пах миром предков. Шевелить его никто не хотел.

Первой в кадр пошла бумага из Глухоманска. Крупно, наездом. Под заунывный комментарий репортера:

— Так делаются состояния в Якутии…

Степан Степанович посмотрел на вечернюю тундру, пьяных телевизионщиков и вздохнул, входя в образ:

— Сейчас, сынки, я вам рожу олигарха!

Он стянул с отключившегося ассистента кожаный пиджак и шагнул вперед, выбирая среди родных бескрайних просторов место поживописней. По одному ему ведомым признакам. Декорации помогали войти в образ местного богатея. Детишки подтащили к яранге реликвию — рассохшиеся нарты. Возле них уложили лучшего оленя племени. Перед тем как заполнить весь экран, тойон махнул рукой:

— Вертолет возьми в кадр! Обязательно!

— Поехали! — отчаянно вскрикнул режиссер и чокнулся с репортером за начало творческого процесса.

— Когда-то здесь все было иначе, — глухо сказал Потрошилов. — Все началось с того, что я потерял самых близких друзей…

Он прикрыл глаза, вспоминая. Забытые лица выплыли из памяти, выдавливая слезы. Съемочная группа затихла, проникаясь важностью момента. Водка, закушенная свежим воздухом, всасывалась в кровь, как родная. Клиент порол отсебятину, но сценарий за два дня ушел на салфетки. И теперь это уже не имело значения. В жутко прекрасных переливах летних красок тундры и бесконечном море цветущего ягеля вообще ничто не казалось заслуживающим внимания. Ласковый ветер Заполярья дышал безмятежностью. Двухдневная доза «Столичной» якутского разлива грела души. Тяжелые веки смежились. Все шло как надо… Все будет очень хорошо… Они отключились под монотонный рассказ «олигарха» один за другим…

* * *
В столице Ил-62 встречал ответственный редактор программы «Темя». Здоровенный широкоплечий бородач долго метался возле летного поля, но съемочной группы из Якутска на трапе видно не было. Он возвышался над толпой встречающих, как маяк отчаяния. Ходорович ждал сюжета. Место в эфире пустовало под якутского олигарха. А группы не было.

Они появились неожиданно. Прямо у микроавтобуса с магической надписью «ЦТ». Ответственный редактор всмотрелся в опаленные тундрой лица коллег и мысленно упал в обморок. Первым, в качестве громоотвода, шел шатающийся ассистент в дубленке, надетой прямо на майку. Но его гнев редактора минул. Бородач вычленил из недр группы режиссера и крепко ухватил за грудки:

— Ты что, обалдел?! Говори мне быстро, снял?!

От встряски режиссер жалобно икнул и, мутно глядя в пространство, ответил честным шепотом:

— Не знаю… Бюджет рухнул! Там все так непросто!

Его портрет в траурной рамке мог красоваться на входе в Останкинскую телебашню. До этого торжественного мига оставалось совсем немного. Ответственный был мужик здоровый. Но Бог бережет людей, потерявших разум. Под огромной лапищей что-то хрустнуло. Хватка ослабла. Из чужого внутреннего кармана редактор двумя пальцами осторожно извлек кассету.

Удивились оба.

— Она? — хрипло спросил бородач.

Что это за кассета, режиссер не знал. Он вообще не помнил последних двух дней, включая съемки и перелет, но, подчиняясь инстинкту сохранения себя, кивнул.

В телецентре ответственный редактор просмотрел материал и взревел:

— Убью, сволочь!!!

Речь Степана Степановича Потрошилова на фоне ржавого вертолета могла похоронить весь канал. Больше всего редактору хотелось вернуться к моменту встречи в аэропорту и довести дело до логического конца. Однако он был профессионалом. В монтажном отделе объявили аврал.

— Бери откуда хошь!!! Хоть из хроник про Хуссейна!!! Но чтоб всё было — и шатры из золота, и нефть рекой! — орал, брызгая слюной на бороду, редактор. — Вечером эфир. Не сделаешь, к Ходоровичу пойдешь сам! Все!

В вечерней программе «Темя» тойон Белого Оленя выступал на фоне белоснежного шатра. На кожаном пиджаке, снятом с плеча ассистента, сиял орден Дружбы народов. Возле ковровой дорожки стоял «мерседес». Нарядные счастливые ребятишки катались на позолоченной карусели. К спутниковой антенне на верхушке шатра тянулись провода от высоковольтной линии электропередач.,.

Ходорович смеялся от счастья как дитя.

Глава 4 ТУНДРА В НАСЛЕДСТВО


Внезапно свалившееся на голову богатство обычно несколько меняет человека. То есть окончательно превращает в полного гада! Все знают. Особенно те, на кого оно еще не упало.

Широкоглазый питерский тойон якутского племени выстоял. Иначе он бы не был тойоном. Степан Степанович Потрошилов, став королем Индигирской низменности и единственным олигархом на ближайшие две тысячи километров к северу, не «обгадился», то есть гадом не стал. Но задумался. Произошедшее в очередной раз телевизионное чудо на секунду сменило на небесном экране стандартное изображение полярного сияния и снова исчезло, оставив за собой терпкий аромат американской зелени и евро-желтизны.

Несмотря на приход в стойбище богатства, племя продолжало жить кисло. Все три зеленые сотни, доставшиеся от Центрального телевидения, пропили за неделю. Бумагу о собственности на землю тойон спрятал как сувенир. И жизнь Белых Оленей потекла по-прежнему. Отстой… точнее — застойно. Как при Брежневе.

Единственным источником существования оставались олени. Особенно — панты. Хотя шествие по миру всеподнимающей виагры и уронило позиции вытяжки из рогов молодых олешек. Но пантокрин продолжали готовить и употреблять. Платили за панты хорошо, но редко. Ровно раз в год. Поскольку заготавливать их можно было только ранней весной.

Степан Степанович обладал способностью к мыслительному процессу. И реализовывал ее регулярно. Пока был трезв. В один из приступов философской трезвости он неожиданно для себя озаботился будущим племени. Неизвестно почему на ум пришло осознание собственной бренности.

— Наследника мне надо, — задумчиво сказал он лежащему у него в ногах шаману.

Старик шевельнулся и вопросительно звякнул бубном. Как наследуется тундра, он не знал. А у духов до полуночи спрашивать было бесполезно. Тем не менее шаман внезапно оживился и резко открыл один глаз.

— Опять?

В поле зрения попала ритуальная бутылка водки в ногах вождя. Нераспечатанная. Стремление делать наследника, не распалив себя перед этим огненной водой, показалось ему необычным, и колдун на всякий случай открыл второй глаз.

— Да нет! — Степан Степанович в сердцах махнул рукой, и она сама собой затормозила на горлышке бутылки. — Я должен передать кому-то имущество и недвижимость.

Шаман немного отодвинулся в сторону и осмотрелся в поисках имущества и недвижимости. После отъезда телевидения вещей в яранге стало меньше, а само обветшалое строение переносилось с места на место каждые полгода и в разряд недвижимости никак не попадало. Тем не менее спорить с вождем он не стал.

— Аристотель — старший сын. Он и наследник, — шаман говорил медленно, как и полагается старейшине. Торопиться было некуда. На дворе стоял длинный полярный день.

— Ну, положим, старший у меня в Питере, — ответил Степан Степанович и сделал задумчивую паузу. — Надо бы его сюда. В нем спасение. Я чувствую.

Слово, сказанное в темноте яранги, породило желание. Чем больше старший Потрошилов размышлял о будущем, тем тверже становилась убежденность в судьбоносности питерского отпрыска. Тем более что оформить собственность на землю можно было только с паспортом. В племени такой дряни не водилось. Прошла неделя, и решение созрело.

— Юлий, — позвал он младшего, одного из самых любимых сыновей, — пусть ко мне придут мои дети. Я буду говорить.

* * *
На Большой Поляне Совета они собрались вечером. Огромная потрошиловская семья расселась вокруг костра и, по обычаю, запустила по кругу Стакан Встречи. Тойон пригубил последним, убрал стакан в карман и негромко сказал:

— Дети мои, я не вечен.

Поляна загудела. Степан Степанович был для них больше чем вождь, больше чем отец и даже больше чем тотем. Как жить без его мудрости и тостов, никто не представлял.

Потрошилов откашлялся.

— Духи предков все чаще зовут меня к себе. Так говорит шаман. Я ему верю. Но после меня останется наша земля. — Он сделал паузу, обреченно выдохнул и осмотрел присутствующих. — И вы ее ПРОСРЕТЕ!!! Мои лопоухие и близорукие потомки!

Большой Семейный Совет застыл в глубоком молчании. В тишине явственно прорастало согласие. Степан Степанович выдержал паузу и припечатал:

— Нам нужен новый тойон! Им будет мой первый сын. Он живет в Петербурге. Его зовут Альберт.

В заднем ряду кто-то охнул и упал в обморок. Костер зашипел, пуская в толпу едкий вонючий дым. Женщины у ближней яранги с надеждой заулыбались.

— Аристотель! А как же Аристотель?! — вопросительный шепот покатился по рядам. Сам же старший сын вскочил на ноги и возмущенно достал из кармана носовой платок.

— Слушайте, дети, слово мое. Там, далеко, на Большой земле, есть паспорта…

— А-а-а…— понес по тундре лихой якутский ветер.

Десятки пар узковатых глаз, троекратно, а то и пятикратно увеличенные линзами очков, с надеждой всматривались в темную прорезь рта тойона-отца. Туда, откуда только что пришло странное слово.

— Аристотель — мой сын. Но знает об этом только его мать. Там, на Большой земле, матерям не верят. Там верят паспортам. Паспорт — твое сердце. Бумага — твоя Родина. Карандаш — твоя совесть, ну и так далее… Идет новое время. Пусть будет новый человек. Мой первый сын, по праву рождения, должен стать новым тойоном Белого Оленя. Я так сказал. — Потрошилов секунду помолчал и добавил: — У него наверняка есть паспорт.

Вот таким вышел Большой Совет.

* * *
Олень бежал красиво. Запрокинув назад голову, вытянувшись в струну и распластавшись над тундрой. Он был молод, силен и самонадеян. Двое сидящих на корточках у небольшой речушки это знали точно. Олень пробежал так близко, что брызги из его носа мутной пленкой покрыли толстые стекла их очков. Он тряхнул головой с нарождающимися рогами, всем своим видом демонстрируя независимость.

Раскосые глаза наблюдателей внезапно округлились до евростандарта, наливаясь кровью. Пальцы сидящих побелели и хищно сжались, потрескивая суставами. Неожиданно наперерез оленю метнулась стремительная тень. Раздался короткий вскрик, и топот копыт сбился с чеканного ритма. По тундре прокатился обиженный недоуменный рев. Олень отпрыгнул в сторону, мотая головой, но было уже поздно. Невысокий крепкий якут обернулся, торжествующе вскинув вверх руку. В его кулаке торчали отломанные панты.

Кроме этих двоих, на бегу вырвать оленю рога не мог никто. Они вообще отличались от остальных соплеменников повышенной отмороженностью. По удивительному совпадению, у обоих не хватало по мизинцу на левой руке, отпавшему после обморожения еще в детстве. Их звали просто — Сократ и Диоген. Серьезные люди — серьезные имена.

* * *
Посланец тойона пришел под вечер. Он долго добирался до одинокой яранги. Отмороженные братья любили тишину и философию. Соплеменники их понимали с трудом. Поэтому отморозки жили отдельно от всего племени. Гонец робко постучал по стене жилища философов и замер в ожидании. Полог приоткрылся, на простор тундры высунулась голова Сократа и глубокомысленно спросила:

— Ну?

— Папа зовет,-прошептал Юлий.

Из большой бочки, стоящей у входа, вылез Диоген со стаканом в руке.

— Опять проблемы? — Он надел очки и уставился ничего не выражающим взглядом в район переносицы вестника.

— Отец сказал, речь идет о нашем будущем.

Они не задавали лишних вопросов. Дикие люди. Нецивилизованные. Что с них взять?

— Когда? — Сократ тоже натянул на нос очки и вышел из яранги.

— Екс темпоре [2], — ответил посланец, что, по его мнению, означало — «немедленно», и кивнул головой в сторону стойбища, — он ждет.

Степан Степанович встретил отморозков сидя. Перед ним стояли литр «Смирновской» и тарелка с соленой черемшой. Шаман лежал в своем обычном состоянии, с бубном под мышкой.

— Мир вам, дети, — сказал тойон, с хрустом вскрывая бутыль, — садитесь.

Ритуальный Стакан Взаимного Уважения прошел в серьезном молчании. Тойон одобрительно крякнул и снова налил. Это означало, что разговор предстоял серьезный. По второму стакану они выпили, настраиваясь на беседу. Потрошилов кашлянул, посасывая черемшу. Пучок зеленых стеблей, торчащий изо рта, решительно подпрыгнул.

— Я хочу, чтобы вы поехали в Питер.

По яранге прополз жаркий сквозняк изумления. Родина папы была мифом. Большая часть племени в глубине души считала, что он упал на Белых Оленей с неба. О городе на Неве они слышали с колыбели. Но представить себе не могли, что когда-нибудь им выпадет побывать там наяву.

— В Петербурге живет новый тойон. Ваш старший брат, — Степан Степанович строго посмотрел на Сократа.-Ты должен его найти.

Тот медленно опустил голову, затем поднял. Это означало, что он согласен.

— Папа, — вмешался Диоген, ерзая кожаными штанами по шкурам на полу, — оно нам надо, как говорят в Одессе?! Ты же его придумал! А ну как окажется твой отпрыск, например, ментом?!

— Хороший аргумент. — Вождь с гордостью подмигнул Сократу. Рассуждать трезво и логично после двух стаканов водки на шесть дней пути вокруг могли только его дети. — Поэтому я и посылаю вас. К нему нужно присмотреться. Новый тойон должен быть, как жена Цезаря, — вне подозрений. Ты, Диоген, разбираешься в людях. Только не спеши. Даже если он, упаси Боже, и вправду мент, он все-таки — Потрошилов! Кем бы он ни был, ему наверняка нужна помощь. Я на тебя надеюсь.

Настала очередь третьего стакана. Бутыль опустела. Черемша стояла почти нетронутой, слишком важен был разговор, чтобы отвлекаться на закуску. Выпили дружна. Сократ покачал головой:

— Папа, он сюда не поедет.

Внезапно на полу что-то зашевелилось. Из-под поношенной дохи высунулась растрепанная голова шамана и заорала:

— Дайте ему водки!

Шамана братья не любили, а потому реагировали соответственно.

— Тебя никто не спрашивает, шарлатан. Ты сначала камлать научись как положено, — сказал Диоген.

— Еще раз вякнешь, бубен отберем и уволим за профнепригодность, — поддержал брата Сократ и повернулся к тойону. — Точно говорю, не поедет. — Он еще раз посмотрел на грязного шамана и добавил: — Я бы не поехал.

Степан Степанович согласно кивнул:

— Возможно. Тогда покажи ему это.

Из тайника под притихшим шаманом он достал пустую бутылку с винтовой пробкой. Внутри белел официальный документ из Глухоманска. Передача святыни состоялась под благоговейный трепет отморозков.

— А если…— Сократ осекся, не решаясь озвучить крамольную мысль.

То, что кто-то может не захотеть приступить к владению тундрой, казалось нелепым кощунством. Но Потрошиловы умели мыслить нестандартно. И не боялись парадоксальных выводов. Особенно после третьего стакана.

— А для этого я посылаю тебя. — Спокойно и твердо сказал тойон. — Если олень сам не идет к водопою, его ведут силой. Ты — лучший. Ты справишься.

— Я, конечно, дико извиняюсь, — Диоген потянулся за очками, обозначая значимость вопроса, — но на какие шиши мы будем покорять Северную столицу и лично товарища нового босса?

Вопрос был не по-потрошиловски меркантилен. Такое позволялось только отморозку. Тойон тоже вытащил очки. Он встал с нагретого места и прошел в дальний угол яранги. Под шкурами лежал чемодан фасона «дипломат». Неизвестно, какими путями занесло в тундру это немного обшарпанное чудо с кодовыми никелированными замками. Обычно с ним ездили курьеры на Большую землю. Перед праздниками. Дабы наполнить его гулкие шелковые внутренности водкой.

Степан Степанович, кряхтя, подтащил чемодан поближе к сыновьям и открыл. На ярангу пала тишина. Даже шаман перестал храпеть, затаив дыхание. Внутри лежали панты. Один к одному. Покрытые нежным пушком и буквально сочащиеся живительной энергией тундры. Отморозки при виде такого богатства оцепенели. Да! Папа действительно хотел заполучить преемника. И обойтись тот должен был очень дорого.

— Когда ехать? — побелев губами от важности предстоящей миссии, спросил Сократ.

Степан Степанович закрыл крышку и ответил, как припечатал:

— Екс темпоре!

Глава 5 ТЕЛЕНОК — СЫН КОРОВЫ


В эту ночь Альберту Степановичу не спалось. Он потел, скручивал угол простыни в тонкий рулончик, ложился калачиком, просунув руку между колен, и жестоко избивал подушку. Не помогало. После кружки горячего молека с медом нестерпимо захотелось по маленькому. Сон все не шел. К пяти утра навалилось тревожное забытье. Из полумрака прихожей внезапно вылетела стая шприцов с крыльями и принялась клевать его толстыми иглами в самые неожиданные места. Всю ночь он вскрикивал и просыпался…

Альберт Степанович Потрошилов жил вместе с хомяком и мамой. А потому — однообразно и по-холостяцки небогато. Девушки его не любили, мечты сбывались редко, окружающие сторонились. Но он был счастлив. Как может быть счастлив только неутомимый борец. Борьба была его жизнью, целью и наслаждением. За десять лет беспорочной службы в 108-м отделении милиции он успел заработать капитанские погоны и довольно своеобразный авторитет борца против наркотиков.

В своем стремлении искоренить наркомафию Альберт Степанович был страшен. Зарубежный опыт перенимался с жадностью белой акулы. Каждый вечер он замирал перед экраном, с болью пропуская сквозь сердце проблемы полицейских Лос-Анджелеса или Нью-Йорка. В то время как его зарубежные коллеги по цеху в неравной схватке складывали штабелями свои жизни, Алик не мог оставаться в стороне. Ничто не имело значения перед всепоглощающей ненавистью к наркобаронам и их приспешникам. Альберт и мама не жалели себя и окружающих. Бои велись по всем фронтам. Личная жизнь, которой не было, отошла на второй план. Риск стал нормой жизни. Мафия содрогнулась… бы, если бы узнала о противнике.

Война закономерно оставила свой безжалостный отпечаток. К тридцати пяти годам солдат невидимого фронта Альберт Степанович получил близорукость, внушительный живот и массу комплексов. Опыт борьбы обрел законченные формы и наполнился осмысленным содержанием. Под неброской внешностью отечественного интеллигента скрывалась надежда нации на спасение от героиновой чумы.

Потрошилов поднялся с кровати и вышел в коридор. Любимый хомяк по кличке Доктор Ватсон остался досматривать сон про морковь в своем тряпочном домике на столе. Идти на работу ему было не нужно. А за щеками еще с вечера разогревался завтрак. Кухня общей площадью четыре целых восемь десятых квадратных метра встретила Альберта в этот день запахом кофе и тягостным ощущением присутствия овсяной каши.

— Мама, я проснулся. Что у нас на завтрак? — с замиранием сердца спросил Альберт Степанович.

— Овсянка, сэр, — без выражения ответила мать.

— День начался с крушения надежд, — философски изрек Потрошилов и чихнул.

— Правда, — отозвалась Валентина Петровна и бухнула в мойку чугунную сковороду.

Альберт Степанович двинулся в ванную, вяло помахивая в воздухе руками. Все его существо активно сопротивлялось любым физическим нагрузкам. Слово «зарядка» всегда воспринималось с омерзением. Но сила воли была сокрушительна. Альберт преодолел себя и, выставив вперед руки, низко присел перед дверью туалета. По коридору пронеслись подозрительные звуки. Сконфуженно оглядевшись и обнаружив, что его не услышали, Алик несколько раз раскрыл и закрыл дверь, равномерно распределяя испорченный воздух по небольшой квартире. Затем он для вида громко чихнул и перешел к водным процедурам. Из-под двери по квартире поползло нестройное пение: «Вороны-москвички-ии!! Меня разбудили-ии!!» Дальше слов Альберт не знал и потому повторял фразу до тех пор, пока не выключил воду. Несколько минут ушло на душ, бритье и укладывание в строгую прическу негустой шевелюры. Опровергая все рекламные обещания, ни один из известных в мире шампуней не смог придать пушистости жидким волосам. Альберту приходилось компенсировать это кинжальной прямотой пробора.

Алик был готов. Он еще раз кинул взгляд на себя в зеркало, присматриваясь к деталям. И тут произошло нечто ужасное. Размытый силуэт напротив уставился на него темными пятнами вместо глаз. Потрошилов подошел ближе и всмотрелся. Пустые глазницы стали больше. Проступили округлые очертания черепа. Опять раздался странный протяжный звук, будто кто-то пустил пузыри в воде через соломинку. Альберт Степанович пугливо оглянулся и начал лихорадочно стирать со стекла туманную пленку. От непосильной нагрузки и страха он тут же вспотел. Мытье пошло насмарку. Энергичные движения результата не дали, зато Альберт устал. Он обреченно оперся на край раковины, всматриваясь в размытое предзнаменование. Под рукой что-то тихо хрустнуло. Альберта осенило: «Очки!» Он водрузил на острый нос то, что от них осталось, и прозрел. Страшный череп превратился в милое маминому сердцу лицо. На кухню Альберт Степанович вышел счастливым. Ожидание смерти сменилось жаждой жизни. Он точно знал — приблизительно так всегда начиналось все самое интересное.

Хорошего настроения не могли испортить ни соплевидная овсянка, ни мамины стенания о неотвратимости ее, маминой, смерти. Потрошилов был задумчив. На носу уныло висели треснувшие очки с погнутыми дужками. С глуповатой улыбкой на лице он машинально засунул палец в пакет с мукой, а потом долго и старательно облизывал. Никакого кисловатого пощипывания на языке не появилось, что несколько отвлекло от раздумий. Это был не героин! Алик с неприязнью посмотрел на «порошок белого цвета» и отодвинул пакет подальше от себя.

— Ты когда-нибудь вот так в хлорку палец сунешь, — Валентина Петровна покачала головой и поставила перед сыном тарелку, в которой плескалась каша-размазня. — Ешь.

Альберт Степанович погрузил ложку в светло-коричневую жижу.

— Знаешь, ма, я после душа забыл надеть очки и увидел в зеркале череп.

— Могло быть хуже, — ответила мать и налила кипяток в кружку с надписью «Босс».

— Пожалуй. — Алик принялся перебирать в голове варианты.

Страшная скука вошла в этот дом и никак не хотела его покидать. Потрошилов страдал. Еще совсем недавно он мешками таскал героин в криминалистическую лабораторию. Нижнюю половину его героического лица однажды даже показали по телевизору. И вот теперь, когда, казалось, достаточно нанести один, последний, мощный удар и мафия униженно начнет просить о пощаде… он вынужден просиживать штаны в обществе мамы с ложкой овсянки в руках. Альберт Степанович решительно отодвинул от себя тарелку.

— Я видел в зеркале череп — это знак. — Он бесстрашно посмотрел на мать.

— Началось, — констатировала Валентина Петровна и добавила: — Жениться тебе надо.

— Ах, оставьте, мама! — В сердцах Потрошилов порывисто выдохнул и опрокинул в рот почти целый стакан кипятка…

От дикого вопля овсянка брызгами разлетелась по столу, маму отнесло к стене, а у соседа Кузькина стухла вобла на балконе. Еще полчаса Алик тихо скулил. Валентина Петровна ему подвывала.

Но на работу он поехал все равно. Во рту все опухло. Язык не помещался за зубами и все норовил вылезти на свет божий. Окружающим казалось, что Потрошилов дразнится. Кондуктор в троллейбусе воспринял его вид как оскорбление и с удвоенным интересом рассматривал протянутое Альбертом удостоверение.

— Это не ваше, — уверенно произнес он. — Здесь на фотографии лицо умное.

Опухший язык не мог шевелиться, и Альберт Степанович возмущенно замычал.

— И нечего мне хамить! — Высунутый язык раздражал контролера все больше. — Понаделают липу и ездют зайцами! Пусть милиция с тобой разбирается, какой ты «потрошитель»!

Угроза была приведена в действие. Вскоре Альберт Степанович, счастливо улыбаясь, показывал язык дежурному лейтенанту в ближайшем отделении милиции. Кудряво формулируя, Алик письменно наспех изложил свою историю на четырех листах мелким почерком. После этого лейтенант позвонил в 108-е отделение и поинтересовался, знают ли там капитана Потрошилова? В ответ он услышал веселый смех и встречный вопрос: «А что?» Лейтенант принялся читать пространную объяснительную записку. Где-то в середине текста он понял, что его слушают по громкой связи, и количество радиослушателей постоянно растет. Альберт Степанович протестующе мычал и тряс головой, требуя прекратить безобразие.

Опознали его, конечно, сразу. Еще по тексту. Перечисление особых примет, как-то: ломаные очки на круглом лице, оттопыренные уши и высунутый изо рта язык окончательно развеяли сомнения.

— Наш, — наконец отозвались в 108-м. — Пусть сидит. Сейчас пришлем машину.

Многоголосый хохот поставил в разговоре жирную точку.

Альберт Степанович страдал. Душа и язык ныли синхронно. Коллеги из 108-го отделения милиции прониклись его бедственным положением и почти не хихикали. Так, вполголоса ржали, не оборачиваясь, и все. Уазик мчался в больницу. Тяжело раненному сотруднику внутренних органов Потрошилову требовалась срочная медицинская помощь.

От переживаний язык перестал помещаться во рту окончательно. Он выпал на подбородок толстой малиновой лепешкой и болтался в такт движению машины по ухабам и рытвинам родного города. Алик потихоньку мычал, поэтому хохот спереди продолжался без остановок.

Во двор больницы имени Всех Святых они въехали под проблески зловеще-синеватой мигалки. Правда, без сирены. Из жалости. Старенький уазик рычал так, что и без нее о приближении родной милиции знали все. Еще за двадцать минут до непосредственного появления.

Альберта Степановича взяли под руки и внесли на осмотр. Разумеется, он мог идти и сам. Но дальше очереди не ушел бы точно, зацепившись за нее всей своей интеллигентностью. Сослуживцы это знали. Поэтому, преодолев яростное сопротивление, втолкнули капитана в смотровую.

Дежурный врач долго пытался разобрать жалобы в изложении Потрошилова. Понять, в чем дело, было сложно. Хотя Алик ничего не скрывал. Скорее наоборот — показывал. Доктор писал и одновременно слушал. Опыт позволял ему отражать состояние пациента не глядя. Через пять минут неотрывной писанины оставалось только выставить диагноз. В данном непонятном случае со слов больного сделать это не удавалось. Наконец доктор поднял глаза от почти заполненной карточки.

— Я хочу услышать ответ всего на один вопрос, — ворчливо сказал он, — что болит?

И тут раздраженный взгляд дежурного наткнулся на нечто странное, вроде пунцовой бороды, лежащей уже в районе впалой груди Альберта Степановича. Сам доктор всю сознательную жизнь занимался пульмонологией. Но выпавшее через рот легкое видел впервые.

— Что это? — с нездоровым любопытством спросил он, поднимаясь с места.

Такого внимания за дежурство удостаивались немногие. Разве что кашляющая жена главврача. И то потому, что сам шеф стоял рядом и нескромно настаивал на ее тщательном осмотре.

Альберт Степанович оживленно замахал руками и энергично замычал. Он демонстрировал употребление утреннего чая, детально показывая на пальцах разрушительное действие кипятка. Но доктор пантомиму не оценил. Его мучил практический интерес натуралиста. Он подошел вплотную к Алику и применил простейший диагностический прием — ткнул в объект обследования пальцем.

От дикого рева стены больницы Всех Святых дрогнули. Капитан Потрошилов взвился к потолку. Очередь за дверью ахнула и уменьшилась вдвое. Сопровождающие из 108-го отделения схватились за пистолеты и рванулись к двери смотровой выручать коллегу.

— Язык?! — удивленно сказал доктор. — Обжег, что-ли? Это, вообще, язык?

Воющий Потрошилов оживленно закивал головой, пятясь назад, подальше от дальнейшего осмотра.

Стоматологическое отделение языками не занималось. Во-первых, зубы у народа болели чаще. Во-вторых, язык сам по себе кариесу не подвержен. Он вообще удивительно стоек к любым посторонним воздействиям, кроме мифического типуна. В-третьих, какие деньги срубишь с человека, если не найдешь общего языка? А как его найдешь с немым или невнятно мычащим пациентом?

Тем не менее Алика направили в стоматологию. Потому что там имелся челюстно-лицевой хирург.

— Тебя наверняка спасут, — с большим сомнением в голосе изрек дежурный врач, явно собираясь еще раз потрогать потрошиловскив феномен.

Продолжая подвывать, Альберт Степанович схватил амбулаторную карту и ушел от него вдоль стены, чуть не содрав пиджаком кафельную плитку.

По бесконечным переплетениям коридоров идти было трудно. Опухший язык терся о подбородок. Впрочем, у Алика складывалось впечатление, что и о галстук, и о пуговицы пиджака. Каждый встречный норовил обернуться и прокомментировать необычное зрелище. На худой конец, присвистнуть вслед. Особенно трудно пришлось в лифте. Там уйти от пристального любопытства попутчиков стало совершенно невозможно. Наконец, путь завершился в небольшом коридоре. Возле каждой двери имелась собственная очередь. В замкнутом пространстве стоял нудный жизнеутверждающий визг бормашин.

Потрошйлов поднял голову и страдальчески посмотрел на народ. Тот в ответ с холодным любопытством воззрился на Алика. «Не пропустят!» — подумал он. «Не пройдешь!» — по-доброму решил народ про себя.

Бойкая девочка, ерзающая на руках несчастной мамаши с флюсом, высунула тонкий розовый язычок, очевидно, приняв дядю за шутника. Алик шагнул с порога вперед. Обитатели коридора, разглядев потрошиловскую беду, тихо ахнули. Девочка, собрав глаза в кучу на переносице, сравнила размеры милицейского языка со своим. От удивления она забыла закрыть рот. Ее язычок остался торчать на виду, безжалостно напоминая Альберту Степановичу об утраченном здоровье.

Он нервно протер очки и посмотрел по сторонам. Только возле одного кабинета не толпились страждущие. На нем значился № 1 и висела табличка: «Удаление без очереди. Быстро и безболезненно!». Правда, «без» кто-то добродушно заштриховал, вместо этого приписав «очень», и пририсовав пару поперечин на единицу, превратив ее в могильный крест. Алик сверился с амбулаторной картой. Ему было именно сюда. «Съели?» — без свойственной ему интеллигентности подумал он. «Бедолага», — злорадно посочувствовал народ ему в спину.

Героический капитан милиции робко поскребся и проник в первый кабинет сквозь слегка приоткрытую дверь. Прямо перед ним стояло зубоврачебное кресло, больше похожее на эшафот. Не в силах отвести взгляд, Алик замер.

— Присаживайтесь, — предложил глубокий бархатный голос.

Он чуть скосил глаза и остолбенел. Нельзя сказать, что Альберт Степанович потерял дар речи. Утренний чай и так лишил его радости непосредственного человеческого общения. Но то, что капитан впал в транс, это точно. Стоящая у столика с инструментами женщина могла потрясти и более устойчивую нервную систему.

Она, несомненно, была врачом. На простейшую логическую цепочку сил у Алика еще хватило. В кабинете должен работать врач. Кроме женщины в белом халате здесь никого нет. Значит, она и есть… Челюстно-Лицевой Хирург! Ноги Потрошилова превратились в оплывающее желе. Он осел на краешек кресла и тоскливо замычал. Потрясение его оглушило.

Женщина плавно развернулась. Она была огромна и похожа на легендарного Терминатора. Короткие рукава халатика открывали мощные бицепсы и точеные контуры предплечий. В разрезе воротника виднелись рельефные мышцы шеи. Загорелые мускулистые ноги были прикрыты лишь до середины монументальных бедер. Гладко зачесанные назад черные волосы блестели, отражая свет операционной лампы. Милая улыбка потрясающей женщины пригвоздила Потрошилова к креслу.

— Не бойтесь, я не страшная, — сказала она успокаивающе.

— М-м м-м м-м-м, — ответил Алик, даже не задумавшись. Что должно было бы означать: «Вы очень красивая!» Если бы существовала возможность дословного перевода.

— Спасибо, — быстро ответила она, мистическим образом расшифровав мычание оторопевшего пациента, — кроме нас с вами, никто этого не замечает.

На улице вполглаза посвечивало тусклое питерское солнце. Легкий ветерок (северо-западный, пять-шесть метров в секунду) туч не нес. Так, легкие перьевые облачка. И тем не менее в кабинете ослепительно сверкнула молния, и, сметая блестящие инструменты со столика, шарахнул гром. Произошел феноменальный природный катаклизм жуткой разрушительной силы — Альберт Степанович Потрошилов, мамин сын, тридцати пяти лет от роду, влюбился!!! Стремительно, с первого взгляда и совершенно нелогично.

Он был невысок, полноват и очкаст. Проще говоря — ни фига не атлет. Женщина-врач в свободное время занималась тяжелой атлетикой, легко гнула в дугу стальные шпильки и жала сто двадцать килограммов лежа.

Небесное создание, воздушное видение Алика, поигрывая мускулами, приблизилось, словно паря в густом запахе лекарств. Паркет жалобно скрипнул под ее ногами.

— Ого, что это у нас с языком? — Женщина нависла над неподвижным Потрошиловым, похоже, собираясь всесторонне исследовать интересный клинический случай.

Пациент невольно вздрогнул.

— М-м-м, — ответил он страдальчески.

— Понятно. Внимательней надо завтракать! — наставительно сказала женщина-врач. — Вот я никогда за едой не отвлекаюсь.

Алик охотно поверил. Отрастить такие бугры по всему телу, на его взгляд, можно было только полностью сосредоточившись на поставленной задаче. Внимательно разглядев потрошиловскую патологию, она покачала головой:

— Возьмите «Олазоль». Будете брызгать пять раз в день, и все пройдет.

— М-м? — с некоторым недоверием спросил Алик.

— Я вас уверяю! —успокоил его глубокий бархатистый голос.

И он растекся по креслу, расслабившись. Наверное, впервые за утро. А побольшому счету — и за последние несколько лет ответственной и опасной работы в среде внутренних органов. Слова благодарности столпились в горле. Но язык успешно играл роль кляпа. Тогда они остались внутри, сладко прилипнув к небу.

Любовь, запертая в Алике, росла ежесекундно, заполняя закоулки души сыщика, не занятые Конан Дойлем. Всерьез опасаясь взорваться от пучащих его чувств, Потрошилов начал приподниматься. И тут произошло нечто невероятное. Раздался молодецкий свист и за окном грянул громогласный клич:

— Банза-ай!!!

Сразу за непонятным воплем послышался ужасающий грохот. В распахнутое окно кабинета вместе с занавеской влетело нечто, ни разу не похожее на Бэтмена. Приземление летающего ужаса рядом с креслом походило на падение раненого мамонта. Стоматологическое отделение дрогнуло.

Очередь в коридоре опасливо отодвинулась от первого кабинета, смутно подозревая, что шум произведен окончательно отпавшим языком.

Пузырь оттянутой занавески опал. Из-под него показался человек в синем операционном костюме, фигурой похожий на раздобревшего Тарзана. Лицо его было скрыто под маской. Нет, не карнавального зайчика, а обычной, хирургической. Серо-стальные глаза между ней и колпаком сверкали диким огнем азарта. В руках летающий доктор держал скрученную жгутом простыню, тянущуюся в окно. На весь кабинет разразился мощный бас:

— Люда, дай протез!

«Ее зовут Люда!» — тая, подумал Алик. На странноватое появление постороннего он не обратил ни малейшего внимания.

— Какой? — спокойно спросила она, легко приподняв оказавшееся на пути кресло вместе с пациентом.

Потрошилов почувствовал, что куда-то перемещается в сладкой невесомости. Прямо перед ним возник надутый шар бицепса. Кресло сдвинулось с дороги, и доктор Люда прошла к шкафчику.

— Елки-иголки! Ясно — нижней челюсти! — гаркнул «десантник». — Стал бы я за верхней с восьмого этажа летать!

Могучие плечи приподнялись, как бы подтверждая, что за протезом верхней челюсти приличные люди черт знает откуда не прыгают. Люда без тени удивления открыла стеклянную дверцу и вытащила розовато-белую человеческую запчасть.

— Ага-а!!! — взревел гигант. — Полетели-и!!!

Он вспрыгнул на подоконник и, мелькнув летними туфлями сорок шестого размера, исчез в сиянии дня. Алик хлопнул глазами. Женщина-врач снисходительно улыбнулась:

— Экстремал! — будто этим можно было объяснить все, вплоть до полетов на простыне. — Ну, вам пора.

Из кабинета Потрошилов вышел в полной прострации. Сияя, словно его вылечили. Очередь в коридоре впилась в него жадно-пытливыми взглядами. Но никаких изменений в облике Алика, кроме непонятного сияния во взгляде, к всеобщему разочарованию, не обнаружилось. Он язвительно тряхнул в их сторону языком и ушел.

* * *
После визита в больницу имени Всех Святых Потрошилов переменился радикально. Получив больничный лист, он налил на язык желтой пены «Олазоля» и воспарил. Первая любовь в тридцать пять лет — это не эротические грезы подросткового возраста. И даже не огненная похоть пенсионера. Это — смертельно опасное для окружающих помешательство, превращающее мужчину во вздыхающего зомби.

Алик влюбился. Впервые в жизни, поэтому глубоко, страстно и бесповоротно. Трудно сказать, что пленило его в челюстно-лицевом хирурге с красивым именем Людмила. Возможно, ее уверенность в себе. А может, ощущение силы, исходящее от крупного мускулистого тела. Или просто — пришло время капитану Потрошилову взорваться гормонами на этапе суровой мужской зрелости.

Изменения личности начались с языка. Он съежился на третий день, наконец-то уместившись в отведенном природой месте. Чудо произошло утром. К Алику вернулась бесценная способность к общению. Днем к ней, совершенно внезапно, присоединился поэтический дар. Вечером того же знаменательного дня он уже сидел на скамейке возле больницы Всех Святых и вздыхал, изобретая сонет. В руках Альберт Степанович держал букет астр. «Доктор» и «люблю» рифмовалось плохо. Просто никак. «Прекрасная» и «красная» рифмовалось лучше, но никуда не влезало по смыслу.

Богиня появилась на второй строфе. К этому моменту вокруг постоянно бормочущего сумасшедшего опустели две скамейки. Последним дезертировал дедуля-пенсионер, не вынесший пробной декламации душераздирающего, абсолютно белого сонета:


Когда мирозданье геенной разверзлось,

Твой организм меня потряс.

Ты, доктор, и лицом и телом — ангел,

Тебе готов язык свой подарить и вырвать…


На крыльце приемного отделения после появления доктора Люды места не осталось. Она застыла буквально на секунду во всем своем громадном великолепии. Алик привстал со скамьи. Богиня шагнула к стоянке машин. От ее богатырской поступи пандус затрясся. В душе сыщика родилась буря, очки запотели, и решимость растаяла прямо пропорционально нарастанию пламенной страсти.

Пока он собирал по крупицам силу духа, Люда села в мощный джип, больше похожий на рейсовый автобус. Приняв внутрь тело любимой женщины сыщика Потрошилова, машина ощутимо просела. Алик в очередной раз протяжно вздохнул, выжимая слезы у старушек на дальних скамейках.

Темно-синий джип стартовал в сторону центра города. Влюбленный рванулся следом, роняя цветы, но не успел. Он зачарованно проводил восхищенным взглядом объект пламенной страсти сквозь запотевшие очки. Недолеченный язык шевельнулся, рождая гениальный финал второй строфы:


— …И гений чистой красоты…


С отрешенным лицом, продолжая что-то бормотать, Алик снова сел на скамейку. Его глаза, увеличенные линзами очков, пронзительно сверкали. Он посмотрел на двери приемного покоя, которые как бы оказались причастны к его чувству. Ему захотелось дотронуться до тусклых металлических ручек, ощутив тепло больших ладоней любимой…

На крыльцо ураганом вылетел высокий плечистый мужчина в спортивном костюме. Профессиональный взгляд сыщика поневоле отметил нечто знакомое в чертах странного человека. Смутное воспоминание шевельнулось в глубине души и пропало. Почему-то в доли секунды романтический настрой Алика сменился раздраженной подозрительностью. Словно незнакомец наступил на трепетный росток любви в душе сыщика. Тем временем мужчина пронесся по пандусу, размахивая объемистой сумкой. Из нее, как лопасти вентилятора, высовывались оранжевые ласты. Между ними громадной ярко-красной метлой торчал букет гигантских гладиолусов.

Немногочисленных больных, спокойно куривших у дверей, будто отодвинуло ветром. Энергичное лицо в мгновение ока очутилось вплотную к мечтательному лику Потрошилова. Алик не успел отпрянуть.

— Слушай, брат! — громогласный вопль буквально парализовал окрестности больницы. — Не видел, куда джип рванул?!

Люди вокруг замерли, с изумлением созерцая извержение чужой энергии, особенно потрясающее в конце рабочего дня. Альберт Степанович тоже оцепенел, услышав знакомый бас. «Экстремал!» — вспомнилось ему. Вид Людиного коллеги отчего-то добрых чувств не вызвал.

— Куда, а?! — нетерпеливо заорал «летающий доктор».

Алик, не отдавая себе отчета, поднял руку и ткнул пальцем в сторону леса, еле видневшегося за последними домами городской черты.

— Угу! — взревел гигант, моментально разворачиваясь к автостоянке. — Бывай, тормоз!

Он скачком перемахнул невысокое ограждение и моментально оседлал звероподобный красный мотоцикл. Сумка с ластами и цветами звонко шлепнула по широкой спине. Мелькнул черный шлем с надписью «Мементо море». Мотор тут же взвыл, и монстр автострад, визжа резиной, вылетел за ворота. Как воспоминание о нем, над стоянкой осталось висеть облако сизого вонючего дыма.

Альберт Степанович как честный человек удивленно приоткрыл рот. Ему хватило мужества признаться себе, что он впервые в жизни откровенно солгал! Причем без сомнения, инстинктивно, из ревности!

— Самец! — с максимально возможным отвращением к себе сказал он, обращаясь куда-то к носкам собственных ботинок.

В поле зрения попала раздавленная астра, совсем не похожая на безвкусно яркие гладиолусы. Краем глаза Алик отметил уверенное продвижение красного мотоцикла к лесу. Вместе со стыдом в районе обычной дислокации настоящей мужской совести шевельнулось еще что-то, непривычное и гадко приятное.

Глава 6 ПРОТЕЗ В ЖЕЛУДКЕ


Был понедельник. Городская больница имени Всех Святых тужилась пятиминуткой. Процесс затянулся. Пятиминутка длилась третий час. За трибуной стоял главный врач больницы Крумпель Иосиф Моисеевич. Измученные коллеги хотели есть, спать, но им нужно было идти работать. Крумпель же был сыт, хорошо выспался и работать не собирался. Укоризненно сверкая золотой оправой очков, он испепелял взглядом подчиненных.

— Знаете, почему нашу больницу называют «истребительной»? — Крумпель швырнул в аудиторию уничижительный вопрос и победоносно обвел взглядом врачей. Очки служили для чтения, а потому расположившийся в отдалении коллектив виделся Крумпелю как большое белое пятно. Это устраивало. Лица коллег его никогда не интересовали.

— Потому что мы быстро работаем, — без паузы донеслось в ответ из середины пятна.

— Кто это сказал? — Сквозь толстые линзы очков Иосиф Моисеевич осмотрел конференц-зал, как снайпер через прицел.

— Это все говорят, — произнес тот же голос, и Крумпель опять не успел «нажать на курок».

В своем медицинском прошлом Иосиф Моисеевич назывался терапевтом. Мир порошков и разговоров оставил безжалостный отпечаток. Способность долго болтать «ни о чем» стала нормой жизни.

— Кто из хирургов работал в приемном в пятницу?

— Я! — С кресла поднялся огромный человек в белом халате. Рукава были закатаны по локоть и открывали поросшие густыми черными волосами предплечья, кисти и пальцы. Крумпель был уверен, что именно этот голос он только что слышал, но заострить вопрос не решился.

— Я и не сомневался. Кто же еще из наших, так сказать, специалистов мог отличиться, кроме вас, уважаемый господин Распутин?! — Он с удовольствием сделал ударение на втором слоге. — Вы предложили пациентке, — главврач достал откуда-то снизу сложенную вчетверо бумажку, не спеша развернул и сверился с записями, — как она пишет, «Покопаться в ее кишках с целью обнаружения потерянного зубного протеза». Не поделитесь подробностями? Клим Васильевич? Как она оказалась в психиатрическом отделении?

Большое белое пятно перед глазами Крумпеля зашевелилось, начало откашливаться и нетерпеливо заерзало. Болезненными тычками локтей по бокам доктора будили спящих товарищей. Большой человек с волосатыми руками уже держал перед собой историю болезни, заложенную между страницами длинным пальцем.

— Душная поступила в восемь тридцать по Москве, — начал он голосом ведущего рубрики «Радио-детектив». Коллеги заулыбались в предвкушении.

— Попрошу соблюдать врачебную этику! — тут же взвился за трибуной Крумпель, и чай в стакане начал перепрыгивать в блюдечко.

— Но она на самом деле — Душная, — невинно произнес Распутин.

— Оставьте ваши оскорбительные выводы при себе, уважаемый господин Распутин! — Иосиф Моисеевич ненавидел хирургов и вообще все, что было связано с реальным делом, а потому пыжился, краснел и с наслаждением строил унижающие собеседника лица. — Напортачили! Извольте отвечать! И представьте пациентку как полагается!

— Я пытаюсь, Иосиф Моисеевич. Но вы все время меня перебиваете. Итак. Душная Розалия Львовна, — он сделал мстительную паузу, — шестьдесят три года. Поступила в приемное отделение в восемь тридцать с жалобами на пропажу съемного зубного протеза нижней челюсти. Больная утверждала, что при употреблении завтрака протез был проглочен. На вопрос, почему она так решила, ответила, что обыскала всю квартиру, но пропажу не обнаружила. С такими симптомами мы не могли согласиться. На все уговоры поискать еще был получен категорический отказ.

— Поэтому вы и предложили ей… — Крумпель снова сверился с записями, — «вспороть брюхо».

— На это предложение она тоже ответила категорическим отказом.

Трехчасовая пятиминутка наконец оживилась. Прогрессивная терапевтическая общественность шумно предлагала дождаться, пока протез появится на свет «естественным путем». Хирурги снисходительно улыбались в ответ. Доктор Распутин поднял руку, призывая к тишине:

— Одну минуту, коллеги! Прошу учесть, что мы вторую неделю работаем без рентгена и ультразвука. Руководство утверждает, что на ремонт аппаратов нет средств. Хотя строительство сауны идет бесперебойно.

Иосиф Моисеевич пошел красными пятнами праведного негодования.

— Это другая статья расходов! — гневно завопил он. — А вы не уводите разговор в сторону! Жалоба родственников уже в райздраве! Лучше расскажите о своих прыжках в окно! И не забудьте упомянуть об извлечении протеза из уха пациентки!

В конференц-зале стихло. Лишь по рядам гулял неясный шум. Клим Распутин был легендой «истребительной» больницы имени Всех Святых. Поэтому даже те, кто не знал подробностей, не сомневались, что все было. Возможно, прыжки в окно и извлечение челюсти из ушей — и преувеличение. Но просто так склочные гражданки шестидесяти лет в психиатрию не попадают. Во всяком случае, не в этой больнице.

Распутин поморщился. В принципе, дебаты с главврачом — развлечение пустое, не имеющее к медицине даже косвенного отношения. Но старушка действительно очутилась в психоневрологии. За что следовало оправдаться перед коллегами. Он так считал. Значит, так было правильно.

— Итак, — громовой бас перекрыл гомон в зале, — в отсутствие инструментальных методов исследования дежурная смена клинически определила симуляцию.

— Это каким же, позвольте узнать, способом? — ехидно перебил Крумпель.

— Позволяю. Способом сравнения диаметра пищевода с размерами протеза на двенадцать зубов, — небрежно отмахнулся хирург. — На основании разницы в три с половиной раза.

Явственный смешок пронесся по задним рядам. Передние натужно покраснели, сдерживаясь из субординации. Главврач схватился за стакан с чаем. Показательной порки не получалось. А очень хотелось. «Уволю!» — злобно подумал он, чуть не поперхнувшись.

— Конечно, можно меня уволить, — продолжил Распутин, когда смех начал стихать, — за проявленную инициативу. Можно было долго наблюдать пациентку Душную в диагностической палате. Убить на уговоры половину рабочего дня, провести полное обследование, чтобы исключить все, какие только можно, заболевания… Собственно, ради этого она и имитировала проглот протеза. Но я принял решение действовать методом экстренного внушения.

— Ага! — снова вмешался главврач. — И взяли пациентку в перевязочную хирургического отделения. Причем объяснив, что в ее возрасте сообщение между ухом, горлом и носом увеличивается как раз до размеров протеза!

В правом углу, в стане лор-врачей, возникло нездоровое оживление, переходящее в бурный восторг. На заднем ряду проснулся патологоанатом. Вольная трактовка канонов анатомии ему не понравилась.

— Это еще надо доказать! — буркнул он себе под нос и возмущенно уснул.

Сидящий рядом с ним дерматолог представил, как коллега в ночи пилит чей-нибудь череп в поисках расширенного сообщения уха с зубами. Почти переваренный завтрак нехорошо зашевелился. Пришлось срочно подумать о терапии стригущего лишая. Ему сразу полегчало.

Клим Распутин невозмутимо кивнул.

— Разумеется, хотелось извлечь набор зубов из заднего прохода! Не скрою, очень хотелось. Но в этом нет вкуса! Слишком вульгарно. Пришлось вторгаться в чужую область. — Он покаянно улыбнулся. Лоры улыбнулись в ответ. На отделении ушных и горловых болезней юмор ценили. — Да, я виноват. Кто знал, что Душная обернется в момент прыжка? Но если бы я вышел за протезом через дверь, эффект неожиданности пропал бы напрочь. Мне и нужно-то было на один этаж ниже.

— Зато после вашего полета ее лечат от заикания! — мстительно заявил Крумпель. — А после операции на ухе — от истерии!

— Операции не было, — твердо ответил хирург. — Швов же нет?

— Еще бы! — Голос Крумпеля возвысился почти до визга. — Вы же обещали, что вскроете ухо по-филиппински, без скальпеля! Поверьте, старушка искренне удивилась, когда увидела, как из уха достают вставные зубы! Особенно она порадовалась, когда их сполоснули спиртом и водрузили на место!

— Даже спасибо не сказала, — немного виновато пробурчал Распутин.

Главврач чуть не облился чаем, вытягиваясь из-за трибуны.

— Не смогла! Потому что челюсть оказалась на два размера больше!!! А спирт с протеза всосался моментально!

В зале родился хохот. Громче всех смеялись те, кто видел мадам Душную с торчащими клыками, меланхолично бредущую по приемному отделению с собственным протезом в руке, который она безуспешно пыталась пристроить на занятое место.

Крумпель собирался завершить пятиминутку организационными выводами. Но коллектив устал. Смех не стихал, заглушая все обострения начальственного гнева. Спящие проснулись. Больные уже метались по коридорам в поисках врачебного состава. Пора было работать, невзирая на наличие административного аппарата. Больница Всех Святых вступала в новый койко-день с хорошим настроением.

* * *
Доктор Клим Васильевич Распутин пронесся, как ураган, по отделению неотложной хирургии. После перевязок ему нужно было срочно уехать. На Ладоге планировались погружения без акваланга на скорость. После этого его ждали ночные парашютные прыжки в подшефной воинской части. Под окном стоял верный «харлей», готовый умчать Клима навстречу экстремальным хобби.

Жизнь была коротка. А успеть получить свою дозу адреналина было трудно. На все не хватало времени. Хирургия требовала постоянного напряжения. Порой ему приходилось не вылезать из операционной сутками. Распутин оперировал, как жил, — быстро, на грани риска, но без осложнений. Если бы еще на личном фронте складывалось так же удачно… Но пока отношения с коллегой по имени Люда никак не могли перейти толстую грань дружбы. Заходя в перевязочную, Клим расправил широкие плечи. Его глаза непримиримо стального цвета привычно скользнули по рельефам операционных сестер. «Вот возьму и женюсь на Люде!» — вдруг решил он. Ему так хотелось. Значит, так было правильно.

Глава 7 ПЕСЕЦ ПОДКРАЛСЯ НЕЗАМЕТНО


Гнида выходил из вагона первым. От него веяло холодом. И сам он замерз. Вернее, никак не мог отогреться с тех пор, как вылез из-под тонны сухого, как песок, белого якутского снега, что обрушила на них с Моченым злополучная «корова». Ледяным взглядом Гнида окинул перрон. Холодные глаза вонзились в проходившую мимо старушку, и та, побросав поклажу, истово перекрестилась. Ему немного полегчало. Он стал постепенно оттаивать. Московский вокзал города Санкт-Петербурга замер в напряжении…

Крепкий сухощавый старик в новой телогрейке стоял, засунув сине-зеленые от наколок руки в карманы, и смотрел вокруг. Его лицо давно отвыкло от улыбок. При температуре минус пятьдесят в тени улыбка — непозволительная роскошь. Вокруг глаз могут потрескаться ледяные корки вместе с кожей, а зубы почернеют уже к вечеру и утром раскрошатся. Каменное лицо ничего не выражало, а душа порхала, как легкая бабочка с наколками на крыльях: «Мне хорошо!!!» Впервые за последние тридцать лет Гнида не видел вокруг снега.

Он спокойно проводил взглядом жующего, как корова, милиционера, длинно цвыркнул между передними зубами себе под ноги и растер плевок тяжелым кирзовым сапогом.

— Можно, — негромко сказал зэк и подставил плечо.

Из вагона высунулась длинная деревянная нога. За ней появилось остальное. Моченый шагнул на питерскую землю, твердо опираясь о шестерку. Нога, выполненная из сандалового дерева лучшим мастером трудового исправительного учреждения номер 5843, недоверчиво ткнулась в асфальт перрона, как слега в болотную тропу. Старый уголовник сделал два шага, затем остановился и, распрямляясь во весь свой могучий рост, вдохнул полной грудью.

В легкие ворвался дым поездов, ядовитый угарный газ улиц и пыль площадей, пропитанная солями тяжелых и очень тяжелых металлов. После стерильного кислорода девственной тундры отошедшие газы мегаполиса ворвались, раздирая изнеженный организм уркагана, как стая напильников. Они промчались по дыхательным путям авторитетного вора, собрались в кучу в легких, а затем всем скопом рванули к мозгу, и Моченый потерял сознание.

Он рухнул под ноги Гниде, а его единственный глаз прикрыло морщинистое веко с надписью: «СПЯТ». Начало татуировки «ОНИ» Моченый потерял вместе правым глазом тридцать лет назад в жестокой схватке с песцом, когда они вместе с Гнидой рвались назад, в зону, после единственного в его жизни неудачного побега. Тогда глазу и пришел… «пи…сец».

Пока авторитет лежал без сознания, люди спешно покидали вагон. Бледный проводник как прилип к стенке тамбура еще в Москве, так и продолжал стоять, гадая, чем это все для него закончится. Гнида опустился на колени перед корешем и траурно склонил голову. Воды, чтобы брызнуть в лицо, у него не было, а плевать или бить по щекам вора в законе он не решался. Он ждал.

А в это время Моченый уносился сквозь астрал в прошлое. Время включило заднюю передачу и ударило по газам. Десять лет назад, двадцать, двадцать пять, тридцать…

* * *
Когда на них рухнул снежный потолок, Гнида очнулся первым. Потому что привык спать на животе. Холодная тяжесть навалилась на спину и придавила к полу. Не разобравшись спросонок, по старой лагерной привычке он попытался отогнать от своей кормы непрошеных гостей локтями, но не смог. А где-то вдалеке, под завывание якутской вьюги, нараспев звучало жуткое заклинание:

— Товарищи-и!!!

Мычание своей «коровы» Гнида узнал бы из тысячи. Ненависть плеснула в кровь адреналина и раскалила ее так, что снег вокруг начал подтаивать. В борьбе за жизнь матерый урка был неутомим. Резким движением он приподнялся, расширяя вокруг пространство. Дышать становилось все тяжелее, но Гнида не останавливался. Поворачиваясь с бока на бок, зэк подминал под себя снег.

— Где вы, товарищи-и?! — издевательски звучало все ближе.

Снег постепенно становился более рыхлым, и Гнида заработал руками с удвоенной энергией.

— Товарищи! Ау-у! — раздалось совсем рядом, над головой.

— Сука-а-а! — завопил что было мочи уголовник, и рука его вырвалась наконец из снежного плена.

— У-у-у-а-а-а!!! — передразнила его тундра.

— А-а-а-у-у-у!!! — продолжала мычать «корова».

Рука, торчащая из белого ада, как механическая клешня, сжималась и разжималась в поисках жертвы. И в тот самый момент, когда кончики пальцев уже коснулись потрошиловской обувки, когда вонь от его унтов, сделанных из одеяла, можно было почувствовать кожей, рыхлый снег провалился, унося с собой худое тело Гниды в саму преисподнюю. Еще долго он ощущал, как Потрошилов неистово скачет на их с Моченым могиле, утаптывая снег. Потом пронесся ураганом кошмарный запах, и все затихло. Только вьюга продолжала истерично хохотать, подмораживая коровью «лепешку».

На подвиги сил не осталось. Толстый слой снега, утоптанный коровой, стал для него очередной, и уже последней, тюремной стеной. Перебирая в памяти те несколько дней, что он провел на свободе, Гнида потихоньку начал отходить ко сну. Голова слегка закружилась, как после первого глотка чифира. Тело обмякло. Последний вдох он делал, как говорят на зоне, «по мнению». Так было положено. А потом вдруг резко полегчало. Тело стало невесомым и взмыло ввысь, как дым от косяка с анашой. Легкие наполнились кристально чистым воздухом, и он приготовился к встрече со Всевышним. Гниде внезапно почему-то стало стыдно за наколки, и он порывисто засунул руки в карманы, пряча синие перстни.

Где-то впереди вот-вот должен был открыться тоннель с ярким светом в своем конце. Еще чуть-чуть, и удивительная музыка зазвучит в его ушах, предвещая главный сходняк. Гнида распахнул глаза во всю ширь и превратился в слух…

— Хорош дрочить! Доставай клешни. Канаем к зоне.

Такого приема на небесах даже он, старый грешник, не ожидал. Вместо святого лика кого-нибудь из апостолов перед глазами маячила жуткая, заросшая волосами рожа Моченого. Сосульки на его усах и бороде были огромными и больше напоминали зубы отмороженного якутского вампира. Он был как всегда подвижен, деловит и уголовно авторитарен.

— Без хавчика крякнем. Надо вертаться к куму в хату.

* * *
Тундра трещала по швам. Вечная мерзлота лопалась от мороза, как бракованный асфальт на российских дорогах. Казалось, воздух вот-вот превратится в лед и осыплется на землю. Но они были живы.

На шестой день пути на них вышли песцы. Что они делали посреди тундры на сорокаградусном морозе, неизвестно. Встретить какую бы то ни было еду, кроме Моченого и Гниды, в этих местах было невозможно. Так что цели песцов были прозрачны, как бюджетная политика СССР. Уголовники насторожились. Защитный окрас животных только прибавил ситуации остроты.

«Отбивная с кровью и варежки», — подумали беглые зэки.

«Голое мясо. Можно и баб позвать», — решили песцы.

Они не знали, что перед ними стоял и облизывался сам Моченый, который ради смеха откусывал овчаркам головы на бегу. Враги стояли и смотрели друг на друга среди белой немоты, не замечая мороза и колючего ветра. Двое на двое. Все повзрослому: люди, звери, голод и ничего вокруг.

— Ну пошли, побазарим, — наконец произнес Моченый и, не оборачиваясь, зашагал в метель. Гнида от удивления раскрыл рот, где тут же замерзли слюни.

Песцы переглянулись и взъерошили хвосты. Затем один из них, что покрупнее, копнул пару раз снег передней лапой, как это обычно делают рассерженные лошади, издал омерзительный визг и тоже скрылся за снежным занавесом.

Если брать «по-чесноку», круче песцов на тундре никто не стоит. Реальные пацаны держат тундру конкретно. По понятиям, они, конечно, отморозки. Ни одна стрелка у них мирно не проходит. Никогда. По большому счету, им даже олени по балабасу. Шоблой налетят, в кровище перемажутся и разбегаются по норам. Но чтобы вот так, на самого Моченого, один на один?! Чистый беспредел.

Гнида и оставшийся песец уничтожающе смотрели друг на друга. Судя по взгляду животного, с теорией дарвинизма он не был знаком, а потому был уверен, что песец — царь зверей. Дикий рев, визг и звук рвущейся песцовой шубы прозвучали почти одновременно.

Моченый появился из-за пелены сухой снежной крошки, витающей в воздухе, так же внезапно и решительно, как исчез. Лицо его сплошь было в крови, а в руках он нес то, что раньше, по всей видимости, было авторитетным песцом.

— Лох, — брезгливо произнес вор. Он бросил на снег половинки и упал без сознания. Гнида показал своему врагу оттопыренный средний палец.

* * *
Они подошли к зоне через десять дней. Гнида взял ее на запах. Издалека она выглядела, как большое грязное пятно на огромной белой простыне тундры. Гнида упрямо шел на вонь баланды. Моченого он тащил за собой, держа за шиворот телогрейки. Жив авторитет или нет — он не знал, но тащил «по мнению». А может быть, пальцы примерзли. Последние шаги дались особенно трудно. Он выдергивал ноги из снега, как из зыбучих песков. Перед глазами расплывчато маячила зеленая дверь проходной.

А в это время за воротами вот уже полчаса стоял Запруда, разжалованный в младшие сержанты, и улыбался в предвкушении встречи. Гнида постучал. Ему не ответили. Он постучал еще раз. Зона отозвалась сиреной, леденящей кровь.

— Ложкомойники, — без выражения произнес зэк и сел на снег, привалившись к двери спиной. Голова обессиленно откинулась назад, гулко ухнув по жестяной обшивке.

— И-хто это тама? — послышалось вдруг из теплой утробы проходной.

— Открывай, начальник! Мамка приканала! — Гнида снова вцепился обледеневшими пальцами в воротник Моченого.

— Не велено пускать. — Холуйский голос Запруды ликовал за дверями.

— Хули ты шоркаешься, шерсть? — Зэк с трудом подтащил тело авторитета поближе к двери.

— Пущу только одного, — отозвался младший сержант и хихикнул.

— Понт. Не канает, — тихо прошептал Гнида в пургу, лег рядом с корешем и закрыл глаза.

Глава 8 ПИЩА ДЛЯ МОЗГА


Ужин в четвертом отделении психиатрической больницы имени Скворцова-Степанова состоял из селедки с винегретом. Меню воняло нестерпимо. Кроме этого в ассортименте присутствовали пластмассовые ложки, но их употребляли только буйные, и то под настроение. Артур Александрович Кнабаух тоскливо вздохнул. Ему было скучно и противно. Очень хотелось на волю, в мир большой власти и несчитанных денег. Но снаружи его никто не ждал. Кроме врагов и нищеты.

Те, кто помнил некогда всемогущего Мозга, одного из руководителей крупной преступной группировки, с удовольствием задали бы несколько неприятных вопросов. Возможно, даже при помощи традиционного паяльника в нетрадиционное место. А вот денег на воле у него не осталось. Все, накопленное за долгие годы криминальной деятельности, пришлось сдать ненавистным ментам. Вместе со списком сообщников. Шестое чувство подсказывало ему, что это вызвало какое-то неодобрение среди последних.

Кнабаух качнулся на привинченном к полу стуле, вяло ковыряясь ложкой в красноватом месиве со скользкими зеленоватыми прожилками огурцов. Тоска сжала сердце. Жизнерадостно заржал дебил за крайним столиком. Два шизофреника в шлемах из проволоки тонко запищали, принимая сигналы из космоса. Артур Александрович в очередной раз взвыл во весь свой внутренний голос: «Господи, ну за что это мне?!»

Замкнутый мир четвертого отделения психбольницы, как ни странно, навевал безумие. Но это был его мир. И здесь он был монархом, гуру, патриархом и добрым волшебником Гудвином. В любом случае, здесь было лучше, чем в тюрьме, от которой удалось отвертеться чудом, попав в психиатрию. Сменив нары в не совсем целебном Туруханском крае на больничную койку, Кнабаух обрек себя на существование среди психопатов. Которое и стремился скрасить насколько возможно. Он взял себя в руки. «Шоу должно продолжаться!» — строго цыкнул внутренний голос. Что для отечественного потребителя означало: «Матч состоится в любую погоду».

— Семен, как обычно, собрание в холле! — громко скомандовал он санитару. — Попрошу без опозданий, господа!

Шум в столовой тут же стих. Когда Мозг вещал, психи замирали. Как говорится, в стране слепых и одноглазый — король. Ежедневное собрание могло называться хоть съездом, хоть проповедью — Кнабаух со скуки чудил разнообразно и с размахом. Но пропускать мероприятие никому не приходило в голову.

Они шли по одному и группами. Аутистов [3] подталкивал в спину короткими разминочными ударами бывший боксер Коля-Коля. Санитар Семен подтаскивал за провода шизофреников, не прерывая их общение с Тау Кита. Параноики ползли сами, вдоль стенки, то и дело оглядываясь на собственную манию преследования. Последним в холл проник добрейшей души дебил Коробкин, почесываясь о каждый угол спиной.

Расселись шумно. Просторное помещение заполнили вопли буйных, хохот неврастеников и воодушевленные рассказы о бесконечном разуме Вселенной. Но неуловимо нараставшее в воздухе напряжение, словно ватным одеялом, постепенно накрывало шум. Мало-помалу все тридцать психов впали в транс ожидания. Голоса смолкли. Легкая дрожь, предвещающая встречу с гуру, прошлась по стройным рядам привинченных кресел.

Внезапно на холл опустилась полная тишина. Свет померк, и в желтом луче направленного на стену фонарика возникла бесформенная фигура. Под тихий скрежет спины Коробкина о стену фигура выросла до гигантских размеров. Раздался заунывный голос Мозга:

— Я пришел, дети мои!

Психи восторженно взвыли, задрав головы. Артур Александрович в белоснежной смирительной рубашке с отложным воротником парил на уровне потолка. Ее длинные полы скрывали табуретку, на которой он стоял, по самые ножки. Аристократически бледное лицо кривила саркастическая усмешка.

— Свет! — приказал он шепотом.

Повинуясь ему, люстра под потолком мигнула и загорелась. Коллектив разразился восторженным воплем. Коля-Коля забарабанил кулаками по спине ближайшего аутиста. Тот на секунду вышел из своего внутреннего мира, ужаснулся и заорал благим матом. Шизофреники, нарушая гармонию звезд, сдвинули шлемы набок и зааплодировали, путаясь в проводах.

— Копперфильд! — промычал дегенерат из бывших интеллектуалов.

— Подведение итогов открыто! — перестав улыбаться, объявил Кнабаух, садясь на табуретку. — Сделайте тишину!

На этот раз пришлось потрудиться Семену. Порядок восстановили две оплеухи буйным и кляп из марли в рот хохочущего психопата с заткнутыми ушами.

— Коллеги, сегодняшний день принес нам много огорчений, — грустно начал Артур Александрович, — больше, чем радостей. Виновники этого среди нас.

По холлу пробежал легкий холодок испуга. Три меланхолика на заднем ряду заплакали. Дебил Коробкин ускорил темп почесываний.

— Третья палата проспала завтрак. — Голос Кнабауха звучал тихо и серьезно, а улыбку на губах можно было заметить только из первого ряда. Впрочем, до остальных его ирония не доходила. Мозгу было забавно, остальным — боязно и интересно.

— Господа, задержан своевременный прием пищи. Процесс усвоения калорий пошел насмарку! Грубо нарушена выработка желудочного сока!!!

Кто-то из параноиков рухнул со стула, мягко ударившись головой в обитую войлоком стену.

— Про че это он, а? — жалобно пустив по подбородку слюну, спросил идиот, считающий себя Саддамом Хусейном.

— Про тебя, чурка! — злорадно прокомментировал его сосед, склочный мужичонка желчного вида, ковыряя себе вену грифелем карандаша. За что получил подзатыльник от Семена.

— Думаю, третью палату надо поменять местами с четвертой. В воспитательных целях, — сказал Кнабаух.

Коллектив согласно загудел. Разницы между расположением палат не было никакой. Но сам переезд, несомненно, был страшной карой. Если верить гуру. А ему верили безгранично. Обитатели третьей палаты горестно зарыдали.

— Не буду останавливаться на мелочах, — продолжил Мозг. — Не так важно, кто во время приема пищи укусил в столовой кота за хвост. И чье бойкое перо изобразило половой акт ежиков на дверях ординаторской. Но мочеиспускание в радиорозетку безусловно заслуживает кары! В результате второй концерт Рахманинова упущен безвозвратно. Может, кто-то хочет взять вину на себя?

В воздухе повисло напряженное ожидание. Наконец в последних рядах робко поднялась чья-то дрожащая рука. Как всегда, за острыми ощущениями устремился мазохист Иванов. Однажды признавшись жене в супружеской измене, он не мог остановиться на пути к извращенному кайфу.

— Семен, проследите, чтобы завтра его не били! — Иванов затрясся, получив самое страшное для себя наказание. Обмануть Гуру не удалось. Приговор был суров, но справедлив. Мозг умел карать и миловать.

По рядам прошел шепот восхищения. Хотя о Рахманинове жалели немногие. И в розетку мочились человек десять, ненавидящих жалобный писк скрипок.

— Теперь о приятном, — провозгласил Кнабаух. — Как сообщают мои источники, в аптеке кончился сульфазин. Буйная палата может расслабиться до понедельника. За выходные не завезут.

Торжествующий рев заставил содрогнуться стены отделения. От указанного препарата здоровые и очень энергичные мужики из мягкого надзорного бокса еле ползали вдоль стены, кротко улыбаясь в пустоту. Теперь они могли вздохнуть спокойно. Впереди их ждали веселые суббота и воскресенье. Артур Александрович вздохнул. Душа просила чего-то возвышенного, и он повысил голос.

— Что главное в нашем мире? — спросил он. Вопли сразу стихли. В тишине снова стало слышно, как интенсивно трется спиной об угол дебил Коробкин. — Я отвечу вам, дети мои. Наша общая цель — интеграция! Не надо собирать на лбу морщины, господа. Дабы донести до вас скрытый смысл этого термина, обратимся к дисперсии мироздания. Процессы диссимиляции дезинтегрируют саму квинтэссенцию гуманоидных конгломератов!

Рты пациентов четвертого отделения открылись сами собой. По синим больничным пижамам побежали ручейки тягучей слюны непонимания.

— Про че это он, а? — опять пугливо спросил «Хусейн».

— Каюк твоему Ираку! — прошипел его желчный сосед.

Параноики, уловив скрытую угрозу и приближение неведомой опасности, дружно полезли под стулья. Два деградировавших интеллигента сделали вид, что поняли смысл речи и тонко улыбнулись.

— Интеграция аннулирует центростремительные тенденции, пролонгируя инкапсуляцию социума! — Кнабаух поднял голову, изучая потолок.

Тридцать подбородков повторили его движение, как на сеансе массового гипноза. Среди мелких трещин на желтоватой побелке интеграции не было. Только старая, засиженная мухами люстра освещала собрание единомышленников. Опытный оратор не стал затягивать паузу. Без пояснений мудрость для толпы непостижима. Истину нужно дарить людям в готовом виде.

— В нашем коллективе интеграция состоит в доверии и помощи. Я помогаю каждому, каждый помогает мне! — изрек Артур Александрович. — Любая ваша проблема — моя проблема. И, соответственно, наоборот. Это и есть интеграция, господа!

Коллектив четвертого отделения психбольницы дрогнул. Истина открылась им внезапно, во всем сверкающем великолепии. Восторг прокатился по холлу, овевая Мозга теплым сквозняком обожания. Они боготворили гуру, внимая каждому его слову. Даже дебил Коробкин перестал чесаться, умиротворенно улыбаясь. Вдруг въедливый голос прорезал благоговейную тишину:

— Так теперь можно выходить на прогулки с вами? В целях интеграции? — Желчный сосед «Хусейна» торжествующе улыбнулся, одновременно изображая наивную доверчивость.

Он был новичком в Скворцова-Степанова. Всего восемь месяцев назад его доставили прямо с заседания правления садоводства. За нанесение множественных укусов председателю. В борьбе за справедливое распределение навоза между участками.

— Диссидент? — ласково спросил Кнабаух. — Это хорошо. Без здоровой оппозиции нет баланса. Некому внушать страх.

Желчный правдолюбец взвился с места:

— Вот только не надо меня пугать!

— Не буду, — вежливо согласился Артур Александрович, — ни в коем случае. Осмелюсь развеять необоснованные упреки. Конечно, для полной интеграции, вам можно и нужно выходить со мной на прогулки.

Коллектив ахнул. Вот так запросто встать вровень с самим гуру? Это было немыслимо, невероятно! Шизофреники оживленно запищали, информируя Альфа Центавра о новостях в дурдоме. Санитар Семен недоуменно пожал плечами. Кнабаух ласково улыбнулся.

— Кстати, — как бы невзначай спросил он, не глядя на собеседника, — может, и племянницу захотите повидать? Вы же у нас прячетесь, после того как ее соблазнили? Могу посодействовать. Правда, девочке всего двенадцать. Так что она, наверное, с папой-милиционером придет. Он вас часто спрашивает. Может, скучает? Это я вам легко устрою. В целях интеграции.

Желчный человечек поперхнулся торжествующей улыбкой, уже было разгоравшейся на тонких губах. Он захрипел, словно задыхаясь, и схватился за грудь. В звенящей тишине холла его дыхание звучало пронзительным свистом. Приглушенно вскрикнув, растоптанный и уничтоженный оппонент Мозга выхватил карандаш и воткнул грифелем в локтевой сгиб, целясь в вену.

— Семен, сделайте ему аминазин [4], — спокойно посоветовал Артур Александрович, — пациент обеспокоен интеграцией. Неподготовленный разум не способен вынести неразбавленное откровение.

* * *
После собрания Кнабаух в сопровождении свиты проплыл к себе в палату в потоке немого обожания. Он умел жить. Даже в дурдоме уважали силу интеллекта и характера. Тем более что он был психологом по образованию и призванию. Артур Александрович шел по коридору отделения, как хозяин. Но это его не радовало. Где-то за решетками и толстыми желтыми стенами кипела жизнь. В шикарных кабаках танцевали роскошные женщины, по улицам проносились комфортные лимузины. Там, снаружи, без него жила настоящая Власть, сладкая, как нектар. К сожалению, без денег все это лежало и вращалось не для него. Чтобы вернуться в большой мир, нужна была хорошая денежная тема. Ее у Мозга не было.

Пока он возвращался в свою палату № 1, трое психов под руководством Семена тащили телевизор из холла. Вечерами гуру любил смотреть новости в одиночестве. Свита тихо следовала за ним, отстав на полшага. Ближайших сподвижников Мозга было двое. По странному совпадению оба попали в дурдом вследствие той же истории, что и сам Кнабаух. Правда, тюрьма им не грозила. В психиатрии они очутились закономерно, по назначению.

Справа от вождя, председателя и гуру четвертого отделения шел Андрей Константинович Скобель. В большом мире он в основном проводил время в других учреждениях с решетками на окнах. Откуда писал гневные письма в ООН и прокуратуру Воркуты. За безответную любовь к справедливости он носил гордую кличку Чегевара. Три года назад он появился на четвертом отделении, весь перепачканный кровью и еще чем-то. Впавшим в детство, сосущим палец существом. Однако быстро оправился. Кнабауха он знал еще на воле как крупного авторитета по прозвищу Мозг. Поэтому подчинялся беспрекословно.

Второй спутник Артура Александровича был экстрасенсом. Для него больница стала убежищем от черных магистров и фатального преследования сил тьмы. А также милиции, бандитов и еще бог знает кого. Его звали Игорь Николаевич Рыжов. Раньше экстрасенс работал врачом-травматологом, путая медицину и шарлатанство. Теперь его клиентами стали такие же, как он, простые ребята из параллельного мира. Игорь Николаевич с радостью корректировал бежевые ауры параноиков, затыкал пальцем дырявые чакры шизикам и чувствовал себя как дома.

Кнабауха он ненавидел и боялся. У хозяина отделения не было ни ауры, ни совести. Вдобавок он полностью вытеснил Рыжова из сердца и с кушетки в кабинете лечащего врача — Светланы Геннадьевны Грудаченко. Как известно, страх куда надежней любви и расчета держит человека в узде. Игорь Николаевич безропотно выполнял просьбы Мозга и терпел, втайне надеясь на чудо. То есть — регулярно рисуя под одеялом страшные изгоняющие руны. Пока не помогало. Он продолжал верить, бояться и просить высшие силы об избавлении от тирана.

Итак, палата № 1, в отличие от остальных, имела дверь. Кроме того, на кроватях лежали покрывала, а окна украшали цветастые занавески. Артур Александрович вошел в апартаменты и застыл посреди палаты в ожидании. Рыжов с Чегеварой развязали смирительную рубаху и сняли ее через самую незамутненную голову отделения. Мозг вальяжно потянулся.

— Друзья мои, предлагаю плавно перейти в новый день.

Непосвященному смысл предложения мог показаться туманным. На самом деле это означало просмотр телепрограмм до полуночи и последующий здоровый сон после ритуального стакана кефира на ночь. Три пыхтящих психа внесли в палату телевизор. В дверь заглянул Семен и заискивающе улыбнулся.

— Спасибо, дорогуша, — небрежно махнул ему Кнабаух, — до завтра.

Голова санитара скрылась. Следом за ней исчезли и психи, установив телевизор.

— На чем вы Семена взяли, шеф? — заискивающе спросил Чегевара.

— У каждого свой скелет в шкафу, — рассеянно ответил Артур Александрович, — нужно только уметь его найти.

Чегевара содрогнулся при мысли, что Семен вот так запросто держит в шкафу чей-то скелет.

Мозг облачился в безупречно выглаженную пижаму с бритвенно острыми стрелками на брюках. Аристократически тонкие ноздри чуть дрогнули — в палате после носильщиков витал непристойный дух кухни и пота. Кнабаух небрежно взял с тумбочки туалетную воду от Армани и нажал на серебристую головку пульверизатора. В воздухе расползся непередаваемый аромат подлинной свободы и солнечной беззаботности. Ему снова нестерпимо захотелось на волю, в настоящую жизнь. Щелкнул, включаясь, телевизор. Начиналась программа «Темя». Артур Александрович лег поверх покрывала.

Чегевара новости не любил. В принципе, он мог смотреть только рекламу. Особенно с полуголыми красотками. Борец за права человека подсел к столу и принялся сочинять очередную петицию в Министерство здравоохранения по поводу отсутствия в Скворцова-Степанова биде. Экстрасенс Рыжов остался стоять возле двери. По привычке он водил руками вдоль косяка, закрывая магические контуры. Ему не нравились волны, идущие из палаты шизофреников. Игорь Николаевич давно подозревал, что цивилизация Тау Кита подсылает через них порчу и сплошной сглаз.

Новости сменяли друг друга, не привлекая внимания. Президент поехал, приехал, встретился, уехал. Самолет упал, пароход утонул, прокурора самого посадили. Ничего нового в этом не было. Вдруг Кнабауха будто что-то толкнуло под локоть. На экране чередой побежали вдаль нефтяные вышки. Посреди алмазных приисков валялись золотые самородки.

Артур Александрович впился взглядом в панораму невиданных якутских богатств. На фоне белой юрты стоял владелец всего этого великолепия — простой якутский олигарх Степан Степанович Потрошилов и нудно бубнил историю своего крутого подъема над простыми смертными. Кнабаух не вслушивался. Ему вдруг пригрезилось, что и он мог бы вот так небрежно болтать о своем богатстве в телекамеру. Где-нибудь между золотым прииском и буровой установкой. Снова мелькнули россыпи алмазов, и Мозг практически почувствовал себя олигархом. Глубокий внутренний мир Артура Александровича скрутила судорога всепоглощающего: «ХОЧУ-У!!!»

— …и все это будет принадлежать моему сыну Альберту, когда я отыщу его в Петербурге…— неожиданно заявил якутский олигарх.

Мозг будто поперхнулся мечтой. Оказалось, что золотой дождь может просто упасть с неба! Причем совсем рядом. Буквально на соседа! Он представил себе несметные богатства, ждущие какого-то Альберта в Якутии. Ну почему счастье улыбнулось неизвестно кому?!

Он с трудом моргнул, отгоняя наваждение. Ему никогда так не везло. Всего приходилось добиваться собственным умом и страхом. Артур Александрович вдруг ощутил настоятельную потребность вмешаться в причуды провидения. Реальность явно нуждалась в корректировке. Например, в пользу гражданина Кнабауха А.А., почему нет? Не отрывая завороженного взгляда от телевизора, он задумчиво пробормотал:

— Ведь есть же такой индивидуум — Альберт Степанович Потрошилов! И наверняка не заслуживающйй такого счастья! Узнать бы, где он локализуется…

— В 108-м отделении милиции, — равнодушный голос Рыжова чуть не заставил Артура Александровича подпрыгнуть, — мент он.

Экстрасенс-оторвал взгляд от экрана и начертил на косяке подобие шестиугольной восьмерки. Кнабаух скептически ухмыльнулся.

— Хорошая шутка, — сказал он, не отрывая взгляда от пухлой физиономии олигарха.

— Никакая не шутка, — недовольно пробурчал Игорь Николаевич, сбившись в заклинании, — он ко мне два раза приходил. И в отделение возил. Точно он — Альберт Степанович Потрошилов. Да они с папашей на одно лицо. Только дурак перепутает.

Мозг внимательно посмотрел на экстрасенса, сопоставляя его облик с последней фразой. Еще раз мелькнула на экране круглая физиономия в очках. На заднем плане виднелся силуэт вертолета и солнечная тундра, набитая полезными ископаемыми. Кнабаух спустил ноги с кровати, немного подрагивая от возбуждения.

Неожиданно ему вспомнилось, что с Рыжовым их объединяет одна история попадания в дурдом. Потом в памяти возник маленький человечек, суетящийся рядом в момент ареста. Воспоминания стали ярче, словно события трехлетней давности выплыли из бездонного колодца забвения. Он напрягся, чувствуя, что когда-то, в прошлой жизни, тоже слышал необычную фамилию.

Прозрение грянуло внезапно. Перед мысленным взором вдруг возникла страница протокола: «Мною, капитаном Потрошиловым А. С., установлено наличие героина…» Дальше вспоминать Кнабаух не стал. Этого было вполне достаточно. Мифический наследник олигарха не только оказался материален. Вдобавок он еще и был должен Артуру Александровичу. По гроб жизни! За все унижения и страхи, за годы взаперти, среди придурков! Без сомнения, судьба, сжалившись над вселенской тоской Артура Александровича, дарила ему шанс!

— Точно? — переспросил он сумасшедшего экстрасенса.

— Сто процентов! — кивнул тот, замыкая контур.

— Смотри, за базар ответишь! — цыкнул из-за стола Чегевара, продолжая писать.

Кнабаух прошелся по палате. В нем крепла твердая уверенность, что таких случайных совпадений не бывает. Постепенно успокаиваясь, он снова прилег. Его собственный, персональный золотой телец беспризорно шлялся ло городу буквально в двух шагах от психбольницы! В голове гениального психолога роились мысли, уводя его из мира винегрета с селедкой и психопатов в рваных пижамах. Артур Александрович уходил в себя все дальше, впадая в полное безразличие к внешней среде. Гениальный Мозг рождал Большой План.

Глава 9 ЛЮБОВЬ И… КОТЛЕТЫ


Два дня Потрошилов провел в бесплодных вздохах у больницы. Синий джип неизбежно уносил любимую в неизвестную даль. На пике любовного томления, в конце второго дня, он попытался рвануть следом. Через сто метров выяснилось, что автомобили передвигаются намного быстрей. Мучаясь от страсти, Альберт Степанович вернулся домой.

Чувство всосало его целиком, по самые оттопыренные чуткие уши. Ненависть к наркомафии отошла на второй план. Оказалось, что любовь — тоже наркотик, причем намного страшнее героина. Но бороться с ней не хотелось. Ему хотелось вздыхать и не спускать глаз с объекта приложения вздохов. Стоило зажмуриться, и перед ним возникал, поигрывая мускулами, образ неземной красоты. Запершись в комнате, он стал томиться душой, как жаркое в печке, и так же пузыриться чувствами.

Единственное родное существо после мамы — хомяк по кличке Доктор Ватсон не по-товарищески спал. Ему переживания Алика беспокойства не доставляли. Разве что во время декламации стихов Ватсон сочувственно попукивал, не просыпаясь. Его половой акт длился две секунды. Зато жрать он мог целыми сутками. Поэтому в системе приоритетов любовь на первом месте не стояла.

— Да что ты понимаешь!? — сказал Алик глупому животному. — Знаешь, какая она?

И тут сыщик осознал, что и сам не знает Люду по-настоящему. Разумеется, любить неизвестно кого было недостойно профессионала. На высоте угара страсти Потрошилов вдруг понял, что желает знать о Люде все. Но использовать служебное положение в целях получения необходимой как воздух информации он не мог. Ему в таких случаях постоянно и очень сильно мешала порядочность;

К позднему вечеру Алик собрал мысли в кучу и составил план. Перечень мероприятий был размашист. Узнать предстояло многое. От малейших деталей прошлого до любимых цветов и духов. Возможностей реализации задуманного не обнаружилось никаких. Альберт Степанович скомкал план и отправил его без Интернета. Просто в мусорное ведро.

Около полуночи в доме Потрошиловых поселились грусть и тоска. Гений дедукции шатался с ними из угла в угол и страдал по-мужски. Даже Доктор Ватсон тревожно подрагивал во сне из солидарности с другом. Альберт твердо решил нести свое горе самостоятельно. Валентина Петровна чутко гремела посудой на кухне, уважая суверенитет сына. Алик негромко застонал от отчаяния. В одиночестве была своя горькая прелесть. Да и кто мог помочь в столь интимном деле, как неразделенная любовь?! В такой ситуации советчикам не место. Он понял, что отныне стал мужчиной, стойко несущим свои проблемы… Огромные и неразрешимые. Без посторонней помощи. Сам, и только сам! Ни в коем случае никого не посвящая! Алик решительно, коротким и резким движением распахнул дверь и негромко заскулил в сторону кухонного грохота:

— МА-МА!!! Что мне делать?!

* * *
Малый кухонный совет семейства Потрошиловых не отличался многолюдьем. Зато проблема, затронутая кворумом, была рассмотрена пристально и детально. Валентина Петровна, глядя на единственное чадо пронизывающим, как рентген, взглядом, познала всю историю любви от начала до конца. Она была лицом кровно заинтересованным. Ей хотелось внуков. У Алика по женской части упрямо не ладилось. Если так можно назвать полное отсутствие каких-либо знакомых другого пола и детородного возраста. По твердому убеждению мамы, любое препятствие по сравнению с этим было мелочью.

— Будем брать! — решительно заявила она, вынимая из морозильной камеры кусок синеватой говядины.

— Что? — немного растерянно спросил Алик.

— Не что, а кого! — Мама достала с полки мясорубку. По поводу глобальных перемен следовало соорудить нечто грандиозное. Не меньше фирменных потрошиловских котлет.

— Но, мама, — робко пролепетал Альберт Степанович, — она…

— И слава Богу, что не он! — торжествующе оборвала его Валентина Петровна. — Поверь матери, это намного лучше.

Пока оторопевший отпрыск хлопал ресницами, по кухне прошелся ураган, завалив стол размоченной булкой, яйцами, луком и специями.

— Я не знаю, что делать, — грустно прошептал Потрошилов-младший, — даже адреса нет.

Кусок оттаявшего мяса звучно шмякнулся в миску.

— Но-но-но! Ты же — сыщик. В конце концов, вспомни, какие блестящие результаты тебе дает наблюдение! Ты пробовал за ней следить?

Алик удрученно кивнул:

— Ага. Продержался три дома. Люда очень быстро ездит.

— На машине? — осторожно уточнила Валентина Петровна.

—Ну не на велосипеде же, мама!

Он вдруг представил, каким должен быть велосипед для любимой, и улыбнулся. Мясорубка хищно чавкнула первым куском мяса. Красно-белые колбаски поползли в миску.

— И конечно, она тебя не замечает?

— Ноль эмоций, — Алик гордо вскинул голову. — По-моему, у нее есть ухажер.

Сочно хрустнул лук, хлюпнула мокрая булка — колбаски, ползущие из мясорубки, побелели, как поджатые в гневе губы Валентины Петровны.

— Соперник?! Че-пу-ха!!! Бери пример с отца. Уж на что был тютя, а меня соблазнил прямо в Доме творчества! У вас, Потрошиловых, есть свой козырь. Поверь. Я-то знаю!

Первая порция котлет торжествующе шлепнулась на раскаленную сковородку. Кухню заволокло дымом. Сквозь удушливые клубы и яростное скворчание горящего жира пробился трубный глас Валентины Петровны:

— Собрать информацию и в решающий момент — одним ударом завоевать твою Люду!

Мама, разумеется, в педагогических целях утаила подробности встречи с Потрошиловым-папой в Доме творчества. Алик, естественно, как человек глубоко интеллигентный, не очень понял тактику завоевания женщин одним ударом. Но то, что без полной информации о любимой ничего не выйдет, усвоил четко.

Удовлетворенные плодотворной беседой, они приняли на ночь по три котлеты без гарнира и разошлись. Во сне Альберт Степанович ощутил себя почему-то могучим оленем. Он одним ударом завоевал все, что только можно. Что конкретно, ему с утра помнилось плохо. Но ощущение грядущей победы длилось до завтрака.

Глава 10 ЗЭК В БОЛЬШОМ ГОРОДЕ


Гнида и Моченый смотрели на Московский вокзал и молчали. Сердца лихорадочно бились, разум пребывал в смятении. Современность потрясала свободой и беззаконием. Казалось, будто старых зэков этапируют в рай, о котором говорил тюремный священник. И словно небесные вертухаи сделали остановку в притоне сладкого беспредела.

Все началось с грамотности. Так сказать, сначала было слово. Издали завидев лоток с газетами, Гнида поспешил к источнику информации. Путь его был долог. Пройдя буквально сто метров питерской земли, он успел ударить по рукам карманника-дилетанта, отказаться от орального секса и спекулятивного билета до Москвы. Пресса добила окончательно. Она поставила жирную печатную точку на «воздержанном» мироощущении старого зэка. Количество голых баб на единицу площади лотка поражало воображение.

Гнида замер. Обнаженные девушки, призывно манящие с рекламных постеров бесстыжими глазами, потрясали невиданными формами и содержанием.

— Откровения маньяка-педофила…— шепотом прочитал он на глянцевой обложке журнала и на всякий случай пугливо оглянулся. Татуированные руки разом вспотели. Дыхание перехватило, будто он впервые шел на дело. Зэк перевел взгляд на пожилую продавщицу в такой же, как у него, телогрейке и хрипло спросил: — Че это, в натуре?

— Жизнь такая, в натуре! — передразнила его тетка. — Бери, дед, посмеешься. — Она почти целиком засунула в рот желтого цвета пирожок и принялась жевать.

Гнида снова посмотрел по сторонам, не в силах отделаться от подозрений, что все это подстава хитрожопых оперов. Затем сделал шаг назад. Тетка продолжала жевать. Неподалеку у какого-то мужика беспризорники «толчком» выбили из кармана кошелек. «Грубо, — мелькнуло у опытного Гниды в голове. — Сейчас повяжут». Но никто не крутил им рук. Люди молча продолжали движение. Двое милиционеров брезгливо протащили мимо пьяного.

«Воровство, спекуляция, проституция, открытая торговля порнографией», — уголовник подвел в голове итог, перебирая номера статей на память. Для первых десяти минут пребывания в колыбели трех революций было многовато. Ему почему-то расхотелось выходить с территории вокзала в открытый город, и он с тоской принялся искать на табло поезда в направлении тихого городка Якутска.

Тем временем Моченый матом разрезал толпу, освобождая себе проход. Толпа отвечала тем же и проход не освобождала. Уважение к инвалиду в культурной столице находилось в интервале между «Сам пошел» и «Сейчас вторую обломаю». В конце перрона его догнала толстая девочка лет восьми, формами очень похожая на рыбу камбалу, и завопила:

— Флинт! Капитан Флинт!

Тяжелая золотая цепь на ее шее раскачивалась из стороны в сторону, от чего девчонку даже пошатывало.

— Папа! Сфотографируй меня с пиратом!

Она вцепилась в костыль Моченого и принялась подпрыгивать от нетерпения.

Первым душевным порывом авторитетного вора было желание пожалеть ребенка и быстро задушить ее же цепью. Он посмотрел вокруг, поверх голов, в поисках Гниды, но не нашел. Девчонка продолжала трястись у костыля, как пьяный якутский шаман. Моченый еще раз пожалел, что нельзя ее загрызть прямо здесь, и попытался договориться. Ему никогда в жизни не доводилось общаться с детьми. После мучительных раздумий он выдавил из себя самое ласковое, на что был способен:

— Отхлянь, падлочка.

Девочка на несколько секунд замерла, словно ее выключили, а потом забилась в конвульсиях и завопила во весь голос:

— Папа! Дядя ругается!

Попытки сбросить сумасшедшую с костыля ни к чему не привели, и Моченый, чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, тоже завопил во весь голос, призывая на помощь:

— Гнида-а-а!

— Кто гнида? — Это было последнее, что услышал гроза якутских лагерей на перроне Московского вокзала города Санкт-Петербурга. Потом стало больно, потом темно, потом… никак.

Когда он очнулся, вокруг было тихо. Перед глазами маячило лицо товарища, то расплываясь, то фокусируясь вновь. После всего пережитого оно показалось таким родным, что Моченый чуть не расплакался:

— Валить отсюда надо, Санек.

Гнида, присевший перед паханом на корточки, упал на дряхлеющие ягодицы. За последние лет пятьдесят его никто так не называл. Моченый был крайним в списке, кто мог это произнести. Гнида сидел и решал, что ему понравилось больше, «Санек» или «валить отсюда надо»? Еще полчаса назад он знал ответ, но сейчас молчал. Что-то его останавливало. Он смотрел вокруг и цепкими глазами уголовника-профессионала видел то, чего не видят простые люди. Он видел деньги. Скорее, даже не видел, а чувствовал. Как чувствуют беду или опасность. Он сидел и думал, что в этом веселом городе найдется теплое местечко и для двух ветеранов советского криминала. Новая жизнь встречала их не слишком приветливо. А их никто и никогда приветливо не встречал. Значит, все нормально. Значит, они дома.

Гнида подставил плечо, и Моченый, кряхтя, поднялся на ноги.

— Норма, папа! Проканает! Полный город лохов и беспредел. Наша тема. Прокормимся.

Он отряхнул от грязи телогрейку Моченого, потом свою. Кореша двинулись в путь. Из советской жизни в российскую.

* * *
С вокзала выходили молча. Говорить не хотелось, да и что тут можно было сказать? Голые бабы на огромных плакатах в сумме тянули лет на двести строгого режима. Какие-то оборзевшие беспредельщики расселись по подвалам и открыто торговали валютой. В магазинах немеряно жратвы и джинсов, а Центробанк, судя по всему, не самое богатое место в стране. Как выжить в таких кошмарных условиях, они не знали и боялись друг другу в этом признаться.

Пока Гнида терпеливо отбивался от продавца анаши, Моченый успел покинуть территорию вокзала и выйти в город. Проезжающие мимо транспортные средства резко отличались от оленьих упряжек. Их было много, они плохо пахли и явно недешево стоили. Моченый нащупал в кармане деньги. Все пять тысяч семьсот деноминированных рублей, скопленных за время отсидки. Он не знал, сколько это. Много или мало? Ему нужна была помощь.

Наученный горьким опытом пахан сначала посмотрел по сторонам, потом тихонько позвал:

— Гнида..

— Здеся я, папа. — Кореш стоял за спиной и тоже смотрел по сторонам.

Моченый покопался в рюкзаке и вытащил потертую книжечку в кожаном переплете. Он облизал языком палец и принялся листать. Близоруко прищурившись, авторитет всматривался в страницы, исписанные мелким почерком.

— Вот. — Он протянул книжку приятелю и ткнул прокуренным ногтем в цифры. — Наберешь номер, скажешь, мол, от Моченого. Есть ли в хате место хорошим людям? Дальше молчи. Слушай.

— Чей номер-то, папа? — Гнида недоверчиво принял от пахана манускрипт, стараясь держать подальше от лица. Будто цифры могли выпрыгнуть и выцарапать ему глаза.

— Паук это. Слыхал?

Гнида вздрогнул. Блокнот выпал из рук и упал открытой страницей на асфальт.

— Тот самый?

— А что, есть другой? — Моченый посмотрел на него через плечо. — Тот. Не ссы, тебя он вспомнит.

Это был тот самый Паук, от которого Моченый принял зону тридцать лет назад. С тех пор Паук не садился, но слухи о его «подвигах» доходили до холодных бараков индигирских лагерей. Веселые картинки были раскрашены преимущественно в красные цвета.

Гнида вернулся через полчаса. Две копейки старого образца в автомат не пролезали. Несколько минут пришлось потратить, чтобы подсмотреть, как пользуется таксофоном какой-то урод с зелеными волосами и серьгой в носу. Еще две минуты на то, чтобы вытащить у него из кармана карту, сунуть ее в автомат и набрать номер. Остальное время он слушал…

— Ну, чего там? — Моченый продолжал стоять на том же месте и смотреть на машины.

— Паук встает на крыло. Забил стрелку в Пулково-2 через полтора круга.

— Все?

— Нет.

— Что еще?

Гнида немного помолчал, подбирая слова, потом тихо сказал;

— Он сказал, зря ты сюда приехал.

* * *
Стоянка так называемого такси мало чем отличалась от всего увиденного по степени беспредела. Машины поражали разнообразием моделей, цветов и технических состояний. Подозрительного вида здоровые мужики толкались в толпе и, заговорщицки наклоняясь, монотонно бубнили в ухо приезжим: «Куда ехать? Город, загород? Ехать надо?»

Моченый и Гнида остановились.

— Водка, курочка горячая. Квартира, девочки. — Влажный шепот поддатой старушки окутал их затылки.

— Брысь, — тихо произнес Моченый, и старуха испарилась.

— Не ругай бабку, пахан. Она на работе, — снова послышался голос за спиной.

Гнида с Моченым оглянулись. Здоровенный мужик в потертой кожаной куртке глядел на них прозрачными голубыми глазами и улыбался.

— Куда ехать-то?

— Пулково-2, — быстро ответил Гнида.

— Деньги-то есть?

— Хватит? — Моченый достал из кармана смятую в комок заначку за тридцать лет.

— Хватит и половины, — спокойно ответил мужик. — Я не беспределыцик. Ветеранов уважаю. Вон моя машина.

Они ехали по улицам города, где Моченый прожил почти всю свою недолгую свободную жизнь. Он смотрел вокруг и думал. Думал о том, что жизнь его давно закончилась. Закончилась в тот день и час, в ту самую минуту, когда их затоптала безумная «корова» по фамилии Потрошилов. И сейчас он живет не свою судьбу, а чью-то чужую. Судьбу одноглазого и одноногого старика в чужом городе, среди чужих существ. Он сидел и думал, что кто-то должен за это ответить. По понятиям — должен!

Гнида спал на заднем сиденье. Он храпел, вздрагивал, растопыривал в стороны пальцы и сжимал в кулак, как во сне это делают кошки. Он всегда так спал. Со стороны казалось, что он уже проснулся и потягивается. Нападать на него спящего было страшновато. Хотя находились люди… Но это в прошлом.

— Подъезжаем, — негромко произнес водитель и снова замолчал.

Пулковские высоты надвигались огромными великанами, вокруг которых, как комары-мутанты, кружили самолеты. Издали было похоже на милые сердцу якутские сопки, поросшие ягелем.

Моченый не любил самолеты. Почему они летают на самом деле, он не знал и знать не хотел. Ему было наплевать. Но по закону вор должен доверять только себе, а никак не порхающему железу, которое, в отличие от поездов, не ездит по рельсам с этапа на этап. Он резко встряхнул головой, отгоняя грустные мысли, отчего повязка на глазу съехала, открывая жуткую пустую глазницу.

— Приехали, — произнес таксист второе за всю дорогу слово.

— Держи. — Моченый высыпал все деньги на крышку бардачка и стал выбираться из машины.

— Сдачу возьмите! — закричал ему вслед таксист. — Я не беспределыцик. Мне чужого не надо.

Моченый остановился. Его спина напряглась. Гнида закрыл глаза.

— А мне надо! Лох ты, а не беспределыцик, — зашипел Моченый, поворачиваясь к водителю. — Следи, какие слова токуешь [5]. Хапай гроши. Я крахам кидаю без базара. [6]

Он склонился к окошку водителя, и пустая глазница выглянула из-под сбившейся повязки, как ствол пистолета. Здоровый мужик весь съежился, послушно сгреб в карман деньги и торопливо рванул назад, в свою жизнь. Где можно безнаказанно произносить любые слова. Даже если они тебе не по рангу.

* * *
Моченый и Гнида по старой лагерной привычке стояли спиной к спине. Ленивой, но опасной змеей в их души заползала паника. Тысячи людей вокруг суетливо перемещались, точно зная, куда им нужно идти. Ветераны лагерной жизни не могли этим похвастать. Спрашивать, не видел ли кто Паука, тоже было как-то стремно. Нет существа более одинокого и беззащитного, чем старый зэк в аэропорту Пулково-2 после тридцати лет отсидки.

Мимо проносились огромные тележки, груженые доверху диковинными чемоданами. Пронзительно сигналя, мчались блестящие машины, унося своих владельцев к сервированным столам и безотказным женщинам. Люди улетали в красивую жизнь и прилетали, насладившись ею досыта. И никому не было дела до двух стариков в перепачканных телогрейках, с рюкзаками в руках. Почти никому…

— Двое сбоку! К нам — легавый, — шепнул Гнида и завертел глазами по сторонам в поисках путей отступления. Он сделал шаг назад и уперся в широкую, как стена, спину Моченого.

— Не кипешйсь, кореш. Ксивы чистые. За свое по нарам отъерзали. — Пахан поудобнее перехватил костыль и медленно повернулся лицом к надвигающемуся представителю закона.

Милиционер шел не спеша. Он грыз на ходу семечки, далеко выплевывая вперед шелуху. Плевки должны были символизировать пренебрежение ко всему вокруг. Получалось умело. Он всю жизнь тренировался. Старшина остановился в нескольких шагах и принялся молча рассматривать стариков в телогрейках. Шелуха от семечек полетела зэкам под ноги.

Тем временем небо заволокло тучами. Огромные черные облака недовольно заворочались, расталкивая друг друга. Они меняли форму и цвет, рассыпались на сотни недовольных мелких тучек и снова собирались в огромную серо-черную кучу. Места все равно не хватало, и вскоре началась драка. Облака сталкивались и разлетались в стороны. Снова сталкивались и разлетались. Потом вдруг слились, превратившись в сплошной черный потолок. Вокруг резко потемнело, и все стихло. Сомнений не было — сейчас начнется…

Милиционер продолжал стоять, держа «паузу Станиславского». Кучка шелухи под ногами росла. Зэки тоже молчали. Они не были знакомы с театральными прихватами, но твердо знали, что затевать базар с ментом — западло.

— Мусор, — ткнул ногой в шелуху Моченый.

— Точно,-отозвался Гнида.

— Старшина Моськин, — наконец доел семечки милиционер.

— Мы въехали, — произнес Гнида и философски добавил: — Бывает.

— Куда путь держим, разбойники? Документики-то имеются? — Служивый отряхнул ладони.

Гнида протянул ему свою справку об освобождении. Милиционер долго и внимательно изучал ее, затем сложил вчетверо и убрал в карман. Зэки переглянулись. Похоже, свободная жизнь кончалась, так и не начавшись.

— Теперь ты, пират. — Он повернулся к Моченому.

— Раньше менты меня без ксивы узнавали. — Моченый вытащил мятую бумагу из рюкзака. Он с интересом посмотрел на нее, будто видел впервые, а затем тихо произнес: — А как узнают, так сразу и обсираются.

Гнида раскрыл рот от удивления. Милиционер вытаращил глаза, шумно набрал в легкие воздуха и, придерживая рукой кобуру пистолета… выдохнул.

— Слышь, начальник, — продолжал Моченый, — у тебя матюгальник есть?

Милиционер инстинктивно проверил на поясе рацию.

— Зови своих поделыциков. Я их рвать буду. — Он кровожадно улыбнулся и приподнял повязку, открывая пустую глазницу.

Милиционер наконец справился с потрясением, выхватил чудом оказавшийся на месте пистолет и завопил:

— Да ты кто такой?!

— Моченый это, — внезапно прозвучало сзади. Ядовито затрещала молния, окрашивая мир в черно-белое. Тут же почему-то грянул гром, и, подтверждая сказанное, хлестнул по нервам ливень.

За спиной сержанта стоял Паук. Внушительных размеров молодой человек держал над ним огромный зонт. Второй такой же амбал раскрыл зонт над Моченым и Гнидой. Милиционер продолжал бороться с непогодой один на один. Сбоку медленно подкатил длинный черный автомобиль, бесшумно остановился и затих, потушив фары. Будто закрыл глаза. Как крокодил.

— Погуляй, сержант, — тихо сказал Паук, не сводя глаз с Моченого. — Зашхерь волыну и потопчи тут. Чтоб тишина. Ко мне кореша с курорта приканали.

Милиционер послушно спрятал пистолет и быстро исчез, будто его и не было.

— Ну, здравствуй, Глеб. — Паук шагнул навстречу Моченому и протянул руку.

— Моченый я. — Пахан остался на месте и сунул руки в карманы.

Гнида снова раскрыл рот. Опять затрещала молния и грянул гром.

— Понимаю, — тихо сказал Паук и замолчал.

Они стояли и смотрели друг на друга. Разные и одновременно похожие, как две капли дождя.

— Ты зачел! приехал? — Паук тоже засунул в карманы татуированные руки.

— Жить, — отозвался Моченый.

— И как будешь?

— Не так, как ты.

— Не понял.

— Как вору положено жить буду. По понятиям. — Моченый посмотрел на лимузин, пробежал глазами по костюму Паука и ботинкам. Пригляделся и добавил: — Оленья кожа. Из оленей ботинки носишь. Забыл ты все…— Он подумал и вычеркнул вора в законе из списка корешей. Всего одним коротким словом. Как отрезав: — Вова.

Моченый развернулся на одной ноге и вышел из-под зонта в дождь. Далеко вперед отставляя костыль он, не оглядываясь, направился к стоянке такси. Гнида двинулся вслед за ним.

— Санек, — тихо окликнули его сзади.

Гнида остановился и уже привычно, в третий раз, открыл рот от удивления. Услыхать от Паука «Санек» было все равно что сходить в гости к министру внутренних дел. Гнида развернулся и послушно подошел. Паук быстро заговорил:

— Валю я, Санек. Накрепко. К крестнику валю. — Он махнул рукой в сторону лимузина. Тонированное стекло медленно поползло вниз. Из салона выглянул совершенно черный негр. Добродушная улыбка на все тридцать с небольшим белых зуба никак не вязалась с образом кореша Паука. — Мишка-Донор это. Не слыхал?

— Нет, — честно ответил Гнида.

— Так вот. Я здесь уже два года не пасусь. Засветился случаем, по своим раскладам. В городе я не в законе. Если что, мне за вас мазу не подержать. Вот, прими, — он достал из кармана пухлый пакет и протянул Гниде, — здесь овес, мальчик и адресок. На первое время хватит. Хата чистая. Ему будет в кайф, — Паук кивнул вслед Моченому. — Паси его грубо. Канай.

Паук сел в машину с негром и уехал в сторону взлетной полосы. Гнида постоял еще с минуту, потом закрыл рот и побежал догонять пахана.

Глава 11 «ПОНТЫ ЧЕМОДАНАМИ»


Центр политической жизни сползал к северу. Бандитский Питер принимал гостей. Вообще-то он всегда их принимал, но на этот раз гости были особые. Редкие. Ждали японцев. Они прилетали последними. Дождливым понедельником местная братва встречала в аэропорту представителей якудзы.

У каждого свой сходняк. Точнее — саммит. Слет мировой криминальной общественности был назначен на конец месяца. Таинственных азиатов не хватало для кворума. На этом бандитском симпозиуме лихие пацаны собирались острым ножиком поделить глобус, как арбуз, на ровные дольки. После приезда япошек можно было смело начинать резать, насиловать, убивать и гнать наркоту в строго отведенных для этого местах.

Рейс из Страны восходящего солнца задерживался. По Пулково-2 вальяжно бродили трое. Как положено, две шестерки и хозяин — Бурков Александр Яковлевич. Он же Бай. Как президент концерна «Буллит» он возглавлял несколько международных, типа, туристических агентств. В аэропорту господина Буркова знали и чтили за щедрость и широту души.

Коллеги по работе тоже испытывали к нему уважение. После крайней ходки он вернулся с зоны победителем. Вооруженное нападение на воинскую часть среди друзей было высоко оценено. Мало кто решился бы наехать впятером на мотострелковый батальон. Это было все равно что отпрессовать гаишников и потребовать часть прибыли на «подогрев братвы». Поэтому по возвращении «законный братан» Бай получил от организованной группы товарищей машину, квартиру, людишек и ответственный участок работы в сфере туризма и внешних связей.

С ним прохаживались Краб и Ахмет. Последний, несмотря на безукоризненный прикид от Гуччи, важных постов не занимал. Костюм ему дали поносить на время. За то, что был узкоглаз в силу узбекского происхождения бабушки и кривоног от рождения. По расчетам аналитиков фирмы, его присутствие должно было создать непринужденную атмосферу для якудзы, облегчив адаптацию в центре европейской культуры. Проще говоря, он должен был косить под своего.

За огромными стеклами зала ожидания бродили тучи. Надвигался грозовой фронт. Бай с осуждением посмотрел на небо. Его предложение разогнать к приезду высоких гостей облака поддержки не встретило. Круть крутью, но лишний раз афишировать возможности фирмы сочли нецелесообразным.

Горизонт стад иссиня-черным. В районе Пулковских высот в землю вонзилась кривая стрела молнии. От грома здание аэропорта неуклюже подпрыгнуло, встряхивая полусонное болото ожидания. Табло, будто по сигналу, озарилось желтыми огнями надписей. Ожил громкоговоритель и обрызгал зал мешаниной из восьми иностранных объявлений. Как всегда по-русски пояснить, в чем суть, забыли. Бай посмотрел на сопровождающих его людей, но перевода не дождался.

Еще одна молния сверкнула на фоне темноты грозовой завесы, и грянул ливень. Суета в аэропорту усилилась. Из-под кромки туч вылетели несколько самолетов и закружили под струями дождя, стремясь поскорее приземлиться.

По кивку господина Буркова Краб просунул голову в окно справочной службы. Пожилая взволнованная тетушка что-то тараторила в телефонную трубку, одновременно лихорадочно терзая клавиатуру компьютера.

— Зайка, — Краб легонько постучал по стеклу, — что там с япошками?

Женщина на мгновение прервалась и, пытаясь выдать напряженный оскал за вежливую улыбку, ответила:

— Ой, сейчас такая неразбериха! Будем принимать одновременно внутренние рейсы и зарубеж!

Этот день службы аэропорта вспоминают с душевным содроганием до сих пор. Самолеты садились один за другим. Автобусов не хватало. Ливень накрыл полосу и терминалы под раскаты грома. Молнии, не переставая, вонзались в землю, насмерть перепугав нервный интуристовский контингент. Жуткая неуправляемая толпа хлынула в здание, сметая таможню. Бежали отдыхающие с анталийского «Ил-62» и командировочные с московской «тушки». Мурманский рейс выплеснул делегацию Рыбфлота, панически пьяную в дым. За ними, мокрые и дрожащие, прискакали пассажиры шведского «боинга» и секта хаббардистов из Болгарии. Столпотворение нарастало, приближаясь к панике, грозящей национальными конфликтами. А самолеты все прибывали, спасаясь от грозы.

Братки, поначалу впав в непонятки, сориентировались быстро. Они спокойно забрались на игровые автоматы местной системы «Джек-пот» и, усевшись поудобней, восхищенно наблюдали растущий дурдом. Ахмет успел разжиться жетонами. Периодически он отвлекался от созерцания неразберихи и жал ногой на педаль автомата. Тот возмущенно жужжал в ответ, крутил своим красочным лохотроном, но денег не давал. Менеджер при «одноруких бандитах» с двурукими решил не связываться и скрылся в подсобке.

— Во, Джапан!!! — неожиданно завопил Краб, тыкая пальцем в сторону табло. — Приехали, самураи!

— Секи делегатов! — коротко скомандовал Бай, впившись глазами в сторону выхода. — Где табличка?

Ахмет очередной раз надавил на рычаг «бандита». Внутренности автомата загремели, но денег не обломилось.

— У меня, — он с разочарованным видом полез в карман пиджака, — думаешь, они ее разглядят?

Табличка была небольшая. Замысловатая вязь иероглифов складывалась в фигуру, похожую на рогатую лошадь. Ахмет расправил бумагу и поднял вверх руки.

— Ну ты даешь! — Бай отпихнул каблуком осмелевшего в подсобке менеджера, что-то бубнящего снизу незваным седокам «Джек-пота». — Это ж якудза! Они как ниндзя, блин!

В потоке мокрых пассажиров мельтешили три негра, пяток арабов и сорок шесть армян из Челябинска, прилетевших на свадьбу к Арамчику из Купчино. Японцев не наблюдалось категорически. Крабу стало скучно, и он поковырял пальцем заднюю стенку соседнего аппарата. Там, где заканчивался нижний полюс спины Ахмеда, блестела мелкая сетка вентиляции. Оттуда явственно тянуло табаком.

— Братан! — Краб толкнул в спину приятеля и подергал решетку, явно собираясь оторвать. — Там внутри кто-то курит!

Господин Бурков, в память о богатом спортивном прошлом, иногда выражался. Со спортивным уклоном.

— Слышь, боковой! Я сказал, секи узкоглазых! Сейчас удалю, на хрен!

В это время с улицы, никуда не торопясь и не обращая внимания на всеобщую истерику, в зал вошли двое. В руках у одного из вошедших был огромный дипломат, больше похожий на чемодан. Вокруг нарастала паника. С каждым ударом грома давка усиливалась. Но этих двоих все обходили стороной, словно их окружало защитное поле. Скуластые азиатские физиономии оставались непроницаемо бесстрастны.

— Они! — уверенно прошептал Ахмет.

— Точно! — Бай прищурился. — Полные отморозки!

Краб тоже кивнул. Хотя и не глядя. Его на данную минуту интересовал только игровой автомат. Точнее, его содержимое. Он зацепил вентиляционную сетку крепким желтым ногтем и оторвал. Из глубины механического производителя азарта на братка уставились глаза.

Краб торжествующе зарычал, узрев спрятанного внутри человека и маленький пульт с кнопками.

Двое с чемоданом, уверенно прорезая толпу, направились в сторону комитета по встрече. Табличка в руках Ахмета их явно заинтересовала. Подойдя поближе, они остановились. Бай тяжело спрыгнул с «однорукого бандита» и галантно улыбнулся гостям города:

—Хау ду ю ду?

Предполагалось, что высокие гости должны владеть английским.

— Сенк, ю. Уи а файн, — ответил носитель чемодана тихим голосом.

Рядом с президентом фирмы «Буллит», наглухо исчерпавшим свой английский словарный запас, приземлился Ахмет с табличкой.

— Че эти чурки базарят, шеф?

Высокие гости переглянулись, но остались равнодушно-неподвижны. Господин Бурков неприметно вздрогнул. За левый базар можно было ответить перед иностранной братвой по полной программе. Однако гости не реагировали, продолжая разглядывать табличку в руках у Ахмета. Вид рогатой лошади их явно тревожил.

Браток покачал табличкой перед носом азиатов. Те синхронно повели из стороны в сторону глазами. Почему-то они были одеты в унты и полушубки. «Маскируются!» — понял Бай. Ахмет хохотнул:

— В натуре, вылитые чукчи! — Он растопырил перед собой пальцы в интернациональном мафиозном приветствии. — Але, пацаны, вы че и правда — якудза?!

Распальцовка у него вышла на славу. Отведенные в стороны мизинцы, указательные и большие пальцы сложились в ветвистые рога. Внезапно от невозмутимости гостей не осталось и следа. Перемена произошла в одно мгновение. Раскосые глаза из щелочек превратились в абсолютно круглые беспощадные прицелы, налитые кровью. Чемодан со стуком упал на пол. Пальцы чужаков побелели, сжимаясь с хищным треском в суставах.

— Панты? — хрипло шепнул один.

— Панты! — быстро кивнул другой.

Движения их были стремительны, почти неуловимы. Хруст и потрясенное мычание Ахмета слились воедино. Пальцы братка, выломанные из суставов, повисли обиженными прутиками.

— Сам ты чукча, — тихо сказал представитель загадочной, невыразимо крутой, самой таинственной мафии мира на чистом русском языке.

Бай ошеломленно уставился на скулящего Ахмета. Расчет на его роль в облегчении гостям адаптации оправдался полностью. Гостям явно стало легче. Господин Бурков спрятал руки в карманы и решился переспросить:

— Якудза?

Впрочем, вопрос был риторическим. У обоих гостей не хватало по мизинцу на левой руке. Он регулярно смотрел телевизор. В далекой Японии резали пальцы за малейшую провинность. Так что сомнений не оставалось. Гости одновременно полезли во внутренние карманы полушубков. Бай замер, вдруг ощутив себя спарринг-партнером Майка Тайсона на разминке. Но на свет появились обычные, ничем не примечательные очки. Спрятав пустые холодные глаза за нереально выпуклыми линзами, один из азиатов небрежно кивнул:

— Мы — якутса. — На его лице мелькнула тень улыбки.

Но Бай иронии и игры слов не уловил. Он облизал пересохшие губы и внезапно спросил:

— А что в чемодане?

— Панты, — гордо хмыкнул второй гость. — На весь Питер хватит. Ты не ходи за нами. Не надо.

Два невысоких, но очень крутых пассажира рейса № 412 «Якутск — Санкт-Петербург» развернулись и пошли к выходу. В город, на поиски нового тойона, прибыли Сократ и Диоген, по ходу дела успевшие стать «Якутса» для местной братвы.

Ахмет тихо скулил в стороне.

— Че за дела-то, Бай?! Нормально встретил пацанов. Без понтов. Им че, все можно? Че пальцы-то ломать?!

Бай остался на месте. Он стоял рядом с подвывающим Ахметом и завороженно шептал в спину уходящим:

— Вот именно. Не хер пальцы ломать. У них у самих — понты чемоданами…

За его спиной истерично зазвенел «однорукий бандит». Перекрывая гам зала ожидания, механический голос объявил под сияние красочной панели над автоматами:

— Дже-е-ек По-от!!!

За стенкой автомата кто-то протяжно завыл. Довольный Краб спрыгнул с крыши аппарата и захохотал:

— Во как надо играть!

Президент фирмы «Буллит» развернулся и коротким хуком слева дисквалифицировал его в челюсть… А что делать, когда такие дела и понты чемоданами?

Глава 12 ЛЮБОВЬ И… «ЗАПОРОЖЕЦ».


Следствие по делу доктора Люды началось с неудачной попытки проникновения в больницу. Он вошел в приемный покой под раскаты грома. На улице бушевала гроза. Злобная гардеробщица вычленила Альберта Степановича из череды посетителей по неизгладимой печати интеллигентности в облике и грязным ботинкам.

— Слышь, ты, в очках! — гаркнула ядовитая старушенция, безошибочно не ожидая отпора. — Куда без сменной обуви?!

Для тех, кто не взял с собой тапочки, в гардеробе имелись так называемые бахилы. Вручение их посетителям за наличный расчет было местным гардеробным бизнесом. Знай Потрошилов, что таким образом ему собираются продать по пять рублей мятые синие мешочки на ноги, он мог бы среагировать по-другому. Но Алику, как обычно, стало стыдно за чужую грубость. Он гордо и быстро развернулся к выходу, храня инкогнито. Конечно, можно было взмахнуть перед носом сторожевой бабы-яги удостоверением. В таком случае проблемы со сменной обувью отпали бы, будто любой милиционер стерилен от рождения. Но злоупотребление данной ему народом властью для Потрошилова было неприемлемо. Он покинул больницу, шепча про себя романтическую зарисовку к сонету:

К тебе пришел однажды в кедах,

А надо было в полукедах.

Без тапок я, моя любовь,

И не увидеться нам вновь…

Валентина Петровна накрасила губы. Этим регулярно занимаются миллиарды женщин планеты. Но для мамы Альберта Степановича Потрошилова это был Поступок. За долгие годы педагогической деятельности она приобрела стойкое неприятие косметики как показателя распущенности и где-то даже грехопадения. От неприличности производимых действий постукивало сердце и дрожали руки. Неуверенными движениями она нанесла на ресницы комочки туши. Процесс не доставлял удовольствия. Впрочем, как и результат.

Если бы не обстоятельства, Валентина Петровна никогда бы не взялась за помаду, обойдясь мазком пробки от духов «Красная Москва» за ухом. Однако обстоятельства требовали парадного антуража. Покорившись неизбежности, она изобразила лихую улыбку и жирно обвела брови. Получилось достаточно ярко и празднично. С каким-то болезненным наслаждением Валентина Петровна напудрила щеки. В зеркало на нее уставилась незнакомка, похожая на… Ну, на кого-то из актрис.

Неожиданно ощутив себя свободной женщиной, совершающей отчаянные поступки, она пошла вразнос и одела серьги. Затем пришла очередь гардероба. К ярко-желтой блузке удивительно подошла голубая юбка и бордовые туфли. Картина вышла на редкость гармоничной.

В момент пика визажа хлопнула входная дверь. Из погони за безразмерным счастьем вернулся любимый сын Алик. Валентина Петровна торопливо сдернула салфетку со стола. Посередине стоял салат оливье. Рядышком таинственно светилась мутным зеленым стеклом бутылка шампанского. Альберт Степанович заглянул на кухню и, мельком мазнув взглядом по непривычному натюрморту, вежливо сказал:

— Здрасьте, а где мама?

Валентина Петровна загадочно улыбнулась:

— Проходи, сын. Есть разговор.

Белобрысый ежик на голове влюбленного сыщика зашевелился от рвущегося наружу потока сознания. Потрясающий вид мамочки ввел его в ступор. Привычка к логическому осмыслению событий подвела. Алик натужно кашлянул и родил первый пришедший на язык вывод:

— Поймали бен Ладена ?

Мама сделала шаг вперед. Для более продолжительного дефиле места на кухне не было. Но и этого хватило. Потрошилов дрогнул и отступил в коридор. Когда привычные и незыблемые вещи меняются без предупреждения, любой может запаниковать.

— Альберт, — укоризненно сказала Валентина Петровна, — будь мужчиной! Мой руки и за стол.

Мир, меняющий очертания, перестал качаться в неизвестном направлении и остановился. Знакомые интонации вернули все на свои места. Алик облегченно кивнул и юркнул в ванную.

Нескромный семейный ужин с шампанским начался с потрясающего заявления Валентины Петровны. Она пристально всмотрелась в осунувшееся лицо любимого чада и произнесла:

— Альберт, нам нужна машина!

С тем же успехом она могла надеть вазу с салатом себе на голову. Алик от изумления поперхнулся шампанским, чуть не рухнув со стула. Когда кашель прошел, он, робко глядя на незнакомую маму снизу вверх, спросил:

— Зачем?

Валентина Петровна закатила глаза к потолку. Там посреди желтоватой поверхности красовались ржавые разводья. Соседи сверху регулярно заливали Потрошиловых. То при стирке пеленок, то при купании очередного новорожденного… Она опустила взгляд на кашляющую надежду семьи и непреклонно отчеканила:

— В оперативных целях!

Обсуждение предстоящей покупки затянулось заполночь. Алик, пережив шок от маминых метаморфоз, был рассеян. Валентина Петровна, наоборот, дышала энергией конкретных решений.

— Мама, машина — это постоянный ремонт, — нерешительно бормотал он.

— Альберт, не бубни. Мы живем в двадцать первом веке. Сейчас очень много надежной техники. И неприхотливой! — уверенно убеждала она.

— Бензин дорогой.

— Но есть малолитражки.

— Я попаду в аварию!

— Мы купим что-нибудь небыстрое!

— В городе пробки!

— И маневренное!

Очень трудно спорить с женщиной. Особенно с бывшим учителем, в совершенстве владеющим дедукцией. Тем более когда в душе с ней согласен. Альберт Степанович сломался в час ночи.

— Хорошо, мама, — сказал он, — пусть будет машина.

Валентина Петровна облегченно выдохнула. Со щек слетело розовое облачко пудры. Расчет оказался верен. Теперь загадочной Люде было не уйти. Оставались мелкие технические детали.

Предъявленные к средству передвижения требования нужно было совместить в одном аппарате. Мама уверенно отличала грузовик от автобуса. Алик — «Жигули» от «Волги». Пришлось прибегнуть к помощи справочной литературы. В качестве таковой они использовали газету «Из рук в руки». По фотографиям удалось кое-как разобраться в мешанине из «мерседесов» и неведомых «лексусов».

— Иномарка нам не подойдет! — жестко заявила Валентина Петровна. — Слишком заметно.

— И дороговато! — добавил Алик.

При детальном рассмотрении выяснилось, что идеальных машин практически нет. «Волги» потребляли жуткое количество бензина, «Москичи» все находились в аварийном состоянии, а «Жигули» развивали совершенно неподходящие для слежки скорости.

— Тупик! — констатировал Альберт Степанович, огорченно доедая салат оливье.

— Нашла! — радостно вскрикнула мама. — Вот!

Маленькой колонкой в дальнем углу газеты шла информация о «Запорожцах».

— Иномарка, — с сомнением сказал Алик.

— Значит, надежная.

— Маленькая.

— Незаметная. В оперативных целях — то что надо!

Выяснилось, что «Запорожец» обладает всеми достоинствами, не присущими остальным автомобилям. Выбранная модель была маневренна, как велосипед, проста в управлении и почти не потребляла бензина.

— Дороговато? — прибег к последнему аргументу Алик.

Валентина Петровна решительно извлекла из бельевой корзины шкатулку с семейными сбережениями.

— Спокойно! Будем брать!

Для достижения поставленной цели ей не жалко было всех накоплений за последние пять лет. Но все и не понадобились.

— Триста тридцать долларов! — небрежно процедила мама. — Мы на колесах!

Алик бросил взгляд на цену выбранного «Запорожца». Оперативная машина стоила триста условных единиц. Запас был.

Глава 13 СВЕЖАЯ ВОНЬ СВОБОДЫ


Из пункта «А» в пункт «В» вышли два человека. У них было три глаза, три ноги и сто тридцать лет на двоих. Сорок из них — строгого режима. Шел дождь, дорогу размыло. Сильный встречный ветер сбивал дыхание… Внимание, вопрос! Как быстро доберутся два зэка из аэропорта Пулково до Питера, если они не ели два дня и у них нет денег? Правильный ответ, раумеется, — никогда.

Но это были Моченый и Гнида, что в корне меняло дело. Огромный опыт пеших прогулок подсказывал им из глубины души: дождь — не снег, а плюс двадцать в тени — не минус пятьдесят на солнце. Курорт! И потом, дождь в дорогу — хорошая примета.

— Помнишь, в Чите? В семьдесят втором? — Моченый хмыкнул и перекинул мокрый рюкзак на другое плечо. — Так же в дождь уходили.

— Я тогда хавку пер. [Нес еду (жарг.)) — Гнида жадно сглотнул слюну, живо представив лоснящиеся от солидола банки с тушенкой. Ему очень хотелось есть.

— До самого Ленинграда соскочили. Три месяца тогда гужбанили [7]. — От воспоминаний Моченый посветлел лицом. — Я тогда на филиал Центрального заряжался [8].

— В «Астории», помню, — шкалик и котлетка по-киевски. — Гнида жадно втянул ноздрями воздух, засасывая несколько капель воды.

— Другая сила тогда во мне была, другая. — Моченый замолчал и принялся остервенело втыкать костыль в придорожную жижу.

Гнида посмотрел на широкую спину пахана и подумал, что таким тычком он спокойно проткнет кого угодно и даже не заметит.

— Так мы и жрали тогда по-другому, — попытался он сменить тему и хохотнул: — «Корову» надо было в аэропорту прихватить. Шашлычок, то-се.

Внезапно, Моченый остановился. Его спина напряглась. Гнида оказался зажат в тисках. С одной стороны — Пулковские высоты, с другой — спина пахана. Деваться ему было некуда. Он замер.

— Ты уже раз «корову» брал. — Моченый медленно повернулся и приоткрыл повязку на глазу. — А я теперь без шнифта и без кегли! Это че, кайф такой? Торчишь, халда?! Может, тебе налить как богатому?! [9].

Гнида опустил голову, стараясь держать в поле зрения костыль. Голод, дождь и разбушевавшийся пахан — все это было жутко до смерти. В прямом смысле. Но за пазухой лежал пухлый конверт и ключи в новую жизнь, а потому умирать не хотелось. Он буркнул:

— Ладно, папа. Не стучи кадыком. Лажа вышла.

Моченый пристроил повязку обратно на глаз, мгновенно успокоившись.

— Хорош канителиться. — Он покрутил головой по сторонам. — А жрать-то, в натуре, охота. Че Паук тебя подзывал? Отломил капусты и ключ от хазы?

Гнида как обычно открыл рот. Моченому это понравилось.

— Тебе уж скоро семьдесят стукнет, Санек, а все ни хрена в калгане нету. — Он страшно улыбнулся и показал изъеденные цингой десны. — Паук с закона соскочил. Без сходняка. Сам. А за это — откат положен. Вот он мне конверт втихую и отдакнул. Кто знает, че у него за терки на воле? Теперь нас к нему не пришьют. Побазарили, посрались да разошлись вроде. Усек?

Гнида кивнул. Пахан ткнул пронзительным взглядом единственного глаза в преданное лицо шестерки и поставил точку в разговоре:

— Вот поэтому я — Моченый, он — Паук. Хоть и бывший. А ты — …Санек.

Моченый снова развернулся на одной ноге и похромал в Санкт-Петербург.

* * *
Пухлый пакет вскрыли в кабинке общественного туалета. Причем именно в кабинке. Вдвоем. В одной. Одинокая, голубенькая, она стояла прямо по среди улицы, а полупьяная тетка рядом продавала билеты, как в «Комнату смеха» парка аттракционов. С Моченого и Гниды денег она не взяла со словами: «У меня у самой такой инвалид». Потом подумала и добавила: «На шее». Ей видно показалась мало, и женщина подвела черту: «Чмо!»

— Давайте по-быстрому. Ссыте на брудершафт и ковыляйте отсюда. Вам, деды, стесняться-то уж нечего.

Спорить с ней не было смысла. Садиться за мочилово левой ботвы не хотелось. Поэтому кореша молча протиснулись в вонючую мокрую кабинку и вскрыли конверт. Непонятные зеленые листочки сначала хотели слить в парашу. Потом решили, что Паук, конечно, сука, но не до такой степени, чтобы подсунуть бесполезные бумажки! Решили повременить и прикинуть чего-нибудь к носу. Или кого-нибудь.

Странную капусту рассовали по карманам.. В конверте отыскали ключ, приклеенный скотчем к листку бумаги. Моченый долго рылся в своем рюкзаке, затем вытащил оттуда очки с одним стеклом и пристроил их на носу. Гнида заржал. Ему было страшно до смерти, но удержаться он не мог. Нервный хохот рвался носом и через плотно сжатый рот.

Моченый смотрел на него поверх очков и решал для себя непростую задачку. Что сделать? Утопить Гниду в унитазе и остаться на всем белом свете одному? Или признать, что он — старый человек с плохим зрением, причем на один глаз. Здраво рассудив, пришлось выбрать второе.

— Притихни! — беззлобно прошипел он. — А то подумают, что тебе со мной хорошо.

«Прости-прощай, кореш. Эта малява — крайняя. Я оттолкнулся за бугор. Бабки на подогрев отстегнул без пурги. Не шугайся — это баксы. Десять кусков. Заначь и хиляй по суше. Адресок хазы срисуй на спине. Аля-улю [10]. Извини, если что не так. Вова»

* * *
К двум часам ночи со стороны Московского проспекта на Лиговку вышли два мокрых старика. Они шли, поддерживая друг друга, с трудом переставляя полные воды сапоги. Промокшие телогрейки пришлось по дороге выкинуть, иначе своим весом они придавили бы владельцев к земле. Лямки вещмешков натерли плечи, и даже наколки потускнели, словно их смыло дождем. На улице было пусто и тихо. Только дождь шуршал, как тысячи копошащихся крыс, и кое-где иногда кричали: «Помогите! Убивают!»

* * *
К счастью, дом нашли сразу Кодовый замок с оригинальным набором кнопок — один-два-три-четыре — тоже не пришлось взламывать. И ключ подошел сразу. Гнида нетерпеливо просунул его в прорезь замка и повернул несколько раз до упора.

— Погоди, — вдруг остановил его Моченый. — Что-то тут не так. В чем прикол-то? Не мог Паук нас просто так сюда отправить. Он, конечно, правильный мужик, но прикол-то где?

Гнида из всего сказанного ничего не понял и заскулил:

— Папа, жрать охота! Ты, если не хочешь, постой на другом этаже, а я — пошел.

Он рванул да себя ручку двери, шагнул в прихожую и …замер!

— Ох-х! — послышалось сзади. — В натуре, как у Хозяина, — благостно, с оттенком легкой грусти сказал Моченый. — Тут шмон толково делать. Ни хрена не заныкаешь.

Прихожая напоминала бесплатный общественный туалет — выкрашенные серой краской стены, кафельный пол и тусклая лампочка в зарешеченном колпаке навевали глухую казенную тоску. Единственная дверь, ведущая из прихожей, была обита железом и снабжена окошечком с решеткой и заслонкой.

— Ну, вот и прикол. — Гнида посторонился, открывая для Моченого обзор на все это великолепие.

— Ну, вот мы и дома, — произнес с выражением пахан. По его щеке потекла скупая стариковская слеза умиления.

В усталом мозгу забурлили счастливые воспоминания. Подъем. Отбой. Завтрак, обед, ужин. И он, Моченый, всегда первый на раздаче. Вот, собственно, и все. А что еще нужно человеку? Вспомнилась милая сердцу камера с веселыми картинками на стенах. Затем родной барак на поселении и койка в дальнем углу Воспоминания вскипели и полились через край.

Вот они с Гнидой вернулись с неудачного побега. Больничка. Операции. После живодерни оказалось, что «корова» затоптала не только берлогу. Она еще и обгадила репутацию. Разбитый вдребезги авторитет пришлось собирать по кусочкам и сколачивать костылем. Кое-кого Моченый просто загрыз. Что не укоротило срока. Правда, на зоне воцарился прежний порядок. Но о побегах не могло быть и речи. Весь прежний жизненный уклад пошел прахом из-за проклятого интеллигента!

Моченый стоял и смотрел на уютную камеру в центре Петербурга, а сам думал: жаль, что «корова» сдохла в тундре. Ее можно было бы долго резать…

— Гнида, — негромко произнес он, и эхо разнесло по подъезду: — Да-да-да…

— Здеся я, папа, — нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, отозвался за спиной кореш.

— Ты пока бабки Паука пришхерь. До поры, — ни с того ни с сего сказал Моченый.

— Лады, — торопливо согласился Гнида. Сейчас его больше интересовало, в каком состоянии в хате холодильник и есть ли он вообще.

На самом деле квартира Паука отличалась лишь «стильной» прихожей. В остальном же трехкомнатный приют зэков был мечтой любого среднестатистического дегенерата.

— Евробарак, еврокамбуз и европараша. Говно! — емко оценил обстановку Моченый.

Жизнь потекла своим чередом. Гнида поселился в еврораю. Моченый перетащил диван в прихожую и там затихарился. Встречались они редко. В основном у туалета и во время вечерних новостей, которые Моченый принципиально смотрел, сидя перед телевизором на полу. Гнида вздыхал, глядя, как истязает себя кореш, но, по понятиям, молчал. Пахан сам знает, что делать.

А пахан тем временем совсем скис. Новая жизнь потрясла его до глубины души. Он все реже появлялся в ванной. Потом случилось страшное — в его камере появились газеты! Как закономерное следствие этого пагубного шага, он отказался от чифира и начал пить водку.

Глава 14 КАМЕННАЯ ТУНДРА

Братья Потрошиловы вышли из суматохи аэропорта. Там, внутри, было неспокойно, а они привыкли к тишийе. Якуты отошли подальше, не обращая внимания на дождь, и надели очки. Сократ вытащил из кармана бумажник оленьей кожи. Из отделения для визиток торчала фотография отца. На оборотной стороне вождя был записан адрес его старшего сына. Диоген вынул карту мира, купленную еще в Якутске, и ткнул пальцем в маленькую синюю точку.

— Питер, — со значением произнес он. — Каменные джунгли, ломающие психику людей. Они превращают человека в бесчувственного зомби. И здесь живет наш будущий тойон?!

— Ты вот что, брат, — Сократ с осуждением посмотрел ла родственника и продолжил: — Мы не в Якутии. Разговаривай нормально. Как якут! — Он гордо выпрямился, поднял вверх указательный палец и поучительно добавил: — Однако.

— Не вопрос. Понял, однако, — тут же согласился Диоген. —Якуты, так якуты.

Сократ наклонился, вытащил кожаные штаны из унтов и натянул их сверху, маскируя меховые голенища.

— Не надо выделяться, — пояснил он брату. — Непривычное может испугать аборигенов.

Диоген кивнул, соглашаясь с житейской мудростью:

— Однако, верно.

Они привели себя в порядок. Ритуальный рисунок охотников на лица решили не наносить, чтобы не переборщить с национальным колоритом.

— Однако, надо искать брата, — садясь на чемодан, сформулировал ближайшую цель Сократ.

— Однако, каменная тундра меньше нашей. Найдем! — ответил Диоген, и они хлопнули друг друга по ладоням.

Питер лежал перед ними. Далеко перед ними. Настолько, что его не было видно. Судя по карте мира путь предстоял неблизкий. Они еще раз взглянули на фото. Глаза отца смотрели строго и требовательно.

— Пора, — задумчиво произнес Сократ, поднимая голову, — без упряжки нам — день пути. Если напрямую.

Диоген прищурился на то место, где в тундре должно было быть солнце, и сверился с картой:

— Будем забирать к востоку. Там рек меньше.

Они открыли чемодан. Внутри лежали панты. Каждый рог молодого оленя был аккуратно завернут в отдельный кожаный чехол. Рядом с огромным якутским богатством размещались несколько бутылок водки и кусок вяленой оленины. На дне чемодана тускло блестел потертой старой кожей бубен шамана, изъятый на счастье у пьяного служителя культа перед самым убытием. Они перекусили вяленой олениной и встали, легко подхватив чемодан. Сократ обернулся. Возле здания аэропорта суетились люди. Они не были якутами. Это не вызывало сомнений. Люди штурмовали автобусы и маршрутные такси, нервничали и кричали. Да и одеты они были странно. На весь аэропорт только двое носили летние унты. Якуты тронулись в путь, почти неразличимые на обочине Пулковского шоссе в своих светлых летних полушубках.

* * *
В полночь у дома Альберта Степановича Потрошилова появились якуты. Они прошлись по подъездам, отыскали заветную квартиру и определили, куда выходят окна. Алик дежурил. Мама и Ватсон спали. Соседей чужие дела не касались. Сократ и Диоген немного постояли на лестничной площадке второго этажа, оставаясь незамеченными. На вид в фанерной двери не было ничего особенного. Но это был дом будущего тойона племени Белого Оленя. Якуты втянули воздух, запоминая запах, и потрогали коврик, пытаясь понять, какие следы в местной тундре оставляет их брат. Потом вышли во двор, сели на чемодан посреди детской площадки и перевели дух.

Ночь беспокойно гремела музыкой, сверкала огнями окон и разговаривала сотнями голосов.

— Чем дальше урбанизация, тем она громче, — задумчиво сказал Сократ.

Диоген с укоризной посмотрел на брата, и назидательно перевел на якутский: — Шумное здесь племя, однако.

— Прошу прощения… однако, — поправился Сократ.

Сразу за детской площадкой начинался парк. Там было тише и спокойнее.

— Однако, тайга, — сделал вывод Сократ. Место будущей стоянки ему понравилось.

— Грязновато, — небрежно отозвался Диоген.

Якуты сидели и смотрели на темные окна квартиры номер тринадцать. Старший брат жил здесь. Но знакомство с ним в их планы не входило. Отец просил присмотреться. А это значило, что они должны стать тенями и неотступно следовать за новым тойоном, не оставляя без внимания ни одного его шага. Вождем Белых Оленей мог стать только Потрошилов с безупречной репутацией.

— Однако, следить будем отсюда, — провозгласил Сократ шепотом.

Диоген уставился немигающим взглядом на дырявую детскую избушку без крыши. Судя по запаху, идущему изнутри, детишки интенсивно занимались там удобрением песка, превращая его в чернозем с перегноем. В таком приюте долго протянуть было невозможно.

— Нужно ставить ярангу! — твердо прозвучало в темноте.

* * *
Тихий питерский двор напоминал модель страны в ненатуральную величину. Жизнь в нем текла непонятными рывками в неизвестном направлении, порождая в умах обитателей тихую оторопь. Бури перемен пронеслись поверх детских развлечений, свалив качели и разметав песочницы. Их никто не чинил. В новом мире компьютеров и Интернета такой примитив никому не был нужен. Вместе с ветром перестройки улетели крыши детского домика, грибка, а заодно и местных жителей.

Сами обитатели старого двора, конечно, остались. Но в душах поселилась пустота. Как-то потерянно ходили они среди мира дикого капитала и погибшей морали. Кодекс строителя коммунизма приказал долго жить, обходясь без десяти социалистических заповедей. В Господа людям ле верилось по привычке. В Золотого Тельца — тоже. Ни того ни другого здесь не видели. Отчего и ходили по двору неприкаянные аборигены. И не было в их жизни основы и смысла… До одного прекрасного дня.

На следующее утро после прибытия якутов двор преобразился. На границе с парком, в районе разрушенной песочницы, появилось странное сооружение, похожее на перевернутый унитаз. На трех урнах стоял шалаш из елового лапника. В разные стороны торчали обрезки линолеума и обрывки стекловаты. Вместо входа белела дверца холодильника «Минск». Над ней, для уплотнения конструкции, торчал ржавый смеситель от душевой стойки, очень напоминающий рога оленя.

Первым новый архитектурный ансамбль обнаружил похмельный владелец ротвейлера по кличке Дуся. Прилично, во всех смыслах, пьющий инженер-технолог Уткин протер отечное лицо и потряс головой, изгоняя мираж. Пиво «Степан Разин. Специальное» лениво булькнуло в желудке. «Белка», — подумал Уткин, подразумевая давно ожидаемый визит белой горячки.

Дверь холодильника распахнулась. Из странного жилища вылезли двое в полушубках и унтах. Раскосые глаза, загадочно мерцающие на широкоскулых лицах, скрывались за толстыми линзами очков.

Не каждому удается встретить ранним утром двух очкастых якутов, поселившихся в собственном дворе. «Точно белка», — мысль плотно вошла между гладких от отека полушарий мозга Уткина и застряла. Ротвейлер Дуся перестала нюхать многократно помеченные разными биологическими видами кусты и села рядом. По широкой груди элитной суки потекла слюна недоумения.

— Однако, тебе надо выпить, — проницательно сказал один из якутов.

Уткин, потрясенный северной мудростью, кивнул. Не проронив больше ни слова, якуты поползли обратно. Дуся, почувствовав преданным собачьим сердцем опасность, грозящую хозяйской печени, заскулила.

— Цыц! — шепнул инженер. — Такая белка нам подходит.

Он еще раз окинул взглядом чудо архитектуры и полез в холодильник.

Утро наползало на город. Двор просыпался постепенно. Внутри яранги приглушенно зазвенели стаканы. Из чемодана появилась водка и вяленая оленина. В полумраке прозвучал вопрос:

— Потрошилова знаешь?

Уткин, не задумываясь, кивнул:

— А как же! Нормальный мужик.

За хорошие слова ему сказали спасибо и налили. Дуся беспокойно задремала рядом. Ей грезились нарты и упряжки, уходящие в даль тундры. Пока Уткин думал, кто такой Потрошилов, в дверь постучали. В гости пришел отставной полковник Ляпиков. По укоренившейся армейской привычке он начинал день с обхода территории. Новый объект подлежал инспекции в первую очередь.

— Есть кто живой? — громыхнул командный голос у входа.

Якуты деловито полезли встречать гостя.

— Потрошилова знаешь? — спросил. Сократ повоенному прямо.

Такой подход полковнику понравился. Прямой вопрос — прямой ответ.

— Настоящий солдат!

— Стакан за него примешь? — Диоген протиснулся во внешнюю среду, дружелюбно улыбаясь.

— А сам он что, не может? — Ляпиков разглядел, с кем имеет дело, но удивления не выказал. У него в полку служили чукчи и поэкзотичнее. Кто-нибудь из них наверняка и был Потрошиловым.

— Однако, пока нет, — ответил Сократ, глубокомысленно заглядывая в темноту яранги.

— Тогда — да, — отставник принял волевое командирское решение, а потом стакан.

Следующим «на запашок» заглянул вольный художник в стиле «ню» по фамилии Ананьин. Никем не признанный мэтр ткнулся в дверь холодильника в поисках вдохновения. Вместо Музы на Пегасе перед ним возникли якуты. И предложили водки. Это было оригинально и совсем богемно. Тем более с утра. Ананьин высокохудожественно махнул двести грамм. Вдохновение пришло сразу. На белой дверце «Минска» появилось изображение бегущего оленя. Очень натуральное. Естественно, в стиле «ню».

Народ прибывал. Наливали всем, кто знал Потрошилова. Естественно, Потрошилова знали все. И владелец соседнего ларька Биденко, и братья-сантехники Штепманы, и даже местный киллер из тридцать восьмой квартиры Фердинант Загитович Хабибулин.

— Они любят его, — тонко подметил Сократ.

— Они вообще любят Потрошиловых, — согласился Диоген.

— За Якутию! — громыхнул на всю ярангу Ляпиков. — И за нас, якутов!

К полудню за одним столом собрался весь двор. Под водку «Исток» души размякли. Гостей потянуло к народной якутской мудрости. Поближе к природе и вечным ценностям. Сократ и Диоген молча улыбались. Это вызывало искреннее уважение. Болтунов в стране хватало и без них. Зато каждое слово хозяев яранги ловили на лету. Как истину в последней инстанции.

Ближе к обеду Сократ намекнул:

— Однако, дух земли зовет, — и лег.

— Браво! — патетически воскликнул художник Ананьин и присоединился.

— Лучше белки зверя нет, — поддержал общий настрой Уткин.

Ему в мире белой горячки было уютно. Обратно он не собирался. Якуты вели себя куда лучше зеленых чертиков — по плечам не лазили и в мозгу не гадили. Ротвейлер Дуся укоризненно вздохнула. Но все же она была Уткину другом, а не женой. Поэтому гавкать не стала.

Духи земли звали настойчиво. Коллектив, согласно древней якутской мудрости, залег на еловом лапнике.

— Духи дадут нам силу, — пробормотал Диоген устало и добавил: — Однако.

Все согласились. Если водка кончится — можно и духи!

* * *
К вечеру они очнулись. Бодрыми и веселыми. Вековые традиций не подвели. Сил, действительно, прибыло. Народ спросонья принял еще по стаканчику. Судя по узким щелкам глаз, якутов в яранге стало больше. Поймав кураж, компания организовала новый стол. Якуты разложили в песочнице костер и достали бубен.

Под мерные глухие удары Сократ и Диоген вошли в круг. Танец посвящался 300-летию Санкт-Петербурга. Широкоскулые лица окаменели, словно превратившись в лики тотемных идолов. Двор замер. Лишь тихо позвякивали колокольцы на бубне. Движения оленеводов перетекали одно в другое, как вода стремительных рек Чукотки. В них чувствовалась настоящая сила оленьего стада и грация полярной совы. Все быстрее звучали удары бубна, все энергичней метались тени в круге желтоватого света костра.

Якуты кружили в мистическом вихре, забирая с собой неприкаянные сердца пролетариев умственного труда. Народ вокруг впал в транс. Поддаваясь древнему ритму, качались головы, крепко хлопали ладони. В бликах костра плавали черные провалы ртов. Людям открывались космические истины. Гул голосов нарастал, переходя в рев.

Рокот бубна достиг апогея. Восторг зрителей превратился в благоговение участников. Сократ и Диоген плавно мчались по кругу, выворачивая руки в немыслимых ритуальных пассах. Лишь глаза их оставались безучастны за толстыми линзами очков. Они неотрывно следили за подъездом старшего брата.

Последний раз истеричным трамваем зазвенел бубен. Взметнулись ноги в унтах и опали. Вот так вот прекрасен и вечен гордый город! Как вечна и прекрасна дикая тундра в мае! Или в апреле. По заключительным аккордам точно не определить.

Народ, потрясенный откровением свыше, срочно выпил и закусил грибочками, собранными в местной тайге и приготовленными по древнему якутскому рецепту. Во дворе родился культ. Каждому хотелось слиться с природой, бросить к чертовой матери этот суетный мир и уйти по холодку в тундру, навстречу северному сиянию. Инженер Уткин, прозрев, плакал на груди Дуси. Предприниматель украинского происхождения Биденко сидел, обнявшись со Штепманами. Ляпиков учил художника Ананьина запрягать оленей.

В полночь якутская диаспора Питера расширилась на пятнадцать членов. Часть пантов из чемодана была распродана в мгновение ока. На жилистых шеях местного бомонда повисли меховые рожки на шнурках.

— Однако, с грибами мы перебрали, — задумчиво сказал Сократ.

— Им хорошо, — возразил Диоген, — радости много не бывает.

Новые якуты еще немного выпили. Потом попели якутских песен. Потом еще выпили. К утру малый предприниматель Биденко укоротил норковую шубу супруги в настоящую якутскую парку [11].

Из подола вышла пара крутых унтов. Пугая домочадцев, он при этом напевал народную якутскую песню:

— Кирдык бельдым, а деньги — дым.

Крепкая семья Биденко лежала под одеялами, тихо боясь папы, ставшего Белым Оленем. Как это мудро предвидел Сократ, непривычное-таки испугало аборигенов.

Глава 15 ДОМ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ


Кнабаух молчал два дня. Его взгляд безразлично разгуливал по незатейливым казенным интерьерам дурдома, изредка останавливаясь на дверях и окнах. В безупречно постриженной голове рождались мысли, жалобно плакали от беспомощности и умирали. Выхода на волю не находилось.

Бежать из душевнобольного уюта имени Скворцова-Степанова мечтали многие. Последние лет пять мечтали зря. Персонал стойко оберегал покой условно здоровых граждан. Тайны параллельных миров и нестандартных цивилизаций надежно хранились за толстыми решетками и дверями без ручек.

В момент изучения потолка на предмет наличия выхода Артура Александровича окликнули:

— Эй, ты, слышь? Я за тобой три дня наблюдаю.

Кнабаух медленно опустил глаза. Возле окна в пустынном коридоре сидел старик. Он был похож на замшелый зеленый валун ледникового периода. Морщинистая кожа, покрытая пигментными пятнами, как плесенью времени, висела, собираясь в дряблые складки. Артур Александрович вопросительно поднял брови:

— Вы о чем, патриарх?

По большей части дед сидел возле телевизора. Его любимым занятием была политика. Старожил четвертого отделения с увлечением давал судьбоносные советы телеизображениям политического бомонда. На окружающих он принципиально не отвлекался, очевидно, считая жизнь в дурдоме жалкой пародией на заседание Думы.

— Вид у тебя странный. Последний раз в девяносто шестом один такой же тут бродил. Уйти хочешь?

Кнабаух словно соприкоснулся с вечностью. По слухам, старик поселился в психиатрической больнице еще в эпоху недоразвитого социализма. Мир за пределами желтых стен успел умчаться в голубые дали демократии, а он все сидел у телевизора, корректируя ход событий. Артур Александрович, стараясь казаться равнодушным, небрежно процедил сквозь зубы:

— Отсюда не уйдешь.

— Через потолок — точно никак, — подтвердил патриарх, — надо по-другому. Могу подсказать.

Совпадений, а тем более счастливых, Кнабаух не любил. Слишком часто на его памяти улыбка судьбы оказывалась горизонтально повернутой задницей.

— Зачем? — спросил он.

— Потапычу не жалко. Потапыч подскажет. А потом ты мне поможешь. Поможешь, да?

— Интеграция необходима. Это наш принцип, — с постной миной кивнул Артур Александрович.

Мутный ответ явно следовало толковать как положительный. Хотя можно было и не толковать. Однако сумасшедший аксакал не зря смотрел политические программы.

Мудрые люди в телевизоре постоянно давали туманные пустые обещания. Оптом — всей стране и в розницу — друг другу. На памяти Потапыча ни одной клятвы никто не выполнил. Но жили все очень хорошо.

— Хочу твердых гарантий! — хитро сказал он.

Кнабаух почти не задумался. Опыт работы с кадрами у него был.

— Смотря что я должен делать.

Старик одобрительно закряхтел. Ответ ему явно понравился. Он поднялся со стула и заковылял в сторону душевой, незаметно махнув Кнабауху рукой. Дальнейшие переговоры происходили в обстановке повышенной секретности. На часах снаружи стоял боксер Коля-Коля, что напрочь исключало подслушивание. Сам Николай отрабатывал правый боковой с уходом и ничего не слышал. Другие пациенты в процесс тренировки не вмешивались, чтобы Коле не померещился Мохаммед Али.

Под звонкую капель незакрученных кранов старик и Кнабаух встали друг против друга.

— Вот, — гордым шепотом сказал аксакал, доставая из-за пазухи пухлый зеленый конверт, — это план.

— Побега?

— Не спеши. План возрождения империи хакасов. Как стратегического союзника России!

— Лично в руки президенту? Съесть при угрозе нападения стыла?

— Зеленый ты ишшо. Кто ж тебя к президенту пустит? Да и временный он человек. Нет! Только в Совет Федераций. Сделаешь?

Артур Александрович немного подумал и кивнул:

— Интеграция требует,

— Гарантии?

Кнабаух покопался в карманах пижамы. Ничего похожего на гарантии возрождения хакасской государственности не обнаружилось. Пришлось лезть в задний карман штанов. Там у него лежал листок, изъятый у экстрасенса Рыжова. По утверждению самого Игоря Николаевича, каракули обозначали неодолимое снотворное заклинание. Колдун произносил его каждый вечер, жутко подвывая, отчего у всего отделения сон пропадал напрочь. Поэтому ценный манускрипт был отобран и спрятан.

— Мой личный код в швейцарском банке, — таинственным шепотом произнес Артур Александрович, — стопроцентная гарантия.

Они произвели обмен. Потапыч перевел дух. Кнабаух покосился на дверь душевой и требовательно сказал:

— Итак?!

Старик хитренько улыбнулся:

— Через коллектор надо уходить. В девяностом трое по канализации свалили. Один по ней потом и вернулся. Верно говорю.

— И где же этот коллектор, уважаемый?

— Во-он там, — старожил дурдома ткнул пальцем в угол душевой, — сейчас я тебе план нарисую.

Схема побега была вычерчена на подоконнике длинным стариковским ногтем.

— Пройдешь прямо, потом направо. До люка метров триста. Вылезешь в квартале отсюда.

Кнабаух разглядел массивную железную решетку в полу, прикрывающую сток, и онемел. Как оказалось, побег из психиатрических застенков был просто жестом доброй воли!

— Только смотри, ни-ко-му! — предупреждающе прошипел он старику.

— Сохранение государственной тайны — дело государственной важности! — важно заявил Потапыч, намекающе подмигивая в сторону зеленого конверта, предназначенного Совету Федераций.

* * *
Артур Александрович в тонком деле побега чувствовал себя дилетантом. Компенсируя недостаток знаний, он приник к источнику богатого опыта. В роли учителя с удовольствием выступил Чегевара. Бывший зэк радостно вывалил кучу баек по предмету разговора. Кнабаух при упоминании лагерно-тюремных реалий впал в панику. Будь возле больницы Скворцова-Степанова хоть одна пулеметная вышка, побег был бы отменен. Слава Богу, овчарок по периметру тоже не наблюдалось. Поэтому Артур Александрович решился. Уж очень сильно хотелось на волю. Он разработал план и назначил дату.

* * *
В четвертом отделении больницы Скворцова-Степанова витал траур. По углам тихо рыдали меланхолики. Им в такт стонали забившиеся под кровати параноики. Даже в палате для буйных было спокойно и грустно. Никте не бился о стены, трамбуя войлок, и не кричал громко и дурашливо. Неизвестно откуда взявшиеся черные ленты опоясывали оконные решетки. На некоторых белели надписи: «Да здравствует!..» и «Прощай!..»

Флюиды скорби разошлись по запертым отсекам коридоров, проникая сквозь крепкие двери. Врачебный персонал, отличающийся от пациентов цветом халатов и относительной свободой передвижения, тонко почувствовал неладное. Что-то было не так, и психиатры насторожились. Их чувствительный духовный мир заколебался, предвещая беду.

Как обычно, были предприняты по-врачебному решительные меры. Рядовые ординаторы без колебаний шагнули навстречу неизвестности. Распечатав коробку с транквилизаторами, они дружно спаслись от тревожности и депрессии. Последующую неделю врачи живо реагировали на любые стрессы милой, искренней улыбкой пофигистов.

Заведующий четвертым отделением и профессор-консультант принадлежали к старой школе. Поэтому не запаниковали и прибегли к испытанным традиционным методам. Они обернулись в мокрые простыни, включили тихий классический реквием Моцарта и напились до полного равнодушия.

Лишь Светлана Геннадьевна Грудаченко страдала молча. Ее бездонная тоска плескалась глубоко внутри, отчего бюст колыхался плавными волнами под горькие вздохи. Предчувствие разлуки томило женское сердце. Светлана Геннадьевна чуть всплакнула и, уходя,тщательно проверила запоры на двери черного хода и кладовки.

Наконец настал решающий вечер. Обычный ежедневный конгресс в холле начался позже обычного. Напряжение повисло в воздухе, заставляя обитателей четвертого отделения нервничать. Параноики постоянно оглядывались в поисках источника опасности. Меланхолики рыдали навзрыд. Коробкин с хрустом истово чесался, задавая ритм общему шуму. Космос, очевидно, совсем взбесился, потому что шизофреники пищали не останавливаясь. Опутанные проводами головы мотались в такт трансляции на ручку ковша Большой Медведицы.

Гомон нарастал с каждой минутой, переходя в оглушительную какофонию. Кто-то истерично захохотал и осекся. Внезапно из коридора в холл поползли белесые клубы дыма. Поначалу на них не обратили внимания. Нереальный туман стелился понизу, постепенно окутывая ложки стульев. Вслед за ним пришел негромкий стеклянный перезвон. Мгновенно воцарилась тишина. Психи застыли, как будто по команде невидимого режиссера.

Импровизированная сцена еще была пуста, но благоговение уже заполнило больные души. Народ застыл, ожидая появления гуру. Только по углам холла, скрытые дымовой завесой, трудились Рыжов и Чегевара, размахивая полотенцами над обычными ведрами. Вызывая испарение, в воде плавал сухой лед. Достать его удалось по большому блату, за блок сигарет «Прима», через запойную буфетчицу Васильевну, раньше работавшую на хладокомбинате. На шее у экстрасенса болталось ожерелье из трех стаканов, издавая мистическое позвякивание.

Клубы тумана стали объемней, звон — громче. Пациенты четвертого отделения дружно задрожали от нетерпения и страха. И тут из туманного облака возникла расплывчатая фигура в смирительной рубашке. Онемевшие зрители вздрогнули. Гуру въехал в холл на каталке, будто выплывая из небытия. Некогда белоснежная накрахмаленная рубаха пестрела ярко-красными пятнами и прорехами, превратившись в рубище мученика. Голову Кнабауха окаймлял импровизированный венец. Не то терновый, не то липовый. Из-под засохших листьев на лицо стекали тонкие бордовые ручейки, странно похожие на потеки кетчупа.

Тишина сгустилась в напряженном ожидании чего-то страшного, неведомого и окончательного. Гуру воздел к потолку руки. Длинные незавязанные рукава порхнули двумя белыми флагами, объявляющими о капитуляции.

— Господа, — тихо и торжественно сказал он, — интеграция вошла в перигей! Хронометрические константы данной реальности элиминируют меня в параллельный континуум.

Красивые малопонятные слова почему-то вызвали промозглое ледяное ощущение приближающейся разлуки. Психи, как женщины, не вдумывались в смысл. Они слушали сердцем. Стеклянный перезвон стал громче, туман гуще, а скорбь просто захлестнула четвертое отделение. Ставя точку в последнем собрании умалишенного коллектива, психиатрический гуру махнул руками и крикнул:

— Я ухожу, господа! Спасайся кто может! Свободу узникам разума!

Неожиданно свет в холле потускнел и начал гаснуть. Силуэт Вождя расплылся в дымной пелене. Единственный официально разумный свидетель подозрительного действа — санитар Семен Барыбин — остолбенел возле заднего ряда с открытым ртом, решая, стоит ли вмешиваться в ход событий. Но святая уверенность в нерушимости границ родной больницы пересилила условно-хватательный рефлекс. Он остался стоять на месте, пребывая в немом изумлении.

Гуру исчез так же внезапно, как и появился. Сразу после его исхода на холл пала тьма. Туман буквально прыгнул на замерший коллектив, парализуя всяческое движение. Во мраке и тишине тридцать человек взвыли в один голос. Пронзительный вой осиротевших психов взмыл к небу. Но не долетел, ударившись о желтоватый потолок, вернулся назад и еще больше возбудил поклонников непонятной интеграции. Кто-то вскочил с места, сдирая с себя пижаму. Следом подпрыгнули соседи. От резких движений туман дрогнул, расступаясь. Небольшой пятачок, на котором долгие годы ежедневно священнодействовал гуру, был пуст. Эта пустота больно резанула по привыкшим к темноте глазам и нездоровой психике.

— Уше-ел!!! — горестно завопил самый буйный из пациентов «четверки». — Свободу-у!!!

— Спасайся кто може-ет!!! — подхватили параноики.

Кнабаух умел находить подход к людям. Каждому нашелся лозунг по душе. Психи вскочили с мест, вопя и толкаясь. Стены дрогнули. По коридорам и палатам разнеслось эхо начинающейся смуты. Вожак буйных бросился грудью на решетку. Раздался звонкий металлический лязг.

Полумрак холла словно прорезала молния. Психопаты вдруг ощутили, как их охватила заветная интеграция. В едином порыве они выплеснулись на просторы отделения. Объединенные общим горем сумасшедшие понеслись навстречу полному безумию.

В четвертом отделении грянул бунт. Такого история Скворцова-Степанова еще не знала. Орущая толпа легко смела с дороги обалдевшего Семена. Препятствий к свободному волеизъявлению у скопища личностей не осталось.

Во главе бунтарей мчались буйные, позабыв по дороге причину всеобщего возбуждения. Они почувствовали себя восставшим пролетариатом и революционными матросами одновременно. Все остальное моментально потеряло значение. Следом трусили параноики. Не так быстро и сокрушительно. Да и недалеко. До своей палаты. Где и юркнули под койки. Шизофреники в проволочных шлемах, получив одобрение из созвездия Кассиопеи, бунтовали не торопясь. В основном ковыряя пальцами давно обесточенные коридорные розетки. Мятеж замыкали вялые меланхолики. Они немного постонали за компанию, но быстро устали и присели поплакать вдоль стены.

Бить и крушить на отделении оказалось нечего. Попытки оторвать привинченные к полу стулья и пошвыряться пришитыми к матрасам подушками вскоре сошли на нет. Пластиковые окна, защищенные решетками, не бились. Стенды от стен не отрывались. Медсестры на посту не было. И даже санитар Семен оперативно дезертировал, опасаясь репрессий.

Психи немного попрыгали на кроватях, наслаждаясь интеграцией, и, загрустив, стихли. На отделении воцарились тоска и уныние. Понемногу народ успокоился, привычно укладываясь под одеяла. По старой русской традиции бунт закончился ничем. Несмотря на исторически присущую бессмысленность и полную беспощадность.

Вернулся Семен. Он на цыпочках прокрался в родные пенаты, пугливо озираясь. Но, кроме приписок к надписям на траурных черных лентах, никаких изменений не обнаружил. В законченном виде прощальные лозунги гласили: «Прощай, гуру!» и «Да здравствует интеграция!»

Санитар опасливо поскребся в дверь первой палаты. Ответа не последовало. Тогда он осторожно проник в логово подстрекателей. На первый взгляд, возмутители спокойствия мирно спали, укрывшись с головой. Все трое. Правда, почему-то не дыша. Закряхтев от нехорошего предчувствия, Семен стащил одеяла на пол. Вместо спящих пациентов на койках лежали тряпочные валики.

— Ка-ра-ул! — шепотом сказал он.

Интуиция завибрировала в районе копчика, намекая на что-то пакостное.

— Ка-ра-у-ул!!! — во весь голос заорал санитар и сам испугался.

Он в панике вылетел из палаты и помчался по коридору, чем-то напоминая последнего бунтующего психопата. Семен пробежался по палатам, производя беглый осмотр пациентов. По мере ревизии масштабы катастрофы выросли до уровня бедствия. Выяснилось, что вместе с Кнабаухом пропали не только оба соседа, по палате, но и боксер Коля-Коля. А также, что и было причиной воплей Семена, постовая медсестра Галя Булкина.

Санитар кинулся к телефону, горестно подвывая. Доклад дежурному врачу прозвучал сбивчиво и без подробностей. Про клубы дыма и кровавый венец на голове у Кнабауха Семен сообщать не стал. В его планы заполнение освободившихся коек собственным телом не входило.

* * *
Артур Александрович вывалился из задымленного холла, оставив за спиной стенающую толпу. На страже узкого бокового коридора, ведущего в сторону душевой, стоял Коля-Коля. Увидев Кнабауха, он дружелюбно изобразил хук с правой, в знак уважения не прикрыв челюсть плечом. Из всего отделения только Коля-Коля умел искренне и адекватно молчать. Артур Александрович внезапно подумал, что если и будет по кому-то скучать на воле, так это по бесхитростному инвалиду ринга. Неожиданно даже для самого себя матерый Мозг, идущий в бега, остановился и спросил:

— Николай, хотите на волю?

Боксер вопросительно ушел в нырок, всем туго скрученным корпусом выражая недоумение.

— Там нет стен, Николай. Там люди, женщины и манящий ветер свободы. Хотите?

Многократно изувеченная челюсть дрогнула, приоткрываясь. Последовал резкий выдох и короткий предупредительный свинг левой в воздух. Ответ напрочь исключал двусмысленные толкования:

— Коля-Коля.

В коридорчик, выпустив последние клубы театрального дыма, выскочили Рыжов и Чегевара. Экстрасенс сдернул с шеи ожерелье из стаканов и поводил в воздухе руками, направляя в холл энергетический посыл к всенародному бунту.

— Эмигрируем, — коротко скомандовал Мозг, — Николай идет с нами.

Его соратники удивленно уставились на боксера. Тот прижал локти к животу, моментально уходя в глухую защиту. Возможно, у кого-то и могли возникнуть сомнения по поводу расширения численности бегущей группы. Но не успели. Многоголосый вой ударил по ушам и подтолкнул беглецов в спины, заставляя поторопиться.

— Будет торпедой! — понял замысел шефа Чегевара, с уважением глядя снизу вверх на Кнабауха, и они устремились навстречу свободе.

Побег шел четко по плану. Ничто не могло помешать им покинуть пределы отделения. Препятствий на пути не встречалось. Долго. Целых двадцать метров. До поворота к душевой. Возле двери с заранее вскрытым Чегеварой замком стояла постовая медсестра Галя Булкина. Такого сюрприза хитроумный план не предусматривал. Группа в синих пижамах встала, как вкопанная. Бегство неожиданно повисло на грани краха.

Медсестра повернула безупречно мелированную голову и с изумлением уставилась на Кнабауха. Вид окровавленного великомученика в венце и рубище потряс ее до оргазма. Она томно вздрогнула всем стройным телом. Внезапно полыхнувшая страсть к чему-то чистому, пронзительному и святому подступила к горлу, доставляя непередаваемое блаженство. Тем не менее служебный долг заставил непослушный язык протолкнуть строгие слова сквозь перламутровые губки:

— Далеко собрались?

Мозг сориентировался моментально. Великолепная память и тщательно собранная информация позволили с лету определять тактику.

Галя Булкина была человеком особенным. Правда, другие здесь встречались гораздо реже. Ее уникальность заключалась в способности любить. Злые люди когда-то, давным-давно, назвали этот божий дар патологией. И Галю долго лечили от нимфомании на женском отделении. Наука о душевных болезнях отличается от хирургии тем, что ампутировать пострадавшее место невозможно. Конечно, Булкину научили держать себя в руках и рамках приличий. Но полностью лишить способности к любви не смогли. Зато девушка прикипела к психиатрии душой. И телом, близким к совершенству. Особенно к заведующему отделением. Который и помог Гале поступить в медучилище. А потом и с устройством на работу.

Булкина шагнула навстречу оцепеневшим пациентам, круто заворачивая сексуальнейшим бедром, и спросила еще раз:

— Далеко собрались, мужчина? — Губы ее немного подрагивали, и в голосе звучала манящая хрипотца.

Кнабаух просчитал ситуацию на счет «раз». На счет «два» он улыбнулся и прорычал театральным тоном завзятого соблазнителя:

— К вам, владычица моих помыслов и грешных устремлений!

Галя машинально облизнулась. Тонкий розовый язычок невольно совершил круговое движение и чуть задержался, соблазнительно вибрируя между зубами.

— Я мечтал об этой встрече долгими ночами! — жарко выдохнул Кнабаух, тоже делая шаг вперед и глядя девушке прямо в томящуюся душу. — Ваши нежные руки ласкали меня в моих пылких грезах!

Булкина затрепетала. Вулкан страсти забурлил, окончательно просыпаясь. Высокая грудь подалась навстречу красивым и правильным словам сама собой, почти отдельно от хозяйки. Дыхание ее участилось, а сердце замерло.

— Пойдем же со мной, звезда моей мечты! — Руки Кнабауха протянулись в сторону душевой, словно указывая путь к райскому блаженству. — Вперед, к вершинам страсти!

Не то терновый, не то липовый венец сполз на самые брови. Он чуть не наступил на незавязанные рукава, болтающиеся под ногами. Но цель была достигнута. Галя тихо охнула и как загипнотизированная шагнула в приоткрытую дверь.

Цокнули высокие каблучки. Вихрем взметнулся короткий белоснежный халатик, едва прикрывающий длинные ноги. Упруго колыхнулось то место, откуда они росли. Величаво проплыл натуральный бюст неправдоподобно силиконового размера.

Рыжов с Чегеварой дружно и тяжело задышали. Вид томной Гали Булкиной поражал куда эффективней тощенькой стрелы Амура. Скорее, как кувалда бога по имени Эрос.

Труднее всех пришлось Коле-Коле. Такие удары его держать не учили. Боксер сбился с наработанного ритма в серии апперкотов. Едва увернувшись от нокаута, он вошел в клинч со стеной и замер, восстанавливая дыхание.

Кнабаух обернулся, властно мотнул головой и, не снимая с лица плотоядной улыбки завзятого донжуана, шагнул следом за Галей.

В душевой было просторно, Монотонно капала вода из кранов. Кафельные стены отражали звуки, превращая их в гулкое эхо. Очаровательная медсестра стояла у окна и возбужденно крутила тонкими пальцами верхнюю пуговицу халатика. Артур Александрович уверенно подошел к ней и пылко прошептал, склоняясь к очаровательному ушку:

— Ну вот мы и вместе! Еще немного, и наши организмы сольются в экстазе.

Его пытливый взор скользнул поверх соблазнительно округлого плеча. Но предметом рассмотрения стала не еще более округлая попка Булкиной. А то, на чем она сидела. План, вычерченный кривым ногтем Потапыча, очутился между правым и левым полупопиями. От возбуждающей близости мужчины Галя начала терять голову. Сладко закружились окружающие предметы и потемнело в глазах. Крепкая мужская рука легла ей на бедро. Она зажмурилась, мелко подрагивая. Может, на вид ее новый знакомый и был похож на святого. Но хватка у него была что надо.

— Подвиньтесь, мадонна, — шепнули ей на ухо жаркие губы.

Галя не успела опомниться, как проехала по гладкому подоконнику полметра в сторону, чуть не свалившись. Рука мужчины скользнула по бедру. Почему-то совершенно не туда, куда принято в таких случаях. В том месте, которым Булкина иногда думала, мелькнула мысль. Сложно сформулировать в несколько слов всю гамму Галиных переживаний. Но суть была в том, что мужчина, к сожалению, не только казался святым, но и поступал как юродивый. Она приоткрыла правый глаз, пытаясь понять, что происходит.

Кнабауху было не до любовных игр. Взглянув на открывшийся план, он шагнул к решетке коллектора, умудрившись перед этим многообещающе подышать Булкиной в ухо. Тем временем в душевую вошел последний из участников побега. Коля-Коля старался не смотреть на медсестру, смущенно сосредоточив внимание на работе собственных ног в ближнем бою. Но в поле зрения все равно вползала изящная белая туфелька. Он прислонился к углу ринга, попав на дверной косяк, и замер.

— Снимаем! — скомандовал Мозг.

Рыжов с Чегеварёй оттащили тяжелую сливную решетку к стене. В полу открылась зловонная грязная дыра канализационного коллектора. Точеные аристократические ноздри Артура Александровича брезгливо втянули вонючие испарения, выползшие из темного провала.

— Как всегда — путь к свободе лежит исключительно через фекалии, — философски произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Медсестра Булкина открыла второй глаз. Происходящие странные события ее совершенно не смутили. Во-первых, потому что суть их была загадочна. А загадки Галя не отгадывала. Во-вторых, мужчина ее сегодняшней мечты начал, наконец, раздеваться. Она тоже потянула поясок элегантного халатика… Не будем строго судить бедную девушку за непонятливость. Лучше вспомним, что секс и интеллект — вообще не братья.

Рваное и местами красное рубище Кнабауха треснуло пополам и полетело в темную вонь люка. Туда же отправился и венец с головы, разбрасывая по дороге не то тернии, не то липу. Артур Александрович покосился на Галю. Медсестра плавно и эротично шла к апогею экстаза. До впадения в нирвану оставалось ровно две пуговицы. Коля-Коля, похоже, был уже там. Или в состоянии «грогги», что у боксеров означает то же самое.

Под смирительной рубашкой оказалась синяя пижама без воротничка. В таком виде обычная униформа рядового психопата вполне могла сойти за рабочую спецовку. В плане побега, по клятвенным уверениям Чегевары, это было гораздо удобнее полосатой тюремной робы.

Перед спуском в канализацию Кнабаух тщательно смыл с лица остатки кетчупа. За его спиной Галя Булкина легким движением скинула халат. Пижамы под ним не оказалось. Коля-Коля осел на пол, Рыжов с Чегеварой перестали дышать, как гурманы после вареных мухоморов.

Галя грациозно спрыгнула с подоконника и пошла на Кнабауха грудью вперед. Тот поправил прическу и нагло улыбнулся, демонстрируя пошлое вожделение. На самом деле Мозг страстно хотел лишь одного, — поскорее покинуть сумасшедший дом. Все остальные желания у него опали за неделю до побега. Но изобразить похотливого самца куда легче, чем доказать. Он облизнул пересохшие губы, демонстрируя полную половую готовность.

Преображение Артура Александровича сестру чрезвычайно обрадовало. Как любят святош, мучеников, а тем более — великомучеников, она не знала. Зато напористые маньяки для нее загадки не представляли. Она призывно открыла рот. До физического вступления в контакт с атакующей Булкиной оставался шаг. Мозг в стрессовых ситуациях предпочитал налегать на интеллект.

— Мадонна, — галантно и страстно проворковал он, — вы безумно прекрасный, почти падший ангел. Предлагаю…!

— Согласна! — оборвала его Галя и преодолела предрассудки и расстояние до Кнабауха.

Артур Александрович успел отшатнуться в последний момент. Нога его поехала назад по скользкому полу душевой. Зловоние коллектора пахнуло в спину, будто засасывая, и он канул вниз, угодив прямо в люк. Секунду длилась тишина. Потом раздался приглушенный плеск и вскрик. Галя Булкина, как настоящая русская женщина, не задумалась ни на секунду. Она взвизгнула и кинулась следом за избранником.

Побег перешел в подземную фазу. Последним в коллектор ушел Чегевара. Он нащупал в кармане халатика бесшабашной Гали специальный психиатрический ключ и закрыл дверь душевой. Решетка за ним лязгнула, вставая на место. Андрей Константинович Скобель прижал к груди узелок со всем необходимым для побега и ухнул вниз по скользкой трубе коллектора. На память о нем под гулкими сводами душевой осталось гулять эхо старой песни:


По тундре, по широкой дороге,

Где мчит курьерски-и-ий…


Канализация большого города — структура очень вонючая, но жизненно необходимая. Здесь находят свое логическое завершение шикарные банкеты в элитных ресторанах и скромные студенческие завтраки из хрустящих отходов быстрого приготовления. Сюда стекают благоуханные воды из джакузи и помойные потоки из пролетарских бань. Можно сказать, что именно здесь и плавают истоки демократии.

Среди этих пахучих истоков плыли пятеро. Побег из дурдома протекал по широкой фановой трубе. Лидировал Артур Александрович Кнабаух. Он держал в руках тусклый фонарик и судьбу экспедиции. Его преследовала медсестра Булкина, с упорством, присущим одиноким женщинам. Гонка шла по колено в сточных водах. Что придавало ситуации некоторый трагизм.

По пятам за ними шлепали экстрасенс Рыжов и Чегевара. Шествие замыкал Коля-Коля, отрабатывая на ходу серию из тринадцати прямых в голову. Ему было скользко, как на мокром от пота и крови ринге, и он радовался натуральным условиям тренировки.

— Господа, — не оборачиваясь крикнул Кнабаух, — где-то здесь будет поворот на волю. Согласно плану — справа!

— Скорее бы! — крикнул в ответ Рыжов.

— Мужчина, вы не могли бы подождать? — страстно шепнула Галя в стройную спину Артура Александровича.

— Приди ко мне, любимая! — энергично воскликнул Кнабаух и прибавил ходу.

Они еще какое-то время убегали из застенков психиатрии. Вот-вот должен был открыться путь к свободе. Но все не открывался. Вожделенный правый поворот, обозначенный на плане Потапыча буквой «X», что, несомненно, читалось как «икс», пропал в вонючем мареве канализации. На шестом часу побега в группу коварно пробрались нехорошие предчувствия. Как всегда бывает при погружении в дерьмо, они не замедлили сбыться.

— Мы заблудились? — робко спросил экстрасенс Рыжов, чувствуя, как в забитые нечистотами чакры приникает ужас.

— Вы на удивление проницательны, идиот! — ответил Кнабаух, не останавливаясь.

— Я сейчас обижусь, — сообщила его идеально постриженному затылку Галя, надувая губки.

Погоня ей наскучила. Желание понемногу убывало. К концу первого дня побега оно сошло на нет от усталости и голода. Булкина поняла, что в очередной раз попала в плен собственной абсолютно патологической страсти к мужскому полу. Она остановилась и строго сказала:

— А куда это мы, собственно, идем?

— На волю, — прохрипел сзади Чегевара, — как ты и хотела.

Следующие двое суток Галя, проникшись общей задачей, покорно брела и вяло думала, зачем ей понадобилось на волю.

* * *
Четвертое отделение бурлило. Исчезновение пациентов и медсестры взорвало покой психбольницы. Начальство кипело от возмущения. В замкнутых коридорах метались разнообразные комиссии. В кабинете заведующего лились реки коньяка, смывая пятно с репутации.

В результате проверок выяснилось, что врачи работают хорошо, лекарства хранятся верно и кормление пациентов налажено без нарушений. О чем и составили акт.

Естественно, про такую ерунду, как побег, в суматохе забыли. Куда и зачем сорвались психопаты, выяснять не стали. Все равно в правовом государстве ловить ихватать граждан без судебного решения не рекомендовалось. Даже Ельцин с Горбачевым спокойно ездили по развалинам Империи, ничего не опасаясь. Что тогда говорить о ни в чем не повинных придурках, на совести которых не было завалящей заварушки в Приднестровье. Не поминая уж Белый дом и Чечню.

Примерно так рассуждал главврач больницы, подписывая выписные эпикризы задним числом. И Скворцов-Степанов смотрел на него со старинной фотографии с одобрением. Короче говоря, беглых придурков выписали в день побега. По причине если не совсем полного выздоровления, то несомненного улучшения.

Лишь пациенты четвертого отделения, овладев интеграцией, вели себя беспокойно. Без ежедневных собраний им было неуютно и пусто. По инерции в холле вечерами кучковался народ. Но вождя не находилось, и психи грустили разобщенно, каждый о своем. Уравновешеннее всех себя вели шизофреники. Они монотонно пищали в пространство о переменах на четвертом отделении, обращаясь к кольцам Сатурна. Космос миролюбиво молчал в ответ, и им было уютно.

На второй день после исторического побега к ним подсел старик Потапыч. Дед тихонько кашлянул, незаметно привлекая внимание шизиков, и шепнул крайнему «связисту»:

— Я за тобой три дня наблюдаю.

Шизофреники продолжали многозначительно попискивать. Аксакал понимающе хмыкнул, покровительственно похлопав одного из них по колену:

— Вызываете? Не дойдет у вас сигнал, не дойдет. Точно говорю!

Пищание стало громче. Ближайший сосед Потапыча нервно отдернул ногу. Старик тут же среагировал:

— Ты не суетись. Все равно, кроме Потапыча, никто не поможет. Потапыч знает! Здесь в восьмидесятом один такой лежал. Так он репортажи с Олимпиады на другую галактику транслировал!

В тонком писке шизофреников появились гудящие нотки. Дедок хитро улыбнулся:

— Ага! Значит, договоримся! Как связь наладится, вы мне на Москву сеанс организуете, лады?

Проволочные усики-антенны опасливо качнулись. Путаница из проводов зашевелилась. Потапыч истолковал это как подписание договора о сотрудничестве. Он достал из кармана пухлый зеленый конверт и положил на колени ближнему шизику:

— Бери, не бойся. У меня еще много. Проект бюджета на шесть лет вперед. Сбросите на спикера Думы. Пусть утверждают смело!

Старик подмигнул, бодро поднимаясь с места. К установлению бесперебойного контакта со Вселенной он подошел со знанием дела. Собрав в кулак торчащие из шизофреников провода, он потащил образовавшийся кабель в сторону телевизора.

Головы в шлемах из проволоки качнулись следом, провожая его тревожными взглядами. Потапыч ловко прикрутил оголенные контакты на вилку телевизора и прицелился в темные жерла отверстий телевизионной розетки…

От прямого соединения с Госдумой и Андромедой под напряжением в двести двадцать вольт шизиков спас Семен Барыбин. От звучного подзатыльника аксакала снесло с ног. На весь холл зарокотал мощный бас санитара:

— Вот сволочь старая! Опять небось: «три дня наблюдал»?! До сих пор на кухне дыра в стене! — Семен перевел дух и заорал, все больше распаляясь: — Мы оттуда летчика! На самолете из торшера! С твоим письмом в ООН! Три дня вынимали!!!

* * *
Поворот обнаружился на второй день пути. Правда, не направо, а как раз наоборот — вниз. Группа ухнула по пояс. Вонь усилилась. Глухая ненависть к Артуру Александровичу тоже. Всем хотелось есть и на воздух. Чегевара вспомнил лагерное прошлое и вроде бы нечаянно потрогал бредущего впереди экстрасенса. За место скопления питательных веществ.

— Крысы!-панически пискнул Рыжов.

— Корова…— буркнул Чегевара.

Еще через час начался лабиринт из труб и колодцев. Кнабаух остановился и веско произнес:

— Господа, по правилам прохождения лабиринта сворачиваем только влево.

— Гасить тебя надо, по понятиям, — злобно прошептал Чегевара, — Сусанин…

Дорога в переплетении канализационных ходов далась трудно. К концу второго дня Галя Булкина решила свернуть в другую сторону. Попытка не удалась. Медсестра булькнула и исчезла. Мелькнула мелированная голова с безнадежно испорченной прической. По дерьму пошли круги, и Гали не стало. На отчаянный вскрик Рыжова подгребли остальные герои подземного мира.

— Утонула-а! — гулко завизжал экстрасенс.

— Надо спасать! — скомандовал Кнабаух.

— А надо? — спросил Чегевара, — Может, ты и нас там притопишь?!

Коля-Коля в диспуте участия не принял. Он перестал имитировать бой с тенью и без слов нырнул за Галей.

И осталось их только трое.

— Вот это да-а! — присвистнул Чегевара.

— Идиот! — констатировал Мозг.

— А я думаю, он герой! — патетически возразил Рыжов. Про себя. Так, чтобы его, упаси Бог, не услышали.

— Вечная память! — подвел итог Мозг, разворачиваясь.

Боксер вынырнул, шумно отплевываясь. В руках у него болталась спасенная шатенка, бывшая блондинка. Очутившись на поверхности, Галя выдохнула и поискала глазами своего спасителя. Герой стоял, робко сплевывая содержимое колодца. Булкина крепко прижалась к нему горячим упругим телом и спросила:

— Как вас зовут, мужчина?

Ответ можно было предсказать заранее. Спаситель утопающих в дерьме дам скромно прошептал:

— Коля-Коля.

Их губы встретились во мраке. Вечная как мир история началась вновь. Внезапно вспыхнувшая страсть была ярче солнца. Она осветила темные канализационные шахты и сердца тех, кто не верит в любовь… После поцелуя они дружно сплюнули.

* * *
На третий день пути терпение и оптимизм иссякли. Беглецы потеряли надежду. Время остановилось. Словно они были обречены вечно бродить за заблудившимся Хароном по зловонной реке забвения.

Экстрасенс Рыжов чертил в темноте пассы, разбрызгивая вонючую жижу. Чегевара вяло думал, как будет резать вожака на ремни. Следом за ними брело отчаяние. Кнабаух резко остановился и вдруг увидел неверное желтое пятнышко в конце следующего поворота. С каждым шагом оно росло, приобретая четкие квадратные очертания. Артур Александрович набрал в легкие смрадного воздуха канализационной трубы и завопил, насмерть перепугав местных крыс и своих попутчиков:

— Наше-е-ел!!!

— Эврика-а! — поддержал его экстрасенс.

— Ништяк! — бормотнул Чегевара.

Галя и Коля радостно поцеловались и опять сплюнули.

До ведущего наверх, к воздуху и воле, лаза нужно было добираться почти вплавь. Барахтаясь по грудь в вязкой гуще, Кнабаух задрал подбородок. Им овладел приступ всеобъемлющего понимания сути бытия.

— И вот так всю жизнь, — сказал он бегущей под носом коричневой волне, — плывем в дерьме на свет в конце тоннеля.

* * *
Ноги беглецов скользили по ржавым скобам лесенки. В узкой трубе было не повернуться. Озябшие скрюченные пальцы срывались. Но они рвались к свету, как голодные дикие крысы. Впереди манила и сверкала долгожданная выстраданная свобода! Последним препятствием оказалась тяжелая металлическая решетка. Ее вынесли с хрустом и грохотом. Поток нечистот с небольшими людскими вкраплениями хлынул наружу под радостные вопли.

От яркого света все зажмурились. Зрение возвращалось постепенно. Вместе с ним почему-то подкралось тревожное ощущение де жа вю. Первым его превратил в слова Чегевара. Он прищурившись, покрутил головой и смачно произнес:

— Мотать твою мать! Вот она — воля!

Следом прозрели остальные. Пейзаж в конечной точке мучительно трудного пути к свободе оказался до ужаса похож на душевую четвертого отделения, покинутого три дня назад. Не веря своим глазам, Кнабаух доплелся до подоконника. На матовой поверхности издевательски мерцали борозды схемы, начерченной ногтем сумасшедшего Потапыча.

Артур Александрович яростно выдернул из-за пазухи грязный зеленый конверт и швырнул его в дыру коллектора. Потом сед на иол и расхохотался.

— Ты че? — недоуменно и безо всякого уважения к могучему Мозгу спросил его Чегевара.

Кнабаух не обратил на фамильярность никакого внимания. Он вытер слезы, размазав по щекам грязь, и ответил что-то невразумительное:

— Не будет у хакасов государства!

«Рехнулся!», — подумал про себя Чегевара.

Рыжов, не оборачиваясь, замахал руками, разбрызгивая дерьмо. Он чертил пентаграмму, запечатывая дорогу в ад. Впечатление было такое, будто экстрасенс открещивается от дальнейших побегов навсегда. Кнабаух прервал смех и царственным жестом обвел душевую:

— Пожалуйте мыться, дети мои! Вот она — наша воля!

* * *
Санитар Семен Барыбин печально шел по коридору. Его тяготил строгий выговор за побег психов и смутное предвкушение длинного скучного вечера. Вдруг тишину отделения прорезал жуткий леденящий вопль. Он остановился и прислушался. Крик летел из первой палаты, так и не заселенной после побега пациентов. Семен нерешительно остановился. Вопль повторился. Санитар развернулся и ринулся вперед. Он одним махом преодолел расстояние до двери номер один, рванул ее на себя и остолбенел.

На полу катался клубок из простыней и полуголых тел. Первым подзатыльником Семен снял с вопящего Кнабауха Чегевару. Бывший зэк яростно визжал и сучил кулаками. Вторым — успокоил радостно хохочущего Рыжова. Из-под койки Артура Александровича торчал угол табуретки. Сам Мозг держался за отбитый копчик и орал, как заурядный психопат. Санитар с изумлением осмотрел всех троих. В глубинах сознания Семена ворохнулись забытые воспоминания и восторг встречи. Он ухмыльнулся во всю свою безразмерно широкую физиономию и сказал:

— Добро пожаловать в дурку! — Семен немного помолчал и добавил: — Кстати, вас давно выписали…

* * *
Воля открывалась в шестнадцать часов. Очереди не было. По субботам из психиатрической больницы никого не выписывали. Но для них сделали исключение. В шестнадцать десять они стали свободны. Мягко хлопнула дверь без ручки. По одну сторону осталась радость расставания. По другую — появилась растерянность встречи со свободой.

Бригада Артура Александровича Кнабауха вышла в город. Прохладный день радовал переменной облачностью и северным ветром. Где-нибудь на Карибах в такую зиму погибли бы все авокадо и половина аборигенов. Но в Питере это считалось не очень жарким летом. Погода бригаду устраивала. Теплые вещи можно было надеть, а не нести в руках.

Человеку, выходящему из тюрьмы или дурдома, положены справка и одежда. Бригада попала в гости к Скворцову-Степанову промозглым февралем. Поэтому все были в зимнем. Кроме боксера Коли-Коли. Очевидно, его взяли прямо с рабочего места. И при выписке вернули спортивные трусы и красную майку с надписью «Трудовые резервы» на спине.

— Николай, одевайтесь, — посоветовал ему Кнабаух, по мере приближения свободы все больше становящийся Мозгом, — нам предстоит свидание с обществом. А оно похоже на женщину. Неожиданное появление голого мужчины вызывает у него шок. А ожидаемое — нездоровое возбуждение.

Гардероб бригады впечатлял. Бывший травматолог Рыжов спрятался в психушке после военных сборов. Уход от милитаризма болотами Ленинградчины оставил на шинели ополченца бахрому из засохшей тины и желтые разводья на кирзовых сапогах. Чегевару доставили с групповой бойни. Поэтому кожаную куртку и джинсы покрывал бурый налет, а на груди белело нечто, похожее на размазанный глаз.

В таком обрамлении; Мозг смотрелся принцем в изгнании. Шикарное кожаное пальто с меховым воротником, припорошенное белым гипсовым налетом, он накинул на плечи. Английский костюм и клубный галстук были грязноваты, но презентабельны.

Бригада отошла от больницы на два метра и остановилась. Дальше начинался забытый, непривычный, а значит, опасный мир. Они сбились в стаю. Вожак, как принято у людей, шел посередине. Кто-то показывал на них издалека пальцем, кто-то оборачивался, кто-то шарахался в сторону. Им было все равно. В психиатрии случались реакции и поинтересней. Неадекватностью их было не удивить.

* * *
Квартира экстрасенса Рыжова ждала хозяина. За годы, проведенные в дурдоме, многое изменилось. Но его помнили. В подъезде произошел ремонт. Настенная живопись, посвященная чародею, исчезла под толстым слоем жизнеутверждающей темно-зеленой краски. Однако на почтовом ящике Игоря Николаевича заботливая рука вывела: «палата № 6».

Они остановились на лестничной площадке перед логовом экстрасенса. Чегевара с любопытством уставился на огромный крест, нарисованный прямо поверх обивки. Мозг хмыкнул, рассматривая раскрашенный под хохлому череп, изображенный вокруг замочной скважины. Игорь Николаевич вставил ключ прямо в черный провал рта. Оставалось только отпереть дверь…

По лестнице со слюнявым мопсом на руках тяжело спускалась старушка. Завидев вернувшегося соседа, она застыла, разом перестав похрипывать от одышки. Морщинистое лицо скривила неуверенная судорога. Ее слезящиеся глаза уперлись в лицо экстрасенса и потихоньку полезли на лоб. По дороге они зацепились за ярко-красную майку Коли-Коли, мазнули па уголовной роже Чегевары и поползли еще быстрей. Мопс втянул в себя казенную вонь психиатрических подвалов, густой волной идущую от одежды странных людей, и жалобно заскулил. Окончательно надрывая нервную систему старушки, Рыжов сунул под мышку зимнюю шапку с красной звездой и сказал:

— Я рад вас приветствовать в обители покоя и чистоты!

Бабка начала подергивать ногой и оживленно креститься. Мопс задрожал и чуть не захлебнулся слюной. Немая сцена могла продолжаться до вечера. Если бы Мозгу не надоело торчать на лестничной клетке. Он нагнулся к трясущейся паре и негромко сказал:

— Ав!

Последняя капля обрушила крышу. Старческий мозг, и без того пребывающий на пороге маразма, не выдержал. Подъезд прорезал горестный вопль ровесницы прошлого века:

— Антихри-и-ист!!!

— У-У-У-И!!! — истерично поддержал ее насмерть перепуганный мопс.

Продолжая нечленораздельно вопить, бабка вдруг рванула вниз мимо ощерившегося Чегевары. Вой прокатился по первому этажу и вырвался на улицу. Дверь подъезда оглушительно хлопнула. Мопс выскользнул из ослабевших рук и без подсказки помчался к ближайшей церкви. Сам он креститься не умел. Зато выл еще громче хозяйки. Дом вздрогнул и загудел, потрясенный страшным известием, — Рыжов вернулся!

* * *
Бывшие узники разума вошли в келью чародея с опаской. Одно дело — общение с человеком под контролем санитаров. Другое — в эпицентре его безумства. Квартира их не разочаровала. На стенах висели ритуальные маски всех вообразимых культов мира. Страшные раскрашенные рожи следили за гостями пустыми черными провалами глаз, хищно округлив беззубые рты. В стеклянных банках плавали заспиртованные змеи, лягушки и чьи-то глаза. Повсюду валялись бубны и погремушки ритуального назначения.

Мозг скептически оглядел торчащие с полок шкафа корни мандрагоры, стряхнул пыль с оккультной литературы и вежливо спросил:

— Где философский камень, чернокнижник?

Игорь Николаевич задумался, вертя в руках запыленный головной убор жреца майя. Ответил он не сразу, предварительно взвесив каждое слово:

— Никакого камня нет и быть не может. Это средневековые предрассудки. Вообще вся магия — лженаука!

— Браво! — воскликнул Мозг. — Доктор Грудаченко могла бы вами гордиться…

— Только биоэнергетика способна раздвинуть границы экстрасенсорного понимания астральных потоков! — вдохновенно закончил Рыжов.

— …но не будет, — кисло подвел итог Артур Александрович.

Размещение прошло согласно субординации и желаниям коллектива. Мозг по-барски развалился на диване. Хозяину квартиры досталась раскладушка. Перед сном экстрасенс как следует прочистил ей энергетические контуры и сориентировал ножным концом к ближайшему магнитному полюсу Земли. Чегевара устроился на матрасе возле батареи, привычно пососав на ночь палец. Коля-Коля жить в комнате отказался, энергично выразив протест. Чужие лица на стенах ему не понравились. После его красноречивого монолога на древних масках остались вмятины от хуков и апперкотов. Боксера поселили в прихожей.

Они вернулись в этот сумасшедший мир. Он был неласков и мало отличался от привычной психиатрии. Но здесь бродил персональный Золотой Телец Кнабауха, его билет в счастливую новую жизнь. Перед сном Мозг сладко причмокнул, предвкушая встречу. Где-то, на другом конце города, Альберт Потрошилов неожиданно вздрогнул, будто почувствовав чужой леденящий взгляд. Над его безоблачным существованием нависла непрямая, но явная угроза.

Глава 16 ЛЮБОВЬ И… ПУЛЬСАЦИЯ ПЫЛИ


Альберт Степанович Потрошилов вернулся домой утром. Летние отпуска вышвырнули на черноморские пляжи и укропные плантации половину личного состава 108-го отделения милиции. Алик заступал на дежурства через день, частенько ночуя на продавленном казенном диване.

Он припарковал «Запорожец» и медленно направился к дому. После милицейской суматохи тишина лилась на душу сыщика елеем покоя. Алик шел, наслаждаясь отсутствием криминала. Ноги сами укорачивали шаг. Хотелось продлить мгновения спокойствия и безмятежности. Вдруг что-то будто толкнуло его в печень. Неясное ощущение тревоги заставило Потрошилова надеть очки и остановиться. Алик медленно поднял голову.

Многое могло произойти, пока капитан милиции защищал город. Вплоть до девальвации монгольского тугрика. Но действительность оказалась куда необычней. В детской песочнице догорал костер. Рядом лежала груда пустой стеклотары. На фоне парка возвышалось нелепое сооружение, похожее на гибрид гигантского унитаза с холодильником. Впрочем, табличка на крыше поясняла непонятливым: «Яранга!»

Все это было достаточно дико. Но самое немыслимое заключалось в другом. На большом чемодане типа «дипломат» сидели два лица чукотской национальности! И не просто сидели. И не просто лица. Во-первых, северные люди в унтах и полушубках нагло пялились на него, капитана милиции Потрошилова! Во-вторых, эти лица ему были явно знакомы. В третьих, оба «лица» делали это сквозь очки.

Алик невольно потянулся к своим окулярам. Он стащил их с носа и машинально протер. Северные люди немного понаблюдали за лихорадочными движениями Потрошилова и синхронно сделали то же самое.

«Дразнятся», — обидчиво подумал Алик.

«Не похож он на тойона!» — одновременно, хоть и про себя, решили Сократ и Диоген. Все трое вернули очки на место.

Гениальные извилины Потрошилова устало и дремотно шевельнулись, как линяющая змея. Логическая цепочка началась от простого: «Во дворе сидят чукчи. Значит, ждут рассвета. Рассвета нет. Значит…» — Алик с трудом остановил полет мысли в другую сторону от разума. Он досадливо плюнул на утреннюю дедукцию и пошел домой.

— Однако, на вид-то он — Потрошилов, — с большим сомнением сказал Сократ.

— Ты тоже на вид — не Ален Делон, — возразил Диоген и добавил, — однако.

Дверь подъезда сочно хлопнула. Братья невозмутимо сплюнули в отгоревшее кострище и слезли с чемодана. Сократ взглянул на небо. Солнца там не было. Создавалось впечатление, что на родине папы его не бывает вообще.

— Будем смотреть по очереди. Час ты, час я, — предложил он.

Диоген кивнул. Дверь в ярангу приоткрылась, впуская хозяина. Внутри в беспорядке валялись соплеменники. Места среди новых Белых Оленей было мало. Восходящее солнце разогревало пары спирта в воздухе до взрывоопасной температуры. Якут ввинтился в сопящую жаркую кучу и мгновенно захрапел.

* * *
Альберт Степанович проснулся вечером. Душа, палимая любовью, не давала сыщику покоя. Мамы дома не было, а страдать в одиночку не хотелось. Он немного поколебался и разбудил Доктора Ватсона. Хомяк недовольно зажмурился, предчувствуя долгую беседу. Разговоры с Аликом ему не нравились. Хозяин рассуждал громко и о своем, мешая спать. Кроме того, он много курил, отбивая Ватсону аппетит.

— Итак, Доктор, — объявил Потрошилов, раскуривая трубку, — вас, безусловно, интересует мое мнение…

Ватсон в ужасе закрыл нос лапками. Его интересовала только свежая морковка. А никак не болтовня. И вдруг произошло чудо — громкий голос смолк. Клубы дыма уплыли в сторону. Ватсон в изумлении уставился на Алика. Тот стоял у окна. Трубка тлела в безвольно опущенной руке. Отпавшая челюсть лежала на груди и мелко подрагивала. Гениальный сыщик постигал невероятный факт — утренний мираж был реальностью!

Прямо напротив фамильного балкона семьи Потрошиловых возвышалась яранга из линолеума с дверцей от холодильника. Рядом сидел знакомый чукча в очках и таращил на Алика свои узкие глаза. Альберт Степанович застыл в удивлении. Интуиция злорадно подсказала, что им интересуются народы Севера. Логического объяснения этому не было.

Потрошилов встрепенулся и задернул шторы. Ватсон добрался до морковки и удовлетворенно захрустел, наслаждаясь покоем. Он уважал тишину.

* * *
Люда манила Альберта Степановича. Рабочий день в больнице Всех Святых подходил к концу, следовательно, пора было приступать к наблюдению. Потрошилов выскользнул из родного подъезда, маскируясь маминым зонтиком, расписанным большими ромашками. Ему не хотелось встречаться с чукчами. И любой другой народностью Заполярья тоже.

«Запорожец» взревел мотором, унося Алика навстречу любви. Внезапно в зеркале заднего вида показались двое в унтах, очках и полушубках. Они неторопливо бежали за украинской иномаркой, вежливо стараясь не обгонять. Так же неумолимо и монотонно бегал в кино американский терминатор. Альберту Степановичу сделалось не по себе. Он прибавил газу и начал петлять. Преследователи не отставали.

Потрошилой уходил дворами. За ним по пятам шел «отмороженный» криминал. Такого с Аликом еще не случалось. В роли дичи он чувствовал себя неуютно. «Запорожец» ревел, здорово обижаясь на изнасилование моторесурса. На двадцатой минуте погони нервы капитана милиции не выдержали. Он резко затормозил, высовывая голову в приоткрытое окно. Тишину переулка прорезал гневный вопль:

— Прекратите безобразничать! Что вам от меня лужно?!

Якуты застыли на месте, ища, куда бы спрятаться. Как старший брат их заметил, было непонятно. Ни один олень, не оборачиваясь, не мог обнаружить погоню. Они переглянулись и быстро юркнули в ближайшие кусты.

Потрошилов с облегчением выдохнул. И даже торжествующе улыбнулся. Все-таки, он внушал ужас преступному элементу. Несмотря на национальность.

«Запорожец» уехал, потрескивая мотором. Сократ вылез из кустов, потрясенно глядя вслед:

— Однако, великий охотник! Ни разу не обернулся!

— Тойон, — с уважением отозвался Диоген. — Сердцем чувствует!

Тем не менее упускать брата из виду им не позволял наказ отца. Сократ вышел на проезжую часть. Он дотронулся до асфальта, поднес пальцы к носу и втянул воздух. След железного оленя был вонючим, но отчетливым.

— Найдем? — спросил Диоген.

— Найдем! — уверенно заявил Сократ. — Я запомнил номер.

Якуты сурово нахмурились и потрусили по чужой каменной тундре. От них было трудно уйти, не оставив следа.

* * *
Мама всегда права. Как трамвай. А в том что трамвай обычно прав, Альберт Степанович убедился на личном опыте. Впрочем, стоило только сесть за руль, как выяснилось, что правы не только мама и трамвай, но и все остальные. За исключением его самого. Ну да речь не об этом. Как и предсказывала Валентина Петровна, с приобретением «Запорожца» Люда стала ближе и доступнее. Для наблюдения. Тут Потрошилов был асом.

Через неделю он знал о любимой женщине все. Она действительно была челюстно-лицевым хирургом. И еще профессионально занималась тяжелой атлетикой. После чего плавала в бассейне. Мужа у Люды не было. Узнав о ее трагическом семейном положении, Алик усмехнулся:

— Пока!

Он постоянно следовал за Людиным джипом. Отставал (часто). Догонял (редко). И старался быть незаметным. Альберт Степанович с наслаждением совершал все подряд глупости, свойственные влюбленным. Он подолгу смотрел на ее окна, постоянно говорил о ней с единственным другом — хомяком Ватсоном и иногда звонил ей домой, чтобы затаенно помолчать в трубку. А когда любимая мирно спала в своей уютной однокомнатной квартире на улице Есенина (дом одиннадцать, общая площадь тридцать два квадратных метра, санузел раздельный, лоджия не застеклена), Алик писал сонеты.


Пульсация пыли среди безнадежности

Распишет Вселенную ультрамарином.

На грани блестящей волны протекающей

Я выгрызу сердцем имя Людмила…


Валентина Петровна следила за интенсивными движениями души Алика с кухни. Отчеты о проделанной работе она анализировала вечерами. Под чашку настоящего английского чая с молоком. Наконец настал момент, когда сбор информации превратился в бесплодное подглядывание.

— Сын, — сказала Валентина Петровна, — пора вступать в контакт!

Альберт Степанович замер. Его мужественное сердце бешено забилось в груди. Из всех вариантов вступления в контакт он логическим путем выбрал самый экстремальный и прошептал:

—Пора нанести решающий удар?

— Для начала хотя бы познакомься, — остудила мама его пыл, — например, в бассейне.

Потрошилов попытался вспомнить, есть ли у него плавки и когда он вообще бороздил водную гладь очень вольным стилем. Вместо этого на память пришел последний выезд на трехдневного утопленника. Героического капитана передернуло.

— Возле бассейна, — проницательно поправилась Валентина Петровна, — и не забудь цветы. Розы или гвоздики не бери. Это банально. Лучше что-нибудь оригинальное, простенькое, но со вкусом. Заодно поблагодаришь за лечение.

Решение семейного совета подлежало претворению на следующий день. Темно-серый «Запорожец» цвета «не металик» выехал заранее. Альберт Степанович был сосредоточен и собран. Мамой. На выполнение отчаянной миссии знакомства. В его кармане лежали расческа, носовой платок и удостоверение. Пистолет он решил не брать, чтобы не напугать любимую. На заднем сиденье перекатывался элегантный букет полевых колокольчиков.

По пути Потрошилов мечтал о Люде. Нечаянно пропустив четыре переключения светофора. На одном из самых оживленных перекрестков города. В час пик. Загородив поворот колонне из таких же, как и его «Запорожец», иномарок… Очнулся он от оглушительного стука по крыше. Альберт Степанович поднял затуманенные грезами глаза. Прямо перед ним оказалось разъяренное лицо типичного владельца «мерседеса».

— Ты что, ослеп, чмо парагвайское?!! — невежливо заорал обладатель лица.

Несомненно, это было устное оскорбление. За ним последовало и оскорбление действием. Оппонент сдернул с Алика очки и с размаху шваркнул их об капот. После этого негодяй прыгнул обратно в «мерседес» и уехал.

Потрошилов обиженно засопел. Разбитые очки были третьими за последнюю неделю. Он снова пожалел, что не настоял на выдаче ему голубых «милицейских» номеров. Алик достал из бардачка запасные очки и вспомнил поездку в ГИБДД.

При регистрации «Запорожца» пожилой инспектор долго кряхтел, разглядывая удостоверение Альберта Степановича и темно-серую иномарку, потом сунул два обычных номерных знака и исчез. Тогда Алик немного потоптался и утешил себя необходимостыо маскировки в оперативных целях. А теперь жалел.

Дальнейший путь протекал без приключений. К вечеру «Запорожец» подкрался к стоянке бассейна, припарковавшись у самого края. Согласно записям Алика, до выхода Люды оставалось двенадцать минут. Он занял позицию у ворот. Текст, заученный наизусть, был готов к употреблению. Логически выверенные фразы сами ложились на язык.

— … Помимо искренней благодарности за лечение, разрешите преподнести скромный букет. В знак признательности и восхищения… — потренировался Алик перед волнующей встречей.

На крыльце показались два излишне крепких молодых человека. Очевидно, проникновенная речь Потрошилова донеслась и до них. Беседующий сам с собой человек в очках здесь был неуместен, как рояль на ринге. Со стороны бассейна раздался неприлично вульгарный гогот. И тут на улицу вышла Люда. Она была прекрасна в своем бирюзовом спортивном костюме. Влажные волосы в живописном беспорядке торчали в разные стороны.

Альберт Степанович сделал шаг вперед. Молодые люди на крыльце что-то сказали, продолжая смеяться. Один из них игриво хлопнул любимую женщину капитана Потрошилова чуть ниже крепкой спины. Второй приобнял ее за талию. Люда холодно улыбнулась в ответ. Алик не успел подумать, что такие грубые попытки ухаживания интеллигентной девушке нравиться не могут, как оба наглеца поднялись в воздух.

Люда резко выдохнула, взяв в рывке два живых снаряда. Гогот перешел в панический вопль. Молодые люди обрушились на клумбу, перелетев через перила. Кусты шиповника цепко хрустнули, принимая жертвы собственной невоспитанности. Крик оборвался.

Альберт Степанович по инерции сделал еще один шаг по направлению к любимой. Та иронично прищурилась:

— Тоже хочешь нежности?

От ее глубокого грудного голоса у Алика закружилась голова. Заготовленные слова моментально выветрились из памяти. В глазах потемнело. Он с трудом сглотнул слюну и молча кивнул. Люда придирчиво оценила комплекцию и стать Потрошилова. Видимо, результат ее не воодушевил. Она легко приподняла его за прижатые локти и переставила с дороги в сторону.

— Не время для нежностей, дорогой, — ее грудь мимолетно коснулась плеча Альберта Степановича, — слишком много свидетелей.

Из недр разрушенной клумбы донеслись стоны, мат и треск шиповника. Молодые люди явно собирались взять реванш. Хлопнула дверца, тихо рыкнул мотор джипа, взвизгнули шины. Мимо покачивающегося Потрошилова промчались разъяренные мстители. Погоня стремительно удалялась от бассейна. Все стихло.

Оставшись один, Алик очнулся. Он обвел блаженными глазами внезапно опустевший мир. Она ушла. Исчезла в вечерней дымке волшебного лета, лучшего лета в жизни капитана Потрошилова. А на у прощание так тонко намекнула о своих чувствах! Легкий укол сожаления побудил его к действиям. Альберт Степанович элегантно забрался в скрипящий «Запорожец», положив не пригодившийся букет на переднюю панель. Его душа млела и томилась.

На обратном пути он едва разминулся с разочарованно возвращавшимися мстителями. Нерастраченная агрессия невоспитанных молодых людей требовала выхода. Похоже, Алик как невольный свидетель позора вызвал у них негативную реакцию. Мощный пинок по заднему бамперу подбросил машину вверх. Но даже это не смогло вывести Потрошилова из состояния клинического блаженства. Он снисходительно усмехнулся и не стал реагировать, простив ребятам их маленькие шалости.

Глава 17 ГУСЬ СВИНЬЕ НЕ ПЕТУХ


Петроградская сторона плавилась от жары, изнемогая всем своим хваленым «старым фондом». Она вдыхала горячий воздух переулками и подворотнями, помойками и колодцами, а затем выдыхала его в небо, умножий температуру втрое. Пролетариат смекалисто просушивал белье, используя халявную энергию солнца. Фасады домов преобразились. Декоративные извраты скульпторов золотого века дополнили разноцветные стеганые одеяла и подушки без наволочек. Желтые разводы на них, как годовые кольца деревьев, напоминали о прошедших праздниках и шумных застольях со всеми «вытекающими»… Грустные лица каменных изваяний с веревками на шеях тоскливо провожали глазами потных прохожих.

В тихом дворике затаился «Ленфильм». Здание киностудии, отделенное от тротуара и проезжей части клумбой, загаженной местными собаками, тоже притихло. Как все. В жарком мареве казалось, что буквы на фасаде висят криво, шевелятся и вот-вот рухнут, символизируя падение престижа отечественного кинематографа. Рассадник творческой мысли и культурного беспредела «косил» под «своего» в спально-архитектурном великолепии рабочего района.

Гром грянул внезапно. На фоне полного благополучия. Как обычно, гроза пришла с запада. Ухнуло так, что из окон кое-где повыпадали подушки. Затем резко потемнело, и все стихло. В этой зловещей тишине у киностудии началось движение…

Двери хлопнули всеми своими створками, вторя грозовым раскатам грома. На улицу выскочил суетливый мужичок с бородкой и крикнул в огромный никелированный рупор: «Выносите гада!» Затем, энергично прихрамывая, рванул в сторону клумбы.

Снова грянул гром, и снова хлопнули двери. Съемочная группа выносила человека на руках. В предгрозовую тишину ворвался слабый крик виновника торжества и тут же погрузился в многоголосый гомон кинематографистов. Крепкие руки каскадеров с трудом удерживали стремящееся к свободе большое тело.

Клим Распутин вращал головой из стороны в сторону, активно выкрикивая патетические лозунги.

— Эх вы-ы!!! — выл он, закатывая глаза. — Люди-и-и!!!

— Сволочь! — истерично завопила в ответ очкастая девушка с жидкими волосами и ударила Распутина по колену деревянной «хлопушкой», отмеряющей дубли.

Ошалелые от жары и раскатов грома прохожие остановились, с интересом наблюдая закулисную изнанку кинешной жизни.

Внезапно небо треснуло пополам, молния осветила улицу могильным светом большой неоновой лампы, и тучи прорвало. Ливень хлынул оптом. По всей поверхности Петроградки. Крупные капли застучали по асфальту, разлетаясь в разные стороны, как презрительные плевки.

— Опустите, козлы! Дайте отыграться! — продолжал декламировать Распутин. — Еще дубль, и я гарантирую…

— Ты уже отыгрался! — крикнул ему в ухо мужик с бородой через рупор и мстительно ударил тем же рупором по тому же колену, что и девушка.

На лице бородатого сквозь щетину отчетливо проступал синяк.

В течение нескольких секунд ливень набрал полную мощь, ускоряя процедуру изгнания Клима Распутина из кинобизнеса. «Ленфильмовская» клумба постепенно превращалась в собачий ватерклозет.

— Уберите руки, уроды! — Клим перешел к оскорблениям. — Не сметь унижать советского врача!

— Тебе самому лечиться надо! — завопила очкастая и поудобней перехватила «хлопушку»..

— Дай ему, — без выражения произнес кто-то из зрителей, которых к тому времени собралось уже порядка двадцати мокрых человек.

— По башке дай, — поддержал другой.

— И рупором по яйцам! — пискнула молоденькая пэтэушница в мокрой футболке, надетой на голое тело.

Остальные зрители разрывались между коллизиями богемной жизни киностудии и упругой грудью будущей поварихи.

— Закрой рот, дура! — Клим изо всех сил вывернул голову, пытаясь рассмотреть, кто посягнул на святое.

Такая грубость по отношению к источнику визуальных наслаждений полностью лишила Распутина симпатий массовки. Советы начали поступать более энергично и с большей фантазией.

— Его надо ОПУСТИТЬ, — деловито и со знанием дела произнесло огромное существо с наколками на руках.

— Спасибо, мужик! — не расслышал его Клим и подмигнул бородатому с рупором. — ОТпустить бы надо. Публика просит! Человек создан для полета!

— Вот чего просит, то и сделаем, — злобно оскалился тот в ответ.

— Сам просит, петух, — как-то очень холодно и в то же время без выражения снова донеслось из толпы. — Топчите его. Петухи не летают.

На этот раз Клим расслышал все, и это ВСЕ ему не понравилось. Он изогнулся всем телом в крепких руках каскадеров и отыскал в толпе говорившего. Высокого роста крепкий старик смотрел на него бесцветным левым глазом. Ливень поливал сего седую голову, а он стоял, не обращая внимания. Будто всю жизнь провел под дождем. Тяжелые капли повисли на полуприкрытых веках, срываясь с редких ресниц, как слезы. Его правый глаз по-кутузовски прикрывала пиратская повязка. Он опирался на потрепанный костыль и, если бы не кирзовый сапог и телогрейка, был бы очень похож на легендарного капитана Флинта.

— Ты что сказал-то, дед? — Распутин зашевелился, не обращая внимания на тычки в поддых и шевелящуюся в ногах девушку с хлопушкой. — Кто петух?

— Ты, — спокойно ответил старик и, хромая, пошел в сторону метро. За ним, не торопясь, зашагал еще один.

— Ты кто такой, козел? — Клим, до этого момента вырывавшийся в основном для вида, начал активную борьбу за освобождение.

— Тебе лучше не знать, — кинул через плечо второй дедок и добавил, больше по привычке: — А за козла ответишь. — Затем, не по годам энергично, принялся догонять товарища.

— Мы еще встретимся! — закричал Клим вслед удаляющейся парочке.

— Обязательно, — буркнул себе под нос Моченый и начал спускаться в подземный переход.

Гнида догнал пахана на перроне:

— Ты зачем забелился-то, папа?

— Скучно, — отрезал Моченый и шагнул в подошедшую электричку, грубо оттолкнув в сторону замешкавшуюся женщину.

* * *
После ухода странного старика в наколках съемочная группа несколько поостыла. Предложение «опустить» Клима было трудновыполнимо и впридачу уголовно наказуемо. И потом, без консультаций ушедшего специалиста справиться с поставленной задачей было сложно. Нет! Как людям творческим суть экзекуции всем была понятна и близка. Но как это сделать грубо, так, чтобы наказание не понравилось, в группе никто не знал. Возможно, кроме садо-извращенки девушки с хлопушкой.

Тем не менее Распутина с большим трудом донесли до клумбы, доверху заполненной плавающими отходами собачьего производства, и под радостные крики зрителей швырнули туда бьющееся тело.

Клим Распутин сидел в нечистой луже под проливным дождем и размышлял. Вокруг смеялись люди, но ему было все равно. Мечта всей жизни тонула в испражнениях, одежда была навсегда испорчена. Его мучили два вопроса: «За что человека называют петухом?» и «Как можно жить без кинематографа?».

Зрители продолжали с интересом наблюдать за его действиями.

— Ныряй, чего сидишь? — донеслось из толпы.

— Ой, да вытащите его оттуда кто-нибудь!

— Может, милицию позвать?

Вытаскивать никто не собирался, за милицией тоже не пошли.

Клим наконец отвлекся от размышлений. Он встал, стряхнул с одежды то, что можно было стряхнуть, гордо вскинул голову и посмотрел вокруг пылающим взглядом:

— Весело вам?! Нравится шоу?! Знаете почему? Потому что — халява. Потому что цирк бесплатный. Потому что вся ваша жизнь — бесплатный цирк! Жалкие людишки! Вы разойдетесь отсюда по своим загаженным шалашам, где не было ремонта со времен прежних хозяев. Сядете жрать бурду, сваренную вашими бесплатными неухоженными женами. И уставитесь в намазанный счастьем экран древнего телевизора. Где снова покажут бесплатный цирк, сляпанный на халяву, специально для таких, как вы!!!

Толпа затихла. Людей все прибывало. Внимали молча, экономя силы для битья. Слушать было противно, а уходить — в падлу. Клим расправил грудь и двинул в самое больное место:

— Стыдно? А может, это не про вас? Может, это вы только что прилетели с Мальорки, а я, грязный дурак, загара не заметил? Нет, нет. Вижу пару загорелых спин. Как поживает огород? Всего три часа на электричке, и вы — в клещево-комарином раю? Что же вы замолчали? Смейтесь! Смейтесь надо мной. Над тем, кого съемочная группа вынесла с «Ленфильма» на руках! Смейтесь над моей любовью к горным лыжам и парашютам. Смейтесь! Мне приходится спать с фотомоделями! Ведь кто-то должен это делать! Давайте! Я вам разрешаю. Сейчас я вылезу из грязной лужи и уйду. А завтра спасу еще пару никчемных жизней. Но вы не расходитесь. Постойте здесь подольше. Не спешите домой. Теперь вы знаете, что вас там ждет!

Шлепая мокрыми ботинками, Клим не спеша прошел мимо онемевшей толпы. В настоящее время его больше волновала одежда. Люди замерли в нерешительности. По-хорошему, надо было бы набить мужику морду, но признавать его правоту не хотелось. Не глядя друг на друга, они исподлобья провожали Распутина нехорошими взглядами. Клим отошел на несколько метров и остановился, прикидывая расстояние:

— Чего рты разинули? За двадцать баксов меня еще можно потрогать, уроды!

Возникло секундное замешательство. Толпа отшатнулась, как от удара. Наконец в эпицентре скопления людей кто-то произнес ключевые слова, как сигнал к атаке:

— Во, сука!

Но Клим уже бежал. Бежал, далеко выбрасывая сильные ноги. Он был молод, здоров и в эту минуту абсолютно счастлив. Его было не догнать. Это знали все, но продолжали бежать. Останавливаться было «в падлу».

Глава 18 ПАХАН УМЕР. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ПАХАН1


На улице с утра шел дождь. Гнида бродил по квартире и мучился от безделья. Спешить было некуда. Он был как бы на пенсии. На заслуженном, так сказать, отдыхе. А народ за окном спешил на работу. Санек стоял у окна и смотрел, как они тычут друг другу зонтиками в лицо, толкаясь на остановке.

— Каждому свое, — философски изрек Гида и ударил себе по локтевому сгибу, показывая народу неприличное направление пути.

Он с удовольствием огляделся вокруг. Обстановка радовала глаз, как обычно радует все халявное и чужое.

— Шныря бы надо. Ну да мы не гордые. Сами приберем. — Он отправился в ванную, на ходу включая телевизор с пульта.

— …а сейчас анонс нашего вечернего выпуска, — жизнерадостно произнес с экрана диктор гомосексуального вида.

Гнида набрал в ведро воды, взял тряпку и швабру.

— Якутские миллионы — миф или реальность? Сможет ли подняться с колен всеми забытый народ далекого северного края? Чем сейчас живет Республика Саха? Что думают об этом в Москве?

Бывший зэк щедро плеснул горячей воды на паркет и принялся усердно втирать ее в лакированную поверхность пола.

— Сегодня в вечернем выпуске программы «Темя» мы покажем эксклюзивное интервью с одним из самых ярких представителей развивающейся якутской экономики Степаном Степановичем Потрошиловым — олигархом и человеком. Перспективный предприниматель новой волны якутского бизнеса встретился с корреспондентом нашей программы и сделал сенсационное сообщение. Тойон одного из древнейших племен северной части Индигирской низменности поделится своими взглядами на планы развития экономики края, а также затронет вопросы, касающиеся отношений с федеральным центром. Нужен ли якутскому народу «свой человек» в Москве? Кто протянет руку помощи молодой развивающейся промышленности богатейшего края? Эти и другие вопросы — сегодня в программе «Темя» на Главном канале.

Диктор продолжал что-то говорить, но это было уже не важно. Бомба взорвалась, и уши заложило. Гнида застыл перед телевизором с тряпкой в руках. В голове стоял шум, сердце по-стариковки неровно отплясывало танец смерти на руинах спокойной жизни. ОН жив! Вернее даже, ОНА! «Корова» была жива и, судя по всему, неплохо упитана!

Гнида посмотрел на дверь, ведущую в коридор, где в своей камере продолжал обитать пахан. Его непроизвольно передернуло. Что теперь со всем этим делать? Он не знал. Гнида посмотрел вокруг. Мягкий диван, уютные кресла, чистое белье и теплое одеяло… Все!

Сказка закончилась. Вместо комфорта нарисовалась кича. Он отложил в сторону инвентарь и устало присел на корточки, привалившись к стене. Сегодня вечером Моченый увидит сюжет. Конечно, можно было бы испортить телевизор, но если пахан что-то почувствует — кранты. А он обязательно почувствует! Можно, конечно, надеяться, что его хватит удар прямо перед экраном. Но это — вряд ли. Даже если повезет и у Моченого отнимется вторая нога, он на брюхе поползет в Якутию и загрызет «корову». Возвращаться в край оленей и тюрем очень не хотелось. Гнида принялся думать…

* * *
На вечерний просмотр телепередачи Моченый пришел пьяный. Последнее время он часто был пьян. Мыться он давно перестал, и от него невыносимо смердело. Пахан, как обычно, молча устроился на полу и деревянной ногой нажал кнопку телевизора. На него было жалко смотреть. В синем телевизионном свете лицо казалось мертвым. Глаз слезился. Руки дрожали. Давно не бритая борода торчала во все стороны мелкими пучками седых волос.

— Что, Санек? Масть не канает и житуха голяк?

Гнида не ответил. Разговаривать он не мог. От напряжения трещала голова и сводило скулы. Он ждал.

— Якутские миллионы — миф или реальность? — снова затянул голос за кадром.

— Родина! — протянул довольный пахан и поближе подвинул к себе костыль.

На экране побежали стада оленей. За ними уверенно скакал на лошади якут в неестественно чистой шубе, унтах и огромной шапке с длинными ушами. Неизвестно откуда взявшаяся в Якутии приземистая лошадь мчала на себе якута, очень похожего на калмыка.

— Далекий неизведанный край до последнего времени оставался для нас загадкой. Что таят в себе эти просторы? Какие тайны скрывают? Вечная мерзлота или сокровищница, покрытая льдом? Что же такое — Республика Саха? Кто он — якутский олигарх? Чем живет? Откуда ждет помощи? Вот неполный перечень непростых вопросов, с которыми наша съемочная группа прилетела в гостеприимный край оленеводов и рыбаков.

Якутский калмык продолжал гнать оленей, помахивая длинной веревкой. Животные, ничего не понимая, пугливо оглядывались и мчались, куда глаза глядят.

— Так кто же они, «новые якуты»? Олигархи Республики Саха? — Жизнерадостный голос репортера надоедливо зудел, как муха над коровьей лепешкой. — Сказочно богатые шейхи Севера?

Камера наехала крупным планом на сопку, затем ландшафт изменился до равнины, разрезанной поперек ровной, как стрела индейца, и широкой, как душа якута, автострадой. В обе стороны неслись сверкающие полировкой до неприличия роскошные иномарки. Из машин приветливо махали руками улыбающиеся люди. Солнечные очки заботливо прятали их глаза от лучей палящего якутского солнца. Где-то вдалеке у дороги красовался огромный рекламный щит с яркой надписью на иностранном языке.

— Жизнь в республике под руководством нового губернатора Исаака Ходоровича меняется на глазах. И ярчайший пример преображения якутской глубинки — человек непростой, но счастливой судьбы. О таких сейчас говорят: «Он сделал себя сам!»

На этот раз на заднем плане снова были сопки. Прямо от них через всю бескрайнюю тундру тянулись провода и мощные конструкции линии электропередачи. По мере приближения высоковольтные вышки становились все ниже и ниже и заканчивались прямо у крыши белоснежной яранги, похожей на шатер. От автострады к ней вела ковровая дорожка. Стены были утыканы спутниковыми антеннами, а места прохождения телефонного кабеля помечены яркими табличками.

— Степан Степанович Потрошилов! Это имя давно произносят в Республике Саха с восхищением и уважением. Парень «от Сахи», как еще любят шутить в крае. Кто он? Олигарх или скороспелый толстосум? Рачительный хозяин или бездумный пользователь? Мы решили встретиться с ним и разобраться во всем сами.

Полог яранги открылся. Оттуда выглянула очаровательная девушка с восточными глазами и, смутившись, спряталась вновь. На заднем плане приземлялись и улетали вертолеты. Неброские молодые и не очень люди в официальных костюмах и национальной одежде входили в ярангу и выходили оттуда. Они садились в свои машины и вертолеты и снова уезжали. Лица были серьезны, движения уверенны.

— Вот так целый день! С раннего утра и до позднего вечера идет работа. Как рассказали нам лица, приближенные к Потрошилову, он мог бы жить на Майами и руководить оттуда своей империей. Но он не отрывается от корней! И предпочел, по его словам, «Иметь свой дом на своей земле». Степан Степанович Потрошилов выкроил в напряженном графике несколько минут и для нашей телекомпании. Итак, интервью олигарха Индигирской низменности!

На экране появился человек в стильном кожаном пиджаке. На его груди гордо красовался орден Дружбы народов. Он поправил очки и заговорил:

— Когда-то здесь все было иначе. — Олигарх сделал небольшую паузу и продолжил: — Все началось с того, что я потерял своих самых близких друзей…

В комнате раздался страшный полузадушенный хрип. Моченый жутко заскрежетал остатками зубов, дробя их в мелкую крошку. Но диктора это не заглушило. Не успел олигарх рассказать про наследника в далеком Санкт-Петербурге, как бодрый голос с экрана продолжил пытку:

— Еще несколько лет назад на этом месте ничего не было. Паслись олени и рос ягель. Теперь это его земля! Да, да! Мы не ошиблись! Власти края приняли решение отдать в собственность тысячи гектаров земли этому человеку и его соплеменникам! Земли, хранящей в себе несметные сокровища! Сокровища, разработка которых только начинается, но результаты уже ошеломляющие. Как же это могло случиться? Кто же помог? Мы ответим! Есть люди в нашем государстве, которым не безразлична судьба якутской глубинки! Есть они, готовые протянуть руку помощи и поддержать растущую экономику края. И, конечно, прежде всего — Исаак Ходорович! Усилиями этого предпринимателя и депутата поднимается с колен якутский производитель. Именно его усилиями встают на ноги и крепнут такие кадры, как Степан Степанович! «В богатом крае — богатые люди!» — говорит Ходорович и делом доказывает это. Под его руководством целая династия россиян-Потрошиловых станет использовать и умножать богатство земли, которую по праву назовут СВОЕЙ.

* * *
Гнида сидел, закрыв лицо руками. Внезапно в телевизоре что-то щелкнуло, и экран потух. Моченый впервые за все время проживания на новой хате воспользовался пультом. В комнате стало тихо и темно. Было слышно, как на кухне тикают часы, отмеряя не самое лучшее время в жизни Гниды.

— Он? — тихо произнес Моченый.

Гнида молча кивнул головой, но руки от лица не убрал.

— Ага, — протянул пахан и опять замолчал.

Часы на кухне тоже почему-то затихли.

— Че сидишь? Собирайся, — сказал Моченый в темноту.

— Куда? — Гнида отнял руки и посмотрел с дивана на плешь пахана. В свете уличного фонаря она блестела, как лужа.

— Домой.

И тут кореш произнес:

— Нет! — Его сердце замерло, как кухонные часы. Если бы не шипящее дыхание Моченого, в комнате стало бы совсем тихо.

— Почему? — на удивление спокойно проговорил пахан.

Гнида выдохнул. План удался. Сразу его не убили. Дальше будет легче. Он заговорил:

— Мы с тобой кекерашки [12], папа. Якутия далеко. «Корова» со всех сторон прикрыта. Нас пришьют — не успеем рисануться. Или «корова» рога откинет, пока дошкандыбаём.

* * *
Гнида замолчал, прислушиваясь к прерывистому дыханию Моченого.

— Чего потух? Я еще живой! Базлай дальше.

— Я меркую, лучше пусть он пыхтит и стремается, как мы.

— Типа?

— «Теленка» мочить надо. Он здесь. И мы здесь. Поляна наша. Накрывай, как хочешь.

Моченый молчал. Он несколько раз качнул головой из стороны в сторону, потом кивнул. Гнида следил за каждым его движением, готовый в любую секунду спрыгнуть с дивана. Но Моченый не делал резких движений.

Он зашевелился, поднимаясь. Гнида вскочил чуть быстрее, чем хотелось. Пахан не обратил на него внимания и двинулся в сторону туалета. Несколько минут журчал водой из-под крана, чем очень удивил друга, затем, как ни странно, смыл воду в унитазе и скрылся у себя в камере-прихожей. Гнида снова выдохнул.

— Ништяк. Пронесло! — и тоже начал укладываться спать.

Что снилось ему, он не помнил. Но что-то очень страшное. Нечто кружило над ним, закрывая солнце, потом яркая вспышка ослепила. Потом снова стало темно. Внезапно появилась жуткая рожа коровы с рогами и огромными зубами. Она мычала так, что закладывало уши. Сквозь мычание, слышалось:

— Санек! Санек!

Гнида открыл глаза… и от неожиданности завопил в голос. Над ним нависала побритая физиономия Моченого. Пахана было не узнать. Он стоял над кроватью кореша и хищно облизывался:

— Я это. Я, Моченый. Не шугайся.

Гнида перестал орать. Пахан улыбнулся. Зубов почти не было.

— Не гоношись, Саня. Я чего навострился-то? Знаешь, что я с «телком» заделаю?

Гнида потряс головой, прислушиваясь, стучит у него сердце или уже нет.

— Я его схаваю!!!

* * *
Гнида проснулся рано. Спалось на удивление хорошо, и он встретил день в прекрасном расположении духа. Вчерашним вечером после просмотра программы «Темя» он остался жив, и это вселяло надежду на светлое будущее. Моченый решил сожрать «теленка», и не съел его самого. Это обнадеживало. Далеко не каждому удается вот так, запросто, поспорить с преступником-рецидивистом, убийцей и каннибалом, оставшись после этого в живых.

Гнида потянулся, вдыхая воздух полной грудью. По квартире пошел треск. Сначала затрещал позвоночник, затем колени, бедра, плечи и в конце раздалось что-то совсем уж неприличное. Тело заныло оптом. Гнида грустно покачал головой и произнес:

— Моченый тоже уже не тот. Глебом обзывается.

Он не спеша умылся, почистил то, что осталось от зубов, и без единой царапины побрился опасной бритвой. Короткие мокрые волосы топорщились вокруг плеши ежиком, напоминая старую лысую одежную щетку.

— Оно мне надо? — спросил Гнида свое отражение в зеркале.

Худощавый старик напротив ему не ответил. Он только посмотрел грустными глазами на Гниду, потом поднес два пальца к виску и сказал:

— Бах!

Продукты в холодильнике таяли на глазах. В желудках им было тепло. Они мчались по кишкам со скоростью японской электрички, а потом покидали квартиру через роскошный итальянский унитаз. Их жизненный путь был прекрасен. Чего нельзя было сказать о судьбе Гниды. Продуктов становилось все меньше. Это пугало. Он старался не думать о еде, но мозг, словно сговорившись с желудком, думал только о ней. Спрашивать у Моченого, на что они будут есть, когда халявный харч закончится, было бессмысленно и бесполезно. Самому в голову тоже ничего не приходило. Точнее, приходило, но снова в тюрьму очень не хотелось.

Он горько вздохнул и воткнул вилку в одноглазую глазунью. Та почти целиком поместилась в рот и проскочила в горло так быстро, что Гнида не успел ее даже пожевать. Тарелку он облизал. Посуду можно было не мыть. Делать стало совершенно нечего.

Старый зэк посмотрел на часы. Было около семи утра, а Моченый еще не выходил из «камеры». Гнида пожал плечами. Видимо, пахан спит и видит любимый сон про корову, ножи и вилки. Значит, еще было время завершить ритуал светлого начала дня.

Каждое утро Гнида выдергивал светильник из подвесного потолка, долго шарил там рукой и доставал заветный конверт, что дал ему Паук в аэропорту. Он раскладывал перед собой ровными кучками зеленые бумажки с лицами неизвестных ему людей и все никак не мог понять, как же подешевела страна, если то, что стоило шестьдесят копеек в базарный день, стало стоить тридцать рублей?

Гнида поставил стул и довольно ловко забрался ногами на сиденье. Он поднял голову, протянул руку к потолку и… замер. Светильник болтался на проводах. Дырка в гипроке зияла распахнутым беззубым ртом, застывшим в немом крике. В последней надежде бывший вор-карманник нырнул туда рукой, как за пазуху клиенту. Если бы там что-то было, он бы достал по-любому. Но там было пусто.

— А-а-а!!! — завыл Гнида, чувствуя, что у него украли последнюю надежду на обеспеченную старость. Он спрыгнул со стула, подвернул ногу, завыл еще больше и побежал к двери в прихожую. — Моченый! Папа! Нас кинули! — что было сил завопил он и распахнул дверь…

В прихожей никого не было. Аккуратно застеленная шконка резанула по глазам углами рантов. Подушка стояла салфеточным треугольником, как в пионерском лагере. Страшный смысл произошедшего дошел до Санька не сразу. Мозг никак не мог сопоставить Моченого и наглый грабеж. Хотя более сопоставимых вещей на свете было еще поискать.

Без пахана в «камере» было неуютно, а на душе одиноко и паскудно на редкость. Как и положено авторитетному вору, Гнида не верил никому. Кроме старого кореша. Предательство Моченого вдруг смешало боль с обидой. В этой мутной каше крутилось чуждое забытое слово «порядочность» и чисто родное — «ЗАПАДЛО!» Наконец все улеглось. Вор у вора баксы-таки украл! Гнида сел на корточки, привалившись к стене спиной, закрыл лицо руками и завыл в полный голос. В груди что-то сдавило, в спину укололо, рука заболела. Будто Моченый воткнул ему шило прямо в левую лопатку.

* * *
Целую неделю старый зэк боролся чифиром с сердечным приступом. На восьмой день отпустило. Вызывать лепил [13] он не стал, чтобы не белить хату. [14]. Еда, наконец, закончилась. Даже резиновые итальянские макароны. Последнюю пачку чая он заварил сразу целиком в пол-литровой банке и сидел перед ней, наслаждаясь родным ароматом. Ждал, пока не спадет первый обжигающий жар. Холодильник Гнида разморозил и помыл в качестве благодарности за прекрасно проведенное вместе время. Открытая хлебница проветривалась, раздражая воспоминаниями.

Гнида созрел на дело. Риск был огромный, но оно того стоило. Несколько опасных минут — и минимум месяц еды и питья! Об этом стоило задуматься. Не какой-нибудь хапок кошелька из пенсионерской сетки в троллейбусе. Стратегический план был намного серьезней! Гнида шел на ларек. Он присмотрел его еще тогда, ночью, когда они с Моченым впервые оказались на Лиговке.

Вор отхлебнул обжигающей жидкости, и во рту сразу приятно загорчило. В животе разлилось тепло, мозг прояснился, ДЕЛО показалось не таким уж безнадежным, несмотря на почти семьдесят лет налетчика-сердечника с одной стороны, и тридцать лет грузчицы-продавщицы — с другой.

Гнида хлебнул еще и начал одеваться. Сердце билось быстро, но ровно. Он надел сапоги. Игнорируя летнее тепло, накинул телогрейку, на случай если спать все же придется в казенной хате. Потом еще раз оглянулся на дом, ставший почти родным. И в это время раздался звонок в дверь.

Сердце рвануло вскачь. Будто позорные менты его просчитали заранее и пришли брать чисто за умысел. Стараясь ступать тихо, Гнида подошел к двери и посмотрел в глазок. На лестнице стоял незнакомый мужик в костюме и галстуке. Он улыбался белоснежными зубами и приветливо махал рукой, будто видел сквозь дверь. Гнида отшатнулся.

— Кто? — хрипло спросил он, надеясь, что его не услышат.

— Я! Открывай! — донеслось с площадки. Человек требовательно постучал по двери кулаком.

— Че надо? — снова спросил Гнида. — Голяк на базе. Я тут в одно рыло чалюсь. Канай в туман, фраер.

— Ты че, Санек? Нюх потерял? Это я, Глеб!

— Какой на… Глеб? — вырвалось у старика, затем он тихо охнул и принялся лихорадочно отпирать замки.

* * *
Впустив пахана, старый зэк присел, где стоял. Моченый встал в дверях и широко улыбнулся, раскрыв пасть, как голодная акула. Хотя теперь точнее было бы называть его Глебом. И желательно по отчеству. Тихим почтительным шепотом.

Гнида рассмотрел кореша и попытался упасть. Но поскольку он и так сидел на полу, падать оказалось некуда. Сердце его перестало биться и шмякнулось на желудок, вызвав приступ тошноты. Челюсть коротко лязгнула, прокомпостировав приступ изумления. Короткие, уложенные в идеально ровный пробор каштановые волосы на черепе папы и два шнифта [15] — этобыло уже слишком.

До ужаса натуральный протез в правой глазнице глядел в одну точку, не шевелясь. От этого Гниде стало совсем худо. Остальное можно было бы не перечислять… а надо! Тридцать два керамических зуба на металлических стержнях, вживленных прямо в челюсти, могли бы разгрызть проволоку, не то что хрящи пресловутой говядины. Светлый льняной костюм сидел как на манекенщике модельного агентства. Хотя в облике Моченого от педераста ничего не было. Если бы не легкая хромота и поскрипывание нового протеза, никто не смог бы догадаться, что реально ноги просто нет.

— Куда намылился? — спросил Моченый. Он поставил на пол две огромные сумки и сел рядом с другом.

— На дело. Жрать нечего. Пойдешь прицепом? Или теперь в падлу? — Гнида с вызовом посмотрел на пахана.

— Не баклань [16], кореш. Сейчас растолкую, что куда.

— И как бабки скрысятничал? — Гнида встал, готовясь ответить за базар.

— Обидеть хочешь? — спокойно произнес Моченый и подвинул ногой одну из сумок: — Твоя доля.

Молния поползла по сумке с противным скрипом. Сверху лежал конверт. Тот самый, в котором раньше были деньги.

— Можешь не ерзать. Все в пополаме. Секи, в сидоре — шмотье и шкары. На любую погоду. Можно даже в Саху сгулять без этапа. По памятным местам! — хохотнул Моченый и хлопнул друга по плечу: — Поедем?

Гнида умоляюще посмотрел на него.

— Да шучу я. Так ты на дело мылишься? Небось на ларек зарядился? А, Санек? — Он толкнул ногой вторую сумку. — Забей. Там все — просрочка. Залежалый товар. Хана сроку годности. Как у нас с тобой. Вот реальная жратва! У тебя чифира нет? Покалякать надо!

На Гниду обрушилось простое человеческое счастье. Пахан попросил чифира! Моченый вернулся к жизни! Правда, из-за этого Гнида чуть было не двинул коней, но это уже труха. Главное, что каждой шестерке положен пахан, а каждому вору — кореш! И у Гниды он снова появился!

* * *
Они сидели на кухне и отхлебывали обжигающий чифир из алюминиевых кружек, которые Гнида случайно обнаружил в прикроватной тумбочке «камеры». Еда на столе поражала воображение не столько содержанием, сколько упаковкой.

— У нас че? Рыбу перестали ловить? — удивленно вскинул брови Гнида и подкинул в руке ломтики семги, запечатанные в яркую вакуумную упаковку. — Ни одного русского слова! Это и хавать стремно! Ведь отравят! Бля буду, отравят!

— А мы им за это атомную бомбу — херак! — Моченый сильно стукнул кулаком по столу. — И они это знают. Так что жри! Не отравят. В магазине, где я брал, меня уже шугаются.

Гнида с уважением посмотрел на пахана. Стоило ему буквально на неделю выйти из квартиры, а его уже где-то боялись. Моченый явно начал просекать новую жизнь.

Еду, которую и хавкой-то было не назвать, растолкали по полкам в помытый холодильник. Морепродукты под чифир пошли не очень. Крабов, икру и импортную семгу запихали туда, где должны были быть яйца. Дальше праздник пошел под конфетку. Забирало быстро.

— А я тебе так скажу, Санек. Сейчас у них, — Моченый махнул рукой в сторону входной двери, — все можно. Только бабки максай. Обуют, конечно, как лохов. Слово скажешь — крышу подгонят. Платить не будешь — душу вынут. На хату разведут. А заплатишь — ты здоров и в полном шоколаде. Приколись, Санек. У них, — он снова махнул в сторону двери, — за бабки даже болт новый пришить могут!

Гнида слушал пахана и хлопал глазами. Моченый разговаривал на непонятном ему, каком-то птичьем языке. Общий смысл, конечно, разобрать было можно. Но предчувствие, что ему тоже придется учить эту новую феню, противно грызло язык.

— У них врачи — днем за зарплату корячатся, а вечером там же — платная клиника! Прикинь! То же самое, только почему-то за бабки. Кругом муть и беспредел. Понял? Я там на одном отделении с реальными пацанами парился. Покорешились. Так они меня поднатаскали, что к чему. Нам «телок» для дела пригодится. «Корову» по уму на бабки разведем.

— Так че, хавать его не будем? — с надеждой спросил захмелевший Гнида.

— Будем, — твердо ответил пахан. — Но «корове» об этом не скажем. И бабки получим, и «телка» сожрем. Так-то вот, Санек.

— Слушай, папа! — Гнида неуверенно поднялся на ноги и посмотрел прямо в лицо Моченому. — Я спросить тебя хочу. Ты только не кипешись.

— Валяй.

— Ты себя в зеркале видел?

— И не один раз.

— В кайф?

— Не понравилось бы — переделали.

— Так ведь не по понятиям это. А? Ведь срисует кто из корешей — смеяться будут.

В кухне повисла неприятная тишина. Было слышно, как к лампочке подлетела муха, села, обожгла ноги и заорала что-то матом на лету.

— Я тебе так скажу, Саня. Пусть уж лучше кореша надо мной смеются, чем по мне плачут.

Он помолчал, как после речи над могилой, и добавил:

— Ты думаешь, мне эту робу носить приятно? Она ни хрена не весит. Целый день как в пижаме хожу. А надо! Для дела надо! И ты завтра, как мудак, оденешься и будешь ходить. Потому что работа тонкая. Бабки реальные. Мы за богатым прикидом — как за каменной стеной. Там, на улице, теперь, кроме бабок, никто ничего не видит. Ты при бабосах — тебе все можно. Понял? Менты очкуют, братва уважает; шпана не связывается, лохи шугаются. Ты при бабках — ты король. Такая жизнь нынче, Санек.

Глава 19 …ЗАВЯЛИ ПОМИДОРЫ


Ночь выдалась беспокойной. Откуда ни возьмись на Альберта Степановича напали эротические сновидения. Алик проснулся возбужденным. Впрочем, он всегда таким просыпался. Правда, на этот раз причина имела определенную форму, большой размер и помещалась в короткое, но емкое слово из четырех букв — «ЛЮДА». Вставать он не торопился, наслаждаясь каждой минутой этого удивительного дня. Дня, к которому Алик с мамой шли почти сорок лет. Сегодня все случится! Сегодня он признается ЕЙ, и она не сможет отказать. Она, ранимая и тонкая, раскроет его душу сильными руками, как любимую книгу, и сразу все поймет!

Доктор Ватсон, свернувшийся теплым серым комочком на соседней подушке, переживаний друга не разделял. В ушастую прожорливую голову они не влезали. Только пища. Зато много.

— Доброе утро, сэр. — Альберт Степанович поднял над собой хомяка, держа за шиворот двумя пальцами. — Сегодня я тебя с ней познакомлю.

Хомяк продолжал спать. Лапки безжизненно болтались, из уголка рта текла слюнка. Его мало трогали любовные страдания странного человека в очках. Ему было тепло и спокойно.

— Мама! Я проснулся! — Алик вылез из-под одеяла и бережно перенес Ватсона в тряпочный домик, стоящий на полу возле двери. — Что у нас на завтрак?

— Овсянка, сэр, — донеслось из кухни.

— Слава Богу, — жизнеутверждающе закончил непременный утренний ритуал Альберт.

Потрошилов был напряжен и склонен к действиям. Душа настоятельно требовала определенности. Недели ожиданий и тоски, надежд и эротических фантазий истощили и без того подорванную психику оперативника. Проще говоря, Альберта растащило на любовь. Его прорвало, как созревший фурункул, и адская смесь из гормонов, вперемежку с интеллигентностью начала вытекать, отравляя все вокруг. Сегодня он решил поставить точку. Если Люда боится признаться ему в своих чувствах, он поможет ей. Как мужчина и джентльмен он должен довести дело до конца… В смысле логического конца.

К завтраку он вышел по-мужски. В трусах и майке. Новые сатиновые семейники отливали синим пламенем надежды. Подбородок и грудь Алика выступали вперед, словно решимость выдавливала их на просторы малогабаритной кухни. Валентина Петровна посмотрела на сына. В его героической позе было столько страха и сомнений, что вывод напрашивался сам собой.

— Ты решился? — Валентина Петровна отложила в сторону засаленную ухватку и прислонилась к раковине.

— Заметно? — Альберт энергично хлопнул себя по животу резинкой трусов и поморщился от боли.

— Немного, — соврала мать.

— Ничего, ма. Все мужчины через это проходят. — Алик мужественно отставил в сторону тарелку с кашей и произнес: — Овсянку я больше есть не буду. На голодный желудок лучше думается.

Валентина Петровна сразу решила, что девушка плохо влияет на сына. С невесткой они, похоже, не поладят. Спорить мудрая женщина не стала и сгребла кашу обратно в кастрюлю. Несколько минут она молча наблюдала, как Альберт переливает кофе из одной чашки в другую. Затем тихонько сказала:

— В графине — холодная вода. — И добавила: — Кипяченая.

— Нет, ма. Сегодня мне рисковать нельзя. — Алик сунул в кружку палец, проверяя температуру. — Хватит быть пациентом. Я хочу стать ее мужем!

— Подумай хорошенько, сын.

— Уже, — Алик опрокинул в рот остывший кофе.

— И как ты думаешь это сделать? — Мать посмотрела на него, прикидывая возможные способы осуществления заветной мечты. Представить не смогла и замерла в ожидании ответа.

— На интуиции, — быстро ответил Альберт.

— Я так и думала, — удрученно выдохнула Валентина Петровна, и у нее тревожно засосало под ложечкой.

Доктор Ватсон тоже ощутил тревогу в утренней атмосфере квартиры обостренным звериным инстинктом. Он беспокойно дернул носом и проснулся. Видимых причин для паники не обнаружилось. Но хомяк на всякий случай решил внести посильную лепту в семейное дело. Он сделал все что мог. А именно: нагадил в собственном доме, вылез оттуда и принялся биться в дверь кухни, требуя утреннюю пайку.

Потрошиловы прислушались.

— Доктор проснулся, — шепнул Альберт.

— Точно, — отозвалась Валентина Петровна. — Вот кто доест твою кашу:

Какое-то время она задумчиво смотрела на монотонно трясущуюся дверь. Хомяк остервенело бился в нее с равными промежутками. Он откатывался назад, разгонялся, таранил и снова откатывался. Дверь ходила ходуном, равномерно раскачиваясь.

Петли скрипели, как пружины старого дивана в эпоху недолгого семейного счастья. Валентина Петровна встряхнула головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания и вышла из оцепенения. Она встала, широко расставив ноги для устойчивости, и патетически произнесла:

— Альберт! Я должна тебе кое-что сказать!

— Я опаздываю, ма. — Синеватый отлив трусов мелькнул в коридоре и скрылся в туалете.

На дурманящий запах овсянки ворвался Ватсон, но на него не обратили внимания. Валентина Петровна перешагнула через суррогат внука и взволнованно провозгласила:

— Сын. Ты должен знать одну вещь. В твоих жилах течет кровь Потрошиловых.

— Ух ты! Не может быть! — донеслось из туалета.

— Теперь ты взрослый и должен знать. Тебе нельзя пить!

Грохот стекающей по стояку жижи на секунду заглушил мамину речь. Дверь открылась, и в коридор вылезла голова Альберта. Очки немного сползли на нос.

— В каком смысле?

— Для Потрошиловых — это проклятье.

— Ты меня пугаешь, ма. — Альберт заправил майку в трусы и, аккуратно потеснив маму, пошел одеваться.

— Дослушай меня! — Валентина Петровна сорвалась на крик. — Водка меняет жизнь Потрошиловых!

— Не только Потрошиловых, ма. Не только. — Алик поднял в ладонях Ватсона и заглянул в его голодные глаза. Хомяк состроил недовольную гримасу и тяжело повернулся к Альберту хвостом.

— Знай, сын, — не унималась Валентина Петровна. — После того как ты выпьешь, ты резко изменишься.

— Я стану похож на олигарха?

— Хуже! — ответила мать. — Ты станешь похож на своего отца.

После долгих раздумий у двухстворчатого шкафа Альберт Степанович решил идти в форме. Кроме нее, в шкафу почти ничего не было. Свой единственный костюм цвета кофе с молоком он не любил, а делать предложение в свитере и джинсах было невоспитанно. Во всяком случае, так из-за двери сказала мама.

— Ты тоже так считаешь, Ватсон? — спросил Алик у отражения хомяка в зеркале.

Судя по несчастной морде животное ничего не считало. Оно, как всегда, хотело есть. Алик остался глух к мольбам.

— Форма так форма, — по-своему интерпретировал он взгляд Ватсона.

Хомяк снова повернулся к нему задом.

Через полтора часа Альберт Степанович Потрошилов вышел из комнаты. От него удушливо пахло туалетной водой странной марки «Хьюго Армани» отечественного производства. Бритвенный порез на щеке был аккуратно закрашен марганцовкой. В руках Алик задумчиво крутил портупею. На секунду мысли его уплыли в неконтролируемые кущи фантазии. Кожаные ремни по всему телу, конечно, придали бы… эротичности…

Он покраснел и тряхнул головой, мгновенно поправив себя — портупея поверх кителя, разумеется, должна была добавить облику героического сыщика мужественности! С другой стороны, за блеском парадной формы можно было не разглядеть ее интеллектуальное содержимое. Рисковать не хотелось. Между мужественностью и интеллектом у Потрошиловых было принято выбирать второе.

В коридоре он появился во всем своем великолепии. В новую эру собственной жизни Альберт Степанович шагал твердой поступью, чуть не раздавив голодного Ватсона. На прощание он повернулся к матери:

— Ну, я пошел. Как говорится: «Или пан, или… пани».

Валентина Петровна разрыдалась и, стараясь не запачкать слезами одежду сына, торжественно пожала ему на прощание руку. Алик удивленно потряс ее в ответ и строевым шагом двинулся к лифту.

* * *
До больницы он добрался без приключений. Верный железный конек-горбунок гордо мчался в правом ряду, ловко маневрируя между припаркованными машинами. Отмытый от грязи еще вчера, потрошиловский «Запорожец» полегчал килограммов на двадцать и благодарно нес хозяина к заветной цели. На больничную стоянку автомобилей Альберт ворвался победителем. Никто не плюнул на ветровое стекло, не крутил пальцем у виска и не пытался столкнуть с дороги. В глубине души Алик нахально начал подумывать о езде в среднем ряду.

Стоянка была набита до отказа. Неброские иномарки малоимущих врачей ровными рядами расположились по всей ее поверхности, не оставив «Запорожцу» ни малейшего шанса. Альберт кружил вокруг них, как акула-людоед, выбирающая жертву. Охранник стоянки с подозрением посматривал на странного милиционера и его транспортное средство.

Наконец Потрошилову повезло. Не прошло и двадцати минут маневров. В глубине стоянки он нашел то, что искал. То ли машины были поменьше, то ли водители неосмотрительно оставили больше места, но площадка была. И это было его, только его, Потрошилова, место. Вспоминая с благодарностью, как мама прозорливо указывала на достоинства габаритов автомобиля, Альберт Степанович, не снижая скорости, рванул к заветной цели. Он протиснулся в щель между машинами и быстро заглушил мотор. Теперь никакая сила не смогла бы сдвинуть его с места. Пришло время. Настал его час. Сейчас он пойдет и скажет любимой ВСЕ!

* * *
Он решительно взялся за ручку двери. Та приоткрылась на десять сантиметров и замерла, уткнувшись в лакированный бок соседней машины. Просунуть в образовавшуюся щель животик и посадочное место не представлялось возможным. Потрошилов метнулся вправо. Тот же результат. Пробовать открыть задние двери не было смысла. Последняя надежда умерла, когда ручка скоростей воткнулась в пах. Он застонал от боли и обиды. Снова поиск парковки?! Снова искать силы и смелость для признания?! Снова! Снова! Алик резко повернул ключ зажигания…

Ушко ключа имело необычную форму, чем-то напоминающую грушу. Или фигу, увиденную глазами близорукого человека с расстояния пяти метров. Альберт Степанович вертел ушко ключа в руке и никак не мог понять, почему двигатель железного конька не заводится. Он посмотрел на замок зажигания, как бы спрашивая: «Ты чего молчишь?» Тот не ответил. Из прорези замка дразнящим язычком торчал обломок ключа.

По спине Потрошилова пробежал холодный пот. В голове зашумело. Глядя вокруг ничего не понимающими глазами, он завертел головой и расставил широко в стороны руки, пытаясь раздвинуть стены страшной западни. Ему хотелось закричать, что он здесь, заперт и несчастен! А ОНА там, кому-то засовывает в рот пальцы! Чтобы она услышала и спасла…

Но стоянка была пуста. И никого не интересовал бьющийся за любовь в тесноте «Запорожца» одинокий сыщик. Грудь разорвал стон обиды. Альберт все-таки не выдержал и закричал. Он был интеллигентом, значит, легкая истерика ему была не чужда. По привычке губы сами вытолкнули нужное слово:

— МА-МА!!!

Алик развернулся и бросился всем телом на спинку сиденья, в надежде что «Запорожец» вдруг выкатится из ловушки.

— Не пойдет! — вдруг услышал он чей-то голос.

Он резко оглянулся. Неподалеку стоял охранник парковки и счастливо улыбался.

— Мне срочно нужно… по делу! — закричал Альберт Степанович и похлопал себя по погонам, намекая на служебную необходимость. — Толкните машину, пожалуйста.

— Не могу. Радикулит, — ткнул пальцем себе в спину охранник и стал уходить.

— Позовите кого-нибудь на помощь! — крикнул ему вслед Альберт.

Ответа он не услышал.

На улице быстро стемнело. Рабочий день закончился, и врачи стали разъезжаться. Они не спеша рассаживались по машинам, не спеша заводили многолитровые двигатели, не спеша отъезжали. Алик бился в своей иномарке, как маленькая, но гордая рыбка в аквариуме. Стекла были перепачканы слезами и еще чем-то липко-зеленым. Соседние с ним машины, естественно, отъехали последними.

Альберт вырвался из заточения, как болид «Формулы-1». Теперь его ничто не могло остановить. Одним движением он открыл крышку багажника, сломал ноготь и извлек оттуда букет. Боли он не почувствовал. Потому что тут же прищемил другой палец. Но это уже не имело никакого значения. Плоть страдала, а душа пела. Он свободен! Он на пути к блаженству! Препятствия позади! Будущее прекрасно!

На стоматологическом отделении было безлюдно. Для бесплатной стоматологии — факт немыслимый и наводящий на размышления. Алик проанализировал пустоту в коридоре. «Никого нет!» — решил он. Вывод дался без труда. Сегодня все его чувства и мыслительные способности были обострены до предела совершенства.

Тусклые лампы дежурного света мигали в такт перепадам напряжения, отбрасывая на пол замысловатые движущиеся тени от стульев. Будто призраки недолеченных больных с временными пломбами не находили покоя и мучались, моля об исцелении.

«Опоздал!» — мелькнула в голове Потрошилова страшная догадка.

Внезапно в конце коридора послышался невнятный шум. Алик приблизился. Из-под двери кабинета, где ежедневно творила чудо исцеления его любимая, пробивался свет и ползли голоса. «Не опоздал!» — понял он. Разговор шел на повышенных тонах. В тазик брякнули инструменты. Из-под двери потянуло чем-то зловещим.

«Ей нужна моя помощь!» — решил Альберт и смело рванул дверь на себя. Дверь не поддалась. Он рванул еще. Все осталось по-прежнему

— Нет! Я сказала, нет! — прогремел за дверью голос любимой.

— Я здесь! — грозно закричал Альберт и принялся молотить по двери кулаками.

В замке зашевелился ключ. Альберт принял боксерскую стойку, готовясь встретить противника по всем правилам смертельного боя.

Дверь распахнулась, на минуту ослепив ярким светом операционных ламп. На их фоне мускулистый силуэт Люды показался монументом героям-стоматологам.

— Мигнет лампочка над дверью, тогда войдете! — прозвучал откуда-то сверху родной и знакомый до боли в языке голос. — Ведите себя прилично, больной. А еще милиционер!

Дверь снова закрылась. В коридоре сразу стало темно. Альберт снял очки и потер глаза.

— Видимо, там есть лишние уши.

Он сказал это негромко, по секрету, сам себе. После чего успокоился, присел на стул у двери и принялся ждать. Часы на руке показывали ровно шесть. До дежурства оставалось три часа. Для признания в любви должно было хватить.

Букет цветов несколько зачах. Васильки и ромашки вперемешку с какой-то травой вообще не склонны к долгой жизни после смерти. Когда тебе оторвали ноги, одновременно лишив воды и еды, жить довольно трудно. Ставка, сделанная на оригинальность, теряла шансы. Попросту не сыграла. Зеро, в общем. Полевые цветы умирали быстро, на глазах превращаясь в сено.

Время шло. Сено сохло. Альберт нервничал. Решительность постепенно испарялась. Пора было совершать хоть какие-то поступки. И в тот момент, когда Алик начал подыскивать урну для трупов растений, дверь кабинета распахнулась. Оттуда выскочил возбужденный мужчина. В смысле нервов. Цепкая зрительная память среагировала и не подвела оперативника. Это был он! Соперник! Тот, кого Люда почему-то называла «экстремал».

— Тебя за язык не тянули! — крикнул он на ходу.

«Кому это он?» — подумал Альберт и пошевелил языком во рту.

— Понятно?! — снова крикнул экстремал, проносясь мимо Потрошилова.

— Нет, — честно ответил Алик.

— Вот именно! Нет! — произнес мужчина и махнул рукой в сторону кабинета. — Следующий!

Он порывисто качнулся на месте, разворачиваясь в сторону выхода, и сделал несколько шагов, набирая скорость. Затем, оглушительно топая, включил форсаж и исчез, оставив после себя гул в ушах Потрошилова, неуверенность в сердце Потрошилова и пыль в легких Потрошилова.

Альберт Степанович встал. Ноги слушались плохо и все норовили рвануть вслед за экстремалом. Но на помощь пришла несокрушимая сила воли, которой так славны наши сотрудники внутренних дел. Настраиваясь, Алик энергично встряхнул цветами в целях их реанимации. Пучки травы повисли в разные стороны, напоминая немытые волосы. Ои шагнул в кабинет и, глядя в пол, заговорил прямо с порога:

— Людмила! Я знаю, что врачи получают мало!

Под ногами были рассыпаны огромные ярко-красные розы на длинных элегантных ножках. Алик недоуменно посмотрел на свой букет, словно видел его впервые, и продолжил:

— У нас, милиционеров, с деньгами тоже непросто!

На столике с инструментами стояла большая банка черной икры, шампанское и фрукты.

— Но вместе мы преодолеем трудности! — Говорить было трудно, слюна заливала голосовые связки.

Альберт тяжело оторвал взгляд от деликатесов. Столько черной икры одновременно и в одном месте он видел впервые.

Люда стояла у окна. Бокал с шампанским в ее руках выглядел как коньячная рюмка. Алика потянуло на стихи.

— Любовь есть признак интеллекта.

Умы должны объединиться наши,

Потом дома объединятся наши,

Потом тела, для полного комплекта, — затянул Альберт, не сводя глаз с любимой.

— Психиатр — этажом выше, — мягко проговорила женщина-врач и улыбнулась.

— Как? — не понял Альберт.

— Направо по коридору и вверх по лестнице. Два пролета, — басовито почти пропела Люда и добавила:

— Ногами!

— Вы меня не поняли, Людмила! — не унимался Потрошилов.

— Да все я поняла, поэт! Жениться пришел?

Альберт пожал плечами, шаркнул ногой, поморгал и, наконец, кивнул.

— Значит, у меня день такой сегодня. Саша! — громогласно пророкотала в глубь кабинета героиня потрошиловсих снов.

Альберт Степанович надрягся. К мордобою он готов не был. Еще один соперник мог оскорбить его физически. А в планы Альберта это не входило.

— Не надо! — неожиданно для себя произнес он и залился краской стыда.

— Надо! — утвердительно кивнула Люда.

По кабинету шла невысокая девушка в белом халате. Она была несколько полновата, имела жидкие белесые волосы и носила очки. На ходу девушка ловко подхватила со столика бокал и непринужденно вылила содержимое себе в рот.

— Ты кто? — спросила она, оглядывая Альберта с ног до головы.

— Капитан Потрошилов! — гордо произнес он, отвечая взглядом на взгляд.

— Дальнего плавания? — обидно схохмила девушка.

— Милиции! — уточнил Алик, радуясь, что пришел в форме и не будет двусмысленности и побоев.

Тем временем Люда с удивлением смотрела на странную парочку. Со стороны они были настолько похожи друг на друга, что если бы поменялись одеждой, ничего бы не изменилось.

— Так как же, Людмила? — Алик вопросительно потряс в воздухе пучком соломы.

— Я уже говорила сегодня, но придется повторить, — Люда подошла к подруге и обняла, покрыв огромной ладонью ее крупную ягодицу. — Я не люблю мужчин!

Она еще раз окинула Потрошилова удивленным взглядом, посмотрела на подругу и добавила:

— Хотя, в этом смысле, у тебя было больше шансов, чем у него, — Люда кивнула на дверь, намекая на экстремала.

Альберт Степанович выходил из больницы подавленным. Впервые в жизни он так близко столкнулся с однополой любовью и был потрясен. Мысли беспорядочно скакали вокруг отказа потенциальной невесты. Лесбийская привязанность любимой резко ослабила его жизненную позицию. Соперница была похожа на него, как две капли воды, но Люда сделала странный выбор! Значит, с ним что-то не так! Значит, она в чем-то лучше? Срочно нужно было посоветоваться с мамой. Размышляя таким образом, он вышел из больницы. Чем именно соперница была лучше, он так и не успел решить.

— Отшила, лесбиянка мерзкая?! — прогремело возле самого уха. — Я так и знал!

Альберт отшатнулся. Возле него стоял тот самый мужчина, который «никого не тянул за язык».

— Клим Распутин! — снова прогремел он и резко протянул руку.

Алик снова отпрянул.

— Альберт Потрошилов, — с грустью ответил на рукопожатие отвергнутый капитан.

— Иди ты! — хохотнул весельчак.

— Правда, — констатировал Альберт. — Откуда вы знаете, что мне отказали?

— Я подслушивал, — честно глядя в глаза, признался Распутин. — Ну ничего, бывает. Я тоже не знал, что она лесбиянка. Во прокололись! Мы, считай, теперь братья по несчастью! Давай, пойдем, выпьем, что ли?

— Не могу. Мне на дежурство.

Альберт не знал, где взять сил на охрану граждан, но чудом держался.

— Жаль! Опять придется одному. Бывай! — «Брат» развернулся и почему-то побежал к воротам.

Наверное, торопился покинуть место проигранной битвы за любовь. Алик остался один на один со своим горем, осенним ветром и .незаводящимся «Запорожцем».

Глава 20 ЕСЛИ ДРУГ ОКАЗАЛСЯ КРУТ…


Распутин блевал, как положено бывшему офицеру, — широко расставив ноги. Головной убор он держал в стороне, на вытянутой руке. В роли фуражки на этот раз был мотоциклетный шлем с надписью «Мементо море». Питье и закуска покидали организм в панике. В утробном рычании военнослужащего запаса гремела ненависть к врагам. Как внутренним, так и внешним.

Высокий мужчина крепкого телосложения бился в последнем, знакомом каждому, самом жестоком спазме, когда желудок вот-вот выскочит наружу, а по губам издевательски стекают тонкой струйкой десять грамм горькой коричневой желчи. Дома он, конечно, выпил бы пару литров воды с содой. Дело пошло бы легче. Но теперь до дома было уже не добраться. Время позднее, деньги кончились.

Помогая измученному организму, Клим надавил кулаком на желудок. Не помогло. Стало только хуже, а вот документы вылетели из кармана и нырнули в плохо пережеванный салат. Паспорт утонул тихо, без пузырей.

— Кирдык, — без выражения произнес Клим Васильевич. — Завтра на работу не иду.

Двумя длинными пальцами он достал из внутреннего кармана платок и брезгливо вытер лицо и руки. Затем извлек из лужи свою «краснокожую паспортину», аккуратно уложил его в полиэтиленовый пакет и патетически произнес:

— Смотрите, завидуйте. Я — гражданин!.. А не какая-нибудь — гражданка.

Клима никто не услышал. Ему было одиноко. Северный город спал.

— Кирдык, — снова повторил он и двинулся нетвердой походкой по разделительной полосе Московского проспекта, напевая:

А мне все по фиг.

Я сделан из мяса.

Самое страшное, что может случиться,-

Стану пидорасом.

Распутин шел довольно ровно, стараясь не сходить с белой полосы, чего нельзя было сказать о настигающей его милицейской машине. Обшарпанный «воронок» 108-го отделения милиции марки «УАЗ» бросало из стороны в сторону, как мыло в банном тазике. Сотрудники милиции мчались на задержание опасного преступника сломя голову, не разбирая дороги. Крепкие руки сжимали стволы автоматов, сердца бились в унисон с судорожно хрипящим двигателем машины. В глазах двоилось, изо рта вырывался невидимый огонь. Трехглавый дракон в милицейской форме с визгом затормозил крыльями автомобильных покрышек на пересечении Московского проспекта и улицы Благодатной. Машина остановилась как вкопанная и замерла, освещая преступника ярким светом одной мутно-желтой фары.

— Оп-пачки, менты! — не то радуясь, не то удивляясь, обозначил ситуацию Распутин, оборачиваясь.

— Будем брать, — убежденно произнес старший группы — младший сержант Мудрый. — Толик, давай!

Рядовой милиции Толик чувствовал себя плохо. В 108-м отделении он служил всего полгода, а потому «семьсот пятьдесят на рыло» пока держал с трудом. Он еще сильнее вцепился в ствол своего незаряженного автомата и храбро произнес:

— Угу

Так они просидели еще пять минут. Время в машине тянулось медленно, как водка через соломинку для коктейля. На улице тоже все оставалось по-прежнему: Санкт-Петербург, правда, время почему-то — московское. Час тридцать ночи. Нарушитель правил дорожного движения, нагло пересекающий разделительную полосу. Да еще и без транспортного средства. И тишина с легким шорохом дождя. Настолько тоскливая, что хотелось выпить последние двести грамм и упасть в забытьи.

Распутин, решив, что здороваться с ним никто не собирается, отвернулся и продолжил путь.

— Уходит! — взвился в машине Мудрый, и Толик с водителем сразу проснулись. Пальцы нашупали курки табельного оружия.

— Что будем делать, командир? — Водитель всем телом повернулся к Мудрому. Левый глаз его при этом начал часто моргать.

— Брать будем! — смело отозвался младший сержант.

— Здоровый, гад, — тихонько произнес с заднего сиденья Толик.

— Мы тоже не больные, — не очень уверенно ответил Мудрый.

Он смело схватил в руки микрофон и тоном, не терпящим возражений, рявкнул:

— Водитель, остановитесь!

Коллеги с удивлением посмотрели на своего товарища. Распутин огляделся в поисках провинившегося водителя. Кроме милицейского «уазика», в пределах видимости транспортных средств не наблюдалось. Клим решил, что люди в машине разговаривают между собой. Он остановился и подсказал:

— Он уже не едет, мужик! Это у тебя перед глазами плывет!

— Поднимите руки вверх и подойдите к машине! — прохрипел громкоговоритель.

— Я?

— Вы!

Распутин задумался на несколько секунд, потом убежденно произнес:

— Нет! — И снова зашагал по правительственной полосе.

Машина медленно двинулась вслед за ним.

— Приказываю остановиться, — не унимался микрофон.

— Отстань! — отмахнулся Клим, как от большой мухи.

— А я говорю, остановитесь!

— А смысл?

— Проверка документов!

— Они тебе не понравятся.

— Подрезай его! — решился наконец Мудрый.

Толик до боли в суставах сдавил цевье автомата, будто пытался его задушить. Трезво оценив глубину собственного опьянения, рядовой милиции немного занервничал. В задержании опасного преступника он участвовал впервые. Водитель пошел на обгон нарушителя. Взвыла сирена, распугивая сексуально озабоченных кошек. Могильным ультрафиолетом забрезжила мигалка на крыше уазика.

Лихо заложив вираж, машина остановилась в нескольких метрах от Клима, перекрывая путь. Хлопнули дверцы, с автоматами наперевес выскочили решительно настроенные сотрудники. Мудрый продолжал движение, водитель остался в машине. Толик занял позицию, привалившись к капоту. Стоять оказалось значительно труднее, чем сидеть.

— Руки! — сходу завопил Мудрый, угрожая оружием.

— Где? — Клим снова начал оглядываться по сторонам.

Толик икнул. Мудрый передернул затвор автомата.

— Круто! — Распутин восхищенно похлопал в ладоши. —Чего надо-то?

— Ваши документы.

— Это будет непросто, — Клим достал из кармана пакет с паспортом. — Грязные документики. Отмыть бы надо.

Паспорт под майонезом действительно выглядел довольно странно. Толик снова икнул, его затошнило.

— Вам придется проехать с нами, — наконец принял решение Мудрый и в качестве аргумента пошевелил оружием.

— А если я не поеду?

— Мы применим силу.

Толик опять икнул. Его затошнило еще больше.

Клим поднял голову и посмотрел в небо. Широко расправив могучие плечи, он набрал в легкие воздуха:

— Арестовать меня хотите? Сильные, да? Знаете, почему вы сильные? Потому что оружие в руках. А у кого оружие в руках — тот и прав. Так? Вы ведь за этим в милицию работать пошли? Без оружия никто вас слушать не хотел? Старшеклассники били? Хулиганы с танцев выгоняли? Учителя, гады, почему-то одни двойки да тройки ставили? Но вы-то, конечно, здесь ни при чем. Вас просто не поняли. На самом деле вы — цвет нации! Надежда Отчизны! Светлое будущее страны!

Клим протянул вперед длинные волосатые руки.

— Давайте, вяжите! Окольцуйте свободную гордую птицу! — Он задрал голову вверх и негромко добавил: — Мне все равно сегодня ночевать негде. И, похоже, будет дождь. У вас, кстати, отдельные номера есть?

Толика наконец стошнило, и ему сразу стало легче. Теперь он счастливо улыбался, не вдаваясь в смысл услышанного. Мудрый тоже ни черта не понял. В странной речи мата не было. А оскорбление было. Такой парадокс его разозлил.

— Умный, да?! — грозно зарычал младший сержант.

— Да, — честно ответил Клим.

Щелкнули наручники. Бить его не стали. Толика снова затошнило. А Мудрый боялся получить сдачи. Машина с мигалкой взревела и вместе с добычей поползла в родное отделение.

* * *
За неповиновение сотрудникам милиции, до выяснения личности, Клим был водворен в небольшое душное помещение с железной дверью и окошками из «толстого оргстекла. Одиночество его не пугало. На улице пошел-таки дождь, а в камере было тепло и сухо. Запах, почти такой же, как в родной больнице, навевал спокойствие и создавал атмосферу промозглого рабочего уюта.

Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы выбрать удобное положение на неудобных нарах и уснуть. Могучий храп безмятежно спящего хирурга пробивался сквозь толстые окна и двери «аквариума», превращаясь в убаюкивающее урчание довольной кошки.

Снилось ему зубоврачебное кресло, и в нем — Люда. А он, Клим Распутин, перебирает на столике инструменты, большинство из которых — отвертки и плоскогубцы. На лице спящего появилась сладкая улыбка.

— Не любишь мужчин, говоришь? — Он поднес огромные щипцы к Людиному лицу и открыл ей рот. Оттуда сверкнули острые, как ножи, крепкие акульи зубы. Щипцы звонко клацнули в воздухе.

— Нет, Клим, только не это! — послышалось где-то совсем рядом.

Он оглянулся. Рядом стояла Людина подруга. Ее глаза, многократно увеличенные толстыми линзами очков, смотрели с мольбой. Клим отвернулся. Но взгляд продолжал преследовать его.

— Отстань, лесбиянка мерзкая! — закричал он и, бросив щипцы, побежал.

За спиной откуда-то появился парашют, а на ногах — лыжи. Внезапно он оказался на улице. Бежать по асфальту на лыжах было трудно, а умоляющие глаза ехали следом на милицейском автомобиле марки «УА3» и подмигивали самым похабным образом. Последним усилием воли Клим нащупал кольцо парашюта и рванул изо всех сил. Дыхание сбилось, будто почва исчезла из-под ног. Затем на мгновение стало легко и свободно. Потом тяжелый удар о землю заставил открыть глаза. Клим лежал на грязном бетонном полу, а сквозь толстое органическое стекло окошка на него продолжали смотреть все те же глаза из-за толстых линз.

— Клим, это ты? — произнесли они мужским голосом.

— Альберт? — с трудом вырываясь из мира грез, пробормотал Распутин.

Товарища по несчастью он узнал сразу. Сказалась старая хирургическая привычка — просыпаться в состоянии полной боевой готовности. Глаза улыбнулись. Распутин решил, что дурдом еще какое-то время поживет без него.

— Сейчас я тебя выпущу, друг, — сказали глаза и исчезли.

— Нет! — завопил Распутин, прислушиваясь к шуму дождя на улице.

— Все нормально! Не волнуйся! Протокол я порвал. Сержант! Откройте камеру.

Мудрый, к тому времени набравший все-таки дозу, долго искал ключ. Дверь отворилась с противным скрипом,

— Руки, — привычно произнес Мудрый.

— Где? — тем же тоном отозвался Клим.

— А-а-а, — шутливо погрозил ему пальцем сержант и отошел в сторону.

— Клим! Ты свободен! — гордо произнес Альберт, пожимая ему руку. — Что я еще могу для тебя сделать?

— Достань из урны протокол. Меня запри в камере. Никого туда не пускай! — выпалил Распутин, чувствуя, что если сейчас же не уснет, голова его разорвется на тысячу мелких осколков, забрызгав отделение мозгами.

— Не расстраивайся так, друг. Мне тоже тяжело, — тихо произнес Альберт, потупив взгляд. — Поверь, это не выход.

Альберт взял его под руку и подвел к двери.

— Темницы рухнут, так сказать, и свобода, — он распахнул дверь, и оттуда ворвался холодный ветер с крупными вкраплениями дождевых капель, — нас встретит радостно у выхода! — закончил Альберт, счастливо улыбаясь. — Тебе повезло, что сегодня я дежурю. А то просидел бы до утра в камере. Всего доброго. — Он еще раз пожал Климу руку и посторонился, освобождая проход.

Распутин оглянулся на железную дверь и окошко камеры, ставшей почти родной. Затем посмотрел на Потрошилова. Алик был очень горд собой. Впервые в жизни он испытал счастье злоупотребления служебным положением. Причем не в мелко корыстных целях наживы, а ради спасения друга от заточения. Клим не мог лишить его праздника. Он грустно вздохнул и шагнул в дождь.

* * *
Под узким козырьком у 108-го отделения милиции сидел мрачный экстремал Распутин. Мимо ходили люди. Некоторые из них были в серой форме. А некоторые — нет. Клима это разнообразие удручало. Он ждал появления капитана Потрошилова, а посторонние менты его постоянно отвлекали. Распутин то и дело дергал головой, реагируя на чужие шаги. При каждом резком движении у него мутнело в глазах и мозгу. Но он не уходил и ждал. Впервые в жизни его спасли от тюрьмы. Пусть выгнав под дождь, но спасли! Впервые ради него кто-то жертвовал служебным положением. Причем после вражды на личном фронте. Это означало, что у доктора Распутина появился друг. Он сидел и ждал. Ему так хотелось, значит, так было правильно.

Козырек над головой от дождя не защищал. За ночь Клим промок до ботиночных стелек. Мелкая дрожь сотрясала крупное тело, отчего скамейка вибрировала, будто отбивая на стене 108-го отделения сигналы далекому другу.

Альберт Степанович Потрошилов ни о чем не догадывался. Молчаливые призывы из-за пределов дежурки до него не доходили. О появлении нового друга он не подозревал. Даже смутно. Несмотря на развитую дедуктивную интуицию. Изможденный нереализованной любовью капитан вообще не желал ни о чем подозревать или догадываться. Он страдал. Одиноко и гордо. Между выполнением служебных обязанностей и частыми звонками маме.

Дежурство заканчивалось трудно. Менял Алика старший оперуполномоченный с милицейской фамилией Сизов (СИЗО — следственный изолятор (мент.).). С вечера сменщик принял на грудь килограмм коньяка. Но далеко его не унес, растекшись по узкому служебному дивану пухлым телом. Для того чтобы уйти домой, Альберт Степанович произвел шесть холостых попыток реанимации Сизова. Тот контактов не хотел, будучи переполнен вчерашним алкоголем. Устав от бесплодных усилий, Алик подложил журнал сдачи дежурств под мясистую щеку храпящего оперуполномоченного, шепнув:

— Дежурство сдал. Извините.

Он вышел под дождь. Душа сыщика сочилась тоской в такт безостановочной мороси. Хотелось бросить все и уйти, уехать, убежать. Все равно куда. Лишь бы подальше от женщины Люды, которая не любит мужчин. Всех подряд. И даже капитана милиции. Судьба остальных его не волновала. А вот за себя было обидно от всей души.

— Эй, Альберт! — окликнул его осиплый простуженный голос.

Потрошилов вздрогнул от неожиданности. Так его называла только мама. Он обернулся. На скамейке сидел мокрый экстремал. «Распутин», — вспомнил Алик одиозную фамилию бывшего соперника, а ныне товарища по несчастью.

— Ты и вправду — Потрошилов? — прохрипел тот, поднимаясь со скамьи.

Огромное тело подрагивало. При каждом его колебании территорию 108-го отделения накрывала густая волна запахов. В ней была вся романтика Большого Мира для Настоящих Мужчин. От Распутина пахло перегаром, табаком, туалетной водой французского происхождения и плохо переваренным шашлыком. Особый шарм ему придавал аромат камеры временного содержания, исходящий от мокрой одежды.

Альберт Степанович оценил представшее перед ним явление комплексно. Непроизвольное напряжение дедукции подсказало сыщику примерную длину шага и ширину ступни экстремала. Тело интеллигентного мента рефлекторно подалось назад, подальше от физически превосходящего объекта. И, наконец, душа заныла еще больше при воспоминании о вчерашнем совместном крахе надежд.

Алик пристально всмотрелся в мрачное лицо Распутина, одновременно с подозрением принюхиваясь. Судя по виду и запаху, большой доктор тоже страдал. Это было немного странно и в то же время порождало чувство единения. Он вежливо отступил еще на шаг и ответил:

— Несомненно. — Путем несложного логического построения из восьми пунктов Алик вычислил корни случайной встречи. — Вы меня ждете?

Клим если и удивился невиданной прозорливости нового знакомого, то виду не подал.

— Точно! Мы ж теперь с тобой почти братья. Мучаешься?

Альберт Степанович вздохнул от всей израненной души. Так могут вздыхать лишь тяжело и безнадежно влюбленные мужчины. Распутин внимательно прослушал стон брата и кивнул:

— Аналогично. — Он с хрустом потянулся, разминая затекший позвоночник, и прохрипел: — Ладно. Слушай, пойдем поговорим? Есть предложение облегчиться друг на друга душами.

Абсолютно неожиданно для самого себя Алик вдруг кивнул. Ему страстно захотелось хоть на секунду избавиться от боли в груди. Захотелось хоть что-нибудь изменить в своей тоскливой обыденной жизни. Тем более что судьба подарила ему товарища по несчастью. Способного на мужскую солидарность. Испытывающего те же человеческие чувства. Пусть даже врача.

— А, пойдемте! — бесшабашно махнул рукой Альберт Степанович, вовремя поймав соскользнувшие с носа очки. — Надеюсь, вы не психиатр? Я, знаете, их как-то…

* * *
Перед зданием отделения бурлила жизнь. Не очень интенсивно, учитывая раннее утро. Скорее, вяло и сонно. Под дождем на ближайшей автобусной остановке роились потенциальные пассажиры. У ларька с кривой, в арабском стиле, надписью «Шаверма» стояла очередь. По тротуару спешили прохожие. На скамейках сидели сугубо мужские компании и дружно читали газеты.

По странному совпадению в середине каждого печатного листа красовалась дыра. Через нее читатели наблюдали за 108-м отделением милиции. В этом была какая-то странность. Может быть, потому что обычно в дождь прессу принято просматривать в помещении. А может, потому что ранним утром нормальные люди спешат на работу, а не сидят с дырявой и мокрой газетой по два часа без движения. И вообще за милицией у нас обычно не следят. Скорее, наоборот.

Альберт Степанович и Клим на причуды окружающих внимания не обратили. Им предстоял серьезный мужской разговор о женщине. В сравнении с этим остальное меркло. Они перешли через дорогу и направились к ближайшему скверику. В невысоком заборе приглашающе зияла дыра. Ворота располагались на тридцать метров дальше. Поэтому через них никто не ходил. Бывшие претенденты на мускулистую руку и функционально безупречное сердце доктора Люды, не оборачиваясь, исчезли в проломе чугунной ограды. Им было о чем поговорить. Тема личных переживаний всегда трепещет живо. И нуждается в заинтересованности посторонних.

С их уходом окрестности внезапно оживились. Как будто невидимая пружина начала выбрасывать со скамеек разных людей. Первым вскочил невзрачный мужчина в кожаной куртке. В городском дурдоме и воркутинских зонах он был известен как Чегевара. По плану слежки, рожденному в тихой и страшноватой квартире Рыжова, ему отводилась роль лидера наблюдения. Он воровато огляделся, словно собирался совершить что-то неприличное. Газета полетела в урну. При этом на лице бывшего зэка отразилось явное облегчение. Читать Чегевара не любил в принципе. Тем более что маскироваться пришлось «Вестником судостроения» — как самым дешевым изданием.

Перед началом преследования он нащупал в кармане справку от Скворцова-Степанова. Ощущение полной безнаказанности его успокоило. Чегевара пригнулся, стараясь слиться с природой, и нырнул в дыру. На прощание он четырежды причесался, дважды кивнув. Это был установленный заранее сигнал для остальных.

Сидящий на крайней скамейке Артур Александрович Кнабаух достал из кармана блокнот и, отыскав нужную запись, перевел себе под нос загадочную для непосвященных жестикуляцию:

— Начинаю наблюдение. Объектов двое.

Худощавая корма бывшего зэка зацепилась за отогнутый прут решетки сквера. Его ноги судорожно дернулись, и Чегевара наконец скрылся из виду целиком.

— Идиот, — без выражения констатировал Кнабаух.

Вторым стартовал бывший доктор Рыжов. Экстрасенс действовал намного естественней своего подельника. В том смысле, что не прикидывался шпионом, а оставался самим собой. Он с видимым сожалением сунул за пазуху журнал «Магическое обозрение» и щедро снял порчу и сглаз с окружающих. Заодно Игорь Николаевич продул себе чакры и приоткрыл третий глаз. Дело предстояло серьезное и неосвоенное. Приходилось напрягать энергию Чи до посинения ауры. Размашистые пассы не прошли зря.

— Отчихнись, потрох тухлый!!! — зарычал мощным басом неблагодарный сосед по скамейке.

Самого его не было видно из-за «Урюпинской правды», но грозный рык донесся до Кнабауха без искажений, заставив вздрогнуть. Артур Александрович панически боялся мест лишения свободы и их обитателей. Он попытался рассмотреть лицо скандалиста с уголовной дисфункцией речи. Но мокрая пресса надежно закрывала того от праздного любопытства.

— Кругом тюремный жаргон! — прокомментировал Кнабаух инцидент. — Похоже, курсы углубленного изучения фени не прошел только я.

Рыжов рванул к скверу, интенсивно причесываясь и дергая себя за воротник.

— … пять, шесть, семь…— тихо считал Кнабаух, стараясь не сбиться.

Экстрасенс скрестил руки на груди и юркнул в пролом ограды.

— Наблюдение затруднено, меня поймали, спасайся кто может, все идет по плану, — озадаченно перевел Мозг. Он немного подумал, покачал головой и добавил к переводу от себя: — Обнаружил Тунгусский метеорит и фараона Рамзеса.

Следующим в сквер вошел Коля-Коля. Он с трудом оторвался от «Советского спорта», размялся серией быстрых ударов и скрылся, не причесываясь. Артур Александрович покосился на раскрытый блокнот. Аналогов сложным боксерским движениям там не нашлось.

— Импровизирует, —решил он и поднялся.

Пора было возглавить слежку. Кнабаух быстрым шагом дошел до ворот. Он не любил толпу. И никогда не шел проторенными путями. Если народ ломился с черного хода, значит, он должен идти с парадного.

На этом исход наблюдателей не закончился. Обладатель мощного баса и знаток фени аккуратно сложил сырую газету. Стеклянный глаз мрачно сверкнул, отражая в искаженном виде 108-й оплот правопорядка. Моченый поднялся.

— Санек, трое сбоку на теленке, — шепнул он своему спутнику.

— Секу, папа, — ответил Гнида, вскакивая, — смайнаем без кипежа [17]

В руке его блеснула финка и снова скрылась в рукаве. Два благообразных господина двинулись на прогулку в сквер. После них осталось два номера «Урюпинской правды» и несмываемое ощущение опасности.

Сократ и Диоген дождались, пока все преследователи старшего брата скроются в убогой городской тайге. Такое количество народа, гуляющее за будущим тойоном, их озадачило. Якуты вылезли из клумбы, задумчиво пожевывая анютины глазки. Местный ягель им нравился. А ситуация — нет. Вокруг брата роился человечий гнус. На непроницаемые лица оленеводов легла тень.

— Однако, за нашим вождем тянется народ, — философски заметил Сократ.

— Однако, мутные люди. Зачем идут, непонятно. Вождь-то наш? — глубокомысленно отозвался Диоген.

Они стремительно пересекли дорогу и нырнули в кусты по другую сторону ограды. Якуты в тайге чувствовали себя почти так же хорошо, как в родной тундре.

Последним от 108-го отделения милиции ушел серебристый «лексус». Тихо урча мотором, машина тронулась с места, по дуге огибая сквер. Она идеально подходила для слежки. Практически как табуретка в качестве стола для пинг-понга. Незаметней ее мог быть разве что мамонт на Дворцовой площади. Рулил сам Бай. Рядом сидел Краб. На заднем сиденье затаился Ахмет. Его загипсованные пальцы смутно белели в полумраке тонированного салона.

Отбытие Алика под присмотром бригады Кнабауха, Моченого с Гнидой и загадочной японской мафии потрясло устои мыслительной деятельности бывших спортсменов.

— Во, крутые! — прошипел Краб. — Не успели приехать, а уже мутят темы. Такую толпу собрали, что не разберешь, кто за кого болеет.

— Якудза. Базара нет, — постукивая гипсом по коленке, сказал Ахмет, обращаясь к затылку шефа. — Интересно, а зачем им мент?

— Однозначно, нас на нашей же поляне разводят! — невнятно высказался Бай.

Ситуация складывалась абсолютно левая. Надвигался международный саммит криминала. Без якудзы кворум мог стать ущербным. А самураи бродили по городу, будто только за этим и приехали. И ответственность за провал грандиозного проекта собиралась лечь на нехрупкие плечи Бая. Такой исход Андрея Яковлевича Буркова совершенно не устраивал. В разговоре с ним по телефону куратор мероприятия от очень деловых кругов города был краток:

— Припрешь самураев по-доброму — ты в шоколаде. Не припрешь — в жопе.

Альтернатива беспокоила Бая неумолимой одномерностью. Он посмотрел на качающиеся ветки кустов, за которыми скрылись иностранцы, и рявкнул, пугая спутников, а заодно и самого себя:

— Ну, ниндзя, блин!

Смысла в словах было негусто. Не больше чем в поведении японцев. А в чем он вообще есть? Разве что в ритуальном харакири?…

«Лексус» подкатил к воротам сквера. Команда выскочила из машины. Первым бежал президент концерна «Буллит», в память о спортивном прошлом красиво работая руками. За ним имитировали галоп Краб и Ахмет. Якудзу следовало доставить на саммит любой ценой. Они старались, как на первенстве города по первой группе.

* * *
Объект горячего неполового вожделения ни черта не подозревал. За Альбертом Степановичем следили разные асоциальные элементы сомнительного качества. Рядом брел хирург-экстремал, что само по себе было жутко. Сжимая в руке финку, на перехват шел Моченый — гроза и легенда Туруханского края. Из кустов за Аликом наблюдали якуты… А Потрошилов вышагивал по влажной узкой дорожке сквера и рассуждал:

— Гипотетически цивилизованное либидо подразумевает гетеросексуальность…

Распутин старательно кивал, несмотря на головную боль. Мысли нового друга упрямо не желали проникать в мозг. Они застревали в волосатых ушах Клима и оттуда щекотали похмельную душу. «Конченый ботаник! — подумал про себя Распутин. — Как будто и не мент». Он покосился по сторонам в поисках хоть какого-нибудь ларька. Засуха внутри организма доктора называлась дегидратацией. То есть была еще противней, чем у любого другого смертного.

Вместо ларька на глаза Климу попался хромой господин. Он стремительно приближался со стороны входа в сквер. За ним трусил невысокий плешивый старик, воровато оглядывающийся назад. Что-то в поведении этой пары показалось Распутину странным. Видимо, нехарактерная для прогулки целеустремленность. Или пронзительный взгляд хромого, неотрывно нацеленный прямо на них с капитаном Потрошиловым.

— Потенция самореализации тонет в эротогенном болоте, — тонко подчеркнул Альберт Степанович свое, наболевшее.

Он увлеченно вел беседу к вершинам познания неразделенной любви. Окружающее расплывалось в пелене дождя и чувственной мути.

«Точно ботаник, — успел подумать Клим, — и точно не мент».

Хромой господин приблизился на расстояние хорошего плевка и явно не собирался тормозить. Неожиданно из рукава льняного костюма выскочил нож, тускло блеснувший на фоне зеленых кустов. Распутин вдруг отчетливо осознал, что впереди старика распространяется ледяная волна тихого ужаса. Действуя на интуиции, он согнул колени и выставил перед собой полусогнутую руку.

Потрошилов, продолжая бубнить себе под нос, сделал несколько шагов по мокрой дорожке. Моченый ощерился, заходя ему за спину. Гнида тихо зашипел, как атакующий хорек…

И тут Клим узнал старика! Недавняя встреча у «Ленфильма» вспышкой пронеслась в памяти. Правда, на месте повязки застыл жутковато неподвижный глазной протез, да и костыли куда-то пропали. Но предложение «опустить» по-прежнему жгло сердце Распутина, не давая забыть злобное существо с Петроградки.

— Вот и встретились, дед! — радостно улыбаясь, сказал Клим будто в специально подставленное морщинистое ухо.

Моченого словно ударило током. В его возрасте случайных совпадений давно не существовало. А в его деле любая встреча таила опасность. Пахан развернулся и, на секунду замешкавшись, прищурил зрячий глаз. На зоне врагов не забывают. Тем более если враги не забывают тебя.

— А! Ты, фраерок?! — ласково шепнул Моченый. — Значит, помнишь меня?

Четыре человека, целеустремленно гуляющие следом за Аликом Потрошиловым, как по команде плюхнулись на ближайшую скамейку. Им вдруг срочно захотелось почитать газету. Одну на всех. С большой дырой посередине.

* * *
Якуты сидели в кустах. Раскосые глаза пристально следили за старшим братом. Пока что потенциальный тойон ничем положительным не блистал. Для чего племени Белого Оленя мог понадобиться вождь из ментов, было неясно. Они наблюдали, пытаясь отыскать в поведении Альберта хоть что-нибудь фамильное. Время шло, оставшиеся панты в чемодане начинали подозрительно пахнуть, кандидат в вожди вел себя непонятно. Моченого и Гниду первым увидел Диоген. Он тихо присвистнул и сказал:

— Однако, сейчас брата освежуют, как олешка.

Сократ покосился на стариков-разбойников. Финка в руке Моченого навевала нехорошие предчувствия. Но папа советовал всегда мыслить позитивно.

— Однако, отец таких волков просто затоптал бы, — не очень уверенно ответил он и добавил: — Как олень.

Старики явно преследовали их брата. И, похоже, не для вручения бесплатного завтрака. Оленеводы машинально поднялись. Наблюдение наблюдением, а резать Потрошиловых в племени Белого Оленя запрещалось настрого. В тундре детей Степана Степановича называли полярными чеченцами. У них не существовало понятия «хороший — плохой». Только — «свой и чужой». Что поделаешь! Дикие, нецивилизованные люди.

Вмешаться они не успели. Внезапно за спиной братьев раздался топот. Хриплое дыхание бывших спортсменов заполнило лужайку за кустами. Якуты резко развернулись. В нескольких метрах от них стояли запыхавшиеся квадратные люди.

На память Сократ и Диоген не жаловались. Тем более что загипсованные пальцы Ахмет держал на виду. Если неожиданное появление людей из аэропорта и удивило Потрошиловых, то понять этого по их непроницаемым лицам было невозможно.

— Хау ду ю ду? — переводя дыхание, спросил Бай.

— Плохо, — по-русски ответил Сократ, — нам все время кто-то мешает.

— Во якудза дает! — изумленно брякнул Краб.

— Мне поручено, типа, проводить вас на саммит, в натуре, — пытаясь изобразить светскую улыбку, изрек Бай.

Сократ сделал шаг вперед. Широкоскулое лицо оказалось почти вплотную к трудно улыбающейся физиономии Андрея Яковлевича. Тихий свистящий голос словно заморозил на месте отчаяннее радушие братвы:

— Оставьте нас в покое!

Этикет этикетом, а терпение в число добродетелей хозяев не входило. Даже если дело касалось гостей из Японии. Краб чуть подвинул шефа и, выпятив грудь, накачанную до хорошего третьего размера, попер на наглую якудзу.

— Ты че? На нашей поляне будешь лохов окучивать, а мы, типа, соплю пожуем?! — Руки борца за место под хилым питерским солнцем сами вылетели из карманов и сложили первосортную «козу». Растопыренные пальцы замелькали, наводя сложнейший веер фирменной распальцовки высшего класса.

— Панты? — вдруг спросил Сократ.

— Панты! — фанатично подтвердил Диоген.

— Краб, они опять че-то… — шепнул Ахмет товарищу и убрал руки в гипсе за спину.

Глаза якутов внезапно округлились, одновременно наливаясь кровью. Их кулаки с хрустом сжались. В следующее мгновение по скверу пронесся душераздирающий треск. Крабу пообломали пальцы в доли секунды. Крупное, хорошо откормленное тело отбросило от боли на Бая с Ахметом. Образовалась куча-мала. Краб в ужасе и болевом шоке замолотил руками и ногами пространство, сгоряча попадая по двоим. Те рефлекторно дали сдачи. Якуты ушли по-японски. Незаметно, спиной вперед. Из кустов еще долго неслись вопли и стоны. Потом они стали удаляться в сторону выхода и стихли.

— Потому что мы — якутса! — шепнул Сократ.

Уж очень ему нравилось новое слово.

* * *
Пока в кустах происходили интересные встречи, Моченый добрался до цели. Обнаружив рядом с «телком», сыном «коровы», старого и не в меру наглого знакомого, пахан мгновенно развернулся. Его выпад был быстрее броска кобры. Финка вспорола воздух, стремясь погрузиться в живот жертвы.

Но экстремал в состоянии похмелья действовал исключительно на рефлексах. Еще не успев осознать, что происходит, Распутин поставил блок. Его нога в ботинке класса «Терминатор» с хрустом врубилась в район хромого колена не в меру агрессивного старика. Нож улетел в траву. Немецкий протез отменного качества и немалой цены жалобно лязгнул суставом и оторвался, упав в лужу. Кулак Клима с размаху вошел прямо в ослепительный голливудский оскал Моченого. Фарфоровые зубы брызнули, разлетаясь веером. Следом выскочил стеклянный глаз, игриво запрыгав по траве.

Пахан упал тяжело. Грузное тело в льняном костюме улетело на обочину дорожки, погребая под собой подбегающего Гниду. Моченый выбыл из игры. Окрестные кусты дрогнули, роняя на землю крупные капли, как слезы по его ушедшей силе и удали. Клим мутным взглядом осмотрел плоды своей подсознательной реакции и удивился. Впереди, шагах в трех, маячила спина Альберта Степановича. Сквозь дождь доносились слова монолога:

— Тенденция к самоутверждению через физиологию пагубна!

Потрошилов почувствовал отсутствие слушателя и обернулся. На траве лежал безногий одноглазый старик. Из приоткрытого рта угрожающе торчали железные штыри. Алик протер очки. Распутин стоял на месте, явно прослушав последние, самые важные выводы. Пришлось прервать разговор и вернуться. Долг служителя закона заставил его склониться над телом.

Моченый приподнял веки. В поле зрения единственного глаза влез сын «коровы» в ненавистной ментовской форме. Круглощекая физиономия издевательски плавала в воздухе, мерцая очками. В голове пахана что-то оглушительно гудело и булькало. Слова телка донеслись, словно из другого мира:

— Вам плохо?

— Да-а-а!!! — заорал Моченый беззубым ртом и отключился.

Альберт Степанович выпрямился. Вообще-то он верил людям. И слова старика сомнений не вызывали.

— Ему нехорошо? — спросил он Клима.

Распутин подумал, что врачебный долг вполне способен призвать его к оказанию помощи падшему. Заглушая не успевшую проснуться совесть, он поспешно сказал:

— Возможно.

— Что же делать? — с надеждой глядя на профессионала, спросилАльберт.

— Надо срочно вызвать «скорую»! — ответил доктор.

Крепкая рука ухватила Потрошилова за плечи и развернула к выходу.

Четыре человека отбросили окончательно размокшую за время чтения газету с дырой. Они встали со скамейки и рассредоточились по аллее. Так волки уходят в погоню за лосем. Осторожно и неуверенно. Проходя мимо лежащего Моченого, Кнабаух изрек на ухо Коле-Коле:

— Упавший конкурент — это к удаче!

* * *
Когда все закончилось, из кустов вышли якуты. В конце аллеи маячили спины, уходящие вдаль, сливаясь с дождем. На обочине валялся стонущий человек. Тот самый, что гнался за старшим братом с ножом. Над ним согнулся второй, охая и держась за сердце. Сократ посмотрел под ноги. На мокром газоне лежали человеческие клыки. Поломанные и много. Среди плохо постриженных одуванчиков белел глаз. Стеклянный протез Моченого, вылетевший от удара, пялился в серое небо, навевая благоговейный ужас. Диоген тоже опустил взгляд.

— Однако, он смотрит, — медленно и с глубоким чувством произнес он.

— Однако, не видит, — не очень уверенно отозвался Сократ.

Якуты подняли головы. Рядом с поверженным врагом валялась оторванная нога в английской туфле. Модный острый нос ботинка торчал в сторону, указывая на путь нового тойона. Они проследили за уходящим братом и дружно закряхтели. Такие разрушения не мог произвести даже отец в состоянии куража,

— Однако, затоптал! — задумчиво констатировал Сократ.

— Тойон! — восторженно поддакнул Диоген.

«Скорая помощь» приехала быстро. Трясущаяся «Газель» с красными крестами втиснулась в промежуток меж мокрых кустов. Из кабины вылез довольно упитанный фельдшер. На родной подстанции его звали Димон. Отчества молодому человеку не полагалось. Ему много чего не полагалось. Поэтому Димон все брал сам. Когда давали.

Вид обочины и разбросанного по ней пенсионера привел фельдшера в уныние. Дедушки по старой коммунистической привычке никогда не платили. И при малейшем намеке на платные услуги жаловались в райздрав. Наличие выбитых зубов, оторванной ноги и свободно лежащего на траве глаза Димона не удивило. Он горько вздохнул, предчувствуя чужую халяву:

— Что, ветераны, разлагаемся?

— Сгреби клыки, лепила, — прошипел Гнида, — и буркалу прицепи. Пакуем папу.

Фельдшер понял каждое слово. ТАКИЕ слова, сказанные ТАКИМ тоном, входят сразу в спинной мозг, минуя уши. Но пугаться не стал. Наоборот, после банального пролетарского мата феня ему понравилась.

— Классно! — хохотнул Димон. — Ногу тоже брать?

— Грузи. Бакшиш с меня.

Фельдшер был чуток. В том смысле, что даже намек на материальное выражение людской благодарности заставлял его совершать благородные поступки. Особенно по факту предоплаты. «Скорая» встала задом к месту происшествия. Моченого собрали в кучу и сложили на носилки.

— Трогай! — тихо сказал Гнида.

— Что трогать? — с намеком спросил Димон, косясь на карманы клиента.

Вместо ответа оттуда выглянула наборная рукоять заточки. Старому зэку понадобилась секунда, чтобы доказать свою преданность пахану. Водитель просунул усатую голову в салон. Он увидел кучку зубов, глаз на салфетке, оторванную ногу и над всем этим — замершего Димона с ножом у горла. После чего втянулся обратно в кабину и замер, держа руки на руле.

— Семеныч, поехали ко Всем Святым! — скомандовал хрипловатый голос фельдшера. — Клиенты нервничают.

— Слышь, таракан, не трону я твоего лепилу! — тягуче прошипел Гнида.-Трогай!

«Скорая» вздрогнула, выползла из сквера и покатилась в больницу. Семеныч ехал, боясь обернуться. Из салона доносились неясные хрипы. Казалось, что кого-то режут на куски. Или ритмично насилуют в противоестественной форме. Машина неслась по улицам, панически завывая сиреной, словно пытаясь заглушить ужас шофера.

На самом деле Гнида отключился сразу со старта. Схватившись за сердце, он выронил заточку и осел на пол. Димон философски подпер ладонью свою пухлую, плохо выбритую щеку:

— Ты чего, террорист, сам, что-ли, испугался?

— Сердце, — захрипел из-под носилок старик. — Папу спасай, лепила! Я сам как-нибудь…

Даже в суровом сердце фельдшера «скорой» есть место человеческим чувствам. Димон расстегнул замки на укладке неотложной помощи. Неуверенная улыбка прошмыгнула у него между носом и подбородком.

— Хлипкий какой террорист! — хмыкнул он. — Треснутый Орешек-два.

Кислородная маска легла на морщинистые щеки Гниды. Брызнула тонкая струйка, вылетая из шприца. Всю дорогу до больницы имени Всех Святых шла успешная борьба за жизнь шестерки. Димон кряхтел и не сдавался. Моченый хлюпал беззубым ртом и никому не мешал. Так их и сдали в приемное отделение. Пару бессознательных татуированных тел. В комплекте с ногой, глазом и зубами отменного качества.

На прощание Гнида извлек из-под подкладки комок мятой зеленоватой бумаги и сунул фельдшеру в карман.

— Держи, толстый! Если что, мы с Моченым — должники. — Тусклые глаза старого зэка липко прошлись по лицу Димона, словно ощупав душу чувствительными пальцами карманника.

Гниду унесли. А желание никогда больше с ним не встречаться осталось. Димон поежился и шепнул:

— Я не толстый. Я милый! — Он развернул полученный от странного клиента комок. Приятное предчувствие, как ни странно, сбылось. Благодарность оказалась нормального стодолларового размера. Димон облегченно хмыкнул: — Если нужно будет, заезжайте еще!

* * *
Кафе «Старый Дятел» встречало гостей одноименным чучелом на входе. С него периодически сыпались нафталин и перья. В клюве у птицы торчал ерш. Видимо, обозначая фирменный коктейль заведения. Возможно, в паре с рыбой какой-нибудь пеликан смотрелся бы правдоподобнее. Но это был дятел. И с этим уже ничего нельзя было сделать. Впрочем, в кафе щедро наливали. Поэтому интерьер, антураж, дизайн и прочие еврейские выкрутасы никого не интересовали.

Клим Распутин брезгливо стряхнул трухлявое птичье перо с плеча и устремился к стойке. Следом за ним потрусил Алик.

— Есть кто живой?! — рыкнул экстремал.

Ему было плохо. Головная боль стала невыносимо гнусной. Терпение истощилось. Похмелье было смерти подобно. Он упал грудью на стойку, шумно втягивая воздух. В ответ на отчаянный призыв откуда-то снизу проклюнулась плешь. Она сияла в лучистых огнях кофеварки и бликовала зайчиками. Обладатель столь колоритной особой приметы сам в глаза не бросался. Он и торчал-то из-под прилавка как запрещенный товар. Чуть-чуть. Исключительно для тех, кому очень надо.

— Да-а? — донесся ленивый ответ на вопль страждущего.

— Давай водки! — облегченно выдохнул Клим.

Мучениям наступал вожделенный каюк.

— Водки-и? — робко пискнул сзади Альберт Степанович.

— Какой?! — немного бодрей спросил бармен.

— Хорошей, — тут же уточнил Распутин, — и запить.

Они заняли угловой столик. Между ними возникло лучшее, что было в «Старом Дятле», — ледяная бутылка имени Менделеева.

— Давай, друг, выпьем за родство душ, — провозгласил Клим, — нам, нормальным мужикам, надо держаться вместе. И подальше от розовых фламинго!

Альберт Степанович поднял пластмассовый стаканчик повыше, повинуясь неистребимому инстинкту коллективизма. Тут же глубоко изнутри маминым голосом зашипела совесть: «Альберт, не пей!» Он заметался. Душа ныла и требовала радикальных средств. Но мама есть мама.

Однократно булькнув, в доктора Распутина первая доза пошла по адресу. Пошла хорошо. Мутновато-красные глаза вдруг сверкнули, приобретая позитивное энергетическое свечение.

— Уф-ф! Отпустило, — сытым тигром зарычал Клим. — А у тебя что, не идет?

Последний раз Алик искушал себя зеленым змием после института. После чего общение с однокурсниками прекратилось навсегда по неизвестной причине.

— Не знаю, — честно бтветил Потрошилов, опасливо нюхая стакан.

Холодный «Менделееев» притягательно пах пороком. Алик выдохнул, как это делали настоящие киногерои, и припал к истокам отечественного менталитета.

— О! — хлопнул его по плечу Клим. — А говорил, не помнишь!

Потрошилов неуверенно запил отраву соком. В животе стало непривычно тепло. Грехопадение оказалось довольно приятной штукой. Голова закружилась от собственной смелости.

Двери «Старого Дятла» приоткрылись. К стойке скользнули две бесплотные тени, тихо ступая по полу унтами. Если бы у друзей было желание приглядеться, они бы заметили широкие скулы, виднеющиеся из-за-слегка оттопыренных ушей. Но Клим продолжал старт. Вторая порция пролилась в стаканы с шелестящим бульканьем. В тон дождю и настроению.

— Предлагаю проводить последнюю пулю, пролетевшую мимо! — туманно завернул доктор.

Взаимопонимание у них с Аликом, что и говорить, зародилось. Потрошилов сгреб со стола стакан и задушевно продолжил:

— За несовершенную глупую ошибку!

Два кадыка метнулись вверх и резко опустились, словно проталкивая пыж ледяной водки по жерлу накаляющейся судьбы. В противоположном углу кафе понимающе кивнули. Якуты ценили красоту фразы.

— Однако, пьет, как папа, — сделал умозаключение Сократ под аналогичную дозу «Менделеева».

— Тойон! — с блаженной улыбкой поддержал его Диоген.

Двери снова открылись. Вошли Рыжов и Чегевара. У них денег на водку не было. В оперативных целях они взяли пива и сели у окна. Чегевара поправил воротник и трижды высморкался. Экстрасенс шесть раз причесался, меняя направление зигзагом.

Артур Александрович Кнабаух, оставаясь незаметен в тени фонарного столба, достал блокнот и перевел:

— Объект на месте. Аура сиреневая. Чакры закрыты. — Он аккуратно спрятал шпаргалку в карман и добавил тем же тоном: — Зачем он ушел из дурдома?

По другую сторону столба Коля-Коля синхронно выразил недоумение крюком слева.

* * *
Альберт Степанович Потрошилов сидел за стаканом алкоголя в обычной забегаловке. Для большинства землян это было заурядным явлением. Для его мамы, бывшей учительницы биологии, приравнивалось к катастрофе. Сам Алик открывал горизонты. После второй порции все вдруг встало на свои места. Розовая пелена упала с глаз. Прямо на Люду. Окрашивая ее в нетрадиционный цвет. Альберт снял очки. Его интеллигентное лицо неожиданно, как молния, прорезала ехидно-ироничная улыбка. Капитан Потрошилов расправил плечи и сказал дружественно настроенному пятну напротив:

— Лесбиянка мерзкая!

Доктор Распутин, ничуть не смущаясь тем, что расплывается на глазах у окружающих, тут же отозвался:

— Мо-ло-дец! Прозрел, на…конец?

— Клин вышибают Климом!

— Поедем к цыганам?

— К цыганкам, — строго поправил его Алик.

— Тогда предлагаю плеснуть в душу за прекрасных дам.

— И за то, что мы их — АМ! — плотоядно зарычал Потрошилов.

Он почувствовал себя уходящей в небо ракетой. Внутри бурлило реактивное топливо, сопла ноздрей извергали пламя, а бортовой компьютер логично выстраивал новый курс жизни. Алик нахально откинулся назад, на спинку стула, и нескромно расхохотался. Такое он позволял себе один раз в год. На День милиции. Оставаясь один в комнате дежурного. Ибо его постоянно ставили в праздник на смену как единственного непьющего сотрудника.

К вечеру под второго «Менделеева» выяснилось, что цыган в Питере мало. А те, что есть, никак не вызывали желания к ним ехать. Особенно к цыганкам. Тем временем, по мере опорожнения тары, Альберт Степанович взлетал все выше. Алкоголь проникал в поры, окончательно, преображая его личность. Даже мешковатый милицейский мундир неожиданно оказался узок в плечах. Отчего был залихватски расстегнут на две пуговицы.

— Без женщин мир теряет смысл, — Потрошилов огляделся.

Якуты мгновенно исчезли под столом. Рыжов сотворил пентаграмму для отвода глаз, защищая себя и Чегевару от непрошеного внимания. Алик укоризненно моргнул. Даже без очков было видно, что слабого пола в «Старом Дятле» нет. Он в один прием допил остатки «Менделеева» и закусил. Бутерброд со шпротами, от неприцельно-близоруких тычков пальцами в тарелку превратившийся в пюре, застрял во рту. Полкильки осталось висеть снаружи. Альберт Степанович склонил голову набок, став похож на символ кафе.

— Женщины просто так в природе не встречаются! — сказал Клим. — Я лично знаю только одно место, где они есть.

— Панель? — искушенно спросил Алик, надо сказать, без ханжеского презрения. Скорее, с любопытством.

— Это не женщины. Они притворяются, — шепотом открыл другу страшную тайну Распутин. — Женщины работают у Всех Святых! Пойдешь?

Алик подумал и ответил твердо:

— Побегу!

Они покинули «Старый Дятел». В темноте осталась светиться потная плешь бармена. На прощание дверь жизнеутверждающе хлопнула, как выстрел из стартового пистолета. С чучела несчастной птицы сошла нафталиновая лавина, засыпав Чегевару. В коротких волосах Рыжова застряло черное перо. Скользнувшие мимо якуты с уважением присели. В тундре перья носил исключительно шаман. И то по большим праздникам.

* * *
Алик и Распутин целеустремленно брели по аллеям сквера. За ними двигался целый эскорт. Якуты крались кустами. После литра местной огненной воды их качало. Кусты трещали, будто сквозь них шли лоси. Экстрасенс Рыжов тайно следил за милиционером и хирургом, не сходя с дорожки. Он не прятался. После пива Игорь Николаевич вышел на пик биотоков, лишь иногда отлучаясь в кусты. Его внимание целиком поглощала аура объекта. Полбеды, что она играла серыми красками. Вдобавок у нее была красная кайма!

Шедший рядом Чегевара шпарил молча. Только тонкие губы борца за правду беззвучно шевелились. Он сочинял на ходу письмо в комитет общественного питания. По его мнению, такими чебуреками, как в «Старом Дятле», должна была заинтересоваться прокуратура. Следом за ним прыгал Коля-Коля. Красная майка «Трудовых резервов» полыхала сквозь дождь. От резких хуков свистел воздух. На воле ему было хорошо. Хотя пасмурным вечером исчезли все тени. То есть биться было решительно не с кем.

Подслушанный в кафе разговор позволил Мозгу заплести интригу. Кнабаух, тонко просчитав ситуацию, доехал до больницы на автобусе. Он прибыл раньше всех, избежав прогулки по раскисшим дорожкам. Это было очень хитро. Вот что значит развитой интеллект!

Да, противники у Алика были достойными. Тучи сгущались. Все ближе падали снаряды. Вот-вот должна была грянуть буря. А он даже не подозревал, как близка опасность. Не предупрежден — значит не вооружен. Знание — сила, незнание — счастье. И лишь Белый Олень простирал над ним свои большие рога, защищая нового сына от неприятностей.

* * *
Больница имени Всех Святых крепко сидела посреди кое-как облагороженного пустыря. Фундамент утопал в потрескавшемся асфальте. Пандус приемного отделения припал к земле, демонстрируя неразрывную связь пациентов с почвой, как намек на конечный результат лечения,

— Альберт, — сказал Распутин, — вот место крушения надежд!

Потрошилов остановился. Остроносые туфли казенного образца чавкнули, вкапываясь в глину. Капитан встал как монумент. Без очков больница казалась гробницей фараона. Окна приемного отделения светились глазами печального сфинкса. Здесь покоилась прошлая жизнь великого сыщика. Алик обнажил голову в память о наивных заблуждениях. Он стоял, держа фуражку на сгибе локтя, и многозначительно молчал. Потому что не мог говорить. Язык устал и не ворочался.

Неподалеку изумленно хрипел Рыжов. Внезапное и полное исчезновение серой ауры его потрясло. Таких казусов история паранормальных явлений еще не знала.

— Абзац! — наконец выдавил Алик. — Пойдем дружить с женщинами.

— Против кого? — озадаченно спросил Распутин.

— Против всех!

Двое разочарованных мужчин выдернули ноги из глины и зашагали к больнице.

* * *
Гардероб больницы имени Всех Святых никак не походил на ворота рая. Скорее, наоборот. Судя по наличию церберов. Охрану, несомненно, возглавляла гардеробщица.

— Куды-ы?! — встретила она появление грязных ботинок Потрошилова.

Отреагировав поначалу на рефлексах, старушка подняла голову. Дальше шла милицейская форма. Она осеклась, но было поздно. Потрошилов ощутил женское присутствие и двинулся к ней. Без очков он ничего не видел, а потому двигался на голос. Между пересохших губ вылез язык. Свежая красная слизистая, выращенная после ожога с помощью Люды и «Олазоля», завораживающе блестела. Плотоядное движение слева направо вышло на славу. Гардеробщица ощутила горячее желание нырнуть под стойку. И не только от испуга. Почему точно, ей не вспомнилось. Видимо, в силу возраста.

Альберт Степанович тихо заурчал и пошел в атаку. Но Клим Распутин был силен и проворен.

Он сцапал друга за плечо и гаркнул на весь вестибюль:

— Туды-ы! Со мной это!

Бабушка выдохнула с видимым облегчением и затаенным разочарованием. Алик недоуменно тряхнул головой. Чего он хотел от старушки, Потрошилов не понял и сам. Хотя какие-то приятные ощущения разливались по телу от груди до… колена.

Кнопки в лифте были расписаны по названиям отделений. Длинный палец Распутина уверенно ткнул в «Хирургию». Алик присмотрелся и попытался отковырнуть надпись «Психиатрия». У него почти получилось. Жаль, пришлось выходить.

Якуты вошли в больницу легко. Перед стойкой гардероба они опустились на четвереньки и, скрываясь от гардеробщицы, быстро проползли к дверям, ведущим на лестницу. Охранник моргнул и принялся усиленно тереть глаза. Признать, что в конце смены он видит ползающих по вестибюлю очкастых оленеводов, значило расписаться в умственной неполноценности. Проползая мимо, Сократ поднял голову и приложил палец к губам. Диоген показал язык. Охранник нервно отвернулся, убеждая себя, что унты и полушубки долго мерещиться не могут. Так оно и было. Когда он отважился снова посмотреть вниз, от якутов остался только стойкий аромат свежевыпитого «Менделеева».

Очутившись внутри, Потрошиловы похитили со стены схему пожарной эвакуации. Упускать брата из виду было нельзя.

— Однако, большая яранга, — оценил масштаб поисков Сократ.

— Найдем, — успокоил его Диоген, — главное, чтобы он нас не заметил. Пройдем каждый этаж и найдем.

Якуты поднялись с четверенек и начали прочесывать больницу. Брат Потрошилов не мог затеряться среди Всех Святых. Он оставлял следы.

* * *
Мокрый капитан милиции источал запах, чуждый лечебному учреждению. От него пахло застенками КПЗ, казематами 108-го отделения милиции, а также водкой и шпротами. Клим вошел в ординаторскую и принюхался. Диссонанс был налицо. Гармония ароматов прокисшего пенициллина, гнойных ран и содержимого больничных суден рушилась. Распутин подозрительно ткнул пальцем в сырой китель Алика. На пол упали серые милицейские капли. Чужеродный запах усилился.

— Тебя надо переодеть, — заявил доктор, — у нас так не пахнут.

Альберт Степанович наморщил нос. После литра «Менделеева» обоняние увяло. «Да-а, теперь я не ищейка», — печально подумал сыщик.

Щедрой рукой Клим зачерпнул из шкафа ворох операционных костюмов. Целых два. Белый и зеленый.

— Выбирай! — предложил он другу.

Потрошилов с любопытством осмотрел гардероб. На зеленой хирургической рубашке опытный глаз тонко подметил обильные пятна бурого цвета, похожие на…

— Портвейн? — с робкой надеждой спросил Алик.

— Кровь! — зловещим шепотом ответил Клим, и неожиданно захохотал.

«Менделеев» активно попросился на выход. Потрошилов судорожно сглотнул. Клим с сожалением вернул испачканный костюм на место.

— Надевай чистый, — скомандовал он, с головой исчезая в шкафу.

Когда Распутин вылез, Алик уже стоял в облике хирурга. Рукава и штанины были подвернуты в три оборота. Клим со стуком водрузил на стол бутылку виски.

— «Блэк Джек»! — гордо объявил он.

— Ай эм э доктэ! — не менее гордо ответил Потрошилов.

В тон ему громко чавкнули промокшие милицейские ботинки. За что и были заменены на тапки. В плане обуви ничего похожего на потрошиловский размер у Клима не нашлось. Только белые шлепанцы врача-консультанта Инны Георгиевны. Зато вышло в цвет.

— И на какого доктора я похож? — с интересом рассматривая себя в кривое зеркало над раковиной, спросил Алик.

Клим честно попытался сфокусировать взгляд. Потрошилов с закатанными рукавами и штанинами смотрелся жутковато.

— Менгеле, — ответил хирург правду, только правду и ничего… хорошего в такой прямолинейности, в общем-то, нет.

— Выпьем? — огорченно спросил Алик.

Еще вчера подобные слова, не говоря уже о действиях, он мог произнести только по решению суда. Тем более воплотить.

— Могу! — твердо сказал Распутин.

И они «уипили уиски». Как должны бы говорить англичане. «Блэк Джек» проскользнул без закуски. Три раза. И все три удачно. Алик покрутил головой. В организме происходили изменения. Ему явно чего-то не хватало.

— А в гости сюда никто не заходит? — тонко намекнул он.

— Пей спокойно, — небрежно отмахнулся Клим.

Периодически на хирургию с инспекцией заглядывал главврач Крумпель. Но на такой случай имелась договоренность с дежурной сестрой. Их бы предупредили заранее.

— Может, тогда мы куда-нибудь сходим? — сделал еще одну попытку Алик.

Потрошилову хотелось перемен. Как интеллигентный человек он не мог сформулировать четко, каких. Но хотелось сильно. Папины гены требовали. Клим туманных намеков не понимал. Ему нужно было выговориться.

— Понимаешь, друг, — начал он долгую застольную беседу, — мы, хирурги, — портные из материала заказчика,..

Альберт Степанович замер на вдохе. Откровение Распутина заслуживало того, чтобы его запомнить. Он наморщил лоб и постарался. Крылатая фраза вошла в Потрошилова, отпечатавшись почти дословно где-то в глубине полушарий.

— Мы, хирурги, и с женщинами так. Знаешь, сколько у нас в больнице женщин? Возьмем, например, Люду.

— Не возьмем, — неожиданно возразил Алик, — она точно против!

— Против кого? — удивился Клим.

— Против нас!

— Пожалуй, — согласился Распутин, потрясенный мудростью друга.

Они снова выпили. Причем Клим — экстремально. Стакан без содовой. Виски оказало на него положительное действие. То есть положило на диван. Оттуда доктор ощутил себя полиглотом. Удобно устроившись головой на деревянной спинке, он без труда перевел надпись на бутылке.

— Черный Джек! — Клим многозначительно всхрапнул. — Сделал свое черное дело!

Стресс, ночь на скамейке под дождем и полтора литра спиртного сломили Распутина. Он прикрыл глаза и спрятался от проблем и забот на пятьдесят процентов. То есть — он их видеть перестал. Могучее тело доктора содрогнулось. Ординаторскую огласил богатырский храп.

* * *
На крыльце специального выхода больницы имени Всех Святых топтался человек. На город на двигалась ночь. Одинокие девушки либо спешили домой, перебежками от остановок общественного транспорта, либо застыли на обочинах проспектов. В зависимости от профессии. Народ потянулся к ларькам на вечернее пиво, В малогабаритных квартирах двенадцать телепрограмм открыли стрельбу по плохим американским парням, интеллектуально развлекая нацию. Человек у больницы стоял в одиночестве и темноте. Он ждал.

Черный микроавтобус с московскими номерами подъехал почти бесшумно. Иосиф Моисеевич Крумпель влез в круг света неоновых фар, мелко кивая в знак приветствия. Номенклатурное брюшко подпрыгивало в такт движениям головы. Таких гостей главврач еще не встречал. Поэтому опасливо косил глазами по сторонам. По его мнению, следом мог явиться и губернатор, и министр здравоохранения. Что там министр! Мог даже лично районный прокурор, товарищ Чанахия.

Однако, кроме микроавтобуса, ни одна машина не потревожила тишину больничного двора. Специальный выход с табличкой «Морг» и не предполагал лишней толкотни на входе. Приглушенно щелкнула дверь. На оскорбительно плохо подметенный асфальт ступила нога в штиблете крокодиловой кожи. Крумпель надул щеки, подчеркивая значимость своего присутствия.

Из микроавтобуса вышел крайне респектабельный господин. Безупречный темный костюм сидел на нем, как бикини на топ-модели, без единой складки. На руках у него красовались тончайшие лайковые перчатки, матово блестящие в полумраке. На Иосифа Моисеевича он обратил внимания не больше, чем на больничную помойку. Благородное лицо мимолетно скривилось при виде обшарпанных стен. Высокий гость сделал шаг вперед и сказал:

— Любезнейший, это и есть больница?

Крумпель перестал кивать. Вопреки собственной воле он развел руками, как бы извиняясь за все:

— К сожалению!

— Мда-а…— глубокомысленно изрек господин.

«Снимут!» — панически решил главврач. Но сказать, а тем более сделать ничего не успел. Да и что тут сделаешь? При убогом финансировании родимой медицины средств едва хватало на строительство сауны при физиотерапевтическом отделении. Что уж тут говорить о стенах больничного морга. Тем более усопшим интерьер был до лампочки.

— Работаем! — вдруг звучно скомандовал респектабельный господин.

Крумпель застыл от неожиданности, потрясенный резким изменением обстановки. В одно мгновение двор заполнили люди, чемоданы и коробки. Будто в микроавтобусе привезли рог изобилия. На загаженный асфальт у последнего порога медицины хлынул поток невероятно качественных вещей и идеально одетых господ. Пришельцы явно принадлежали к элитной породе небожителей. Во всяком случае, ничего подобного, например, среди высших медицинских кругов города, Иосифу Моисеевичу встречать не доводилось.

— Отомри! — небрежно щелкнув пальцами перед крупным носом главврача, сказал старший из гостей. — Показывай, куда идти.

Крумпель встрепенулся и распахнул дверь перед москвичами. Сам он суетливо проскользнул во главу процессии. Путь оказался недолог. В небольшом зале морга он закончился.

— Здесь, — виновато прошептал Иосиф Моисеевич.

— Мда-а, — повторил господин в крокодиловых туфлях, — низший уровень. Хуже только в могиле.

«Точно снимут!» — понял Крумпель.

— Где клиент? — Вопрос заставил его подпрыгнуть на месте.

— Везут! — быстро ответил он.

И солгал. На самом деле до утра итог лечебного процесса вниз не спускали. В морге водились крысы. А выдача тел с подпорченными носами и ушами подрывала авторитет руководства. Главврач всем телом изобразил готовность к сотрудничеству и юркнул к выходу.

— Пойду, потороплю-ю-ю! — донеслось убегающее эхо.

Группа начала подготовку. Задача перед ними стояла конкретная, четкая и очень не простая. Они были лучшими в своей специфической профессии. Никто в стране, а то и в мире, не мог конкурировать с элитным подразделением последних имиджмейкеров ритуальной фирмы «Московская недвижимость».

Они недоуменно, с легким презрением посмотрели вслед Крумпелю. В столице такое безобразие невозможно было даже представить. Но вслух никто не сказал ни слова. Предстояла Работа. Следовало подготовиться по высшему классу. Впрочем, иначе они и не умели.

В углу мгновенно появилась складная стойка вешалки. Переодевались быстро. Через несколько минут группа стала похожа на отряд космонавтов. Одноразовые костюмы салатного цвета отличались от скафандров лишь отсутствием прямой связи с Байконуром. Перчатки и капюшоны с пластиковыми щитками усугубляли сходство. В ноздри были вставлены специальные фильтры. Обслуживаемый контингент имел привычку пахнуть. Это было интимное дело клиента. Но мешать Работе никто права не имел.

Влажный потолок и стены ритуального зала покрыли специальной пленкой. На объект не должно было упасть ни одной лишней пылинки. Не говоря уже о пластах отваливающейся штукатурки. Поверх ультрасовременного покрытия каждый укрепил собственное подтверждение профессионализма. Дипломы международных конкурсов и престижных соревнований среди парикмахеров, визажистов, стоматологов, модельеров и прочих рыцарей чужого имиджа были запаяны в пластик. Клиенты должны были знать, что имеют дело с профессионалами высочайшего класса.

Электронную швейную машинку установили в углу. Рядом поместили столик с маникюрным набором и аппаратуру стационарной стрижки. Зал превратился в эксклюзивный салон красоты. Прощальной. А значит — безукоризненной.

Клиент, разумеется, принадлежал к ВИП-классу. Особенно после безвременной кончины. Председатель совета директоров крупнейшего банка города, депутат и личный друг кого-то из родственников президента был молод. Если бы не внезапный сердечный приступ после непродолжительного месячного застолья, он мог бы жить и жить. В гроб такой человек не мог попасть абы в каком виде. Исключительно в лучшем. Чем при жизни.

Закончив приготовления, группа, по традиции, присела. Старший имиджмейкер установил на пустой пока стол фото клиента. Пятилетней давности. Таким его хотели видеть безутешные родственники. Рядом встала бутылка «Мартеля». Работа с покойниками — стресс. А лучшего средства от него не было даже в столичных аптеках.

Под тихий звон хрустальных рюмок прозвучал ритуальный тост:

— За клиентов, которые никогда не возвращаются, господа! За мертвых, которые дают нам жить!

* * *
Альберт Степанович дотронулся до плеча павшего друга. Клим отозвался оглушительным раскатом храпа, но оживать не стал. Победа «Черного Джека» была полной. Алик сел и немного погрустил под стакан виски. Пить одному не хотелось. Он прислушался к себе. Внутри рычал лев, требующий выхода на волю. Ощущение было новым. После рюмки шампанского под строгим маминым контролем такого никогда не случалось. От изучения собственного внутреннего мира Алик перешел к внешней среде.

За дверью ординаторской ему мерещились призывные нежные голоса и манящий женский смех. Там, снаружи, кипучим гейзером била бурная жизнь. Она звала в свои страстные объятия. Смутные желания проснувшегося льва толкали Потрошилова к выходу. Он еще раз посмотрел на тело Клима. И даже совершил контрольную попытку продолжения дружбы. Распутин дружить не хотел. Несмотря на вопли в самое ухо и поливание холодной водой.

Алик обиделся, но навязываться было не в его характере. Он расправил плечи и шагнул навстречу новой жизни. Решительное просовывание головы в приоткрытую дверь выявило пустоту в коридоре. Потрошилов смело протиснулся в узкую щель целиком. Отсекая себе пути к отступлению, он потянул за ручку и закрыл ординаторскую.

Вопреки ожиданиям, признаков бурной жизни в коридоре не наблюдалось. Никаких. Абсолютно никаких. Очевидно, эпицентр активности медицинского персонала находился где-то в другом месте. Алик широко улыбнулся и отважно качнулся в сторону лифта. Этаж был выбран наугад. Для хорошего человека везде найдется компания.

* * *
Неврологическое отделение пребывало в растерянности. Тяжелый пациент поступил под вечер. Как раз после скромного банкета по поводу дня рождения Авиценны. Инвалида положили на только что освободившуюся койку в коридоре. Рядом на стуле разместили глаз и зубы, почему-то прибывшие отдельно от хозяина. Старик периодически постанывал, не шевелился и на вопросы не отвечал. Он застыл поверх одеяла, скрестив на груди руки. Правая нога была неестественно вывернута в сторону, словно ее просто засунули в штанину, приставив к колену.

Профессионализм не зависит от настроения и степени опьянения. Поступивший больной должен быть осмотрен, невзирая ни на что. И он был осмотрен. Доктор тщательно обстучал пациента молоточком, стараясь дышать в сторону В принципе, диагноз был ясен. Сотрясение мозга сомнений не вызывало. Но, помимо классических симптомов, обнаружился досадный феномен. Коленные рефлексы на правой ноге отсутствовали напрочь! На левой, все было как обычно. А на правой — отсутствовали и все! Несимметричность была вопиющая.

Разбудили заведующего отделением. Тот Авиценну уважал больше рядовых сотрудников. Поэтому долго просыпался и фокусировал взгляд. Необычное расположение обследуемого колена ввело заведующего в транс. Надо отдать должное опыту старого клинициста. Молотком он владел виртуозно. Раз за разом он бил в одну заветную точку и не промахнулся ни на сантиметр. Пока его вежливо не оттащили за халат.

Ситуация складывалась серьезная. Несовпадение реакций слева и справа тревожила коллектив. Консилиум состоялся в ординаторской. Споров было достаточно.

— Парез?

— Паралич!

— Ваше здоровье!

— Ушиб?

— Инсульт!

— Ну, будем здоровы!

— Бабинский? [18]

— Россолимом! [19]

Заведующий глубокомысленно поставил точку:

— Меня настораживает необычная локализация. Зовем хирургов!

В ожидании консультанта с хирургии помянули великого врача древности, вспомнив, что он был еще и Ибн-Синой. Тоже какая-то путаница. Но пытливые светила неврологии больницы Всех Святых любили сложные задачи.

* * *
Алик наткнулся на консилиум случайно. Небольшую толпу в коридоре неврологического отделения обойти было невозможно. Он интеллигентно полез в обход, но зацепился за ножку больничной койки и чуть не упал. Невропатологи разом смолкли. Ближайший к Алику доктор впился цепким взглядом в бейджик на кармане и прочитал вслух самые крупные буквы:

— Хирургическое отделение.

— Наконец-то! — шумно обрадовались коллеги и потащили Потрошилова к койке. — Вот пациент!

Историю с ногой и коленными рефлексами Алик выслушал, не моргнув глазом. Признаваться в том, что настоящий хирург спит с «Черным Джеком», он и не подумал. В нынешнем состоянии Альберт Степанович мог все что угодно. Кроме предательства друга. Он многозначительно покашлял. Ему тут же предъявили феномен.

Коллеги вокруг смолкли и расступились. В больнице Всех Святых хирургов побаивались. Альберт Степанович мог работать без помех. Невропатологи тактично отошли подальше. Он склонился над Моченым и спросил:

— Товарищ! Ау! Вам плохо?

Авторитет приоткрыл левый глаз. Голос был знаком до боли. Слова всколыхнули воспоминания тридцатилетней давности. Он словно спинным мозгом почувствовал приближение сына ненавистной «коровы». В голове гудели колокола и мельтешили болезненные обрывки мыслей. Вдруг из белесой мути вынырнула гадостная физиономия в обрамлении медицинского прикида. Услышав издевательский вопрос, Моченый собрал волю в кулак и заорал изо всех сил в лицо врагу:

— ДА-А-А!!!

От непосильного выброса энергии сознание его вспыхнуло прожектором на вышке зоны и угасло. Авторитет впал в кому.

Алик собрал морщины на лбу. По его мнению, каждое движение больного могло означать нечто важное. Его мутноватый взор наткнулся на вывернутую ногу. По спине потек холодный пот. Оторванные конечности были его очень слабым местом. К горлу подступила тошнота.

В последнем отчаянном скачке интеллектуального напряжения Потрошилов внезапно осознал, что крови нигде нет. Преодолевая себя и думая о Климе, он аккуратно взялся за пятку. Протез легко вылез из штанины. Крепежный механизм располагался в районе колена. Алик вспомнил далекое инженерное прошлое, сунул ногу обратно и пристегнул на место одним движением. Раздался легкий щелчок. Внешняя симметрия восстановилась.

Раздался дружный вздох восхищения. Свидетели подлинного чуда остолбенели. Нетерпеливые руки с молоточками потянулись к пациенту. С чувством выполненного долга Алик сделал шаг в сторону. Невропатологи застучали как стая дятлов. Моченый лежал безучастно, в глубокой коме. Рефлексы отсутствовали с обеих сторон. Вожделенная симметрия внутренних реакций была достигнута. Одновременно с внешней. И все — одним непринужденным движением!

По этому поводу установилась восторженная тишина. Потрошилов почувствовал, что плывет в лучах уважения и славы. От него ждали каких-то специальных слов. Престиж ронять было нельзя. Но и как его нести, Алик не знал. Он выпятил грудь и, не задумываясь, изрек:

— Мы, хирурги, — сапожники без сапог!

Возможно, в цитату «от Распутина» и вкралась ошибка. Это было неважно. Он победил. Симметрия восстановилась. Невропатологи бурно зааплодировали профессионализму коллеги. Альберт Степанович важно развернулся и пошел к выходу. Он уходил с чувством выполненного долга. Сделав свое трудное дело. Затащив престиж хирургии на недосягаемую высоту. Вдогонку ему неслась овация. Невропатологи хлопали молотками по своим ладоням и качались вслед Алику.

Юркнув в лифт, он обессиленно прислонился к стенке и порывисто сорвал с себя предательский бейджик. Снова оказаться хирургом ему не хотелось. Пора было возвращаться назад. Больше бродить по больнице ему не хотелось. «Блэк Джек» стремительно всасывался в кровь, вызывая головокружение. Створки лифта раскрылись. Альберт Степанович вернулся на хирургию.

Куда можно пойти вечером, если ты вдруг попал на хирургическое отделение? Можно направо. А можно налево. Алик покрутил головой. Разницы в маршрутах не было никакой. Он хотел было тронуться с места. Хотя бы вперед. До противоположной стены. Чтобы вспомнить алгоритм передвижения по ровной поверхности. Но не успел. На отделение вошли четверо. После закрытия левого глаза их оказалось двое. После закрытия правого люди неожиданно исчезли. Вместе с коридором и стенами.

Алик постоял в темноте. Легкие шаги звучали все громче. Он открыл глаза и гениально изобразил приветливую улыбку. Приближающиеся люди выглядели светлыми размытыми пятнами. Потрошилов привычно занялся дедукцией. «На хирургическом отделении ночью ходят или в туалет, или по делу. Вчетвером в туалет не ходят. Значит — по делу. Дела на хирургии могут быть только у хирургов. Значит…»

Якуты искали брата. Результаты прочесывания семи этажей и подвала удручали. Никто не видел милиционера в очках. Как и без очков. И вообще выяснилось, что большинство персонала видело стражей порядка исключительно «в гробу и белых тапках».

На восьмом этаже одиноко стоял белый человек. Весь белый. Как тотемный олень родного племени. В смысле, одетый в белое. Вплоть до тапочек.

«Хирург», — подумали якуты.

«…хирурги», — закончил логическую цепочку собственного изготовления Алик.

Расстояние сократилось почти до интимной близости. Потрошилов открыл рот. Из пересохшего горла трудно полезли слова приветствия. И застряли. Он остолбенел, синея от мгновенного удушья. Шок был велик и внезапен. Перед ним стояли до боли знакомые чукчи в очках!

«Поймали!» — дрогнул душою Алик.

«Поймал!» — изумились Сократ и Диоген.

Старший брат оказался хитер. Сначала вычислил наблюдение, потом устроил засаду с переодеванием! Он играл с ними, как песец с полевкой!

Альберт Степанович трезво оценил ситуацию. Восточные лица с раскосыми глазами явно принадлежали азиатам. Пытаясь выиграть время, он спросил без надежды на откровенность:

— Вы кто?

— Якуты, — уклончиво ответил Сократ. Время правды еще не пришло.

Потрошилов задумался. Странные чукчи в очках оказались якутами. Это было понятно, но ни черта не проясняло. Зачем они преследуют его днем и ночью, оставалось загадкой. Никакой прозорливости не хватало для. нахождения причины. В то же время почему-то стало страшно. Он вежливо кашлянул, показывая, что никого не боится.

«Решает, что с нами сделать», — поняли Сократ и Диоген. Они переглянулись. В памяти еще свежи были воспоминания о растоптанном в сквере старике с ножом.

«Решают, что со мной делать», — догадался Алик. Он вспомнил, как безжалостные якуты мчались за «Запорожцем», и вздрогнул. В пустынном коридоре зловеще запахло трагедией.

Потрошилов немного сдвинулся влево. Якуты — вправо.

— Что вам от меня нужно? — строго спросил Алик.

«Может, скажут?» — появилась вдруг у него глупая и жалобная мысль.

По тону брата Сократ с Диогеном поняли — сейчас произойдет страшное. «Может, сказать?» — подумали они.

— Ничего, — с невинной улыбкой ответил Диоген. Открываться было рано. Приходилось играть с огнем.

А расстояние между братьями увеличивалось. Как три положительных заряда они отталкивались друг от друга. Кто-то должен был.напасть на кого-то. Это было ясно, как полярное сияние. Причем каждый из Потрошиловых не сомневался в кандидатуре жертвы. Звенящая тишина сгустилась. В клубах густого перегара затрещали голубоватые искры ужаса. Паника разрослась грибом атомного взрыва.

Альберт Степанович не выдержал первым. Его было меньше. Значит, физически он проигрывал точно. Алик набрал в легкие воздуха, начиная разворот. Якуты отступили на шаг, одновременно поворачиваясь.

«Сейчас начнет!» — за мгновение до конца со страхом осознали якуты.

«Сейчас!» — скомандовал себе Алик и заорал:

— МА-МА!!!

Он метнулся в сторону раненым зайцем и, петляя, понесся по коридору. Тапки Инны Георгиевны звонко шлепали по пяткам. Пол под ногами качался. Его бросало от стены к стене. Сзади раздавался топот злобных якутов. «Уйду!» — упрямо твердил про себя Альберт Степанович.

Как только оглушительный вопль хлестнул в подставленные уши, Сократ с Диогеном отпрыгнули назад. Они еще в полете повернулись спиной к жуткому в гневе брату и помчались вдаль, думая одинаково: «Уйдем!» Хлопнули двери по разные стороны коридора. На крик выскочили сестры и встрепенулись больные. Но отделение уже опустело.

Алик вырвался из застенков хирургии на просторы лестницы. Вниз бежать было легче. Но он поскакал вверх, хитро петляя от перил к стене. Эхо собственных шагов неслось по лестнице, подстегивая беглеца. Альберт Степанович страшно рычал, уходя от погони, как раненый зверь. «Блэк Джек» в желудке переливался и булькал. Постепенный процесс всасывания превратился в массивную атаку алкоголя, невероятно ускорившись. Долго такое продолжаться не могло. На восьмой ступеньке бегства Потрошилова накрыла тугая волна беспамятства. Мозг окутало мутью.

В последнем усилии он ввалился в первый попавшийся дверной проем. Инстинкт гнал его вперед, подальше от погони. Потрошилов рухнул на четвереньки и вполз на кардиологию. Силы стремительно убывали, догоняя уже убывшее сознание. На он полз, по дороге забыв о цели путешествия, борясь с нечеловеческой усталостью и тошнотой. Кардиологическое отделение давно отошло ко сну, соблюдая режим и избегая стрессов. Поэтому рейд Алика прошел незамеченным.

Судьба подарила ему краткие мгновения. Она часто делает подарки начинающим алкоголикам. Нужно только суметь ими воспользоваться. Альберт Степанович боролся до конца. Поэтому ему повезло. Первая же палата на кардиологическом отделении была открыта. Это была единственная в больнице элитная палата-люкс.

Потрошилов проник внутрь и захлопнул дверь, почти теряя сознание. Вот-вот снаружи должен был раздаться топот преследователей. Последними проблесками угасающего сознания он зацепился за действительность. Остатки интеллигентности выдавили из Алика вопрос во тьму палаты:

— Есть кто живой?

Живых в палате не было. Никто ему не ответил. Он поднялся, пытаясь хоть на что-то опереться. «Что-то» поехало в сторону. Вдруг совсем рядом раздались громкие тревожные голоса. «Догнали!» — понял Альберт. В глазах у него потемнело. Гулкие и частые толчки сердца болезненно ударили по ушам. Он бросил взгляд вокруг. Прямо перед ним стояла каталка. Потрошилов нырнул под простыню, укрывшись с головой, и застыл. Страх моментально исчез. Так в детстве улетучивается придуманная нечисть, стоит только спрятаться под одеяло.

Громкие голоса за дверью стали ближе и сердитей. Алик замер, перестав дышать. Послышался топот, и все стихло. «Пронесло», — подумал пьяный сыщик. Но вставать не стал. Подниматься не хотелось совершенно. «Блэк Джек» продолжал струиться по венам и артериям, даруя покой. Веки Альберта Степановича слиплись. Последние капли коварного виски всосались и дошли до мозга. Такой же эффект достигается ударом кувалды в лоб. Алик дернулся и обмяк. Наступившая кома была полной. Он уснул как убитый. То есть, говоря простым человеческим языком, Потрошилов был мертвецки пьян.

* * *
Главврач Крумпель примчался на кардиологию за ВИП-клиентом лично. За ним рысили два дюжих санитара. От скорости прибытия, похоже, зависела дальнейшая карьера Иосифа Моисеевича. Поэтому каталка с телом Потрошилова ракетой унеслась к лифту. Банкир остался мирно лежать в палате. Последний путь пока откладывался. Впрочем, спешить клиенту было некуда.

Вместо него в морг ехал Альберт Степанович. Ему было все равно, куда и кто его везет. Смертельно бледное окаменевшее лицо капитана милиции выражало полное умиротворение. Рефлексы отсутствовали. Даже дыхание почти исчезло, убитое «Черным Джеком». Собственно, на роль покойника Потрошилов подходил идеально. Существовало, конечно, одно маленькое «но». Алик был еще немного жив. Но настолько немного, что на это не стоило обращать внимания.

«Мартель» пах солнцем и виноградниками Франции. Он дарил оптимизм и легкость. Под него даже общение с обмякшими телами покойников протекало в духе творчества. Клиента не было долго. Поэтому «Мартелей» было два. То есть заряд оптимизма удвоился. Что ни в коей мере не сказывалось на профессионализме. Лишь вдохновение мастеров своего дела подросло вдвое.

Крумпель с санитарами прибыл в суете. Для морга это чуждо. Старший группы небрежно изъял каталку с клиентом из немытых рук дилетантов и легким движением вкатил ее в зал. Иосиф Моисеевич выглядел неприятно. Санитары с открытыми ртами — тем более. Холеное лицо москвича брезгливо дернулось. Он медленно опустил на лицо пластиковое забрало щитка, отгораживаясь от внешнего мира, и глухо рыкнул:

— Брысь!

Марсианин в морге был страшен. Крумпель вдруг обмяк и окончательно понял: «Снимут!» Хотелось что-то возразить и повозмущаться. Но за спиной уже раздавался топот подчиненных. Те спешили к спасительному лифту, забыв про начальство. «Уволю!» — мстительно решил главврач и помчался следом.

До утра оставалось не так много времени, работать предстояло в сложном графике. Имиджмейкеры откинули простыню и дружно уставились на объект. Все решали вот эти первые минуты. Потом начиналась Работа, больше похожая на искусство. Но ее объем определялся сейчас, в краткие мгновения. Они замерли, отмечая каждый для себя все нюансы превращения покойника в шедевр.

— Мда-а, — первым нарушил тишину старший, — эк его…

По сравнению с фотографией клиент явно проигрывал.

— А что вы хотите, господа?! — экспансивно среагировал стоматолог. — Говорят, он месяц не слезал со стакана! Я, извините, на третий день себя не узнаю!

— Зато уже в белых тапочках! — хмыкнул визажист. — Местные кадры начали делать имидж раньше нас.

— Эта деталь в образ не впишется. Будем менять, — серьезно возразил стилист.

— Очень запущенный клиент! — горестно шепнул парикмахер.

— А что вы хотите, господа? Петербург! — глубокомысленно произнес старший и скомандовал: — Работаем!

Алик пребывал в глубокой отключке. Непривычный к алкоголю организм превратил его в идеальный объект. Рефлексы отсутствовали напрочь. Дыхание не прослеживалось. Тело остыло почти до комнатной температуры. Потрошилова водрузили на уникальный стол, предназначенный для обслуживания покойных. Срезанный в одно мгновение операционный костюм Клима Распутина упал в специальный герметичный контейнер. Профессионалы обычно не отвлекались по мелочам. Но тут они все же крякнули от удивления. На голого Потрошилова стоило посмотреть.

— Да-а…— протяжно прокомментировал старший. — Дамы потеряли в его лице… вернее не в лице… ну, понятно, в общем, потеряли.

Альберт Степанович предстал перед москвичами в нагом варианте. Во всей потрошиловской природной стати. Фамильная особая примета вольготно лежала вдоль бедра, восхищая размерами. Имиджмейкеры замерли. В тихом зале последнего приюта прошелестел дружный выдох. По моргу расползся выхлоп «Мартеля» пополам с изумленным восторгом. Как многие люди творчества, визажисты… знали толк в корнях мужской красоты.

— Грандиозно! — шепнул стилист, выражая общее мнение.

Старший кашлянул, вежливо напоминая о Работе. Впечатление было сильным. Поэтому он непрорекаемым тоном озвучил общее мнение коллектива:

— Будем делать из него мачо! Клиент это заслужил.

Собравшиеся согласно кивнули. Возразить было нечего. Создание ВИП-имиджа началось.

Откинутую назад голову и руки погрузили в пластиковые ванны. Лицо покрыл густой слой пены. Стремительной змейкой замелькал метр модельера, обвивая плечи, талию и бедра, С негромким жужжанием заработала бормашина, шлифуя желтоватые зубы Алика.

Пока клиент отмокал, парикмахер, ловко орудуя специальным агрегатом, выбрил волосы из недвижимых ноздрей и оттопыренных ушей. В углу застрекотала швейная машинка, подгоняя погребальный костюм. Захрустели пакеты, являя на сумеречный свет морга элитное белье и обувь. Каждый из последних имиджмейкеров отвечал за свой участок работы. Отвечал буквально головой. Работали молча и слаженно. По отточенному графику. Так, чтобы не мешать друг другу. И в то же время — над каждой доступной частью тела.

Стрижка и укладка с помощью замысловатого аппарата закончились фиксацией спецлаком. Зубы покрыла белоснежная паста, сохраняющаяся веками. Растительность со щек была убрана с осторожностью сапера. Царапины на клиенте подрывали престиж фирмы. Визажист склонился над идеально подготовленным лицом и принялся колдовать. Тончайшие нюансы теней и гармония кремов убирали лишнее и добавляли объем, создавая немеркнущий прощальный образ для безутешных родственников и друзей.

Маникюр походил на чудо. Цепкие руки сыщика превратились в щедрые, ухоженные длани банкира. На ногти лег шелковистый бесцветный лак. Мягкий ароматный крем окутал кожу. Тут же ювелир подогнал по размеру золотую оправу очков, перстенй и браслет часов. Символы вкуса и богатства не бросались в глаза, но для людей понимающих говорили о тонкой художественной натуре усопшего.

Последним штрихом стала одежда. Клиента облачили в безупречно подогнанный гардероб от лучших модельных домов Европы. Через несколько часов работы Алик лег в гроб в статусе идеального совершенства. Имиджмейкеры отступили на шаг, потирая мокрые, занемевшие от длительного напряжения спины.

— Да. В таком виде не стыдно даже в могилу! — восхищенно сказал старший.

Он подошел к последнему банкирскому дому из красного дерева. Родственники настаивали на соблюдении воли усопшего. В таких случаях спорить не принято. В нагрудный карман клиента нырнул мобильный телефон. Лучшая модель фирмы «Сименс». Роуминг в любой точке земли. С маленькой буквы. Тариф «Элит-бесконечность».

В зале погас свет. Фирма «Московская недвижимость» сделала свое дело и удалилась с чистой совестью. Их ждал заключительный «Мартель». До утра еще было время. Сдача объекта родным и близким планировалась на семь тридцать.

* * *
Альберт Степанович проснулся внезапно. Вокруг было темно и тихо. «Как в гробу», — подумалось ему сквозь дрему. Потрошиловский организм понемногу осваивал лошадиную дозу спиртного. Сознание толчками возвращалось на место. Голова немного трещала, тонко намекая на грядущее похмелье. Темнота перед глазами разноцветно качалась. Но Алик был жив. Назло имиджмейкерам. На счастье маме… и папе. На горе криминалу.

Он натужно попытался вспомнить, где лег спать. Кроме чучела дятла, из памяти ничего не вылезло. Давить себе на мозг было больно. Насиловать ум не хотелось. Тогда Альберт Степанович решил просто встать и посмотреть. Он снял руки с груди и оперся на что-то совершенно странное и необычное. Потрясение обрушилось на него страшным откровением. Кровать была с бортиками!

Алик лег обратно и задумался. Логика зашевелилась между хитроумных извилин сыщика, выдавая нежеланный ответ. Такие койки существовали на кораблях. Других вариантов на ум не приходило. Организм чутко отреагировал на последние новости из внешнего мира. Потрошилов почувствовал качку. Куда и зачем он плывет, по-прежнему оставалось тайной. Его замутило.

Логически получалось, что пить вредно. Но пересохший рот настаивал на обратном. В любом случае следовало вставать и принимать жизнь такой, какой она стала. Альберт Степанович набрал полные легкие воздуха, борясь с тошнотой, и героически поднялся. Койка оказалась узкой, а бортик высоким. Но он справился, со второй попытки громко рухнув вниз.

Лежа на полу, Алик немного помахал руками в поисках хоть какого-нибудь ориентира. Стен обнаружить не удалось. Зато в кромешной тьме забрезжил свет. Далекий и мертвяще-синеватый. Тем не менее Потрошилов обрадовался ему, как восходящему солнцу. Он встал. Пол под ногами закачался в полную силу. «Море, — решил Алик, испытывая легкую оторопь. — Или океан!»

Утром предстояло попасть на работу. Но в душе зарождалось смутное подозрение, что катер за ним не пошлют. Свет впереди приобрел форму щели в неплотно приоткрытой двери. В таких случаях нужно рассчитывать только на себя. Потрошилов тронулся с места, широко расставив ноги. Качка усилилась. Преодолевая сложности морского путешествия, он добрался до двери и выглянул наружу.

Узкий коридор, освещенный мерцающей неоновой лампой, был пуст. «Трюм», — понял Алик. Он повертел головой, отыскивая трап. Слева обнаружился выход. Тут логика его не подвела. Если уж над дверью висит табличка «Выход», значит, так оно и есть.

Потрошилов пополз в неизвестность. Штормило сильно. «Атлантика. Девятый вал», — безошибочно вычислил он. В трюме властвовал запах романтики дальних странствий и тухлых кокосов. Как они пахнут, Алик не знал. Ни в свежем, ни в испорченном виде. Но похоже было очень.

Он протянул трясущиеся руки к дверной ручке. И застыл. Руки были не его! Конечно, он стриг ногти. Последний раз совсем недавно — пару недель назад. Но так — никогда! Каждый миллиметр был отполирован до идеального состояния. Кожа на кистях мягко поблескивала, как и покрытые лаком ногти.

Алик поднес чужие руки к глазам, одновременно рассматривая собственный живот. Выяснилось, что на нем надет пиджак, абсолютно незнакомый по прошлой жизни. Как и брюки с туфлями. В довершение всех бед на безымянном пальце красовался перстень, а на запястье — часы. Подозрительно желтого металла. С настораживающе безупречными камешками на циферблате. Малоизвестной Альберту Степановичу фирмы «Картье».

От таких стрессов можно было получить инфаркт. Если бы не волны бродящего по артериям и венам «Блэк Джека». В полном недоумении Алик все-таки вышел из коридора. Легче не стало. Трап действительно имелся. Правда, короткий. А сразу за ним была небольшая площадка с двумя дверями. Обе явно вели в лифты. Сверху мирно горели панели с указанием этажей. Корабль с лифтом никак не мог оказаться обычной баржой. «Титаник?!» — панически подумал Потрошилов.

Он прислонился к холодным металлическим створкам и спросил тишину:

— Мама, кто я?

Неожиданно в районе сердца появилась нарастающая вибрация. Следом за ней возникла мелодия. Мотив был до боли знаком. В «Московской недвижимости» желания клиентов исполняли педантично. В груди Потрошилова заиграл величественный «Траурный марш».

Алик вздрогнул и машинально полез в карман. В его чужой руке вибрировал и гудел трубами мобильный телефон. Кнопка «Ответ» мягко утонула в загробно черной панели. Потрошилов поднес трубку к уху и сказал:

— Алло?

— Ты? — после небольшой паузы спросил незнакомый женский голос.

Отпираться было глупо. Он ответил честно:

— Я.

Телефон хрипло помолчал. Когда он, наконец, ожил, голос женщины приобрел явственно дрожащие интонации.

— Ты… где?

Альберт Степанович поднял голову и осмотрелся. Ему и самому было интересно собственное местонахождение. Ответ нашелся сразу. Потрошилов никогда не заставлял себя ждать. Это казалось ему неинтеллигентным. Он ответил не задумавшись, прочитав табличку над дверью:

— В морге.

Получилось — под стать моменту и отзвучавшей музыке.

В трубке кто-то судорожно охнул. Послышался глухой стук, как от падения с высоты мешка гипса. Потом пошли короткие сигналы отбоя. Алик пожал плечами. Одной странностью больше, одной меньше. Разницы для него уже не было.

Смутные догадки бродили в мозгу, взывая к логическим выводам. Он поковырял пальцем обвалившийся кусок стены. Истина открыла ему свои объятия. Стена была каменной! Версия о морях-океанах рухнула, погребая под собой разум.

— Мама, где я?! — крикнул Алик низкому потолку.

— Я-а! Я-а! Я-а? — отозвалось циничное эхо.

Он достал не свою дрожащую руку и ткнул чужим пальцем в кнопку вызова лифта. Створки разъехались в стороны. Перед ним открылась панелъ с указателями возле цифр. Надписи гласили: «Терапия», «Травматология» и тому подобное. Дедукция Потрошилова напряглась и выдала: «Больница!» Идеальный указательный палец застыл над кнопкой «Психиатрия». Потом уверенно двинулся вверх и отправил лифт с Альбертом Степановичем на «Хирургию». Он нашелся! Огрызки памяти полетели вспять, разбрызгивая крохи нужной информации.

Потрошилов вошел на хирургическое отделение, как домой. Здесь его ждал друг. Это он уже помнил. Но где конкретно, пока не приходило в голову. К счастью, способность к дедуктивному мышлению лезла из закоулков души, оживая с каждой секундой. В помощь ей на дверях синели таблички. Алик прищурился и начал читать. Разнообразия было мало. В основном по пути попадались палаты.

Если мыслить логически, там обязаны находиться больные. А доктор — нет. Вариант отпал как бесперспективный. Перевязочная и туалет тоже не годились. Алик прошел мимо, не задерживаясь. Он брел в тишине, понемногу тоскуя о простом человеческом общении. Вдруг его остановил жизнерадостный девичий смех. Потрошилов поискал глазами табличку. Надпись гласила: «Сестринская».

Смех повторился. Альберт Степанович спросил совета у своего внутреннего голоса. Тот без паузы, сразу и уверенно сказал ему: «Ищи там!» Вышло очень убедительно. Не послушаться было нельзя. Алик постучался и вступил в новую эру своей биографии.

Сестер было трое. К Чехову, правда, они не имели никакого отношения. Разговор скользил по главной женской теме. Смех шел о мужчинах. В самый пиковый момент дверь открылась, и возник Потрошилов, вышедший из морга. Он был безупречен, идеален и великолепен. Раздался общий дружный АХ!

Медсестры онемели, оцепенели и остолбенели. Не каждую ночь перед вами распахивается дверь в другую жизнь. Не каждую ночь на пороге возникает сказочный принц. Алик явился в ореоле таинственности и перегара виски. Он вежливо улыбался. Идеальная прическа, зафиксированная навеки спецлаком, блестела строгим пробором и безукоризненно уложенными прядями. Великолепно выбритое лицо дышало силой и мужественностью. Выигрышно оттененный подбородок потрясал и сводил с ума.

Про костюм и сорочку с галстуком можно было писать поэмы. Безупречней на живом человеке сидит только собственная кожа. Да и то не на всяком. Элитный шелковый галстук свивался в английский узел, способный заставить рыдать от зависти весь британский парламент.

Под всеобщий стон восхищения Альберт Степанович смущенно кашлянул:

— Выпить есть?

«Свой!» — поняли сестры. Алика втянуло в сестринскую, как пылесосом. Через три минуты оттуда снова послышался смех. Только на этот раз в нем сквозили теплые нотки. Очень теплые. Даже горячие. Через восемь минут звякнули стаканы. Хорошо. Дружно. Через пятнадцать минут раздался двусмысленный смех с элементами взаимопонимания; Через двадцать — смех стих и наступила многозначительная тишина. Свет в окошке над дверью погас через сорок пять минут. Как после первого урока. Прошедшего интересно и познавательно. Папины гены под коньяк бурлили и требовали выхода.

* * *
Сократ выглянул из-за массивных медицинских весов. Свет в сестринской не горел. Он тихо ухнул полярной совой. Ему ответил вой голодного серебристого песца. Следом за этим из ведра показалась голова Диогена. Братья выбрались из засады и неслышно подкрались к фанерной двери. Изнутри доносились ритмичный скрип и вздохи восторга, умноженные втрое.

— Однако, Потрошилов! — с уважением сказал Сократ.

— Тойон! — согласился Диоген.

* * *
Он очнулся в ординаторской больницы имени Всех святых, на видавшем разные виды диване где-то в районе одиннадцати утра. Тяжесть похмелья навалилась сразу и целиком. Все, что хотя бы отдаленно имело отношение к абстинентному синдрому, а проще говоря, бодуну, легло на покатые плечи Альберта Степановича. В помещении он был один, что резко усиливало чувство тревоги. О событиях прошедшей ночи рассказать было некому. И, честно говоря, нечего. Он практически ничего не помнил. Правда, ощущения от этого «ничего» остались довольно приятные.

Нарастающее похмелье сдерживал и успокаивал только потолок. Такой же серый и облупившийся, как дома. Алик сфокусировал на нем глаза и приступил к решению самого главного вопроса. Как легче встать с дивана? Сначала поднять голову с подушки и посмотреть, какой из кусков его тела остался в живых? Или опустить по очереди ноги на пол и потом уже пробовать поднять голову?

Логика просыпаться не желала. Без нее решение не приходило. Через десять минут мучительных размышлений он пошел на компромисс и перевернулся на живот. Теперь можно было отрывать организм от поверхности. Альберт Степанович с трудом приподнялся на согнутых руках и прислушался к себе. Тошнота подступала, но с ней еще можно было бороться. Он скинул с дивана ноги и медленно сел. Желудок держался с трудом, напоминая плотину гидроэлектростанции в паводок. Оперативник плавно встал и подошел к зеркалу. Себя в отражении он не узнал и равнодушно отвернулся. Еще через пять минут бессмысленных перемещений по ординаторской он наткнулся на телефон.

Альберту было не по себе. Опасность подстерегала на каждом шагу, но беспокоило не это. Не безжалостная якутская мафия и даже не кошмарная головная боль с тошнотой, каких он ни разу не испытывал за всю свою трезвую жизнь. В любом состоянии капитан Потрошилов сильно игнорировал недомогания и внешние угрозы. Нет! Дело было в другом. Все обстояло гораздо серьезней и страшней — он не вышел на работу!

Впервые в жизни его не разбудило свербящее чувство долга или, на худой конец, грохот посуды на кухне. Впервые в жизни он не приступил к охране спокойствия граждан района ровно в девять утра. К счастью, пока об этом еще не знала мама. Также об этом не знали его сослуживцы, начальство и сами граждане района. В детском счастливом неведении оставался и преступный элемент. Потому что в принципе не подозревал о существовании оперативника Потрошилова. Единственный, кому было известно о позорном прогуле, был сам Альберт. И ему было стыдно.

«Надо позвонить на работу», — подумал Алик, и мысль, словно обретя плоть, стала шевелиться в мозгу, вызывая настоящую боль. Он поднял трубку. Зуммер ввинтился из микрофона в ухо, как шуруп-саморез. Алик положил трубку на место. Стоять становилось все тяжелее. Ноги слабели, в руках появилась странная дрожь.

«Нет. Надо позвонить маме!» — Эта мысль оказалась глубже, чем первая, и вызвала еще большую боль.

Альберт Степанович сел на стул и уставился прямо перед собой. Жизнь кончилась. Впереди ждал разговор с мамой, увольнение и безработица. И это если организм справится со странной болезнью, что мучила его с самого утра. Оставалось молить Бога, чтобы не попасть в больницу.

Глаза, как подслеповатые прожекторы сторожевой вышки, обшарили ординаторскую, мутно сконцентрировавшись на поверхности стола. Взгляд медленно, сантиметр за сантиметром, пополз от одного края до другого, пока не наткнулся на препятствие. Опорожненная до половины бутылка водки возвышалась, как памятник вечным ценностям. Рядом находился ее друг — стакан. Они стояли на листке бумаги. Крупными буквами на нем было написано: «Выпей!»

Альберт Степанович с трудом успел добежать до умывальника. Его рвало долго и болезненно. Струя воды унесла в канализацию останки вчерашнего веселья. Как ни странно, Альберту стало легче. Он умылся, высморкался и прополоскал рот. Вода стекала по лицу крупными каплями, как по тефлоновой сковородке. Зато в глазах появился фокус. Алик подошел к столу и вытащил бумагу из-под посуды. Ниже на листке было написано: «Переверни!» Он послушно заглянул на обратную сторону.

«Вырвало? Теперь обязательно выпей!»

В самом низу листка была приписка: « Р.S. Ну ты даешь!!!»

В неразборчивой закорючке, шедшей под текстом, просматривалось: «Распутник» — или что-то типа.

Логические цепочки в голове Потрошилова превратились в кандалы, сковавшие мозг. Смутные воспоминания событий прошедшей ночи больше напоминали картинки порнокомиксов. Тоска и тревога усилились, снова исподтишка начала подкрадываться тошнота.

«Клим — врач. Он давал клятву. Значит, плохого не посоветует…» Альберт Степанович вдруг вспомнил, что именно Распутин первый предложил выпить, но тут же постарался забыть эту мелкую помеху для аутотренинга. «Сейчас — я больной, а он — врач. Я должен!»

Он налил в стакан из бутылки и, стараясь опередить подкатившую рвоту, вылил содержимое прямо в горло. Настал момент истины. Дыхание остановилось. Водка замерла в пищеводе, решая, куда двинуться дальше. Алик зажмурился. Часы над дверью глухими ударами отмеряли секунды. И вдруг свершилось. Водка провалилась в желудок. В нем будто лопнула грелка, и ее содержимое растеклось, согревая и успокаивая. Из самой середины организма живительное тепло устремилось на периферию. Руки перестали дрожать, ноги обрели силу, в голове прояснилось.

— Вот это медицина! — восхищенно произнес Потрошилов, с интересом рассматривая волшебную бутылку. — Хорошо, мать не в курсе.

Алик подошел к зеркалу. Волосы все так же отливали несокрушимым блеском. Лак от «Московской недвижимости» сохранил прическу, казалось, навсегда. Элегантные очки в золотой оправе придавали красноватым глазам выражение многозначительной усталости. Он весело рассмеялся, глядя на отражение незнакомца. В отличие от кривых собратьев из комнаты смеха, больничное зеркало шутило тонко, превратив капитана милиции в приличного человека.

Через несколько минут Потрошилов снова сидел за столом.

— Если не любишь, если не любишь, ты письмо напиши, — пропел он строчки из забытой песни и положил перед собой лист бумаги.

Перед Аликом встала непростая для любого интеллигента задача — найти оправдание себе. При других обстоятельствах он признал бы собственную вину без оговорок. Но сегодня…

Да! Он не пошел на службу. Да! Вел себя, как законченный секретный агент, — пил алкоголь и скрывался от преследователей в объятиях обнаженных красоток. Но! Разве не за ним ходила по пятам жуткая якутская мафия?! Или не он прятался в морге от ее длинных холодных рук?! Чтобы разобраться в накопившихся загадках, действительно нужен был по-настоящему тайный сотрудник. Как в любом американском кино. И что-то подсказывало Альберту Степановичу имя подходящего кандидата.

«Объяснительная записка» :— размашисто вывел Алик и посмотрел на буквы, словно прицениваясь. Скомканный листок полетел в корзину, стоящую возле двери, но не попал, покатался по полу и замер. Альберт налил в стакан еще пятьдесят грамм живительного напитка и выпил уже без затруднений.

«Пояснительная записка» — вышло из-под пера. Этот листок постигла та же участь, что и предыдущий.

Альберт Степанович встал, сложил руки за спиной и прошелся по кабинету от стены к стене, боковым зрением охватывая пачку листов, бутылку и стакан.

— Не верю! — с чувством и невпопад проговорил он, налил и выпил.

«Докладная», — почти твердо вывела его рука. — «Многоуважаемый господин подполковник…» — Алик в очередной раз яростно скомкал бумагу и метнул мимо корзины. Бойкое перо запрыгало по новому листу.

«Глубокоуважаемый товарищ подполковник». Рычание льва — лист на полу.

Альберт Степанович Потрошилов рвал и метал. Он рвал в клочья непослушную бумагу и метал комки в корзину. В шести попытках он набрал ноль очков. Яростно скомканные листы валялись на потертом линолеуме. Корзина оставалась девственно пуста. Алик не знал и не мог знать, что все так сложится. Что судьба повернется к нему именно этим местом. И в этом месте, несмотря на запах и темноту, он должен будет сохранить лицо… Причем какое-то чужое.

Несмотря ни на что, Альберт Степанович фанатично боролся с судьбой. Он подливал себе в стакан и упорно склонялся над докладной в поисках судьбоносного решения. Рука становилась все тверже, а стиль эволюционировал на глазах.

«Довожу до вашего сведения, что вот уже несколько дней за сотрудником 108-го отделения милиции Потрошиловым А.С., то есть мною, ведется наблюдение со стороны мафиозных структур неевропейского происхождения».

Алик отвел от себя лист на вытянутой руке и с удовольствием посмотрел. Потом он крепко расцеловал бумагу, положил на стол и продолжил ее марать.

«Вышеуказанные лица, скрываясь под неброской внешностью якутов-оленеводов, преследуют капитана Потрошилова, то есть меня, не выпуская из вида ни на минуту. Обладая отличным зрением, они ведут наблюдение за моей квартирой непосредственно из яранги, построенной для конспирации в короткие сроки на детской площадке прямо перед подъездом. Исполняя ритуальные танцы вокруг костра, они пытаются деморализовать капитана российской милиции, то есть меня. В связи с вышенаписанным прошу перевести меня в штат сотрудников отделения, работающих под прикрытием, и присвоить мне кодовое имя АЛИКС (от имени Альберт, для простоты). Следующие докладные буду посылать на позывной ЮСТИС (от латинского „юстиция“). Способы передачи и обмена информацией предлагаю обсудить на следующем сеансе связи или при конспиративной встрече с нашим сотрудником», — Альберт Степанович подумал и дописал: — «или сотрудницей. АЛИКС».

Альберт сдержанно улыбнулся. При мысли о конспиративной встрече с сотрудницей появилась вера в успех невыполнимой миссии. Он вступит в борьбу с мафией, как рыцарь без страха и упрека. Зло должно быть наказано, и оно будет наказано! А главное — теперь было что сказать маме.

* * *
Распутин входил в ординаторскую частями. Сначала появилась большая рука и изнутри постучала по двери. Не дожидаясь ответа, появилась голова. Любопытные глаза стрельнули до дивану, пробежали по полу и в конце концов разочарованно обнаружили Альберта за столом.

— Ну, я так не играю! — Клим скорчил обиженную гримасу. — Один! За столом! С ручкой! На тебя это не похоже.

Альберт Степанович от удивления опешил. Всю свою сознательную жизнь он провел как раз за столом и с ручкой.

— А что на меня похоже?

Распутин целиком зашел в ординаторскую и, двусмысленно улыбаясь, похлопал ладонью по дивану.

— Неважно. Не бери в голову. Тут такое дело… сваливать надо.

Он подошел к окну и открыл форточку. Свежий воздух питерских окраин, насыщенный солями тяжелых металлов вперемешку с угарным газом, ворвался в ординаторскую. Сквозняк вырвал из-под руки Альберта листок и потащил по столу. Коротким и точным ударом Потрошилов остановил его на самом краю и вернул на место.

— Выпить хочешь?

— Могу, — не задумываясь ответил Клим, восхищенный такой резкостью. Он еще раз посмотрел на друга и добавил: — Как-то ты изменился в последнее время.

Они разлили по стаканам все, что оставалось в бутылке.

— Предлагаю — за дам! — Потрошилов встал, держа перед собой стакан.

— Я почему-то так и думал. — Клим устало приподнял зад и выпил.

Закусить было нечем. Водка всосалась и легла «на старые дрожжи», как родная.

— Валить надо, Альберт, — вернулся Распутин к тому, с чего начал.

— Кого? — заинтересованно встрепенулся Потрошилов.

— Ты здесь уже всех «завалил», — Распутин махнул рукой, — теперь отсюда валить надо. Ищут тебя.

— Кто? — Альберт Степанович принялся равнодушно рассматривать остатки жидкости на дне бутылки.

— Все. — Распутин пожал плечами и тоже уставился на бутылку.

— У тебя еще выпить есть? — спросил Потрошилов, посмотрел на Распутина и сам же кивнул.

Отпираться было бессмысленно. Сквозь линзы золотых очков на Клима смотрели глаза, которым нельзя было солгать. Да и, честно говоря, не хотелось.

— Есть, — признался Клим и добавил, — но валить надо!

Они выпили еще. Помолчали. Каждый о своем.

— А конверт у тебя есть? — Алик сложил вчетверо секретное донесение.

— Есть. — Распутин послушно полез в ящики стола. — Держи.

Агент, работающий под прикрытием, с подозрительным придыханием долго облизывал липкую поверхность. Когда наконец послание было запечатано, Потрошилов вскинул голову и энергично провел рукой по волосам, поправляя прическу. Лак «Последний путь» чуть не порезал ладонь. Алик недовольно поморщился.

— Что у меня с головой? Ты что думаешь как врач?

— Думаю — сваливать надо. Ты вчера в морге вместо одного банкира на тот свет оделся. Теперь на тебе одних шмоток тысяч на пятьдесят «бакинских». И это не считая работы! Ты себя в зеркале видел?

— Да. Жуткое зрелище, — честно признался Алик. То, что он утром увидел в зеркале, не могло называться Альбертом Потрошиловым.

— Вот именно. Теперь их крыша считает, что коль уж они тебя подготовили, надо и отправлять…

— Куда? — Альберт Степанович непроизвольно поправил галстук.

— Туда, — махнул рукой Распутин.

Они выпили еще, и тут свершилось предугадываемое чудо. Ждать его пришлось недолго. Концентрация алкоголя на кубический сантиметр тела Альберта быстро достигла критической величины. Инстинкт продолжения рода перед лицом смертельной опасности мгновенно приобрел глобальный характер. Водка начала выдавливать наружу потрошиловское семя. Процесс, как это часто бывает, сопровождался резким ослаблением могучего потрошиловского интеллекта. Альберт нерешительно пошел на поводу у физиологии.

— Знаешь, Клим, уходи один. Вдвоем нам, наверное, не уйти.

В коридоре послышались шаги. Мимо ординаторской прошла женщина. Потрошилов понял это генами. Клим — по стуку каблуков и взгляду Альберта. Глаза милиционера жгли дверь, как гиперболоид инженера Гарина. Распутин убрал под стол початую бутылку.

— Альберт, ты меня пугаешь. Декретный отпуск всей больнице не оплатят. Боюсь, если так дальше пойдет, декрет придется оплачивать и мужикам.

— Причем здесь декрет? — Потрошилов был искренне удивлен.

— Не бери в голову, — Клим снова махнул рукой. — Уходить надо, Алик.

Лицо Потрошилова внезапно изменилось. На какую-то долю секунды он вновь стал похож на прежнего Альберта. Подбородок его задрожал, на глаза навернулись крупные слезы. Он встал, подошел к другу и неуклюже обнял его.

— Знаешь, Клим, меня никогда так никто не называл. Я ждал этого от Люды, а оно — вон как получилось. Ты настоящий друг. Спасибо тебе за все. Теперь уходи. Я чувствую — здесь моя судьба. — Альберт Степанович достал из кармана пиджака платок с элегантным лейблом «Армани» и шумно высморкался. — Ты, кстати, не знаешь, что за помещение рядом с нашей ординаторской? Мне кажется, я слышал там женские голоса. Может, взять бутылочку и зайти к девчонкам на огонек?

Распутин с любопытством посмотрел на своего нового друга. Тот не боялся абсолютно искренне. Клим представил себе экстремальные ощущения от пробега по больнице с похоронной командой за спиной. Более смертельный риск придумать было трудно. В какой-то момент он даже позавидовал Альберту. До такой «безбашенности» любому экстремалу пришлось бы долго тренировать волю. А здесь — все от природы. Натур продукт!

— Альберт, боюсь, не получится. Восемь утра. Девчонки еще ночью по полной программе оттянулись. Поверь мне на слово. Как бы к нам на огонек не заглянул кто. В худшем смысле этого слова.

Распутин приоткрыл дверь и посмотрел сквозь щель в коридор. Там было тихо, как перед грозой. Тем временем Алик нашел под столом бутылку и решительно вцепился в пробку зубами. Попытки откупорить ее отполированным ногтем результатов не дали. Потрошилов обиделся. Еще несколько минут Клим смотрел, как друг пытается отковырнуть пробку дужкой золотых очков. Он явно собирался продолжать веселье. Из больницы надо было сматываться, но Алик, судя по всему, думал иначе.

Клим в отчаянии окинул взглядом ординаторскую, и тут на глаза ему попался график дежурств. В мелких клетках расписания не было ничего особенного. Кривые цифры, проставленные простым карандашом, символизировали однообразную серость врачебных дежурств. И только кое-где, красным, как поощрительный приз в унылой картине будней, стояли круги с вписанной в них крупной буквой «Б».

«Б» передавалась из рук в руки, как переходящее знамя. «Б» была наградой за низкую заработную плату и тяжелый труд. «Б» была отмечена заботливой рукой хирургов в графике красным и символизировала радость от выполнения профессионального долга. «Б» должна была заступить на смену.

— Ты, вот что, Альберт, Посиди здесь. Только тихо. И никуда не уходи! — выпалил Распутин, обрадовавшись удачному совпадению, и скрылся за дверью.

Алик пргнул-таки золотую дужку очков, но пробку отковырял.

* * *
Галина Булкина работала в больнице имени Всех Святых вторую неделю. После скоропостижного увольнения из Скворцова-Степанова. В скованном сознании психиатров не нашлось места для маленьких девичьих слабостей. Ее участие в побеге больных из стен заведения администрация расценила как пособничество. Копнуть глубже, в поисках истинных мотивов неординарного поступка, они не захотели.

Новым местом работы опытной медсестры стало отделение хирургии больницы Всех Святых. Больших отличий от дурдома она здесь не заметила. Разве что буйных было побольше. Появление Галины Булкиной с воодушевлением было воспринято коллективом, что быстро нашло свое отражение в графике дежурств. Выражение «на работу, как на праздник» приобрело смысл и стало лозунгом мужского неограниченного контингента. Жизнь потекла своим чередом.

Обиды Булкиной забылись быстро. Остались только воспоминания о спасителе, вытащившем ее буквально из дерьма. Он, молчаливый и энергичный, приходил к ней по ночам, брал на руки и целовал… Ну и еще его друг, который так красиво говорил.

— Галочка, здравствуй! — Распутин вошел вовремя. Как обычно.

Булкива переодевалась, в глубине души надеясь, что кто-нибудь войдет. И он вошел: В сестринской сразу стало меньше места от распирающей эротичности момента. Полный комплект. Раннее утро, полуголая медсестра, торопливый доктор и шаги в коридоре за дверью. Галя напряглась. Распутин остановился, его дыхание сбилось. Минимум белья открывал максимум тела. Крепкая круглая попка манила всей своей поверхностью одновременно. Булкина повернулась, и ее грудь проделала несколько затухающих колебаний из стороны в сторону. Мозг Распутина заволокло порнотуманом — он был с похмелья.

— У меня к тебе дело, — Клим с трудом произнес слова и нервно сглотнул слюну.

— Сейчас? — Галя удивленно посмотрела на часы. — Скоро смена.

— Ты не поняла, мне нужна твоя помощь. — Клим старался смотреть в сторону. Не получалось.

— Да бросьте, Клим Василич, я с четырнадцати лет все понимаю.

Булкина послушно расстегнула лифчик. Грудь, к удивлению доктора, осталась на месте, несмотря на размеры и угрожающий вес. — Дверь будем запирать?

— Будем! — не задумываясь рявкнул Распутин и тут же осекся. — Нет! Ни в коем случае!

— Согласна. — Булкина пожала плечами и направилась к дивану: — Приляжем?

— Ни в коем случае! — снова завопил Клим и до крови прикусил себе губу. — Зайди в ординаторскую. Срочно. Покажу кое-что.

Он выскочил из кабинета и привалился спиной к двери. Разум торжествовал. Инстинкты потерпели поражение. Обидно было жутко! Но ради друга приходилось терпеть.

— Вот так! — сказал он куда-то вниз и, не торопясь, направился в ординаторскую.

К его возвращению Альберт дошел до половины бутылки и находился в прекрасном расположении духа.

— Ты где пропал? Я уже собирался идти тебя спасать.

— Спасибо, друг, — устало ответил Клим и сел напротив.

— Знаешь, а я тебе завидую. — Потрошилов энергично вскочил и принялся ходить по кабинету. — Вы! Герои в белых халатах! Стоящие на пороге между жизнью и смертью! Борцы и победители, не знающие покоя ни днем, ни ночью!

Альберта растащило на патетику, и Распутин снова убрал бутылку под стол.

— Вы! Неутомимые творцы! Удивительные мужчины и женщины… — Он вскинул ладони вверх, жестами расставляя акценты, и в этот момент в ординаторскую вошла Галя.

— Можно? — невинно произнесла она с порога.

— Нужно! — плотоядно ответил Алик.

Ничего подобного Галина Булкина в жизни не видела. Зафиксированное навсегда лицо и прическа отливали в буквальном смысле вечной красотой.

Принц, запросто распивающий спиртные напитки в ординаторской, смотрел на нее и явно не остался равнодушен. Узкая короткая юбка и полупрозрачная кофточка, застегнутая на одну пуговицу, мало что скрывали.

Галя и Альберт синхронно облизали губы.

— Потрошилов, — с достоинством представился Алик, и добавил, — Альберт Потрошилов.

Офицер милиции кивнул и резко стукнул друг о друга пятками. Ботинки он с утра не надел, потому получилось очень больно. Зато ни один волос на голове не шевельнулся, и только очки немного съехали на нос.

— Галя. Булкина Галя, — в тон ему ответила девушка и поправила юбку. — Что будем делать, мальчики?

— Осмелюсь предложить вам отведать нашего напитка. — Альберт Степанович элегантно качнулся, подавая даме стул;

Распутин закрыл лицо ладонями.

Еще через полчаса в ординаторской начали появляться люди. Это означало, что утренняя пятиминутка длиною в два часа закончилась. Усталые уже с утра врачи равнодушно взирали на устроенный Потрошиловым пир плоти. Красивая женщина, пусть даже вкупе с водкой, не произвела на них особого впечатления. Галю все уже знали, а водку они пили вчера. Поэтому доктора равнодушно облачались в свои халаты и шли «к станку» работать в поте лица, пачкаясь по самые локти Бог знает в чем.

Тем временем Альберт Степанович окончательно покорил сердце доверчивой девушки. Ухоженная длань легла на круглое колено. Галя кротко улыбнулась.

— Галина! А не устроить ли нам в честь знакомства маленький фуршет? — Альберт дернул головой, закидывая назад намертво уложенные волосы, и полез рукой под Галину юбку.

— Здесь нельзя, — произнес за спиной чей-то голос.

— А в чем, собственно, дело? — Потрошилов, оборачиваясь, резко дернул головой, и дужка очков соскочила с одного уха.

— Это больница, и тебя ищут. — Клим заботливо поправил сбившийся на бок аксессуар. — И потом, девушку нельзя компрометировать на рабочем месте.

Алик посмотрел вокруг в поисках девушки, которую нельзя компрометировать, потом сообразил, что речь идет о Гале, и приложил к губам указательный палец:

— Понял. И что делать?

— Выпьем, — твердо предложил Распутин.

— Согласен, — ответил Альберт.

Галю не спросили. Она всегда пила, когда наливали. Алик вернулся рукой на гладкое бедро и жарко произнес:

— Галя. Я хочу познакомить вас с одним моим другом…

— Я согласна, — ответила Булкина, даже не дослушав.

— Его зовут Доктор Ватсон, — закончил предложение Альберт.

— Он с какого отделения? — Галя перебрала в уме всех докторов, которых знала. Их набралось немало, но Ватсона среди них не было точно. Шпательсон и Пенисман были, а вот Ватсона не было. Булкина вопросительно посмотрела на Клима. Тот пожал плечами и снова налил,

— Это хомяк! — гордо произнес Альберт. — Мы живем вместе.

Галина округлила глаза. Такой подлянки романтически настроенная девушка никак не ожидала.

— Как же это? — только и смогла она произнести.

Клим протянул ей стакан. Медсестра выпила залпом. Альберт продолжил:

— У моего друга сегодня день рождения. Я имею честь пригласить вас на торжество!

— Вот это разговор. — Клим сразу оживился. — Я уж думал, ты здесь решил навеки поселиться. А ты не переживай заранее! — Он по-дружески ткнул в бок Галину. — Примем предложение. Пойдем посмотрим, что к чему. Как говорят в хирургии, «Ворвемся — разберемся!» Только вот тебе, Алик, так по больнице ходить нельзя. Вещи отнимут, морду набьют. Надо переодеться.

С этими словами Распутин полез в шкаф. Через минуту из недр антикварного монстра на свет появилась кожаная косуха, вся в заклепках, такие же штаны и огромные ботинки с железными пряжками. В довершение ко всему с верхней полки он достал шлем. с тонированным стеклом-забралом и надписью «Мементо море!» Распутин бережно обтер его чьим-то халатом и протянул другу:

— Носи! В этом тебя бить не станут!

* * *
В больничном холле загадочный мотоциклист под настороженными взглядами московских имиджмейкеров и местных мордоворотов из службы безопасности крупнейшего банка города подошел к почтовому ящику. Его покачивало. Ботинки рокера звякали пряжками в такт шагам. Из-за темного стекла щель для писем была почти неразличима. Но он уверенно попал в нее конвертом с первой попытки. Докладная ушла по адресу. На утреннем совещании в 108-м отделении милиции ее прочитали с чувством. И с выражением. Под несмолкающее натужное хрипение личного состава. Начальник отделения закончил художественное чтение в одиночестве. Остальные сотрудники лежали под столом, переживая приступ дикого хохота. Он усилием воли свел расползающиеся в улыбке губы и недоуменно спросил коллектив:

— То есть я теперь — Юстис?

Из-под стола донеслось сдавленное мычание.

Глава 21 ВОЙНА, ТЕЛЕНОК И ЗАПЧАСТИ


Главная лестница больницы имени Всех Святых вот уже несколько десятков лет служила контрольно-следовой полосой на границе между миром совершенно больных и миром условно здоровых граждан. То есть тех, кого еще не обследовали. Артур Александрович Кнабаух стоял у ее подножия, как опытный пограничник. Он уже побывал с обеих сторон и не нашел для себя ничего интересного ни там, ни там. Цепким взглядом Мозг просеивал людей, суетящихся вокруг больницы. Лицо его было недовольным. Мозг не менял белье вторые сутки. Это выбивало из колеи. Настроение катастрофически падало.

Наблюдение за везунчиком Потрошиловым оказалось задачей не из легких. Клиент был не так прост и глуп, как могло показаться на первый взгляд. При всей своей проницательности Мозг никак не мог «просчитать» этого загадочного человека. С первых же минут слежки Кнабаух почувствовал неладное.

Потрошилова пасла охрана. Огромный тип неприятной наружности не отходил от объекта ни на шаг. Например, он просидел всю ночь под дождем возле отделения милиции. Профессионал высочайшего класса ни на минуту не отлучился со своего поста, демонстративно справляя нужду прямо на газон под окнами казенного дома.

Понять, что происходит, Мозг не мог. По его мнению, охрану обычно нанимают люди богатые. Сын нефтяного магната из Якутии мог себе это позволить. Тут все было правильно. Но чтобы дитя олигарха служило в милиции за копейки? Неувязочка бросалась в глаза.

Любая попытка войти в контакт с «наследником» или хотя бы просто приблизиться к нему пресекалась безжалостными побоями с нанесением непоправимых телесных повреждений. Сам Потрошилов относился к происходящему с равнодушной жестокостью. Кровавая расправа над старым человеком, произошедшая прямо на его глазах, не вызвала и тени сочувствия. Будто произошло нечто привычное и обыденное. Как, например, взятка чиновнику или хамство начальника жилконторы.

Кнабаух зябко поежился. Из того, что он увидел, напрашивалось три основных вывода. Во-первых, учитывая плохую переносимость боли, придется избегать прямых контактов с объектом. Во-вторых, кроме него есть еще люди, желающие разбогатеть вместо Потрошилова-младшего. А в-третьих, эти люди ему не нравятся!

Размышляя таким образом, он стоял и почесывался. Несвежее белье крайне тяготило. Рядом раздавалось невнятное бурчание вперемежку с резкими выдохами. Коля-Коля отрабатывал нижний левый крюк с уходом головой вправо. Что-то у него там не складывалось, и тренировка затянулась.

После полудня солнце окончательно проснулось и высыпало на асфальт очередную партию раскаленных углей. В кустах, где затаились Диоген и Сократ, насекомые начали умирать от обезвоживания. Даже бесчувственные посланцы никому не известной «якутсы» вынуждены были снять полушубки и унты, после чего смертность в рядах насекомых резко возросла. Не известный доселе газ вызывал у них рвоту, судороги и остановку дыхания. Анютины глазки полегли в радиусе полутора метров и теперь не могли быть использованы как источник воды и пищи.

— Солнце, однако, — сел на корточки Сократ.

— Да, — лег на землю Диоген.

Моченый появился на лестнице злой и порывистый. Впервые в жизни он досрочно покидал государственное учреждение. Из неврологического отделения пахана выписали с треском. За «нарушение больничного режима».

Впрочем, он не жалел. В больнице порядка не было. По фене никто не базарил. Местные вертухаи в белых халатах свободно творили беспредел — всех сажали на иглу и дрались молотками. Народец в палатах лежал как попало. Попытка утвердиться и занять лучшую койку у окна не увенчалась успехом. Распределить места «по понятиям» тоже не получилось. Авторитета просто кинули в коридор возле параши, как последнего чушка. На просьбу перевести его в «одиночку» была названа сумма, которую он даже не смог перевести в рубли. Попытка организовать бунт против клизмы закончилась выпиской.

Собранные заботливым фельдшером «скорой» зубы местный врач-стоматолог привинтил на сохранившиеся кое-где штифты. Теперь протезы терли нижнюю губу и громко клацали друг о друга во время разговора. Гнида, выписавшийся одновременно с паханом и по тем же причинам, старался держаться от него подальше.

— Слышь, — Моченый провел языком по остаткам зубных протезов, — как я его жрать-то теперь буду?

— Без понятия, — уклончиво ответил Гнида.

— На мелкие куски покопаю и проглочу не жуя, — упрямо проговорил Моченый и оскалился.

Он сел на корточки, скрипя протезом ноги, привалился спиной к перилам и уставился на двери главного входа.

Его появление на лестнице не прошло незамеченным. Завидев конкурента, Мозг внутренне собрался и приготовился к бою. С минуту он сравнивал габариты и физическую форму старика-уголовника и Коли-Коли. Зэк, конечно, выглядел жутко. Но профессиональные навыки боксера и разница в возрасте не оставляли криминальному типу никаких шансов.

— Любезный! — решился, наконец, Кнабаух.

Моченый не отреагировал. Он даже не мог представить, что так обратились к нему.

— Голубчик! — еще громче произнес Мозг и сделал шаг вперед.

Зэк продолжал наблюдать за входом в больницу.

Мозг оглянулся, проверяя, рядом ли Коля-Коля, и, увидев успокаивающие выпады, выкрикнул.

— Слышь ты, козел!

Моченый медленно повернул голову и улыбнулся. Протезы зубов натерли десны, и по ним тонкими струйками текла кровь. Красные зубы чередовались с пустыми проемами, в которых торчали обломки железных стержней — штифтов. Холеный интеллигент ему не понравился. Слова, которые он произнес, — еще больше.

— Не по рангу тебе так базарить, — прошипел пахан.

Металлические стержни во рту со скрежетом и визгом скользнули по керамике. Звук получился, как от трения гвоздя о стекло.

— Николай, — не поддаваясь панике, громко позвал Мозг через плечо.

— Ринги, ринги. Хук, хук, — донеслось из-за спины.

Кнабаух несколько успокоился и смело вернулся к разговору.

— Бросьте ваши уголовные прихваты. Здесь не Туруханский край. Я вижу, вы собираетесь с нами конкурировать? Предупреждаю. Вам лучше отказаться от этой затеи.

Гнида прислущался, но вмешиваться не стал. Опытный зэк отступил на пару шагов и начал прикидывать, как они с паханом будут уходить после убийства.

— Заткни кормушку, ханурик. — Моченый, прихрамывая, пошел на сближение. — «Телок» мой, и я его сожру!

Если бы Мозг знал, что старый зэк собирается съесть Потрошилова в смысле «захавать», может, и отступил бы. Но такого кошмара он не мог себе даже представить, а потому продолжал вести непростые переговоры:

— Не рекомендую мне угрожать! У нас найдется способ поставить на место зарвавшегося урку!

— Сявка поротая! — брякнул зубами Моченый и рванулся к цели, вытянув вперед руки.

— Николай, бокс! — скомандовал Кнабаух и отскочил в сторону.

Нижний левый, отработанный за последние двое суток до совершенства, прошел в переднюю брюшную стенку Моченого по всем правилам. От грязноватого льняного костюма отвалились пуговицы даже на рукавах. Легкая ткань на спине лопнула. Дальше бой проходил, как по учебнику: уход корпусом вправо в стиле Мухаммеда Али, пауза, затем серия в голову на добивание.

Нога отвалилась после первого же удара. Глаз запрыгал по ступенькам, весело подмигивая прохожим. Наспех привинченные бесплатным врачом зубы мелкой крошкой захрустели под ногами. Коля-Коля, радостно подпрыгивая, вскинул руки над головой и поклонился ошарашенным зрителям.

— Николай, отходим! — крикнул Мозг и потянул за рукав победителя,

— Повезло, что у больницы, однако, — произнес кто-то в кустах.

Гнида схватился за сердце и побежал в приемное отделение. По дороге и внутри он жалобно и монотонно кричал без остановки:

— Помогите! Там человеку плохо! Помогите!..

Вокруг ничего не изменилось. Продолжалось хаотичное движение людей, каталок и глубокомысленных белых халатов.

— Кто-нибудь! — сменил тему Гнида, сам не понимая, к кому обращается.

— Мужчина, не кричите. Вы мешаете работать! — холодно произнесла худощавая женщина с непроницаемым лицом из-за стеклянной перегородки с Надписью «Прием больных».

— Ты, слышь! Там на улице кореша отрихтовали. Лежит, не шевелится. Давай лепилу!

— Кого?

— Врача давай! Клизма!

— Понятно. Охрана! — привычно позвала женщина и снова принялась что-то писать.

С дальнего конца приемного отделения, не торопясь, двинулись двое здоровенных парней в камуфляже с дубинками в руках. Гнида ничего не мог понять. Случись такое в родной зоне, сбежались бы все, включая кума [20]. Тот лично принялся бы спасать пахана, делая искусственное дыхание рот в рот. И это в зоне, где жизнь ничего не стоила! И вот тебе — здравствуй, воля. Прости-прощай. Он засунул голову в окошко и максимально вежливо спросил:

— Че делать-то, сука?

— «Скорую» вызывайте. На улице — не наша территория! — взвизгнула дама за стойкой.

Телефон-автомат нашелся в трех кварталах от больницы. После каких-нибудь двадцати длинных гудков недовольный голос отозвался:

— «Скорая» слушает. Тридцать два двенадцать.

— У меня корешу в конверт наложили! Припухает в отключке.

На другом конце провода не удивились и перевода не потребовали.

— Адрес?

— На лестнице у больницы Всех святых.

— Пусть из приемного отделения подойдут. Это их территория, — отозвался равнодушный голос в трубке, и опять послышались гудки.

Разъяренный Гнида снова влетел в приемное отделение.

— Они говорят — ваша территория!

— Врут, — спокойно ответила медсестра и добавила: — Охрана!

Гнида выбежал на улицу. Моченый продолжал лежать без движения. Сердобольные прохожие собрали возле него в кучку протез ноги, глаз и зубы. Санек завернул куски папы в пиджак, взвалил на спину его основное тело и потащил к кустам, подальше от больницы. Пиджак норовил выскользнуть из-под мышки, тело болтало руками и ногами, как тряпичная кукла. Но Моченый был дорог шестерке, как память. Окончательно выбившись из сил, он все же дотащил пахана до ближайших кустов у дороги. В груди опять заныло. Дышать стало тяжело.

— Полежи здеся, папа. Я сейчас. — Он снова направился к автомату, растирая рукой грудь.

— Не берут в больницу, однако, — произнес голос в кустах.

— Да, — ответил другой.

— Не местный, наверно.

— Не из этого племени.

* * *
Тем временем из больницы на улицу вышли трое. Твердо по земле ступала только Галя Булкина. Господа Распутин и Потрошилов держались за нее и старались идти в ногу. Не получалось.

— Алик, милый, крепче возьмись. Вот так, — уговаривала Галя с эротической надеждой в голосе и возмущенно хихикала. — А вы куда руки суете, Клим Василич?

Потрошилов глядел на мир сквозь тонированное забрало мотоциклетного шлема с защитой от ультрафиолета. Он никак не мог понять, отчего ночью так жарко. В голову лезли бредовые логические цепочки. Скорее всего, глобальное потепление привело к смене температуры дня и ночи. Теперь придется ждать до полудня, чтобы отдохнуть от жары. Увлеченный своими умозаключениями, Алик не заметил ступенек…

Огромный вес мотоциклетной амуниции Клима потянул его вниз. С трудом переставляя тяжелые клепаные ботинки, первые десять ступенек Альберт набирал скорость. К середине спуска он разогнался и дальше продолжал двигаться по законам физики. Как роженица на пике эмоциональных переживаний, Альберт Степанович выкрикивал главное слово родного языка.

— Ма-ма-ма-ма! — рывками доносилось из-под шлема.

— Альбертик, падай! — кричала вслед Булкина, удерживая Распутина, пытающегося рухнуть на помощь другу.

Ступеньки закончились внезапно. Ботинки сами продолжали движение. Главное было им не мешать. Тяжелый шлем с надписью «Мементо море» нависал над землей, переводя тело в почти горизонтальное положение. Под вой проезжающих мимо машин Альберт Степанович Потрошилов парил над дорогой, как черный ангел автострад.

Проезжая часть кончилась внезапно. Удар о поребрик подкинул Потрошилова вверх. Большая, не по размеру, кожаная «косуха» еще несколько метров планировала мрачным воздушным змеем. Альберт Степанович зажмурился и приземлился с характерным звуком. Как холодец, выпавший из миски на пол…

Потрошилов потихоньку открыл глаза. От удара темное пластиковое забрало шлема отскочило вверх, и все встало на свои места. На улице был день. Палило солнце. Человек, на котором он лежал, смотрел на него одним глазом и хватал воздух широко открытым беззубым ртом.

— Вам плохо? — поинтересовался Альберт Степанович.

Моченый увидел над собой ненавистную физиономию «теленка» в обрамлении мотоциклетного шлема. От навалившейся тяжести вдохнуть было трудно. Вид «коровьего» сына потрясал очередной сменой облика. Но черная злоба придала пахану сил, и он завопил:

— ДА-А!!!

Дикий вопль будто смахнул Альберта Степановича с растерзанного тела. Героический сыщик взвился вверх, снова набирая скорость. За ним устремилась медсестра Булкина с Климом Распутиным за плечами.

— Быстрый, однако, — донеслось из кустов.

— И добрый.

* * *
Подстанция «скорой помощи» замерла, как перед большой бедой. Вот уже двадцать три минуты не было ни одного вызова. Длина паузы предвещала неприятности. Коллектив настороженно курил и жевал крахмальные китайские сопли быстрого приготовления. Фельдшер Дима подробно пересказывал басню про двух пенсионеров. Не первый раз. С дополнительными подробностями. К восьмому дублю количество оторванных ног дошло до пяти. А сумма вознаграждения — до тысячи. Народ доверчиво ахал. Всем хотелось верить в чудо.

Вызов поступил в 13 часов 13 минут.

— Символично, — произнес Семеныч. — Нас пошлют.

Он с укоризной посмотрел на Димона.

— А чего ты на меня смотришь? — картинно возмутился фельдшер. — Может, там денег насыплют?

— Семнадцатая, на вызов, — произнес приятный женский голос по селектору.

— Я же говорил, — обреченно пожал плечами Семеныч.

— А почему семнадцатая? — крикнул в потолок Димон.

— Там какой-то дед говорит, что тебя знает, — ответил голос, и связь прервалась.

— У него уже постоянные клиенты завелись, — буркнул водитель и пошел к машине.

* * *
Моченый и Гнида лежали рядом и держались за руки.

— Спокуха, кореш. Мы все равно его сожрем. Вот оклемаемся маленько и сожрем. — Пахан смотрел вверх. По небу медленно плыли облака, напоминая стадо крупного рогатого скота.

— Конечно, сожрем, — согласился Санек, и его затошнило.

— Есть, правда, хочется, однако, — донеслось из соседних кустов.

— Да, — согласился кто-то в ответ.

Машина «скорой помощи» подъехала тихо, без лишней помпы.

— Семеныч, сирену не включай. Решат, что менты, и убегут.

Водитель с сожалением убрал руку с тумблера. Пришлось ехать, соблюдая правила.

— Думаешь, опять они?

— Сто процентов. Одного отбуцкали — второму плохо стало. Если бы у тебя, к примеру, оторвали ногу, выбили глаз и зубы, мне бы тоже заплохело.

— Типун тебе на язык. — Семеныч трижды плюнул в окно на крышу остановившейся рядом иномарки и постучал кулаком себе по голове. — Подъезжаем.

Издали Моченый и Гнида выглядели, как отдыхающая пара нетрадиционной ориентации. Из проезжающих мимо машин им что-то кричали, свистели, кидались мусором и показывали неприличные жесты. Зэкам было все равно. Солнце выжигало из них остатки жизни. И в тот момент, когда казалось, что жизнь вот-вот закончится, послышался счастливый вопль Димона:

— Подъем, отцы! Запчасти при вас?

Глава 22 ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ ХОМЯКА


Воссоединение друзей состоялось за больничной оградой. Альберт Степанович, истратив силы на бегство, шатался. Клим покачивался ему в такт. Чтобы друг не мелькал в глазах. Из всей компании только Галя стояла твердо. Она была девушка приличная и в общественных местах вела себя правильно. На хрупких плечах медсестры лежала ответственность за транспортировку.

Булкина вновь уперла руки в начало крутых бедер на манер глиняной бабы гжельского производства. Клим с Альбертом вцепились в них, как в поручни метро. Правопорядок и здравоохранение нуждались в поддержке и надежном буксире. По зарождающейся в городе традиции на эту роль выбрали женщину. Троица, весело колеблясь в выборе направления, побрела прочь.

Якуты шли за ними босиком. Унты и полушубки они несли в руках. Косоворотки и брюки из оленьей кожи на солнце источали запах пота одноименного животного. Поэтому остальные преследователи предпочитали следить за Потрошиловым издалека.

Путь к дому Алика получался необычно извилистым. В тундре такими зигзагами перемещались пьяные олени. Чтобы не заблудиться, опытные охотники сверились с оставленными метками. Сломанные ветки кустов, поеденные анютины глазки, не успевшая высохнуть желтая лужа в подворотне, изображение оленя на фасаде дома, выполненное в натуральную величину известняком в манере наскального творчества… Обьекты наблюдения петляли мимо знакомых мест.

— Домой идут, однако, — заключил Сократ.

— Как дорогу находят, однако? — удивленно покачал головой Диоген, и посмотрел вокруг.

— Тойон! — поднял указательный палец к небу Сократ.

— Да, — согласился Диоген.

По противоположной стороне проезжей части двигался Мозг. Он старался держаться на расстоянии от жуткого запаха. Заодно приходилось соблюдать дистанцию с боксером. После одержанной победы Коля-Коля так оживился, что кланялся всем прохожим подряд, радостно подпрыгивая и неожиданно вскидывая руки вверх, Мужчины шарахались, женщины кричали, старушки крестились и готовились покорно перейти в мир иной. Будь он поменьше в габаритах, его бы наверняка забрали в милицию. Николай был счастлив. Кнабаух — зол.

Мозг шел и надеялся, что Потрошилов с друзьями не воспользуется общественным транспортом. В этом случае пришлось бы боксером пожертвовать. В тесноте среди простых горожан для победителя не нашлось бы места.

Тем временем ни о чем не подозревающая троица подходила к дому. Жара и непосильная физическая нагрузка сожгли остатки топлива в измученных телах Клима и Альберта. Они держались исключительно на «морально-волевых». Плюс безудержном стремлении к сексу Галины Булкиной. За время пути собутыльники научились ходить в ногу и теперь уверенно двигались сквозь арку, ведущую во двор. Гулкое эхо шагов настраивало на боевой лад.

— А сколько ему сегодня стукнуло? — поинтересовался Распутин.

— Пять! — радостно вспомнил Альберт милую мордаху Ватсона.

— Юбилей, — констатировала запыхавшаяся Галя.

После посещения магазина в руках Булкиной бренчали стеклянной тарой огромные целлофановые пакеты. Они сделали еще несколько шагов навстречу празднику и остановились, открыв рты от удивления. Детская площадка сплошь была уставлена ярангами. Строения резко отличались друг от друга дизайном, цветом и богатством убранства. От небольших шалашей из подручного материала на окраинах до двухэтажных евровариантов в центре с видом на клумбу. На одном из традиционно якутских жилищ висел яркий плакат с надписью «SALE!!!»

Кое-где догорали костры. Вокруг них бегали полуголые ребятишки в одеждах из кожи и дорогого меха.

— Что это? — выдавил Распутин.

— Кто это? — хлопнула глазками Булкина, с интересом разглядывая белобрысого «якута» в кожаной жилетке и меховых трусах из нутрии.

— Якуты, — пожал плечами Потрошилов, отпустил руку Гали и нетвердо зашагал к подъезду.

Сократ и Диоген затаились этажом выше. Они проникли в подъезд, пока Клим, Альберт и Галя «готовились» к юбилею в магазине. Ждать пришлось недолго. Первым по лестнице поднимался Потрошилов. Всю дорогу он шел в шлеме и вдыхал собственный выдох. Насыщенный парами алкоголя и запахом закуски воздух внедрялся в легкие, кое-как скрашивая существование. Возле собственной квартиры Алик остановился. За дверью было тихо. Он приложил к двери шлем, тем местом, где должно быть ухо. Ничего не изменилось.

— Я знаю — она там, — шепотом сказал Альберт Степанович и опустил забрало шлема.

— Кто? — удивился Распутин, с трудом представляя в квартире Потрошилова женщину.

— Зачем? — наморщила носик Галя, имея в виду себя. В том смысле, что здесь и так всем хватит.

Алик приложил палец к шлему и заговорщицки произнес:

— Мама!

— Ватсона? — снова удивился Распутин.

Шлем покачался из стороны в сторону.

— Моя!

— Ой, мальчики, пойдемте лучше ко мне. На фига нам эти заморочки? — как опытный человек простонала Булкина.

— Никаких разборок! — гордо произнес Алик. — Кто в доме хозяин!? — В подтверждение своих слов он поднял вверх палец.

— Кто? — в один голос спросили его спутники и посмотрели туда, куда указывал перст. На потолке обнаружилось два плевка и сгоревшая спичка в черном пятне сажи. Палец сделал крутой вираж, набрал скорость и воткнулся в кнопку звонка.

— Я!

За дверью раздался скрипящий вой. Вой перешел в зловещий треск, треск в шипение, шипение в пощелкивание. От такого сигнала всем стало не по себе. В квартире послышались твердые шаги, замки энергично заскрипели, и дверь распахнулась.

— Вам кого? — Валентина Петровна смело окинула взглядом рокера и его спутников. На руках у нее сидел Ватеон с голубым бантом на шее. Он тщательно пережевывал что-то зеленое.

— Почему не спрашиваете «Кто там?», мамаша? — Распутин улыбнулся.

— У меня сын — милиционер. С ним никто связываться не хочет, — сказала женщина чистую правду. — Что вам угодно?

Алик решил, наконец, поставить запятые над «И-кратким» и поднял щиток:

— Здравствуй, мама.

Вырвавшийся из-под шлема ядовитый дух рванул в квартиру. Валентина Петровна носом почуяла беду.

— Альберт?

— Я! — признался Потрошилов.

— Как ты мог? — Валентина Петровна, забыв про хомяка, воздела руки к плевкам на потолке.

Ватсон чудом успел уцепиться когтями за халат и повис в районе подмышки.

— Здрасьте, — неожиданно за спиной Распутина сказала Галя и брякнула бутылками. — С праздником.

Валентина Петровна вновь опустила руки и с прокурорским любопытством оглядела Булкину.

— Альберт, кто это?

— Это друзья. Приглашай в дом! Накрывай на стол! — разухабисто бросил Потрошилов.

Валентина Петровна открыла рот. Галя и Клим с уважением взглянули на друга.

Этажом выше Диоген показал Сократу большой палец.

— Я не позволю устраивать вертеп в моей квартире! — оправилась от потрясения мама.

— Я в курсе, — отозвался сын.

— Я не знаю этих людей! — продолжала мать.

— А я — знаю, —ответил сын.

— В таком случае, я сейчас уйду! — прибегла к последнему средству Валентина Петровна.

Альберт Степанович обвел взглядом прихожую. У вешалки в конце коридора лежали собранные сумки. С ними мать обычно ездила на дачу. Логическая цепочка была — проще некуда.

— Я знаю, — ответил Альберт и закрыл защитное стекло шлема.

— Тойон! — пронесся шепот этажом выше.

Альберт подвинул маму в сторону, освобождая проход. Валентина Петровна осталась стоять с открытым ртом. В смятении она провожала глазами точеную Галину фигуру.

Сборы не заняли много времени. Плащ висел на вешалке. Ботинки стояли рядом на полу. Вот, собственно, и все. Валентина Петровна вздохнула и еще раз посмотрела в комнату, где на столе в самом центре белой скатерти сидел Доктор Ватсон, а вокруг него, Московскими кольцами, расставлялись тарелки и бутылки. Она, конечно, не ушла бы, если бы с утра не собиралась за город. Зато теперь у нее появился формальный повод для «серьезного разговора» с сыном. Рано или поздно это должно было случиться. Она это знала. Алик повзрослел.

Последний раз брякнули колеса сумки, перекатываясь через порог квартиры. Валентина Петровна демонстративно хлопнула дверью. Но не громко. Дверь, как-никак, была своя. И чинить ее было некому. А вот дверью подъезда она шарахнула так, что со стен посыпались мухи, убитые ударной волной. Уязвленная мать рванула за город, даже не обратив внимания на четверых посторонних мужчин странного вида. Они сидели на лавочке у подъезда и читали одну на всех газету с четырьмя дырками.

— Хук! Хук! — понеслось ей вслед из крайней дырки.

* * *
Оргия шла по полной программе. Посреди стола ногами кверху спал Доктор Ватсон. Его бант сбился набок. Недовольная морда была перепачкана в салате. Клим раскинул свое мощнее тело вдоль дивана и готовился к встрече с нирваной. Часы на стене остановились ровно в час тридцать — в тот самый момент, когда Галя мягко плюхнулась ягодицами Альберту на колени. С тех пор она с них не слезала, сердцем чувствуя потрошиловскую мощь. Из хрипящих динамиков радиоприемника нагло рвалась наружу бессмысленная болтовня ди-джея.

— Это радио «Стон», и мы приветствуем всех, кто надыбал на своем гребаном приемнике нашу навороченную частоту. Сто с лишним мегагерц, это я вам доложу, полный улет и ништяк! Приколитесь, пацаны и пацанки, какой песняк мы вам сейчас зафигачим!

Распутин поднял голову с подушки и с интересом посмотрел туда, откуда несся словесный понос.

— «Я начинаю простые движенья!» — разнеслось по квартире и сразу нашло отклик в сердцах благодарных радиослушателей. Галя эти движения начала. Распутин перевернулся на другой бок. Ватсон принялся жевать во сне.

От простоты и однообразия движений у Гали Булкиной появилась одышка. Во всяком случае, дыхание участилось и на лбу выступили капельки пота. К концу песни Альберт счастливо улыбался. Галя простые движения закончила.

— Вот такие прибамбасные упражнения, чуваки. Мы тут с пацанами в студии радио «Стон» тоже неслабо оттянулись. Теперь надо перекурить и залабать че-нибудь помедленнее. Кто-нибудь против? А? Я вас все равно ни фига не слышу! Так что слушай и оттопыривайся, мой невидимый и неслышимый полуночник. Ходики на стене в нашей студии показывают три часа ночи. Так что если кто не спит, ему все равно, какую муть я поставлю. Итак, по многочисленным просьбам наших фанатов, и лично господина Клыкова, тупо уважающего бесплатные неожиданности, звучит дебильная песня «Ночной звонок».

Ди-джей будто накаркал. Звонок в дверь прозвучал неожиданно. А как еще может прозвучать звонок в три часа ночи?

— Не открывай, — опытная Галя схватила Альберта за рукав. — Наверняка соседи ментов вызвали.

— Да я сам — мент, — отважно произнес Потрошилов и налил себе, Гале, Распутину и Ватсону. В два стакана.

— Ты мент? — Галя спрыгнула с колен Альберта, как с горячей сковородки, и недоверчиво присмотрелась. Прическа, ногти и часы выдавали его с потрохами. Галя улыбнулась и тихонько спросила: — Ты, наверное, продажный мент?

— Что?!

Ответить она не успела. Дискуссия не состоялась. Звонок повторился. На этот раз он звучал чуть дольше, но так же тактично.

— Это точно не наши, — Альберт Степанович поправил несуществующий галстук и пошел открывать, огибая стол по большой кривизне.

После третьей неудачной попытки попасть глазом в глазок оперативник отчаялся и начал отпирать дверь. Замок долго не поддавался. Но упорству Потрошилова не было предела. Щелкнул в последний раз ключ, провернулся простенький механизм, и дверь распахнулась. На пороге стояли четверо. Альберт узнал их сразу. Эти лица он видел в своих кошмарных снах. Их он представлял, когда думал о мафии. Именно эти люди преследовали его по пятам и вынудили уйти в подполье. И вот они вышли на прямой контакт. Что вынудило их пойти на такой рискованный шаг? Какие еще сюрпризы готовит ему организованный криминал? Искать ответы не было времени.

В одно мгновение страх сожрал половину концентрации алкоголя. В последней надежде, что все это сон, Альберт зажмурился. Когда он раскрыл глаза, пришельцев стало двое. Альберт зажмурился снова. Следуя простой логике, они должны были исчезнуть. Но на этот раз ничего не изменилось.

Якуты в количестве двух штук стояли перед ним и агрессивно сверкали очками. Один из них держал в руках внушительный чемодан, из которого подозрительно пахло.

— Проходите, — Альберт отошел в сторону, пропуская непрошеных визитеров, — На кухню, пожалуйста. У меня гости.

Мафия молча проследовала в указанном направлении, неслышно ступая мягкими унтами по скользкому линолеуму.

— Алик, кто там? — раздалось из комнаты.

— Не волнуйся. Это ко мне, дорогая, — произнес Альберт и добавил тише: — Нервы ни к черту.

Якуты замерли у окна. За их спинами во дворе зловеще мерцали крыши яранг, красноватые в свете тлеющих костров. Альберт встал напротив.

— Надо поговорить, брат, — негромко сказал один из гостей.

— Не брат ты мне, мафиози противное, — смело ответил Потрошилов и отступил на шаг назад.

— Зачем обижаешь, брат? — спросил второй и поставил на пол чемодан, из которого продолжало вонять.

— Что там? — Альберт Степанович указал на него глазами.

— Панты, — гордо ответили якуты в один голос.

— Кто вас прислал? — продолжал оперативник свою непростую игру.

— Папа, — нагло улыбнулись посланцы мафии.

— Понимаю. — Альберт перелистал в мозгу прочитанные детективы. — И чего хочет ваш «Папа»?

— Наш папа хочет, чтобы ты поехал с нами в Якутию и занял его место.

— Но я ведь — мент?!

— Это ничего. Переживем.

— А почему в Якутию?

Чукчи переглянулись. Вопрос явно поставил их в тупик.

— Так надо, — нашелся Диоген. Сократ с облегчением выдохнул.

— Зачем «Папе» это нужно? — Алик вспомнил, что он агент, и попытался по капле выжать информацию.

— Он старый. Дел много. Только ты можешь спасти семью. Он так сказал.

— «Семью»?! Ну вот что. — Альберт Степанович собрался духом. Алкоголь покидал сосуды быстрее, чем хотелось бы. Становилось страшно, и он заторопился.

— Передайте вашему папе. Менты за понты не продаются. Ваши понты дурно пахнут. Я даю вам двадцать четыре часа, чтобы убраться из моего города. Иначе придется… — Он прикинул, чем может испугать мафию. По всему выходило, что ничем. И Алик выразился неопределенно: — Придется принимать меры!

Якуты молча подняли с пола чемодан и, явно заробев, попятились к выходу. У порога они чуть притормозили, вспомнив про решающий аргумент. Сократ полез в карман за бумагой…

— Руки!!! — страшно заорал Альберт и тоже угрожающе принялся шарить по карманам.

Братья прикрылись чемоданом.

— А как же наследство? — робко высунул полученную от папы бумагу Диоген.

— Молчать! Я умирать не собираюсь! — неуверенно парировал Потрошилов громким, но дрожащим голосом. — Бросьте ваши уловки. Я все сказал. У вас двадцать четыре часа.

— Значит, сутки у нас есть? — спросил Сократ с другой стороны чемодана.

— Двадцать три часа, пятьдесят семь минут, — ответил Альберт и потянул из кармана руку.

Мудро решив не проверять, что вытащит страшный брат, парламентарии Белого Оленя выскочили за дверь,

Потрошилов запер замки и привалился спиной к хлипкой фанере. Сердце стучало, требуя водки. Невозмутимость посланцев мафии поражала воображение. Они просили спасти «семью». Значит — итальянцы. Но на вид — азиаты.

— Они предлагали ехать в Якутию! Якуты!!! — осенило Альберта.

Так много еще предстояло выяснить! Начиналась большая игра, и он, Потрошилов, как секретный агент 108-го отделения милиции обязан был выйти из нее победителем! Алик протер запотевшие очки и твердо пошел в комнату к красивой женщине, сильному другу и любимым напиткам.

— Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам… — ни с того ни с сего затянул в радиоприемнике жизнерадостный голос.

Глава 23 НАШ ЧЕЛОВЕК В АСТРАЛЕ


Галя Булкина покидала жилище Потрошилова в сомнениях. На душе было неспокойно. Впервые в жизни на пути к сердцу и другим органам мужчины она встретила препятствие. Чуткое сердце уловило присутствие инородного тела. Тело было маленьким, волосатым и постоянно жующим. Соперничество с хомяком ее не смущало. Уверенная в себе девушка твердо знала, что даст сто очков вперед любому животному. Но трепет, с которым красавец-принц целовал сопливый нос грызуна… Это было омерзительно!

Железная дверь подъезда хлопнула задумчивую медсестру по круглой попке. Галя привычно улыбнулась.

— Приветствую вас, о эротическая надежда отечественной медицины! — прозвучало за спиной.

Сердце девушки остановилось и мелко завибрировало. Этот голос она узнала кожей, каждым волоском и даже накладными ногтевыми пластинками.

— Хук! Хук! Ринги, ринги! — еще один голос. Странные слова. Сердце снова забилось и рвануло вскачь, не разбирая дороги. Кровь прилила к лицу, потом отлила неизвестно куда.

— Ты?! — Галя резко повернулась.

Сквозь дырки в газете на нее смотрели четыре разных по цвету глаза.

— Он это. Он, — донеслось из-под дырявой прессы.

Восемь ног выпрямились, и газета упала. Коля-Коля сделал несколько утвердительных перемещений из стороны в сторону.

— Надо поговорить. — Немного раздосадованный Кнабаух взял девушку под руку. Галя явно тяготела к безмозглому боксеру. На ней можно было смело ставить крест.

— Со мной?

— Нет. С ним, — Мозг издевательски ткнул пальцем в бывшего спортсмена.

Коля-Коля заулыбался и провел несколько серий в голову условного противника. Галя невольно залюбовалась мастерством и восхищенно хлопнула ресницами, отчего Николай сразу удвоил темп. Мозг брезгливо наблюдал, как с новой силой разгорается любовь нимфоманки и дебила. Ему быстро надоело.

— Отойдем на пару слов. — Не дожидаясь согласия, Кнабаух потянул Галю за собой.

— В чем дело? — Девушка не ожидала такого грубого отношения, а потому, как опытный человек, сопротивляться не стала.

Артур Александрович немного попетлял между ярангами на детской площадке и остановился на окраине стойбища. Мимо пробежала собака, запряженная в детские санки. Судя по окрасу и экстерьеру, раньше она была ротвейлером. Правда, упряжь и ветки кустарника, имитирующие рога, несколько затрудняли опознание. Мозг проводил ее равнодушным взглядом.

— Где ты была? — начал он без обиняков.

— А ты что, муж мне, чтобы спрашивать? — тем же тоном ответила Галя.

— Слушай, ты, жертва полового экстремизма, мне некогда. Видишь, там твой избранник бой с тенью ведет? Так вот я сегодня вечером крысомора ему в баланду насыплю. Он подыхать три дня будет. Так где ты была?

— В тринадцатой квартире-е-е… — Галя заплакала крупными слезами с элементами туши.

— Ну, как хочешь. — Мозг развернулся и сделал шаг.

— У Алика была! У Алика! — Галя затараторила без умолку. — Выпили, то да се. Хорошие ребята. Весёлые. Все бы хорошо, если бы не хомяк…

— Стоп! Стоп! Все сначала. У какого Алика?

— Сказал — мент. Фамилия — Потрошилов. Я правда, не поверила.

— Почему?

— Такое разве бывает?

— Тоже верно. — Мозг подивился житейской мудрости медсестры. — А при чем здесь хомяк?

— Так я же говорю. Мы его день рождения отмечали.

— Кого?

— Доктора Ватсона.

— Так там их трое?

— Да нет! Так его хомяка зовут. Ему пять лет вчера стукнуло. Такая тварь…

Галя еще долго рассказывала, как Альберт стелил Ватсону на ночь постель и чистил ему зубы. Как хомяк тут же нагадил на чистое, и все пришлось перестилать. Как посреди ночи, в самый ответственный момент, Ватсон завыл как собака Баскервилей. Галя уточнила, что, по ее мнению, он сделал это специально, но Кнабаух ее уже не слушал. У него рождался план.

* * *
Девушку отпустили с миром. Она устала и, пожалуй, впервые в жизни хотела только есть и спать. Причем одна. Коля-Коля сделал ей вслед несколько выпадов на опережение и затих. В его глазах ни с того ни с сего вдруг появилось что-то нормальное, но быстро исчезло. А вот Кнабаух, напротив, был весел и энергичен.

— Ну что, неразумные братья по разуму! На свободу с нечистой совестью? — Он хлопнул в ладоши и потер их друг о друга. — Предлагаю всем вернуться в скромную обитель нашего друга-чернокнижника и обсудить накопившиеся проблемы.

Довольный Чегевара плюнул в кусты, где провел всю ночь и почти весь день. Коля-Коля равнодушно отработал корпусом. Рыжов злобно скрутил в карманах две огромные фиги и направил их силу в самое сердце обидчика. По всей вероятности, один из пальцев загнулся неправильно. Поток магической энергии ударился о Мозга и вернулся назад в неизмененном виде.

— А вас, Игорь Николаевич, — Кнабаух дружески похлопал экстрасенса по плечу, — я попрошу остаться. Хотя, конечно, если вы против, мы попросим подежурить борца за свободу…

Рыжов посмотрел на Чегевару. Тот тоже сделал из пальцев какую-то фигуру, в целом напоминающую кулак. Смысл замысловатой каблограммы Игорь Николаевич понял сразу и кивнул.

— Ну вот и хорошо. Я почему-то так и думал.

Странная компания двинулась на выход со двора под дикий лай якутской собаки-оленя.

* * *
Рыжов боялся шефа. Тот не имел ауры. Зато имел привычку строго карать за непослушание. При малейшей провинности можно было запросто схлопотать по харизме. Игорь Николаевич остался один на один с чувством ответственности. С ней ему было непривычно и неуютно. Так постоянно случается почти со всеми. Но задание нужно было выполнить любой ценой. Причем хотелось, чтобы маленькой. Следить за капитаном милиции, не спуская глаз, он собирался на биоэнергетическом уровне. И очень издалека. Разумеется, чтобы не провалить операцию.

Экстрасенс проводил компанию, направляющуюся в его собственную квартиру, тоскливым взглядом. Почему судьба в лице Мозга выбрала в филеры именно его, было непонятно. И обидно. Потому, что холодно. Таким, не бабьим, летом лучше сидеть в | теплой ванне со стаканом. Можно даже пустым. А по улице мог походить и Чегевара. После Заполярья не замерз бы.

Игорь Николаевич недобро дунул в спины уходящим, стараясь попасть в след Кнабауха. Как положено — крест-накрест. Чтобы у шефа не было удачи. Мстительно улыбнувшись после ритуала, он прокрался во двор. Ему хотелось найти место потеплее. С его экстрасенсорными способностями совершенно необязательно было пялиться на дверь подъезда. Достаточно настроить меридианы энергии Чи на точку переплетения биотоков. После этого можно спокойно ждать, пока жертва не потревожит хитроумную паутину.

Рыжов вылез из кустов и застыл в болезненном экстазе. Зрелище тихого питерского двора от души ударило экстрасенса по чакрам. Всюду стояли яранги. Горели костры, бегали детишки в цветастых полушубках, ротвейлер в ременной упряжи таскал по песку санки. Возле парка торчало нелепое сооружение из линолеума и стекловаты. На нем красовался плакат с двумя якутами, изображенными в стиле «ню». Подпись под ними гласила: «Наши кандидаты в губернаторы!»

— Шамбала! — тихо сказал экстрасенс.

Даже в гостях у Скворцова-Степанова он не чувствовал таких позитивных искажений потока реальности. Боясь поверить в свое счастье, Игорь Николаевич дрожащей рукой начертил в воздухе пентаграмму от морока.

— Тебе надо выпить! — уверенно произнес голос у него за спиной.

Рыжов резко обернулся. В районе третьего глаза открылся нервный тик. Перед ним стояли два самых настоящих якута, мирно поблескивая очками. Их ауры светились добродушным розовым светом.

— Пойдем, — буднично сказал один из них, — духи говорят, надо дать тебе водки.

Против такого аргумента экстрасенс устоять не мог. В гости к духам, которые наливают от чистого сердца, можно было идти без опаски. Он солидно кивнул, показывая, что общение с потусторонним миром для него вещь обыденная. Попутно экстрасенс собрал у себя с плеч отрицательный заряд кармы, запустив им в небо.

Сократ и Диоген вступили во двор. Стойбище встрепенулось и разразилось приветственными криками. Рыжов вздрогнул. Ему захотелось спрятаться подальше. Но бросить наблюдение за подъездом он не мог. На расстеленной в песочнице искусственной шкуре медведя стояла водка и блюдо с грибами. Пришлось сесть в круг.

Разливал якут Уткин. Рука инженера была тверже вечной мерзлоты. Рядом тихо скулила ротвейлер Дуся. Быть ездовой.собакой ей не нравилось. Когда стаканы наполнились, якут Ляпиков поднял тост.

— За Белого Оленя, товарищи!

Народ выпил и закусил грибами. Рыжов смело присоединился. В конце концов нужный подъезд из-за стола просматривался прекрасно.

— Потрошилова знаешь? — неожиданно спросил его Сократ.

Игорь Николаевич машинально кивнул. Диоген тут же отобрал бутылку у Уткина и налил ему полный стакан. Рыжов насторожился. Его ментальность подозрительно перекосило. О секретном задании знал только шеф. При чем здесь якуты, было непонятно. На всякий случай он повращал кистями возле пупка. Чакры нужно было держать востро.

Тем временем начало смеркаться. Экстрасенс выпил и поднял голову. Люди понемногу перемещались к костру. Тихо и таинственно ударил бубен. Ауры новых знакомых Рыжова мерцали в полумраке нежно-серебристыми тонами. Ему вдруг показалось, что возле яранги пасутся настоящие северные олени. Бубен зазвенел колокольчиками. Грибы из местного лесопарка дошли по назначению. Игорь Николаевич внезапно почувствовал, как духи тундры садятся на голову, заставляя камлать в коллективе. Он встал и, шатаясь, пошел на звук.

Сократ и Диоген посмотрели вслед непонятному человеку. Он был из тех, кто ходил за будущим тойоном. Непонятно зачем.

— Однако, руками водит, как шаман, — с невольным уважением шепнул Сократ.

— И ходит так же, — подметил Диоген.

Рыжов завороженно подобрался поближе к бубну. Количество окружающих его духов стремительно росло. Но размашисто очерченный магический круг ярко горел синим пламенем, никого не пропуская в энергетический континуум.

Малый предприниматель Биденко сидел у огня, мелко потряхивая бубном. После третьей поганки от звона колокольчиков у него по затылку пробегали приятные мурашки. Неожиданно, прямо сквозь костер, к нему пришел человек. Он смотрел на мир остекленевшим взглядом. Бледные губы что-то беззвучно нашептывали. Биденко задумчиво потушил тлеющие штаны пришельца. Тот протянул руку и потащил бубен на себя.

До того как податься в якуты, Биденко был хохлом. Поэтому пальцы его разжались не сразу. Незнакомец нарисовал в воздухе странную фигуру, похожую на моржовый хвост. С точкой посередине. Изображая знак препинания, он чуть не выколол Биденко глаз. Проявляя якутское благоразумие и широту души, тот отдал бубен и потянулся к тонко нарезанному салу. Все же происхождение сидело в нем неискоренимо.

Заполучив в свои руки инструмент, Игорь Николаевич вспомнил все. Он неожиданно почувствовал себя магом и чародеем. А не мелкой сошкой на побегушках у какого-то Кнабауха. На память пришла давным-давно прочитанная книга «Шаманство — путь к духам». Он ударил ладонью по старой потемневшей коже. По стойбищу разнесся глухой завораживающий рокот. Ноги экстрасенса сами вынесли его на свободное пространство. Духи взглянули на Рыжова со дна стаканов.

— Ы-Ы-Ы-Ы-Ы!!! — заунывно простонал Рыжов и снова ударил в бубен.

Сократ и Диоген поднялись с места. Без сомнения, странный человек знал, что делает. Было очень похоже, что он камлает. Со знанием предмета и вдохновением. Им самим этот ритуал видеть не доводилось. Поскольку родной шаман ограничивался пьяно-туманными обещаниями. Но знающие люди рассказывали о чем-то подобном.

* * *
Игорь Николаевич на лету принял еще полстакана водки и проник в астрал. От наплыва духов там было тесно. Он широко развернул плечи и дунул, тряхнув бубном. Посторонние порождения протоплазмы расступились. На первый план вылез натуральный олень неестественно белого цвета. Рыжов вдруг понял, что ждал этой встречи всю жизнь, и радостно завыл, кружась в подобии медленного фокстрота. Нечеловеческая музыка старого бубна разогнала кровь остальных якутов. Заодно разлетелись комары и навсегда исчезли из подвала дома номер тринадцать беспризорные кошки.

Он плясал и пел как заведенный. Вместе с ним трясло все племя. Добравшись до ламбады в исполнении бубна без оркестра, Рыжов испустил дикий вопль и упал. Духи сгрудились над ним и благодарно зааплодировали.

— Однако, великий шаман! — изумленно сказал Сократ.

— С грибами пора завязывать, — возразил Диоген.

Они подобрали экстрасенса и задумчиво потащили его в ярангу. С новым тойоном пока не складывалось. Зато нашелся новый шаман. Не упускать же понапрасну ценные кадры!

* * *
Мозг шел впереди. Чегевара и боксер поспевали за шефом с трудом. Время от времени Кнабаух оборачивался и бросал на подельников хитрые взгляды. Они прибавляли шагу, плохо скрывая беспокойство. По большому счету, вождь и так был не очень нормален. Разговаривал на непонятном языке и каждый день менял трусы. А теперь и вовсе повел себя странно. Он что-то шептал на ходу, прикладывал к виску сделанный из пальцев пистолет и грозил кому-то кулаком. Коля-Коля незамедлительно перешел к отработке защиты. Чегевара начал подумывать, что с этой электрички пора соскакивать. Обитель экстрасенса встретила группу товарищей привычным запахом паленой палки, купленной Рыжовым с рук у невменяемого кришнаита много лет назад. Общаясь с Рыжовым через астральный столб, находящийся где-то в Индии, кришнаит убедил травматолога приобрести «источник философской мудрости» за пятьсот американских рублей. «Источник» подозрительно напоминал фрагмент обычного русского веника, покрашенного в красный цвет. Насыщаясь индийской мудростью по самые третьи глаза, Игорь Николаевич безжалостно жег палку, отравляя жизнь соседям запахом жареных тараканов.

— Откройте окна, — с отвращением произнес Кнабаух и скрылся в ванной, в очередной раз шокируя коллектив дурацкой привычкой мыть руки.

Коля-Коля ушел в глухую защиту, разглядывая себя в зеркало сквозь плотно прижатые к лицу кулаки. Чегевара распахнул форточки и пошел на кухню заваривать чай. Ему нужно было подумать, а без чифира «думалка» не работала. В натуре.

* * *
Рыжов проснулся поздним утром. Остатки красочных сновидений бродили в нем, заставляя то трубить носом, как самка марала, то поскуливать лайкой, идущей по следу волка. Назойливое беспокойство вторглось в похмельную дрему, заставив открыть глаза.

— Тебе надо выпить! — сказал кто-то.

— Где Потрошилов? — простонал Игорь Николаевич.

— Пока не выходил, — ответил другой голос, — сами волнуемся.

Экстрасенс мысленно воззвал к чужим якутским духам и энергетическим центрам собственного организма. Неизвестно, кто отозвался, но мощный посыл позволил поднять руку и посмотреть на часы. Стрелки показывали полдень. Время доклада Кнабауху было безнадежно просрочено.

Рыжов тонко взвизгнул от ужаса. Его карма моментально почернела от нехороших предчувствий. Мозг не терпел опозданий. А за проваленное задание мог запросто подвесить книзу аурой. Не обращая внимания на окружающих, экстрасенс взлетел на второй этаж к двери, возле которой был обязан провести бессонную ночь.

В районе дверной ручки белел клочок бумаги. Дрожащим пальцем Игорь Николаевич навел порчу на замок, чтобы уберечься от неожиданностей, и вытащил записку. Мир, зыбко качающийся перед глазами после вчерашнего злоупотребления поганками, закружился хороводом потусторонней мути. Вместо букв на бумаге плясали три человечка. Первый был в очках, второй — с саблей, и третий танцевал на четвереньках, цепляясь макушкой за полумесяц.

Рыжов прислонился к стене, Каббалистические знаки могли означать только одно — в игру вступили оккультные силы. Письмена на древнем запретном языке инков, несомненно, предназначались ему. Мир духов вышел на прямой контакт. Тошнота подобралась к горлу, заливая чакры.

Игорь Николаевич поднес записку к лицу, подозрительно принюхиваясь. Серой, слава Богу, не пахло. Он покрутил бумагу в поисках дьявольской печати. И неожиданно с облегчением расхохотался. Оказалось, что на обратной стороне бумаги присутствуют нормальные буквы. Очевидно, в последний момент Альберт Степанович решил расшифровать смысл послания.

По лестнице прошуршали тихие шаги.

— Что там? — спросил Сократ, глядя на трясущиеся руки Рыжова.

За его спиной маячил любопытный Диоген.

— Я в армии. Вернусь поздно, — с мудрой улыбкой расшифровал загадочную клинопись экстрасенс.

* * *
Звонок оторвал Артура Александровича Кнабауха от послеобеденной дремы. Он схватил трубку, заранее зная, кто окажется на другом конце провода. Кроме Рыжова, звонить в квартиру Рыжова было некому. Телефон издевательски послал ему в ухо непрерывный длинный гудок. Мозг положил трубку на место. Звонок повторился. Долго и назойливо.

В прихожей заворочался Коля-Коля. Раздалось сонное бормотание:

— Ринги, ринги…

Окончательно проснувшись, Кнабаух облачился в халат хозяина, разрисованный равноугольными звездами, и пошел открывать входную дверь. Рыжов стоял на пороге с виноватым видом. Лицо его блестело от пота.

— Утренняя пробежка? — ехидно спросил Мозг.

— Они уехали! — выпалил Игорь Николаевич, — Будут поздно.

Кнабаух с некоторым сомнением присмотрелся и принюхался. Пахло отвратительно. Выглядело и того хуже.

— Это они вам сообщили? — вежливо поинтересовался он. — Или дух Нострадамуса?

С видом триумфатора Рыжов протянул Мозгу записку с пляшущими человечками. Тот мельком пробежал по ней глазами и посторонился, пропуская хозяина в квартиру. Через минуту Кнабаух открыл рабочее совещание в неофициальной обстановке малогабаритной кухни. Как всегда, он был конкретен и изыскан.

— Господа, нам предстоит немного нарушить закон…

Коля-Коля возмущенно отработал ногами. Чегевара облегченно вздохнул. Игорь, Николаевич поджег на счастье индийский веник.

— Прощу садиться, — предложил Кнабаух и поморщился от нестерпимого смрада далекой Индии.

Коля-Коля тут же ушел в глубокий присед и замер. Рыжов и Чегевара вступили в схватку за кресло. Борьба затянулась. Хозяин квартиры остервенело отстаивал свои права собственника, а матерый уголовник на эти права плевал. Все как в жизни. Задача не имела решения. Вечный конфликт дураков и уродов. Мозг это знал и смотрел на них снисходительно. Как всегда, победила злая сила. Чегевара уселся в кресло, обиженный Рыжов примостился на колченогой табуретке, что-то шепча про могилу и муки.

— Господа! — торжественно начал Артур Александрович. — Рад вам сообщить, что наша операция переходит в главную фазу.

Слушатели замерли.

— Все вы прекрасно знаете, как я не люблю насилия.

Коля-Коля с готовностью подпрыгнул, как на пружине, и сделал в воздухе несколько устрашающих ударов.

— Спасибо, Николай, за вашу готовность. Но насилие в криминале — признак небольшого ума. Чем быстрее достигается цель, тем быстрее кончается жизнь!

Чегевара презрительно хмыкнул.

— Так вот. Наши мучения не прошли даром. Собранной информации больше чем достаточно, чтобы достичь цели. А наша цель… — Он сделал многозначительную паузу и произнес со значением: — один миллион долларов, господа!

Рыжов восхищенно захлопал в ладоши, Чегевара открыл рот от удивления. Коле-Коле сумма ничего не сказала.

— Откуда бабки-то, шеф? — вышел из ступора борец за свободу.

— Хороший вопрос. Признаюсь, я его ждал. — Мозг, очень довольный собой, сделал еще одну паузу. — Мент сам отдаст нам деньги.

И снова в приюте потусторонней мысли воцарилась тишина.

— Вижу, вам нужны объяснения? Понимаю. Дело в том, что существует определенный гомосоциальный биоценоз, ради целости которого индивид ориентирован на отрицание личных приоритетов. Альберт Степанович Потрошилов способен на жертвенность. Это его жизненная позиция, а значит — слабое место.

Ни один звук не потревожил тишины. Народ, как обычно, безмолвствовал. Кнабаух уже все сказал, а его продолжали слушать. Загадочные слова проникали в сознание тяжело. Красиво — да. Но тяжело. Можно сказать, не проникали вообще. В глазах бригады стояла мольба о пощаде.

— Поясняю, — тяжело вздохнул Кнабаух, — ради близкого он способен на все! Под угрозой расправы он отдаст деньги!

— Украсть мать?! — дошел, наконец, до Рыжова смысл сказанного. —У мента?! Это же не…

— Точно! — подхватил мысль Чегевара. — Мент никогда денег не даст. У него жилплощади станет больше!

— Хвалю, господа, хвалю. — Кнабаух похлопал в ладоши. — Но у него есть еще и хомяк!

И в третий раз в обиталище полтергейста возникла зловещая тишь. В раскрытые рты толпой полезли темные силы.

— Мама — это действительно большой вопрос, — смилостивился Кнабаух над бригадой. — А вот хомяк — наш шанс. И еще какой! Такие, как этот Потрошилов, за свое животное все отдадут. Он будет смеяться над избитым до полусмерти стариком и в то же время рыдать над чихающим грызуном. Поверьте, друзья! Я знаю психологию людей. — Он многозначительно помолчал и добавил: — И потом, за хомяка менты не подпишутся. Прошу прощения, заступаться не будут.

Восхищение наполнило комнату, вытесняя дым благовония. Благо вонь сама вылетела в форточку со сквозняком. Кнабаух купался в собственном обожании и наслаждался превосходством разума над тупой плотью. Тупая плоть была раздавлена силой его интеллекта и исступленно рукоплескала.

— Спасибо, господа, спасибо. Теперь предлагаю подготовиться. Игорь Николаевич, нам понадобится фотоаппарат и свежая газета. В вашем доме принято выписывать газеты?

— Не знаю, — потупился Рыжов и встал с дивана.

— Так откройте свой третий глаз и посмотрите.

Экстрасенс напрягся, но, кроме позывов в мочевом пузыре, ничего не почувствовал.

— Что там видно? — не унимался Кнабаух. — Предлагаю прогуляться до почтовых ящиков и свериться с показаниями приборов. Да! И прихватите с собой нашего специалиста по замкам. Пусть потренируется, освежит, навыки. Ему сегодня это пригодится.

Глава 24 АРМИЯ СПАСЕНИЯ


Альберт Степанович сидел на кухне. По столу гулял Доктор Ватсон с синим бантом на шее. У него продолжался праздник. По этому поводу изо рта потрошиловского любимца торчала морковка. Есть он уже не хотел. В защечные мешки больше ничего не влезало. Но бросать продукт было жалко.

Из комнаты к праздничному столу подтянулся Клим Распутин;

— Альберт, мы погрязли в пороке! — заявил он безапелляционно. — Я впадаю в депрессию.

С улицы раздался леденящий душу вой. Алик отодвинул занавеску: Во дворе горел костер. Вокруг него исступленно скакал шаман, размахивая бубном. Но скоро упал. Два якута поволокли обмякшее тело в ярангу. — Меня им так просто не взять! — сказал Потрошилов.

Но холодок по спине все же прошелся. Северная мафия поражала неумолимостью и упорством. Бороться с ней в одиночку было тяжело и страшно. Алик нуждался в помощи. Но мамы рядом не было. Зато был Клим. Он встал рядом и с интересом осмотрел двор. Количество якутов на квадратный, метр его порадовало.

— А говорят, народы Севера вымирают. Брехня! Запас еще есть.

Поскольку разрыдаться на маминой груди было невозможно, оперативник решил опереться на плечо друга. Внезапно посерьезневший Алик загадочно произнес:

— Клим, мне надо с тобой поговорить…

Через полчаса Распутин знал все, вплоть до подкупа «дурно пахнущими понтами». Он былхирургом от морщин на лбу до мозоли на правой пятке. А значит, он был человеком действия. Проблема существовала. И прятаться от нее не имело смысла. Ее следовало решать конкретно и радикально. Костры за окном не оставляли другого выхода. Клим поскреб небритый подбородок.

— Здорово тебя обложили. Будем уходить утром.

— Куда? — жалобно спросил Алик.

— Есть только одно место, где мафия бессильна.

— Где? — изумился капитан милиции.

— Армия! — Хирург сказал, как отрезал.

— Что-о? — взвыл Потрошилов.

Вооруженными Силами мама пугала его с детства. В более зрелом возрасте маму сменил телевизор. Реальная жизнь с голубого экрана, была страшнее любых сказок. Алик твердо усвоил непреложную истину: армия — это такое место, куда лучше не соваться. Как оказалось, туда даже мафия предпочитает не лезть без нужды. Он преданно заглянул другу в глаза. В них что-то сверкало. Не то несгибаемая решимость, не то безумие.

— Клим, зачем нам в армию? Что мы там будем делать? — робко простонал Альберт Степанович. — Может, лучше пересидим в КПЗ? У нас там безопасней.

— Не боись! — успокоил его Распутин. — Заодно с парашютом прыгнем. У меня там прапорщик знакомый. Он за бутылку организует.

— Это действительно выход, — мрачно буркнул Потрошилов.

— Главное — отсечь хвосты. Уйти без следа. Чтобы никто не понял, куда мы делись.

— Это как? — Потрошилов посмотрел себе под ноги. У Конан-Дойля все оставляли следы. И найти можно было каждого.

— Дельтаплана у тебя, конечно, нет? — спросил Клим. Ответа он ждать не стал, продолжив: — Сам знаю. Не дурак. Это даже хорошо. Придется рисковать ради полной секретности операции.

* * *
Утро началось непривычно рано. Истерично затрещал будильник. Мощный, совершенно не музыкальный бас пропел:


Я проснулся рано утром,

Я увидел небо в открытую дверь.

Это не значит почти ничего,

Кроме того, что, возможно,.

Я буду жить!

[21]


Финальным аккордом по дому разразился грохот падающих кастрюль. Алик, не открывая глаз, буркнул:

— Сомневаюсь.

К металлическому лязгу добавился стеклянный звон. Альберт вскочил и помчался на кухню спасать уют дома Потрошиловых. Вместо мамы и овсянки там царил доктор Распутин. Меню радикально пахло жареной колбасой, луком и яичницей. Алик нерешительно остановился в дверях.

— Готов?! — тут же завопил Клим.

— К чему? — страдальчески промычал Потрошилов.

— К побегу!

Алик отогнул занавеску. В утренней мгле догорали костры. Стойбище ждало, тревожно затаившись. Якуты делали вид, что беспечно дремлют. Друг оказался прав: нужно было прорываться из окружения.

— Всегда готов, — печально отозвался Альберт Степанович.

В награду за смелость и решительность он получил к яичнице целый стакан водки. Пить ему не хотелось. Ехать в гости к военным — тоже. Прыгать с парашютом — и подавно.

— Мы рабы обстоятельств, — грустно сказал Алик и выпил.

На третьем противном глотке пришло понимание, что от поездки в армию не отвертеться. Водка гулко ударилась о стенки желудка. Стакан закончился. «И прыгать придется!» — понял Потрошилов. Но уже без ужаса. Даже с некоторым любопытством.

Они ушли через крышу. Клим легко открыл забитый наглухо люк. Всего за сорок минут работы. Предусмотрительно прихваченным из дома штопором. Пока он возился, Алик спустился на родную лестничную площадку. Мама могла приехать с дачи и, не застав сына, придумать себе самое зловещее. Таковы все матери, мыслящие инстинктами. Следовало ее предупредить. Он наспех нацарапал записку и сунул ее в дверь. Секретность секретностью, а родных надо беречь.

Высота пятого этажа показалась Потрошилову космосом. Они подошли к краю крыши.

— Страшно, — неуверенно заикнулся Алик.

— Экстремально! — радостно возразил Клим.

К ноге Альберта Степановича привязали бельевую веревку. В целях страховки.

— Если что, нырнешь, как с «тарзанки», — пояснил Распутин.

— Спасибо, —вежливо поблагодарил Алик.

Слукавил, конечно. Никакой благодарности он не чувствовал. Правда, Климу было все равно. Крышу огласил утренний гимн экстремала:


Я буду жить еще один день,

И будет еще одна пьяная ночь!


— А я? — спросил Потрошилов у телевизионной антенны.

Та тупо промолчала. Ее дело было транслировать мыльные сериалы. А это интеллектуально убивает даже железо.

Спуск проходил по балконам. С другой стороны дома от якутского стойбища. В обстановке строжайшей секретности. Клим страховал Альберта Степановича. Они ползли тихо, огибая ящики с цветами, подвешенные велосипеды и сохнущее белье.

На втором этаже мирно курил пенсионер Кузькин. У него над головой висела вяленая плотва. Утро дышало покоем. Кузькин пускал вонючие кольца дыма и мечтал о пиве. Внезапно в поле зрения пенсионера беспардонно влезли чьи-то ноги. Такое вмешательство в мечту может парализовать кого угодно. Следом за ногами сверху поползло остальное. Кузькин понял — лезут за рыбой! От возмущения перехватило дыхание. Папироса выпала из ослабевших пальцев. Он открыл рот и поступил так, как обычно поступают настоящие мужики. Утро огласил возмущенный вопль:

— Ма-ать!!!

Алик уже видел землю между ног. Совсем близко. Где-то в минуте полета. На самом деле до нее оставалось три метра. И тут прямо в лицо, без предупреждения, его хлестнул страшный крик. Потрошилов отшатнулся, уходя с линии звуковой атаки. Ботинки соскользнули с перил балкона. Руки безуспешно схватили пустоту. Кузькину мать Алику увидеть не удалось. Он камнем ухнул вниз.

Распутин реагировал, как обычно, рефлексами. Мозг не успел связать воедино шум и сотрясение балконных решеток, а пальцы уже вцепились в ржавые прутья. Рывок чуть не сорвал Клима вниз. Но он удержался. Могучее тело хрустнуло позвонками от навалившейся нагрузки. Альберт Степанович повис над кустом сирени, почти касаясь его головой.

Кузькин с изумлением оценил полет ворюги. Спасенная плотва перед его носом качалась, источая затхлую вонь. Но радость не успела овладеть владельцем рыбных запасов. Кряхтя от натуги, сверху сполз огромный мужик.

— Банда! — прошептал пенсионер.

— Тихо! — прохрипел Клим. — Мы не к тебе.

Алик в полубессознательном состоянии плавно вошел телом в сиреневый куст. Распутин мягко спрыгнул рядом, отвязывая веревку. Со второго этажа свесился насмерть перепуганный Кузькин.

— Эй, мужики! — спросил он. — Рыбки, что ли, хотели?

Альберт Степанович интеллигентно поправил очки, с удивлением обнаружив, что выжил. Он поднял глаза вверх, рассмотрел противную физиономию убийцы и ответил, как подсказало сердце:

— Пошел ты на..!

В круглосуточно-алкогольном магазине Клим произвел подготовительные мероприятия к визиту в Вооруженные Силы. Предстоящие тяготы и сложности требовали серьезного подхода. В огромную сумку поместился ящик коньяка «Арарат».

— Зачем столько? — с невольным трепетом спросил Алик.

— Универсальная валюта. Военный жидкий доллар. В армии вопросы не решают. Их устаканивают!

Распутин взвалил сумку на плечо, бодро покряхтывая от немалого веса и накатывающего похмелья. Путешествиев мир регулярных частей и соединений началось.

* * *
Армия оказалась авиационным полком. Вокруг нее надежно стоял высокий бетонный забор. Он простирался вдаль, гарантируя защиту от безумного мира капитализма, дикой мафии, сезонной распродажи Родины и каких-либо других перемен по сравнению с эпохой совкового периода.'

Заповедник застоя и полного отстоя ностальгически охранялся воином. Боец в форме героя-махновца строго спрашивал пропуска. Его периодически посылали туда, куда никто не ходит. Все равно пропусков ни у кого не было. Он не обижался. На своих в армии сердиться не принято. А чужие через КПП не ходили.

Любой желающий попасть на территорию мог дойти до конца забора. Благо что конец был недалеко. Метров через сто бетонные блоки обрывались, словно гигантский прапорщик прихватил никому не нужную оградку для своего подсобного хозяйства.

За лесом лежал аэродром. Судя по наличию самолетов. Или музей устаревшей авиационной техники. Впрочем, во втором случае на входе продавались бы билеты. И бесплатное проникновение исключалось бы радикальными витками колючей проволоки. Так что этот вариант отпадал.

Аэродром принадлежал военным. Альберт Степанович подметил это сразу. Без помощи дедуктивного метода. Просто на основании того факта, что навстречу периодически попадались люди в форме. А еще все вокруг было облезлым и полуразрушенным. Что машины зеленого цвета, что здания складов и ангаров. Самолеты гудели. Люди кричали.

— Армия! — гордо объявил Распутин. Будто сам разрушил и ободрал хозяйство авиаполка.

Альберт Степанович опасливо поежился. С одной стороны, якутам здесь, действительно, было не место. С другой стороны, ничего похожего на тихое убежище в пейзаже не наблюдалось. Скорее наоборот. От гудящих самолетов и еще громче орущих офицеров исходили волны смутного беспокойства.

На двух гражданских лиц похмельной наружности внимания никто не обращал. Военные беспорядочно суетились, сочно переругивались, активно разгружали самолеты, таскали из них сумки и коробки, деловито грузили их в машины, потом наоборот… Одним словом, в части царил армейский порядок, в военной среде называемый ласково — наш бардак. В этой тусовке Клим и Потрошилов были чужими.

— Пойдем к старшему, — потянул Распутин Алика в сторону, от эпицентра инициативы и смекалки, — без него тут делать нечего.

— К командиру? — Алик понимающе мотнул толовой.

— Ты че? Где ж ты видел, чтоб командир в армии был «старшим»? Капитан ты гражданский!

— А кто же тогда?

— Ты, Алик, телевизор смотришь?

— «Горизонт».

— Понятно. По «Горизонту» хорошего не покажут. Слушай сюда. Армия — слепок с общества. Так?

— Возможно.

— Значит, кто там старший, тот и здесь. Ухватываешь суть?

Альберт Степанович кивнул и твердо произнес:

— Нет.

— Я так и думал. — Клим подошёл ближе. — Кто у нас на «гражданке» старший?

— Президент! — Алик счастливо заулыбался.

— Ты че, серьезно так думаешь? — Распутин снова отступил на пару шагов, чтобы рассмотреть инопланетянина.

— Так все думают.

— Это у вас в ментовке так все думают.

— А у вас как? Интересно?

— А у нас в России — кто народ обувает, тот и «старший».

Они обогнули продовольственный склад. Судя по умопомрачительной вони, личный состав полка питался… не хорошо. За небольшой свалкой авиационных отходов стояли столбы с колючей проволокой, окружающие резиденцию «старшего». Она называлась просто, как власть материализма: «Вещевой склад». Вопреки ожиданиям, «старший» располагался в самом ободранном бараке. В последнем ряду, за ангарами и котельной.

— Что-то твой «старший» далек от местной цивилизации, — тонко подметил Алик.

— В армии чем дальше от штаба, тем блатнее место, — пояснил Клим, проявляя глубинные познания военной мудрости и остановился. — Стой, граница поста.

Потрошилов тоже остановился. Ни границы, ни поста вокруг не было. Под поношенной защитной сеткой возле полуразрушенного сарая стояло что-то железное. Альберт вопросительно посмотрел на друга.

— Танк?

— Можно и так сказать, — отозвался Распутин, не сводя глаз с окон сарая. — Надежная техника. «Старший» по территории ездит.

— На танке?

— Типа того.

Альберт решительно шагнул вперед, явно намереваясь демаскировать средство передвижения для иностранных спутников-разведчиков.

— Стой! — ни с того ни с сего вдруг заорал Распутин и схватил друга за шиворот.

Клацанье зубов, истошный лай на иностранном языке и брызги слюней окутали Альберта Степановича с ног до головы.

Странное существо рыжего цвета трясло всей мордой, одновременно исступленно стуча зубами в сантиметре от… выдающейся части организма. Стальной ошейник врезался в горло животному острыми зубьями подозрительно желтого металла, чуть не на всю длину. Но зверь не унимался, разрывая в клочья себе кожу, как извращенец-мазохист.

— Клим! Кто это? — Альберт наконец нашел в себе силы отступить от животного на несколько шагов.

— Бордосский дог! — многозначительно произнес Распутин и добавил: — Три штучки зеленых за щенка.

— Какие зеленые штучки? — не понял Алик.

— Тебе лучше не знать, — отмахнулся хирург. — Ментам и врачам такие зеленые штучки не светят.

Тем временем пес, задыхаясь от обиды, решил укусить хотя бы себя. Он подпрыгнул, используя в качестве рычага веревку, в воздухе извернулся и вцепился себе в спину, мелко перебирая зубами.

— Блох ловит, — со знанием дела прокомментировал Распутин.

Альберт не ответил, он просто решил, что перед ним разновидность собаки-камикадзе.

От энергичных перемещений цербера с танка свалилась маскировочная сетка. Новенький джип «мерседес», чем-то напоминающий родной армейский «уазик», блестел на солнце, отливая не по-русски красивым оттенком цвета хаки. Цепь сторожевого пса была привязана к его дверной ручке.

— Хитро! — восхитился смекалистостью хозяина Альберт.

— «Старший!» — Поднял вверх палец Клим. Он сложил ладони рупором и крикнул:

— Открывайте! Ревизия!

Массивная железная дверь чуть дрогнула. Еле слышно щелкнул, закрываясь, засов. Склад моментально превратился в неприступную крепость. Потрошилов вспомнил свою службу в ОБЭПе и шепнул:

— Сейчас уедет на базу, потом заболеет.

— Не, сначала посмотрит, кто пришел, — весело подмигнул Клим.

Занавеска на небольшом окошке колыхнулась. Едва заметно, словно от ветерка, созданного пролетающей мухой. Потом вдруг резко отодвинулась, и за стеклом возникло лицо. Оно расплылось в широченной улыбке. Из-за окна донесся рев с украинским акцентом:

— Дохту-ур! Вот х-хад!

Мощные запоры лязгнули, и миру явился крепкий квадратный дядька в драной плащпалатке.

Хитрая физиономия лучилась довольной улыбкой окончательного жулика.

— Знакомьтесь, — церемонно произнес Клим, — Калита Глеб Макарович. Старший прапорщик.

— Потрошилов, — кивнул Алик. — Альберт Потрошилов!

— Иди ты! — хохотнул Калита.

От него веяло свежайшим коньячным выхлопом, шоколадом, жизнелюбием и нетвердыми моральными устоями.

Распутин тряхнул большой сумкой, висящей на плече. Та звякнула. Глухо и солидно. Так одна-две бутылки не звенят.

— Макарыч, мы по делу.

— Слышу! — довольно хмыкнул старший прапорщик. — А собачку-то зря потревожили. Теперь до вечера не успокоится.

Плохо покрашенная, облупившаяся дверь открылась со скрипом. За ней оказалась другая, блестящая никелированной сталью и оснащенная кодовым замком. Калита прикрыл собой кнопки, поколдовал над ними, и дверь бесшумно отъехала в сторону, пропуская гостей внутрь.

— Ну вот и дома! — блаженно изрек старший прапорщик, скидывая в корзину для мусора драную плащ-палатку. Под ней оказались китель и галифе, отливающие в свете потолочных галогеновых светильников всеми цветами радуги. На грудном кармане крупно было вышито бисером: «В. Юдашкин».

Итальянская кирза сапог мелодично поскрипывала при ходьбе.

— По дилу приихав? Ща перебазаримо, дохтур! Тильки пару звонков оттопчу и ишьте мене з маслом.

В каждой руке загадочный Глеб Макарович держал по мобильному телефону и периодически выкрикивал в них по-русски странные английские слова на украинском языке. Он уложился в три минуты и бросил трубки в корзину с плащ-палаткой.

— Поставщики, хады. Прессовать неохота. А то так бы и дал ракетным ударом… — Он махнул кулаком в воздухе, но тут же успокоился и добавил: — Не можу, бо дорого. Так что ж мы стоим!? Сидайте, гости дорогие! Отведайте, чем Бог послал.

Альберт Степанович никак не мог моргнуть. Глаза так далеко вылезли из орбит, что веки съежились и сложились в крупные складки. Его «Горизонт» явно врал. Обнищание армии, мягко говоря, происходило не такими катастрофическими темпами, как заявлялось с черно-белого экрана. Прапорщикам Бог посылал неплохо. Стол накрывала девушка в белом халате. То ли медсестра, то ли повариха. Последнее время Потрошилов их путал. Все они как две капли воды были похожи на Галю Булкину, а потому вызывали одни и те же реакции. Алик к этому уже привык. Он снова сунул руку в карман и зажал волю в кулак. Воля затихла. Девушка быстро справилась и с готовностью посмотрела на прапорщика. Он не отреагировал на призыв и послал ее кормить собаку, весело подмигнув при этом гостям. Гости шутку оценили.

Удивительное дело, как удачно решаются проблемы под домашний холодец, соленые помидоры и… коньяк! Калита безраздельно владел летными кожаными куртками, отменного качества меховыми штанами и обстановкой в полку. После первой бутылки вопрос с убежищем от происков мафии отпал. Потрошилов и Клим были обмундированы в камуфлированные комбинезоны второй категории. Они слились с миром милитаризма, став незаметны, как листья в лесу.

После второй бутылки Климу захотелось в небо. Он выдал Макарычу стандартный армейский стеклянный билет — бутылку «Арарата». Тот хохотнул и пошел договариваться с летчиками.

— Будешь прыгать? — Распутин налил Алику сто пятьдесят грамм и застыл, ожидая ответа.

— С парашютом? — уточнил Потрошилов.

— Обязательно! — заверил Клим.

Жизнь «под прикрытием» увлекала Алика все больше. В ней постоянно происходили события. Как секретный агент 108-го отделения милиции он не имел права отказываться от образа бесшабашного рубахи-парня. Альберт Степанович заглотил коньяк и махнул рукой:

— А, поехали!

Калита вернулся быстро. Подозрительно быстро. И слишком невинно улыбаясь.

— Дохтур, там три борта с парашютистами. Подойдешь к правому. С командиром мы это дело устаканили. Выкинут вас, як положено.

— Дай парашют, — попросил Клим.

— Нету! — мгновенно ответил прапорщик.

— Два.

— Тем более… Тильки для сэбе, — менее уверенно пробормотал прапорщик, — на машину накидывать приберег два списанных…

Рядом с первым «Араратом» встал второй.

— Ну, дохтур! — хитро хохотнул Калита, старательно поддерживая шутку. — Ты и мертвого уболтаешь!

— Ох, Макарыч, дождешься ты ревизии! — шутливо пригрозил Клим.

— Устаканим, — незамедлительно отреагировал прапорщик, но все же перекрестился.

Мимо притихшего пса они проходили с опаской. Тот не обратил на Альберта и Клима никакого внимания, весело играя большим куском белой материи, напоминающим медицинский халат.

— Клим, — спросил Алик, — а зачем Калите наш коньяк? У него ведь все есть?

Распутин остановился, посмотрел в наивные глаза друга и произнес:

— Ты так ничего и не понял, капитан гражданский. То, что у него есть, — это тильки для сэбэ!

Авиационный полк работал по плану. Был день парашютных прыжков. На стоянке царила суматоха. Три самолета «Ан-12» грузились горбатыми от ранцев за спиной любителями острых ощущений. Здесь были представители МЧС в оранжевых беретах, члены аэроклуба «Свободный полет», сборная ВВС военного округа, местные десантники и целая команда мрачных типов со зверской наружностью и жуткими габаритами, сидевшая в стороне отдельным кружком. Люди суетились, перемещаясь и готовясь к полету.

По пути к общему бедламу Альберт Степанович получил краткий инструктаж по нехитрым премудростям парашютного спорта. Короче, чем реклама памперсов.

— Если парашют не раскрылся, дергай вот эту штуку и выкидывай запасной. Держи ноги вместе! Приземлишься — перекатывайся.

Инстинкт самосохранения, задремавший под коньячок, вдруг очнулся и разжал Потрошилову зубы железными пальцами ужаса.

— А если и запасной…

Распутин небрежно махнул рукой:

— Сматываешь и снова кидаешь. Пока не раскроется.

— Мы что, из космоса прыгаем? — неожиданно возмутился Алик. — Сколько раз я его, по-твоему, смотаю? Скажи точно, что делать, если запасной не раскроется?

Клим с серьезным видом склонился к пылающему от возмущения уху Потрошилова и зашептал:

— Запоминай. Если запаска со второго раза не хлопнула, поднимаешь голову…

— Поднимаю, — заворожено прошептал Алик.

— И повторяешь…

— Повторяю, — послушно кивнул начинающий парашютист.

— Отче наш, иже еси на небеси…

— Отче на… Тьфу ты! Не полечу! — прохрипел Алик.

Ему почему-то перестала нравиться идея полета на списанном парашюте. Он развернулся и по большой дуге рванул куда-то мимо стоянки.

— Не переживай! — крикнул Клим. Его, наоборот, возбуждала опасность. — Посмотри, никто не боится.

Он догнал друга и развернул в нужном направлении. Уговоры прошли под резервное яблоко. Прямо из горлышка фляги с коньяком в Альберта Степановича проник необходимый заряд отваги. Он снял очки и бережно спрятал их в карман. Народу действительно было много. Перед лицом такой многочисленной аудитории позориться не хотелось.

Обойдя вокруг стоянки, Алик решительно направился к ближайшему самолету. Он шел с таким видом, словно всю жизнь улетал в неизвестность, чтобы низвергнуться с небес, положившись на эфемерный запас надежности дырявой шелковой тряпки.

Клим повертел головой, определяя, какой из «Ан-12» самый правый. Вроде бы получалось, что совсем не тот, в который лез героический Потрошилов. С другой стороны, решимость не бесконечна. Пересадка могла дать отрицательный результат. Клим пожал плечами и направился следом за Аликом.

Альберт Степанович ничего не боялся. Он непринужденно спрятался за кучу каких-то ящиков и бесстрашно накрылся брезентом. Распутин нашел его только потому, что знал о твердом намерении Алика стать парашютистом.

Дружба — это не только совместное употребление спиртного и частые телефонные разговоры. В нужный момент настоящий друг должен хоть немного побояться твоими страхами. Или чуть-чуть синхронно подрожать поджилками. На худой конец, всплакнуть «на брудершафт». Клим заполз под сыроватый самолетный чехол, сваленный в дальнем конце салона. Наткнувшись на вибрирующие щеки партнера, он зашептал:

— Молодец, здорово придумал! Теперь не высадят. А то сиди и думай, договорился Макарыч — не договорился, устаканил — не устакаиил… Полежим до выброски и спокойно-прыгнем!

Под рукой экстремала отчаянно дернулся животик Потрошилова, округленный до подбородка запасным парашютом. Мирное «прыгнем» его не обмануло. Алик со всей ясностью обреченного понимал, с какой высоты придется сделать «это».

Неожиданно корпус самолета дрогнул. Заводящийся двигатель издал душераздираяощий вой и зарычал сотней голодных псов. От вибрации затряслись пол и стены. «АН-12» заскрипел всеми изношенными механизмами, ворчливо жалуясь на старость. Ветеран транспортной авиации натужно готовился к очередному полету.

Распутин осторожно приподнял брезент. В люке на фоне аэродромной панорамы показалась громоздкая фигура в камуфлированном комбинезоне. Несмотря на габариты Кинг-Конга, она двигалась легко и бесшумно. Человек придирчиво осмотрел пустой салон, шевеля всеми органами чувств. Его зверская физиономия, испещренная шрамами вдоль и поперек, подозрительно вытянулась, как узконаправленный микрофон.

Клим плавно, стараясь не дышать, потянул брезент вниз. Он вспомнил хитрющую гримасу старшего прапорщика Калиты и понял: «Не устаканил!» Их присутствие в улетающем самолете явно не предполагалось. Пока он раскидывал трясущимися от вибраций Алика и «Ан-12» мозгами, жуткий человек исчез. Распутин приблизил губы к уху друга и закричал, пробиваясь сквозь нарастающий рев двигателей и дребезжание пропеллеров:

— Только-о тихо-о!!! А то выкинут раньше времени-и!!!

Альберт Степанович поспешно и мелко закивал. Внезапно в гул и вибрацию вплелись совершенно новые ноты. Пол ритмично заколебался. Раздался мерный грохот шагов. Клим одним пальцем приподнял краешек брезента, высовывая наружу не более половины левого глаза. Зрелище, даже для экстремала, показалось излишне жутким. Он спрятался обратно, наваливаясь на Потрошилова.

В полном молчании в «АН-12» строем грузились здоровенные типы. От их вида кровь стыла в жилах. С такими лицами не читают проповеди о любви к ближнему. И к дальнему тоже. С такими лицами вообще ничего не читают. Разве что короткие погребальные молитвы над свежим трупом врага. Размерами каждый из молчаливых походил на двустворчатый шкаф. Костяшки пальцев на мускулистых руках бугрились набитыми мозолями. Над ними синели татуировки в виде черепа, пронзенного молнией.

Распутин зажал ладонью рот Алика. Пронзительный шепот вонзился прямо в барабанные перепонки:

— Не туда попали! Будем лежать как дрова. Тихо и не двигаясь. Иначе полетим без парашютов!

Альберт Степанович согласился сразу. Без диспутов и сомнений. Просто поверив другу. После очень большого глотка из фляжки с коньяком. Он пригрелся и пережил волнительные мгновения взлета в режиме пофитизма, то есть мирно уснув.

* * *
Летели долго. Если мерить полет в «Арарате», то ровно семьсот пятьдесят грамм. Клим прихлебывал из фляжки, периодически посматривал на часы и недоуменно пожимал плечами. Обычных парашютистов выбрасывали в дальнем конце аэродрома. Это занимало не более пятнадцати минут. Куда и зачем направляется борт с целой командой типичных убийц, можно было только предполагать.

Сигнал прозвучал внезапно. Неприятно-тревожный зуммер разорвал покой в мелкие суетливые клочья. Самолет вздроснул. Задняя панель грузового люка поползла вниз. Под брезент ворвался холодный ветер и разбудил Альберта Степановича. Сметенные со скамеек отрывистой командой крупногабаритные типы строем и молча затопали в разверзнувшуюся бездну.

Клим проследил за уходом в небо жуткого, строго организованного табора в небольшую щелочку. Он рывком выскочил из укрытия и вытащил сонного Алика. Потрошилов щурился от света и ветра, ни черта не соображая.

— Прыгаем! — крикнул ему Клим.

Алик послушно подскочил на месте два раза.

— Туда! — показал Распутин.

Алик проснулся и помотал головой, осознав, что ему предстоит. Выход начал закрываться. За всю свою жизнь, богатую экстремальными событиями, Клим ни разу не возвращался с позором, не совершив прыжка. И не собирался начинать сейчас. Он зацепил вытяжной карабин потрошиловского парашюта за специальный трос. Алик сразу стал настоящим десантником. Мощный толчок выбросил его из самолета навстречу ветру, дождю и земле.

— Не хочу-у-у!!! — закричал он, но было поздно.

Потрошилов летел вечность. Конечно, парашют не раскрылся. Под Аликом лежала тысяча метров пустоты и холодного северо-западного ветра. Земля жадно щетинилась пиками деревьев, ожидая жертву. Мимо нее было не промазать.

Вопреки традициям, прошлая жизнь не проносилась перед глазами. Не вспоминалось ни хорошего, ни плохого. Алик просто падал, как птица без крыльев. Например, страус. С перспективой глубоко зарыть голову в песок. Падение длилось ровно пять секунд. Именно столько свободного полета отведено при принудительном раскрытии вытяжным фалом. Пока веревка расправилась до конца, пока она вытянула купол из ранца, Потрошилов успел многое.

Вспомнив инструктаж, он пошарил рукой по животу в поисках кольца запасного парашюта. Оно нашлось где-то сбоку. И оторвалось сразу. Ничего не произошло. Алика продолжало безжалостно кувыркать в воздушном потоке. Сматывать и снова выкидывать оказалось нечего.

Любой другой впал бы в панику, ошалев от ужаса. Только не Потрошилов. Он не растерялся, вовремя приступив к выполнению последнего пункта инструкции. Поддаваясь усилию несгибаемой воли, рот распахнулся. Щеки тут же раздуло в стороны. Хриплый и вибрирующий голос Альберта Степановича центробежно рассеялся по всем направлениям вращения, чтобы точно дойти до адресата.

— Отче наш, иже еси на небеси…

Других слов молитвы он не знал. А если бы и знал, то не успел бы продолжить. Взрыв раздался внезапно. Потрошилова встряхнула страшная перегрузка, буквально вывернув наизнанку. От оглушительного хлопка заложило уши. Он дернулся и прекратил вращение, замерев между небом и землей. Парашют раскрылся. Алик лязгнул зубами, не сразу осознав, что спасен.

Постепенно понимание пришло. При внимательном изучении купола над головой был сделан безупречный логический вывод — последнее средство, примененное от отчаяния, сработало! Под свинцовым, но гостеприимным питерским небом раздался счастливый смех десантника Потрошилова. Кольцо запасного парашюта, при ближайшем рассмотрении оказавшееся оторванным карманом комбинезона, Алик сжимал в кулаке, как талисман.

Он летел долго. Умиротворяюще свистел в стропах ветер, потрескивала ткань старого купола, где-то внизу стаей некормленых стервятников пикировали жуткие типы с глазами убийц. Алик висел нелепой тряпичной куклой и пел. Без слуха и голоса. Одной душой. Громко и весело.

— Жил отважный капитан!..

Причем основной акцент приходился на слово «жил».

— Банза-а-ай!!! — грянул сверху дикий вопль.

Со свистом мимо пронесся огромный, быстро опознанный летающий объект. Альберта Степановича качнуло, словно от взрывной волны. Клим Распутин заходил на посадку, как настоящий экстремал. Не раскрывая парашют до последнего. Длительный затяжной прыжок доставлял ему несравненное наслаждение.

Приземление на лес прошло успешно. Если не считать гибели парашюта. Алик попал между деревьев. Он пробил завесу листьев и веток, мягко плюхнувшись на свое собственное посадочное место. Куполу повезло меньше. Он не пролез. Соприкосновение с верхушкой березы положило конец его романтической биографии. Парашют героически погиб под противный треск рвущейся материи, так и не став накидкой для автомобиля.

Альберт Степанович немного посидел, привыкая к земле. Потом, вспомнив инструктаж, перекатился в сторону. Зачем в странный ритуал приземления входил этот сложный элемент, было неясно. Но Потрошилов не собирался рисковать в тот самый момент, когда полет так благополучно завершился.

Лямки, пристегнутые к разным частям потрошиловского тела, натянулись. Едва он встал на ноги после виртуозно, с грацией раненого бегемота выполненного упражнения, как разодранный в клочья увесистый ком звучно шлепнулся с березы на землю. Бывший парашют попал точно туда, откуда укатился Алик.

— Во как! — восхищенно промычал он.

Воистину мудрость Клима не имела границ, спасая от катастрофы на каждом шагу. Ноги дрожали в коленях, напоминая Альберту Степановичу о пережитом стрессе. Он присел на сырую траву. Вокруг никого не было. Стыло дул ветер. Мокро шелестели капли, пробивая в желтеющей листве дорогу к лужицам. Глухо урчал кишечник, протестуя против бурного образа жизни хозяина.

Алику стало не по себе. Он посмотрел по сторонам. Признаков разумной жизни не обнаружилось. Любимая песня сама слетела с губ в чуждое пространство леса:

— И никто ему по-дружески не спел…

Потрошилов выпутался из лямок парашюта. Кругом подозрительно тихо лежал мир живой природы. Явно дикой и враждебной. Комары уже начали атаку на чужака. Живое воображение мгновенно дополнило пейзаж волчьей стаей и стадом медведей, Алик сурово нахмурился. Все-таки он был царем природы. Хотя в такой глуши об этом наверняка мало кто знал. Пора было доказывать свое превосходство над окружающей средой. Он сложил руки рупором и отчаянно завопил:

— Ау-у! Товарищи, где вы-ы!

— Ы-ы-ы!.. — издевательски завыло эхо.

— Не ори, — ворчливо сказал голос с небес.

Потрошилов поднял голову. На высоте пяти метров, чуть в стороне, болтались чьи-то ноги. Судя по ботинкам сорок седьмого размера, они принадлежали человеку высокого роста. Дальнейшие дедуктивные потуги оказались излишни. С хрустом обломились ветки, и из березового плена собственной персоной выпал Клим Распутин.

Экстремал немного ободрался по дороге, но был бодр и вполне счастлив. Рухнув, как бомба, Клим завопил:

— С первым прыжком! Кайф, да?!

Алик от души открыл рот, чтобы вкратце охарактеризовать всю гамму чувств, вызванных полетом. Телячьего романтического восторга в слове из небольшого количества букв было мало. Примерно с запятую над «И-кратким». Возможно, Потрошилов не родился любителем риска, острых ощущений и медвежьей болезни.

Но в последний момент в горле возник непреодолимый спазм интеллигентности. Не то чтобы экспрессивная лексика не пролезала. Скорее, Альберту Степановичу не хотелось обидеть друга, разочаровать в сокровенном. Ведь он смотрел с такой надеждой! Так хотел, чтобы ему понравилось кувыркаться в небе кверху задницей с мокрыми от страха штанами! Альберт Степанович не любил лгать. Однако в исключительных случаях, таких как ложь тяжелобольному, он делал Это. Спокойно и убедительно. По-мужски.

— Класс! — нервно хихикнул он, чувствуя себя идиотом.

На добродушной физиономии Алика проступили мучительные красные пятна. Но ради дружбы он хихикнул еще раз, показывая, что Потрошиловы имеют мужество. Постоянно и сильно. В извращенных формах. На грани здравого смысла.

Клим, не замечая тонкой душевной организации Альберта Степановича, снова завопил в восторге от вновь неудавшегося самоубийства:

— Сейчас разберемся, куда попали, и еще раз сиганем!

— Станови-и-ись!!! — прогрохотал над лесом мощнейший бас.

Звуковой волной с берез стряхнуло капли. Они осыпались на землю крупным градом. Комаров смело в радиусе километра. Нежные лютики полегли, как в бурю. Распутин присел от неожиданности. Алик по-прежнему так и сидел на мокрой траве. Поэтому не упал ногами к взрыву. Ужасающий рев вновь потряс девственную природу:

— Ра-авняйсь!!! Смирна-а!!!

Клим вспомнил, с кем он летел в самолете. Оказаться в одном лесу с подобными исчадиями специального назначения было чистым невезением. Даже не хотелось спрашивать дорогу. Наоборот, возникало горячее желание потеряться в дебрях. Подальше от мира, в котором живут гоблины.

Эмоции амоциями, но без информации можно было бродить по лесу до утра. Доктор Распутин нацепил светскую улыбку и крадучись углубился в кусты. За ним на четвереньках отправился Альберт Степанович.

* * *
Майор Трубчиков был человеком железной воли. Собственно, в противном случае ему никогда бы не удалось стать инструктором спецназа. На курсы выживания в условиях дикого леса он водил группы второй год. И почти всегда выводил. Почти всех.

На этот раз майор был озадачен. Звериная интуиция, обострившись на природе, свербила изнутри. Доводя задачу, он постоянно озирался. Группа тоже водила по сторонам глазами, чувствуя неладное. В команде из роты зачистки не держали детей. Профессионалы ощущали чужое присутствие кожей. Такого быть не могло. На полигоне спецназа чужие не ходили. А если и ходили, то… под себя и недолго. За убийство в квадрате: «Х», в смысле «икс», не наказывали, а награждали.

— До пункта сбора — сутки бегом, — прорычал Трубчиков, — для вас — фигня. По пути ни еды, ни воды нет. Кого встретите, того жрете. Не впервой, выживете. Пользоваться только ножом. Все ясно?

— Так точно! — оглушительно рявкнули мордовороты с холодными пустыми глазами.

Разумеется, до децибеллов майора Трубчикова им было далеко. Но Алик от неожиданности шарахнулся в сторону и врезался в спину Клима. Тот шикнул и остановился. По-звериному острые уши инструктора тут же встали торчком. Он резко вскинул вверх пудовый кулак и замер. Спецназ мгновенно застыл, подчиняясь команде. Будто на стебельках глаза Трубчикова выкатились из орбит, обшаривая периметр.

Альберт Степанович осторожно высунулся из укрытия. Запотевшие очки тускло блеснули. Майор засек постороннее движение краем глаза. Он моментально принял непринужденную позу, незаметно показав группе два пальца. Могучий накачанный лоб, будто специально предназначенный для разбивания кирпичей, собрался в угрожающие складки. Шрамы побагровели. Трубчиков нашел причину беспокойства. По законам выживания ее следовало устранить.

— Вы — спецназ! — оглушительно рявкнул инструктор, хмурясь даже шеей, — Остальные — мясо! В районе учений находятся два мешка. Это дополнительная вводная! Задание — найти и порвать голыми руками!

Строй квадратных мордоворотов глухо заворчал. Трубчиков уставился на кусты, в которых прятались Распутин и Алик. Верхушки веток тряслись, разбрызгивая мелкие капли. Для снецназовца жидкие веточки не были преградой. Чужаки лежали перед всевидящим взглядом, как на ладони. Охота начиналась.

Инструктор вынул из кармана тюбик камуфляжного крема и нанес на лицо несколько полос перпендикулярно шрамам. Остальные тоже полезли в карманы. Спецназ красился артистично и кровожадно. Перед предстоящим убийством у спецслужб принято менять внешность. Гримом или масками — неважно. Лишь бы жертва при неудачном исходе не знала, кого благодарить.

— Кто принесет уши — два компота на обед! — продолжил майор, сладострастно оскалившись.

— По-моему, лучше держаться от них подальше, — робко пискнул Алик, интенсивно отползая назад.

— Согласен, — шепнул Клим, не отставая от друга, — уши жалко.

— Живыми не брать! — вдруг заорал кошмарный Трубчиков. — Фа-ас!!!

Земля дрогнула. Поляна взорвалась диким воплем спецназа. Топот десятков ног лавиной устремился к укрытию потенциальных жертв.

— МА-МА!!! — взвизгнул Алик, взлетая над землей.

Ни один спринтер мира не уходил с низкого старта прыжком на три метра. Только секретный агент Алике мог совершить такой нечеловеческий подвиг. Несекретный неагент Распутин догнал его через триста метров. Он тоже любил жизнь. Спецназом двигал приказ. Ими — инстинкт. Поэтому разница в скорости оказалась огромна.

Альберт Степанович и Клим Васильевич чесали через бурелом, как зайцы. Ужас подталкивал их в спину. Это было вполне экстремально. Но особого кайфа они не испытывали. У них на хвосте висел неумолимый звероподобный спецназ, зарабатывая призовой компот.

Во главе мчался огромный майор Трубчиков. Правда, без особого азарта. В пункте выхода из зоны выживания его ждала радистка группы обеспечения. Поэтому он вел погоню не по следам, а в нужном направлении. Вводная — это вводная, а радистка — это радистка!

* * *
Бегство закончилось вечером. Потрошилов споткнулся обо что-то мягкое и упал в траву, отдав все силы спасению собственной жизни, ушей и доброго имени. Рядом тяжело рухнул Клим. Им чудом удалось оторваться.

После многочасового забега хриплое дыхание восстанавливалось трудно.

— Интересно, — просипел Распутин, — сколько километров мы махнули?

Алик приподнялся на локтях. Как ни странно, ответ сомнений не вызывал. Он буквально лежал у него под носом.

— Ноль, — твердо ответил агент Потрошилов, слезая с собственного парашюта, — мы сделали круг.

Клим сел, покряхтывая от усталости. В начинающихся сумерках были видны его собственные следы, трижды пересекающие небольшую лужицу грязи.

— И не один, — кивнул он.

Ему сразу стало ясно, почему спецназ сбился со следа. Алику истина далась сложнее. После тщательного изучения полянки, на которой проводился инструктаж. Конечно, без лупы разобраться было непросто. Но он справился. Сам мистер Холмс мог гордиться Аликом. Через час напряженной работы Потрошилов по глубокой протоптанной колее и проделанной диким спецназом просеке безошибочно определил истину. Получалось, что пока они бегали по кругу, преследователи пошли по прямой.

— Очевидно, на перехват? — высказал он полное дедуктивной логики предположение.

— Мы пойдем за ними, как индейцы Амазонки! — азартно предложил Клим.

— Мы побежим. От них, — решительно возразил Алик. — А амазонки — это не индейцы, а воинственные женщины. И, между прочим, без груди!

Клим задумался. К вечеру знание истории и географии путалось. В предложении Потрошилова просматривалось рациональное зерно. Хотя идти след в след за ужасающим спецназом было бы интересно. Если, конечно, не попадаться. Страх, голод, усталость и любовь к приключениям сцепились в неравной схватке. Слабости, пользуясь численным превосходством, победили.

— Ладно, — пробормотал Клим, — может, позже.

Они не побежали. Просто уже не могли. Они побрели. В девственную чащу, подальше от кошмара и жути.

* * *
На третий день блуждания по лесу Клим и Альберт Степанович устали. Они ломились сквозь заросли, как два раненых лося. Не разбирая дороги и поедая на ходу чернику с грибами. От голода их пошатывало. От безысходности Алик немузыкально пел, распугивая волков.

— …И не раз он бороздил океан…

Распутин радостно улыбался, повторяя через каждые сто метров:

— Полная задница!

Он пришел в себя после побега от спецназа. Экстремальность приключения доставляла ему явное наслаждение. Возможно, поход в никуда длился бы до зимы. Но к середине третьего дня голод стая нестерпимым. Клим остановился.

— Все, — сказал он, — пора выбираться.

Алик плюхнулся на ближайший пенек. Ему казалось, что последнее время они именно этим и занимаются. Однако у Распутина, похоже, было другое мнение.

— Пойдем на юг! — заявил он, посмотрев на небо. — Если топать в одном направлении, то на что-нибудь наткнемся обязательно. Знаешь, где юг?

Потрошилов уверенно ткнул пальцем себе под ноги.

— Там!

На всех картах Африка находилась внизу. Это он помнил еще со школы.

— Точно? — недоверчиво спросил Клим.

— Нет, — честно ответил Алик.

— Та-ак, — Распутин погрузился в размышления.

Выживать в экстремальных условиях он умел. Оставалось вспомнить, как ориентироваться в лесу. Через минуту Клима посетило вдохновение.

— Юг в другую сторону от севера, — изрек он.

— Согласен, — с энтузиазмом поддержал его Потрошилов.

— А север найти легко!

— Там холоднее, — подсказал Алик.

— С северной стороны на деревьях растет мох. А муравейники стоят с юга!

— Отчего?

— От деревьев.

Поиски мха и муравейника прошли под голодное бурчание двух пустых желудков. Определив, что где растет и стоит, Клим поднял голову. Полуденное солнце просвечивало сквозь облака прямо по направлению предстоящего движения.

— Теперь главное — идти прямо, — наставительно произнес Распутин, — для этого надо обходить одно дерево слева и два справа. Потому что обычно человех забирает больше влево и бродит по кругу.

— Одно слева, — пробормотал Алик.

В правиле была логика. В бессмысленном блуждании появлялась хоть какая-то разумная основа.

К вечеру судьба и проверенная научная метода вывели их на шоссе.

— Обратно к военным? — спросил Клим.

— Только домой, — твердо ответил Алик.

Там, в уютной квартире, имелся холодильник с пельменями в морозилке. По сравнению с этим лучезарным фактом меркли происки всех мафий мира.

* * *
Два усталых странника вернулись домой. Они тащились по двору в грязных камуфлированных комбинезонах, еле переставляя ноги. У большой яранги сидели якуты и наблюдали за их возвращением. Очки зловеще блестели в направлении потрошиловского подъезда. Но Алику было все равно. У него за спиной осталось столкновение со спецназом и выживание в дремучем лесу. Он хотел есть. И никакая якутса, да и любая другая разновидность мафии, не могла встать между ним и холодильником с пельменями.

Впрочем, останавливать Алика и Распутина никто не пытался. Не очень торжественное прохождение по краю стойбища прошло без эксцессов. Перед родной дверью Потрошилов притормозил. Записки в дверях не было. Вероятно, мама возвратилась с дачи, не выдержав разлуки. Алик с облегчением воткнул палец в кнопку звонка. Однако в квартире, кроме тревожной трели, не раздалось ни звука. Пожав плечами, он достал ключ.

Прежде всего пара голодных мужчин напала на холодильник. Продуктовый запас лег на стол, очутился в кастрюлях и на сковородке. Насыщение проходило по старинке. Без наносных условностей. С некоторым нарушением этикета и культуры застолья. Проще говоря, было сожрано все съедобное. Быстро и жадно. Частично в недоваренном виде. Частью откровенно сырым.

После еды Алик вошел в комнату, тяжело отдуваясь. Тело просило отдыха. Глаза слипались. Он собирался поздороваться с Доктором Ватсоном и упасть на диван. Ни на что большее после дальних странствий сил не оставалось.

Вдруг осоловелый взгляд зацепился за какую-то несообразность. Что-то было не так. Еще не понимая в чем дело, Алик замер. А сердце уже забилось, предвещая беду. Потрошилов нацепил очки и вздрогнул. На столе лежал перевернутый домик Доктора Ватсона. Вокруг валялся рассыпанный недельный запас корма.

Страшная истина вползла в заторможенный мозг Алика. Хомяк пропал! Его не было в перевернутом домике. Не было за коробкой со старыми газетами, которые Ватсон так мило драл на мелкие кусочки тихими семейными вечерами. Не было и на полу. Хотя из-за боязни высоты он никогда не приближался к краю стола.

Вместо друга возле домика белел конверт. Дрожащей рукой Альберт Степанович взял письмо, надеясь увидеть послание от мамы. Но слабой надежде не суждено было сбыться. Абсолютно незнакомый таинственный злоумышленник писал корявым почерком гадкие слова. Буквы плясали, как злобные маленькие человечки, крича о большой беде. Мучительный стон огласил квартиру.

— Клим! — прохрипел Потрошилов. — Ватсона украли!

Распутин примчался с кухни, дожевывая бутерброд с сосиской. Он поднял выпавшее из дрожащих рук Алика письмо и прочитал вслух: «Хомяк у нас. Готовь миллион долларов, иначе получишь его по частям. Если хоть один милиционер узнает, хомяк умрет».

Не сговариваясь, друзья посмотрели на приоткрытый шкаф. В основном гардероб Алаберта Степановича состоял из казенной серой формы с капитанскими погонами. Выходило, что один милиционер о похищении уже знает. Судьба Ватсона повисла на волоске. Алик взглянул на Распутина совершенно безумными глазами:

— Они что, обалдели?! Я же сам… Значит, уже все?!

Клим, возмущенно хохотнув, помахал в воздухе конвертом:

— Какой идиот так шутит!? Лимон за хомяка! Может, им еще твою почку подарить для пересадки?

Из конверта выпал фотоснимок, сделанный полароидом. Он спикировал прямо на крышу перевернутого домика. Глянцевая поверхность жизнерадостно блеснула, раскрашивая жизнь Альберта Степановича черной краской. Доктор Ватсон сидел толстой попой на «Комсомольской правде» трехдневной давности. Щеки уныло свисали на грудь. В маленьких бусинках глаз светилась обида и недоумение. К левому уху любимца семьи Потрошиловых был приставлен нож.

— Да что же такое происходит? — недоуменно ужаснулся Алик. — Кому пришло в голову воровать Ватсона? Почему миллион?

— Киднэппинг, — авторитетно пояснил Распутин, — похищение и вымогательство. Хочешь вернуть — платишь. А если нет — то нет.

Потрошилов сел прямо на пол. Из-за него друг попал в беду. Ватсону грозила мучительная смерть. И спасти его могли только деньги, которых у Альберта Степановича не было. Он быстро прикинул, что даже если продать квартиру и «Запорожец», нужная сумма не наберется. В кармане агента, уже неделю работающего под прикрытием, оставалось мелочи ровно на четыре дешевых батона.

— Они убьют его! — трагически всхлипнул Алик. — Потому что у меня нет миллиона!

Клим сел на диван. В принципе, ему доводилось видеть смерть. И не один раз. Люди в истребительной больнице имени Всех Святых периодически сбрасывали температуру до комнатной. Предполагаемая гибель хомяка по сравнению с этим не казалась катастрофой. Тем более за миллион долларов.

— Ты не переживай, — успокоил он Алика. — Купим нового.

Лицо Потрошилова скривилось от огромной душевной боли.

— Это друг, понимаешь?! — вдруг неожиданно громко крикнул он, вскакивая на ноги. — Друзей не предают!

— А врагов? — ехидно спросил Клим.

Голос его звучал ядовито. Но не очень уверенно. На самом деле, ему было стыдно. Ведь буквально несколько дней назад он гулял и веселился на дне рождения Ватсона. А теперь собирался вроде как предать. С этой точки зрения проблема смотрелась иначе. Клим страдальчески закряхтел:

— Ладно, Альберт, не кричи. Что-нибудь придумаем. Все равно неизвестно, где их искать.

И тут раздался телефонный звонок. Потрошилов протянул руку и, не задумываясь, схватил трубку.

— Да?!

— Байда! — по-змеиному просипел, разносясь из трубки по всей комнате, голос с блатной хрипотцой. — Завтра в семь утра жди звонка. Не будет бабок — крысе каюк!

— ТЫ-Ы!!! — заревел Распутин, бросаясь к телефону.

Но тот уже пилпл короткими гудками печальную судьбу Доктора Ватсона на мелкие кусочки.

День померк. Алик, не поднимаясь с пола, пошарил в дедуктивных закоулках мозга. Логика жалобно скрипела, отказываясь объяснять кошмарную действительность.

— Я этого не переживу, — жалобно сказал он.

Распутин думал недолго. Все же он был хирургом. И принимать решения привык быстро и радикально. Речь шла уже не столько о хомяке, сколько о дружбе. Друг его друга был его другом. И за него предстояло вступить в бой. Это было так просто. И ясно, как диагноз грыжи. Он воинственно засучил рукава и грохнул кулаком по столу:

— Еп-перный театр! Ты мент или аппендикс?! У тебя полный дом улик, а ты причитаешь, как терапевт над прыщиком! Расследуй, пока Ватсона не расчленили!

Алик на секунду прикрыл глаза. Душа колыхалась в смятении. Но мозг сам по себе вступил на путь оперативных мероприятий, не дожидаясь дополнительной команды. Потрошилов вскочил и огляделся. В орлином взоре сыщика не осталось и следа растерянности. Пронзительные глаза настоящего оперативника цепко выхватили из интерьера улики. Пальцы бережно зацепили письмо и фотографию. Ноги понесли Алика в обход следов на полу к заветному ящику стола, где лежали лупа и линейка.

Клим удовлетворенно высморкался и пошел в ванную смывать грязь лесных странствий. Пока он мылся, Альберт Степанович ползал по полу от прихожей до комнаты, вычисляя количество похитителей, размер обуви каждого, длину шага и рост.

Картина выходила несколько странная. Злоумышленников было трое. Один мастерски открыл типовой замок хлипкой потрошиловской двери и написал письмо кривыми буквами. Учитывая профессиональную ловкость и огрехи правописания, можно было предположить, что в доме орудовал махровый представитель преступного мира. Второй явно руководил операцией. Сфотографировав Ватсона, он стоял в стороне, чуть притоптывая модельными туфлями сорок второго размера. С третьим разобраться было труднее. Судя по следам, он просто вошел, попрыгал перед зеркалом и ушел.

Сделав исчерпывающие выводы, Алик изучил письмо и фотографию. Адреса на конверте не было. К сожалению. Преступники оказались матерыми. Зато фотоснимок выдал их с потрохами. На многократно увеличенном очками и лупой изображении «Комсомольской правды» четко проступила карандашная надпись.

— Эврика! — завопил Потрошилов и гордо помчался в ванную.

Клим ухал под ледяной струей, рассыпая брызги. Алик просунул в дверь нос, потом губы и сообщил таинственным шепотом:

— Он в шестьдесят четвертой квартире! Новаторов, шесть.

— Пусть хоть семь новаторов. Все равно им кирдык! — без раздумий рявкнул Распутин. — Фиг им, а не миллион!

Алик застыл на пороге ванной. Для него Доктор Ватсон был больше чем хомяк. И больше чем член семьи. Он был единственным существом в мире, забота о котором целиком лежала на плечах капитана Потрошилова. Таким образом, святое дело освобождения хомяка не терпело постороннего вмешательства.

— Клим, — твердо произнес Алик, — я не имею права подставлять тебя под пули. Я должен идти один!

Распутин громогласно ахнула

— Ты, что?! Такой экстрим, и без меня? Ну уж нет! Или идем вместе, или я сейчас звоню в милицию!

— Милиция — это я, — заявил Альберт Степанович. — И звонить мне не надо.

— Вот и договорились! — весело гаркнул хирург. — Сегодня вечером освобождаем НАШЕГО Друга!

Полведра холодной воды отразилось от его широкой спины и окатило гениальную голову Потрошилова. Как ни странно, освежающий душ остудил непримиримость Альберта Степановича.

— Интересно, каким образом? — поинтересовался он из коридора.

— Придем и закопаем под паркет! — зарычал Клим, играя буграми мышц.

Алик тоже сжал кулак и напряг бицепс. При внимательном изучении собственных физических параметров сложилось впечатление, что закапывать придется, скорее всего, Ватсона. По частям. Хвост отдельно, уши отдельно.

— Они успеют его убить! — высказал он свою точку зрения.

Распутин выключил воду и смущенно закашлялся. При силовом изъятии заложника некоторое повышение летальности среди хомяков не исключалось. Высокий лоб хирурга пошел морщинами от мыслительной деятельности. На этапе собирания второй складки родилось хитроумное решение.

— Мы их усыпим! — успокоил Клим невеселого Альберта Степановича.

— Ага. Где-то я уже это слышал, — уныло пробормотал тот, — очень напоминает мюзикл.

— Спокойно. Возьмем гадов на фторотане! Моментальный наркоз. У нас в операционной есть три баллона. Уснут как сурки!

* * *
Игорь Николаевич Рыжов проснулся в яранге. Тревожное ощущение в груди заставило его открыть глаза, не досмотрев сон пониженной эротичности. О тундре и полярной ночи. Он рывком сел и посмотрел на часы. Стрелки показывали восемь. Утра или вечера, следовало еще определить.

Экстрасенс закряхтел, гоняя энергию Чи от пупка к пяткам. Чакры похмельно скрипнули. После водки с грибами по-якутски ментальность трещала, раскалывая череп на мелкие кусочки. Нужно было вставать, но сил на это не было. В восемь тридцать телесная оболочка поддалась на уговоры разума. Дверь от холодильника «Минск» распахнулась. На просторы стойбища выполз шаман Рыжов. На улице быстро темнело. Великие северные духи услужливо подсказали ему, что наступает ночь.

Якуты сидели на чемодане. Их одолевали тоска и беспокойство. Старший брат упрямо отказывался становиться тойоном. Он торчал дома и не желал показываться в окне. А может, Альберт снова исчез в неизвестном направлении, пропав навсегда. Проверить это было невозможно. Оббивать порог негостеприимного дома им не позволяла большая оленеводческая гордость. Якутам оставалось только грустить, не слезая с чемодана. Игорь Николаевич подполз к ним со спины, шурша поврежденным биополем.

— А, наимудрейший, — грустно сказал Сократ.

— Скажи, где наш брат? — не повышая голоса, воззвал Диоген с вымученной патетикой.

Экстрасенс через силу почесал переносицу. Третий глаз совершенна заплыл. Как и первый со вторым. В астрале плавала сплошная муть. Потрошилова там видно не было.

— Сейчас, — бормотнул Рыжов, — нарисуем что-нибудь от сглаза.

Он переплел пальцы в замысловатую фигуру, снимающую порчу с крупного рогатого скота. Небольшая путаница в жестах его не смущала. Под лежачего мага эликсиры сами не затекают. Настоящий экстрасенс постоянно должен делать все, что может. Тогда появляется надежда совпасть пассами хоть с каким-нибудь событием. Что, безусловно, повышает авторитет науки.

Неожиданно при изображении фигуры из шести пальцев дверь подъезда распахнулась. Альберт Степанович собственной персоной вышел во двор, щурясь и словно не понимая, для чего он это сделал.

Якуты ошеломленно замерли. Вызвать живого человека одним движением пальцев мог только настоящий повелитель духов. Реальное существование такого могущества невозможно было даже предположить.

— Однако! — прошептал Сократ.

— Великий шаман! — согласился Диоген.

* * *
Больница имени Всех Святых дежурила. Машины «скорой помощи» свозили в приемное отделение страдальцев. Оттуда бедолаги попадали в хирургию или в терапию. В зависимости от прихоти дежурной смены и расположения звезд. Терапевты нудно беседовали с поступившими и многословно записывали свои впечатления в пухлые истории болезни, прежде чем дать анальгин. Другие лекарства шли только за деньги. Хирурги поспешно черкали невразумительные иероглифы на полстранички и тащили жертву под нож. Исцеление в их руках свершалось мучительно и бесплатно.

Лихорадочный танец лечебного процесса трясся в неумолимом ритме пулеметной очереди. Может быть, из-за него больницу и называли истребительной. Чтобы лечиться здесь, требовался изрядный запас здоровья.

В операционной ушивали прободную язву. Человека с дырой в желудке штопали второй час. По животу гуляли беспризорные макароны, похожие на червей-альбиносов. Ассистент хирурга ловил их пинцетом и выбрасывал в тазик. Сестры вяло перекатывали под масками свежие сплетни. Анестезиолог дремал под свист наркозного аппарата.

Свершалось тривиальное и будничное чудо. Спасали человеческую жизнь. Без энтузиазма. По обязанности. Строго в рамках служебного долга. Словно ни у кого не было уверенности, что самому тощему мужчине средних лет, лежащему на столе, нужна эта пресловутая жизнь.

Во всяком случае, они не встречали большего выражения благодарности от пациента, чем бутылка отвратительного коньяка из соседнего супермаркета, располагавшегося в подвале. Состав — неочищенный спирт, вода из реки Невы, коричневый краситель и ванилиновый ароматизатор. Так сказать, достойная оценка собственной жизни. Адекватная благодарность за бесценный подарок от судьбы и хирургии.

Как и всякая бесплатная, но тяжелая работа, операция вызывала раздражение. Чуть прикрытое мифом о благородстве и гуманизме. Поэтому тихое.

— Неужели нельзя просушить рану? — ядовито спросил хирург ассистента.

— Нельзя ли получить салфетку? — прошипел тот медсестре.

— А что, нельзя макароны на пол не бросать? — склочно ответила милая девушка.

— Нельзя ли потише?! — шикнул анестезиолог. — Вы мне пациента разбудите!

Внезапно в операционную пролезли две головы. Как положено, в колпаках и масках. Та, что торчала повыше, спросила густым басом:

— А можно?..

— НЕЛЬ-ЗЯ!!! — хором рявкнул раздраженный коллектив.

Дверь тут же захлопнулась. Отчего у операционной бригады плохое настроение, выяснять как-то не принято. Вдруг от того, что «не пошла» операция. А на столе, допустим, ваш родственник. И вы же еще и лезете с глупыми вопросами. Опять-таки, можно схлопотать по голове пинцетом. За неуместное любопытство.

— Где же тут фторотан? — задумчиво произнес Распутин, опасливо косясь в сторону операционной.

— А если все-таки спросить? — шепнул Алик.

— Порвут на салфетки. Ты же слышал.

Баллоны нашлись в ж